И.Я. Фроянов

Часть вторая. Восточнославянское данничество

Предварительные замечания

Данничество у восточных славян – сюжет, привлекавший внимание многих поколений отечественных историков. Вызывает он большой интерес и у современных ученых, стремящихся понять характер даннических отношений, проникнуть в суть самого понятия «дань».

Попытки определить смысл термина «дань» предпринимал еще В. Н. Татищев – родоначальник русской исторической науки. Затем они постоянно возобновлялись. Можно с полной уверенностью сказать, что ни один, сколько-нибудь заметный исследователь русского прошлого не прошел мимо вопроса о данях.

Довольно значительная группа дореволюционных авторов причисляла дань к факторам внутреннего общественного развития. Однако при этом дани воспринимались по-разному: то как подати, уплачиваемые зависимыми людьми своим господам и хозяевам – князьям и дружинникам, порабощавшим этих людей и лишавших их собственности на землю силой оружия, – то как налог, который получали князья на правах суверенов и правителей. Следовательно, в первом случае дань относилась к частноправовой сфере, а во втором – к публично-правовой.

Некоторые историки прослеживали эволюцию даннических отношений. Возникновение дани они обусловливали войнами и уподобляли ее контрибуции, превратившейся впоследствии в элемент фиска, т. е. в государственный налог.

Наконец, в досоветской историографии существовала еще и такая точка зрения, согласно которой дань на протяжении всей древнерусской истории выступала в качестве платы за мир, или откупа от военных вторжений. Дань обычно платили побежденные племена и народы.845

Советские ученые кое-что позаимствовали у своих дореволюционных коллег, например, идеи о дани-контрибуции и дани-налоге, но внесли в изучение вопроса и принципиально новое, связав дань с феодальной рентой. В первую очередь здесь надо назвать С. В. Юшкова, написавшего еще в 30-е годы специальную статью, посвященную эволюции дани в феодальную ренту на Руси XXI вв. Дань, по С. В. Юшкову, прошла в своем развитии два периода: первый, когда она не была еще феодальной рентой, и второй, когда она стала таковой. Сперва «сбор дани вместе с «примучиваниями» разного рода был не чем иным, как организованным феодальной властью грабежом сельского населения... ». Правление княгини Ольги знаменует решительный перелом в даннических отношениях. Ольга ликвидировала местных племенных и варяжских князей, взамен которых «была создана прочная, непосредственно связанная с центром, местная финансовая и, вероятно, судебная администрация». Княгиня устроила погосты –финансово-административные и судебные центры, где находились княжеские агенты. Смысл ее нововведений состоял в том, что «вместо периодических наездов – осеннего и зимнего полюдья князя или наиболее близких к нему дружинников, создается постоянно действующая, прочая и довольно густая сеть финансовых органов, потоке затем уже передают собранную дань или князю или представителям князя». Кроме того, Ольга учредила дани и оброки, что свидетельствует «об изменении состава сборов».846 Именно в оброках С. В. Юшков усматривал «новые дополнительные обложения», введенные по повелению киевской правительницы. Дань взималась «уроком» (общей суммой) с дыма или рала мехами, медом, воском, а оброк платился с земли, что позволяет отнести его к одному из «первичных видов типичной феодальной ренты. Оброк мог выплачиваться хлебом и другими продуктами питания или деньгами». Итак, «деятельность княгини Ольги имела своим следствием форсирование процесса сближения дани с типичной феодальной рентой. Погосты не были просто финансово-административными центрами: они были центрами феодального властвования, основными очагами феодальной эксплуатации». В дальнейшем этот процесс ускоренными темпами шел прежде всего в принадлежащих князьям и церкви волостях и городах, где «права князя и церковных властей над сельским населением ничем не ограничивались, и оно быстро превращалось в феодально зависимое крестьянство».847

Преобразования Ольги коснулись не только древлянской земли, но и всей территории Киевского государства.848 Перерождение дани в феодальную ренту произошло в результате захвата земель племен, обложенных данью, и превращения этих земель в феодальные владения князей и их слуг, постепенного упорядочения способов сбора дани в одинаковом размере (с двора или от рала), а также вследствие раздачи князьям земель данников боярам и церковным организациям.849

Таким образом, «при княгине Ольге произошла крупная финансово-административная реформа: изменился порядок взимания дани и, по-видимому, состав самой дани».850 Эта реформа создала благоприятные условия для перехода дани в феодальную ренту, а ее плательщиков из свободных земледельцев в феодальнозависимых крестьян.

Коренной недостаток построений С. В. Юшкова состоял в отсутствии серьезной фактической основы. Он разработал схему, где теория превалировала над фактами, что весьма обедняло и упрощало воспроизводимую им историческую действительность.

С. В. Юшкову возражал А. Н. Насонов. Он писал: «В соответствии со своим пониманием общественно-политического строя Киевского государства, С. В. Юшков выдвинул новую теорию – теорию превращения в Киевской Руси дани в феодальную ренту. По ряду соображений принять эту теорию не считаем возможным. Разумеется, частично дань в феодальную ренту переходила. Следует подчеркнуть, что дань остается особой разновидностью феодальной эксплуатации; источники не дают оснований полагать, что граница между поборами, собираемыми государственным аппаратом, и феодальной рентой отдельных землевладельцев стирается. Сказанное отнюдь не противоречит тому, что дань в раннюю феодальную эпоху обычно делилась, что из нее выделялись доли в пользу тех или иных феодалов. Конечно, с развитием феодального землевладения значение дани среди других источников обогащения знати падало».851

Говоря о частичном переходе дани в феодальную ренту на Руси XI-XII вв., А. Н. Насонов в то же время подчеркивал различие между этими платежами: «Дань была разновидностью феодальной эксплуатации, но эксплуатации, осуществляемой не отдельными феодалами, а государственным аппаратом».852 Высказывания С. В. Юшкова показались А. Н. Насонову отступлением от марксистских положений, ибо, приняв их, «мы придем к необходимости пересмотреть учение о феодальной ренте согласно которому древнейшими формами ренты при феодализме были отработочная рента и рента продуктами, а более поздняя – денежная. Мы знаем, что денежная рента предполагает уже сравнительно значительное развитие торговли, городской промышленности, товарного производства вообще, а вместе с тем и денежного обращения. На Руси денежная рента появляется в XV в.».853

А. Н. Насонов спорил с С. В. Юшковым главным образом с точки зрения теоретической. Но со стороны методологической был уязвим и сам, поскольку дань, собираемая «государственным аппаратом», могла истолковываться в соответствии с марксистской теорией как централизованная феодальная рента. Историк не учел такой возможности. Отсюда у него нечеткость в определении дани. Назвать дань «разновидностью феодальной эксплуатации» – не значит прояснить вопрос, поскольку остается гадать насчет конкретного смысла слова «разновидность», а также отличия по существу данной «разновидности феодальной эксплуатации» от феодальной ренты. И здесь, конечно же, не является критерием обстоятельство, кто взимал дань: государство или частный землевладелец.

Правильно указав на отличие дани от феодальной ренты, А. Н. Насонов не сумел удовлетворительно объяснить, в чем оно заключалось. Если бы он вывел данничество за рамки феодализма, его позиция была бы прочнее. Но исследователь полностью разделял общепринятое представление о феодальной природе Киевской Руси. Поэтому дань, собираемую феодальным государственным аппаратом, он объявил (хотя и частично) разновидностью феодальной ренты, войдя в противоречие с самим собой.

Если А. Н. Насонова настораживала перспектива пересмотра марксистского «учения о феодальной ренты, то украинские археологи В. И. Довженок и М. Ю. Брайчевский перешли заповедную черту, внеся изменения в каноническую, так сказать, последовательность существования различных форм феодальной ренты. Они совместно выступили на страницах журнала «Вопросы истории», включившись в дискуссию о периодизации истории СССР. Авторы выразили решительное несогласие с теми историками, которые полагали, что дань IХ-Х вв. «не была феодальной формой эксплуатации».854 Они отказались от мысли о дани как следствии военных столкновений древних обществ: «Дань не могла возникнуть в результате завоеваний; она могла означать только повинность земледельческого населения феодалу за пользование землей, которая юридически была его собственностью. И если варяги и хазары действительно собирали дань у славян от дыма и рала, то это можно объяснить той системой даннических отношений, которая существовала у славян значительно раньше и независимо от варягов и хазар». С полной уверенностью авторы статьи утверждали: «Дань могла быть только выражением крепостнических феодальных отношений, когда землевладелец-феодал посредством внеэкономического принуждения присваивал часть труда непосредственного производителя в виде продуктов этого труда. Основанием для феодала принуждать производителя отдавать ему часть продуктов было то, что производитель пользовался землей, которая юридически принадлежала феодалу. Князь, бывший верховным владыкой в княжестве, был прежде всего собственником всей земли».855

Позднее Довженок и Брайчевский развивали эти идеи в своих индивидуальных работах. В одной из них В. И. Довженок писал: «Дань была выражением внутренних социально-экономических отношений в восточнославянском обществе накануне создания Киевского государства и являла собой форму эксплуатации крестьян-общинников феодальным классом, который в это время нарождался. Она была натуральной формой феодальной ренты».856

Согласно М. Ю. Брайчевскому, у восточных славян в период генезиса феодализма не было условий для развития отработочной ренты, и «основной формой эксплуатации в это время должна была выступить продуктовая рента».857 Однако продуктовая рента не являлась единственной формой эксплуатации, дополняясь отработочной и денежной рентой. С необычайной легкостью М. Ю. Брайчевский отыскал отработки в X веке и ренту деньгами в XI веке.858 «Таким образом, заключает он, – мы не видим серьезных причин возражать, что древнерусская дань являла собой феодальную ренту продуктами и что древнейшею формой феодальной эксплуатации на Руси была не отработочная рента, а продуктовая».859

Первичность продуктовой ренты-дани вывела Русь в лидеры европейского прогресса: «Феодализм на Руси начинался с господства натуральной ренты в отличие от Западной Европы, где он начинался с господства ренты отработочной. Эта особенность стала определяющим фактором особых общественных порядков в Киевской Руси в области экономической, политической и других сторон жизни. Важнейшей особенностью Киевской Руси были быстрые темпы ее исторического развития. Пожалуй, подобных темпов мы не наблюдаем ни в одной другой стране Европы этого времени. За одно столетие, с IX по X в., что в условиях феодального общества составляет очень небольшой срок, страна преобразилась во всех отношениях. Время характеризуется огромными достижениями в области сельского хозяйства, ремесла, торговли, общественного разделения труда, городской жизни, во всех областях культуры. Историки дореволюционного времени, пытавшиеся объяснить эти явления, искали внешних причин. Таково содержание теорий влияний и заимствований, в том числе норманнской теории. Действительной же причиной ускоренных темпов исторического развития Киевской Руси были особые благоприятные условия общественного развития, выражавшиеся в господстве более прогрессивной формы феодальных отношений».860 Эти рассуждения, не опирающиеся на факты, больше увлекают, чем убеждают.

« Несмотря на несоответствие представлений В. И. Довженка и М. Ю. Брайчевского марксовой теории стадиальности развития феодальной ренты (отработочная-продуктовая-денежная), они все же получили поддержку в редакционной статье, подводившей итоги дискуссии о периодизации истории СССР.861 Положительно отнеслись к ним и некоторые видные участники дискуссии, такие, скажем, как Л. В. Черепнин и В. Т. Пашуто.862 Безымянному автору (или авторам) редакционной статьи, а также Л. В. Черепнину и В. Т. Пашуто положения Довженка–Брайчевского приглянулись, вероятно, потому, что удревняли феодальную эксплуатацию на Руси и, кроме того, давали новое обоснование традиционной концепции, устанавливающей господство феодализма в Киевской Руси. То был, образно говоря, «спасательный круг», брошенный приверженцам древности происхождения феодализма в России, которые начинали испытывать недостаток конкретных данных для удержания своих позиций.863 С особой остротой этот недостаток стал ощущаться во времена хрущевской «оттепели», пробудившей ученые умы от догматической «зимней спячки». Но подлинный пересмотр старых взглядов так и не состоялся. Началось нечто похожее на переливание старого вина в новые мехи.

Два основополагающих тезиса В. И. Довженка и М. Ю. Брайчевского, в соответствии с которыми древнерусский князь являлся верховным собственником земли, а дань выступала в качестве феодальной ренты, были приняты и развиты выдающимся специалистом в области истории средневековой России Л. В. Черепниным.864 В наиболее законченном и отшлифованном виде концепция данничества у восточных славян и на Руси содержится в труде Л. В. Черепнина, посвященном изучению спорных вопросов истории феодальной земельной собственности в IХ-ХV вв.865

Дань, по мнению Л. В. Черепнина, самая ранняя форма эксплуатации восточнославянских общинников киевскими князьями. На словах историк признает эволюцию дани в феодальную ренту, подчеркивая, что она «совершалась постепенно и датировать этот процесс трудно».866 Однако на деле (в ходе проводимого исследования) он не показывает превращения дани в феодальную ренту, и дань у него, как, кстати, и у В. И. Довженка с М. Ю. Брайчевским, фигурирует в виде феодальной повинности, возникшей вдруг, в готовом виде.

Термин «полюдье», по Л. В. Черепнину, имел двоякий смысл: «Форма взыскания дани (объезды представителями правящего класса подчиненных общин) и тот корм, который ими при этом брался».867 Дань «раскладывалась по погостам и бралась с «двора», «дыма», «рала», «плуга», т.е. с отдельных крестьянских хозяйств. В связи с этим погосты как поселения соседских общин приобретают новое значение – административно-фискальных округов. С именем княгини Ольги летопись связывает проведение в 946–947 гг. ряда мероприятий, направленных к укреплению княжеской власти в пределах соседских общин: нормирование повинностей, получивших регулярный характер («уставляющи уставы и уроки»), устройство погостов как постоянных центров сбора дани («устави... погосты и дани...»). Система «полюдья», т.е. поездок княжеских «мужей» за данью, постепенно сменяется «повозом», т.е. доставкой ее в определенный пункт погоста общинниками».868 Феодальную ренту (дань) Л. В. Черепнин наблюдает на протяжении Х-ХII вв.869

Концепция дани, предложенная Л. В. Черепниным, нам кажется неубедительной. Исследователь во главу угла поставил так называемое «окняжение» земли, или установление верховной (государственной) собственности князя на землю. Феодальная суть дани выводится автором из этого фундаментального для него положения. Но «окняжение» земли, верховная княжеская (государственная) собственность на землю –вещь весьма сомнительная.870

Л. В. Черепнин оперирует словами «процесс», «эволюция», «превращение».871 Но они – пустой звук. За этими словами нет динамики, нет развития. Картина, изображаемая Л. В. Черепниным, статична, если не считать канвы событий, или рассказов о том, где, когда, какое племя было обложено данью, какие перемены внесла княгиня Ольга в порядок сбора дани и т. п. Именно эволюции дани у автора мы, как ни приглядывались, не заметили. В самом деле, возложение дани на «примученное» племя есть в то же время, по Л. В. Черепнину, установление верховной собственности победителя (киевского князя) на землю побежденных, а учреждение верховной собственности государства в лице князя означало приобретение данью феодального характера. Следовательно, у Л. В. Черепнина время возникновения дани-ренты есть время появления верховной княжеской собственности и наоборот. Отсюда ясно, что эволюция дани в феодальную ренту в исследовании Л. В. Черепнина не раскрыта: дань-рента появляется у него, можно сказать, мгновенно и в готовом виде.

Идеи Л. В. Черепнина были подхвачены многими современными историками. Они легли в основу теории государственного феодализма на Руси как первоначальной формы феодальных отношений в России. Эта теория получила широкое распространение в современной исторической литературе.872

К сожалению, ее сторонники не учитывают достижения этнографов, изучавших данничество в различных регионах мира и пришедших к выводу об архаичности этой формы эксплуатации, реализуемой коллективно посредством завоевания и подчинения одних племен и народов другими.873

А. И. Першиц предлагает следующее определение данничества: «Один из рано возникающих способов эксплуатации, под которым в этнографии обычно понимают регулярные поборы с побежденных натуральным продуктом, рабами, деньгами и т.п.».874 Отделяя дань, с одной стороны, от контрибуции, а с другой, – от подати (налога), А. И. Першиц разумеет под ней, «в отличие от первой, регулярные поборы и, в отличие от второй, поборы не со своей собственной, а с покоренной чужой общины (племени, города, государства), которая при этом остается более или менее самостоятельной. Отсюда вытекает понимание данничества как формы эксплуатации, состоящей в регулярном отчуждении продукта победителями у побежденных, но в основном не утративших прежней экономической и социально-потестарной структуры коллективов».875 Вырисовываются три главные черты данничества: «1) Данничество не составляет особого способа производства», поскольку «отчуждаемый в виде дани продукт может производиться в рамках и разлагающегося первобытного и любого антагонистического (хотя и главным образом докапиталистического) классового строя. 2) Данники располагают собственными, не принадлежащими получателям дани средствами производства и эксплуатируются путем внеэкономического принуждения, которое распространяется чаще не на отдельные личности, а на весь коллектив 3) Данники и получатели дани не интегрированы в составе одного этнического и социального организма: они могут принадлежать к разным этносам и у них может быть различная общественная и предполитическая или политическая организация».876

Общий вывод А. И. Першица такой: «Данничество составляет особый не тождественный ни с одним из классических способ эксплуатации. Возникая в распаде первобытнообщинного строя и получая наибольшее развитие в раннеклассовых обществах, оно в дальнейшем сохраняется как второстепенная межформационная форма, более упорядоченная и развитая, чем близкие к ней по своей сущности грабеж и контрибуция, но далеко уступающая в экономической эффективности тем формам эксплуатации, которые являются в то же время и способами производства».877 Вместе с тем А. И. Першиц считает необходимым отметить, что данничество, хотя и «составляет вполне самостоятельную форму эксплуатации, по своей экономической сущности, а следовательно, по заложенным в нем тенденциям близко к феодализму».878 Больше того, грань между даннической и феодальной зависимостью «относительно легко преодолима». Вот почему «в древнем мире данничество, даже принимая облик отношений типа илотии, становилось полурабством-полукрепостничеством, а на рубеже средних веков оно почти всегда было одним из основных истоков феодализма».879

Сближение данничества с феодализмом, производимое А. И. Першицем, запутывает вопрос, оставляя впечатление внутренней противоречивости его суждениий. В самом деле, если даннические отношения не укладываются в рамки «особого способа производства», а дань представляет собой «межформационную» (вполне самостоятельную) форму эксплуатации, то о какой близости данничества к феодализму исследователь может вести речь, не рискуя при этом оказаться в разладе с собственными построениями. Конечно, в отдельных случаях дань эволюционировала в сторону феодальной ренты, но тогда она переставала быть данью, а носители ее – данники – превращались в феодальнозависимых (крепостных) людей.880

А. И. Першиц говорит о генетической и функциональной связи даннической эксплуатации с военным грабежом и контрибуцией.881 По нашему мнению, можно сказать и более определенно: военный грабеж, контрибуция и дань находились в тесном, органическом единстве, представляя собою исторически последовательные этапы и формы в сфере отчуждения прибавочного продукта победителями у побежденных. Самым ранним средством изъятия прибавочного продукта был, судя по всему, военный грабеж, возникший вслед за появлением излишков в производстве и обусловленных ими материальных накоплений в обществе, т. е. богатства.882

Межплеменные столкновения, набеги и войны, сопровождавшиеся грабежами, восходят ко временам первобытности. Военный грабеж – эпизодический и неупорядоченный способ коллективного отчуждения прибавочного (а нередко и необходимого) продукта у побежденных племен и народов.

Более поздней, чем военный грабеж, коллективной формой присвоения является, по-видимому, контрибуция, взимаемая единовременно, но отличающаяся известной упорядоченностью, основанной обычно на договоре, соглашении между коллективами победителей и побежденных.

Данничество – последняя и наиболее совершенная форма коллективного отчуждения прибавочного продукта, осуществляемого посредством войн. Дань собиралась в размерах, определяемых договором, и, кроме то го, взималась постоянно, или ежегодно. В этом состоит главная особенность данничества сравнительно с военным грабежом и контрибуцией.

Все названные формы, возникая в разное время, не сменяют одна другую, а сосуществуют и даже переплетаются друг с другом, сохраняясь на протяжении многих столетий. Немало подтверждений тому содержит история восточного славянства.

Эти подтверждения исследователь находит в различных источниках, иностранных и отечественных. К числу первых принадлежат сочинения латинских, греческих и восточных авторов. Ко вторым относятся сведения, содержащиеся в Повести временных лет – уникальном памятнике древнерусской письменности. Сложность, однако, состоит в том, что вопрос о достоверности известий Повести временных лет вызывает в ученой среде разногласия. М. Д. Приселков, например, не доверял сообщениям Повести о событиях X в., мотивируя свои сомнения тем, что погодные заметки стали производиться летописцами только с XI в., тогда как предшествующее время окутано туманом легенд, далеких от исторической действительности.883 Ученый больше верил византийским источникам, нежели древнерусской летописи, отказывая ей в правдивости изображаемых событий.884 Скептические настроения М. Д. Приселкова разделял Я. С. Лурье, заявлявший, что «для истории IX-X вв. «Повесть временных лет» является недостаточно надежным источником».885 По убеждению Л. Н. Гумилева древняя история Руси отражена в Повести временных лет «неадекватно», с пропусками фактов, приводимых выборочно, и даже лживо.886

В исторической науке существует и другая традиция. Еще И. И. Срезневский считал возможным говорить о возникновении летописного дела применительно к X в.887 По М. Н. Тихомирову, зарождение русской историографии (летописания) связано с X столетием. «Внимание исследователей, – говорил он, – было обращено в первую очередь на вопрос, когда возник тот или иной летописный свод. Между тем русскую историографию как начального периода, так и более позднего времени нельзя отождествлять с летописными сводами, которые сами основывались на ряде источников разнообразного характера. Летописные своды были не начальной, а заключительной стадией исторических обобщений, которым предшествовали записи об исторических событиях и отдельные сказания».888 С точки зрения М. Н. Тихомирова, известия о Руси IХ-Х вв., помещенные в Повести временных лет, «основаны на сказаниях: о начале Русской земли, о призвании варяжских князей, о русских князьях X в. Из этих сказаний наиболее ранним является последнее. Сказание о русских князьях X в., вероятнее всего, было написано вскоре после крещения Руси и является первым русским историографическим произведением, притом отнюдь не церковного характера».889

Некоторые летописеведы обнаруживают зачатки летописания во второй половине IX в. Б. А. Рыбаков пишет: «Самым трудным и спорным является определение начала русского летописания. Если говорить о летописях-– исторических сочинениях, – имеющих определенную концепцию, то, очевидно, такие сочинения появились не ранее конца X в. Но вполне возможно, что краткие хроникальные записи, самая идея фиксации исторических событий (а следовательно, и отбор их для записи) возникли значительно раньше».890 Б. А. Рыбаков считает вероятным существование летописи, созданной при Киевском князе Аскольде: «Восемь погодных записей о русских делах времен Осколда, охватывающих свыше двух десятков лет, образуют в своей совокупности нечто вроде «летописи Осколда», начатой в Киеве в год крещения русов в 867 г. и законченной гибелью князя от рук норманна».891 Потом «на протяжении всего X в. в Киеве, очевидно, велись лаконичные эпизодические записи, продолжавшие тип «Осколдовой летописи». Такие записи не составляли отдельных книг, а могли вестись на пустых листах церковных книг».892 Вместе с тем «своеобразная летопись, фиксировавшая посольства, природные явления и печенежские дела, началась в Киеве еще при Ярополке, затем она прервалась и возобновилась в 991 г., но уже не в Киеве. Продолжение этой летописи связано, вероятно, с городом Белогородом, построенным в 991 г. и ставшим около 992 г. центром епархии».893 Составление в конце X века летописного свода Б. А. Рыбакову казалось вполне вероятным.894

Л. В. Черепнин, подобно Б. А. Рыбакову, допускал возможность создания в конце X века летописного свода.895 К тому же склонялся И. У. Будовниц, согласно которому на исходе X в. в Киевской Руси «составлялись исторические сочинения и делались попытки обобщить их в едином историческом труде».896

Близок к Б. А. Рыбакову исследователь начальных этапов русского летописания А. Г. Кузьмин, полагающий, что уже в IX в. на Руси возникали «какие-то записи исторического характера».897 А с X в. «устанавливается определенная преемственность в сохранении письменных свидетельств Древней Руси».898

А. Н. Насонов, хотя и отвергал мысль о составлении летописного свода в конце X в.,899 но все же признавал, что при Десятинной церкви еще до появления сводных летописных трудов «велись исторического характера записи», т. е. «возникла историческая письменность».900

Если с должным вниманием отнестись к этим соображениям исследователей о начале русского летописания, то недоверие к известиям Повести временных лет о событиях X в. и ранее теряет, по меньшей мере, свою безоговорочность. Конечно, здесь нельзя бросаться в другую крайность, принимая за подлинное все, о чем Повесть рассказывает, «как в широком смысле (значение «дунайской прародины» и расселение славян, роль хазар и варягов в русской истории и т.д.), так и в отношении конкретных событий (погосты Ольги, варяги-христиане в Киеве и т.д.)».901 Такое пользование летописью серьезному исследователю противопоказано.

Итак, записи Повести временных лет при осторожном и критическом к ним подходе могут служить ценным источником по истории восточных славян вообще и даннических отношений в частности.

Сообщения иностранных авторов и древнерусского летописца о данничестве в восточнославянском мире делятся на две части: к первой относятся те, что извещают о даннических связях восточных славян с иноязычными народностями, а ко второй – говорящие о данничестве восточнославянских племен между собою. Обратимся к анализу сведений, касающихся даннических отношений восточного славянства с соседями, ближними и дальними.

Даннические отношения восточных славян с иноземцами

Римский историк Публий Корнелий Тацит повествует о венедах, которые «ради грабежа рыщут по лесам « горам».902 Если под венедами Тацита скрывались славяне,903 то перед нами древнейшее свидетельство о военных грабежах, которыми промышляли наши предки в начале 1 тысячелетия н. э. Вместе с тем в сообщении Тацита мы имеем указание на первоначальную и самую примитивную форму коллективного изъятия материальных ценностей в ходе внешних войн.

Середина 1 тысячелетия н. э., с которой начинается письменная история восточных славян, застает уже существующими две формы отчуждения продукта – стихийный военный грабеж и контрибуцию. Нет необходимости приводить снова многочисленные примеры набегов антов и склавинов на византийские владения, преследующих грабительские цели. Важно лишь подчеркнуть, что хаотический грабеж и контрибуции часто сочетались в одних и тех же военных акциях восточных славян. Прокопий Кесарийский говорит о славянах и антах, разграбивших европейские земли, принадлежавшие Византии. Одни города они разрушили до основания, а другие обобрали «посредством денежных контрибуций».904

В источниках, сообщающих о склавинах и антах, нет прямых данных о взимании ими даней с «примученных», по выражению древнерусского летописца, соседей. Но по некоторым косвенным свидетельствам можно заключить (правда, весьма гипотетически) о применении восточными славянами и этой формы коллективной эксплуатации покоренных силой оружия народов. Когда авары потребовали у склавинов ежегодной дани, они поручили от князя Даврита и склавинских старейшин такой ответ: «Родился ли на свете и согревается ли лучами солнца тот человек, который бы подчинил себе силу нашу? Не другие нашею землею, а мы чужою привыкли обладать. И в этом уверены, пока будет на свете война и мечи».905 На фоне требований аварами выплаты ежегодной дани слова Даврита и старейшин о том, что они сами привыкли обладать чужой землею, звучат как бы намеком на получение даней склавинами. Но это конечно, только лишь догадка.

Надо сказать, что военный грабеж и контрибуция являлись более надежным и эффективным средством обогащения в случаях, связанных с дальними походами. Держать в постоянной даннической зависимости земли, расположенные далеко от даныциков, было очень трудно, а то и вовсе невозможно. Поэтому регулярными данями облагались прежде всего те, кто находился поблизости.

Удача на войне – дело переменчивое. Восточные славяне, грабившие другие племена и народы, бравшие с них контрибуции и дани, сами порою оказывались в положении побежденных и данников. В недатированной части Повести временных лет читаем о хазарах, которые «наидоша» полян, живших на днепровских кручах «в лесех». Хазары сказали полянам: «Платите нам дань». Поляне «вдаша от дыма мечь, и несоша козари ко князю своему и к старейшином своим, и реша им: «Се, налезохом дань нову». Они же реша им: «Откуду?». Они же реша: «Въ лесе на горах над рекою Днепрьскою». Они же реша: «Что суть въдали?». Они же показаша мечь. И реша старци козарьстии: «Не добра дань, княже! Мы ся доискахом оружьемь одиною стороною, рекше саблями, а сих оружье обоюду остро, рекше мечь. Си имуть имати дань на нас и на инех странах» Се же сбысться все: не от своея воля рекоша, но от божья повеленья».906

Ученые по-разному определяют время установления власти хазар над полянами. М. С. Грушевский называл вторую половину VII-первую половину VIII в.907 Согласно В. В. Мавродину, то был, по всей вероятности, VIII в.908 Освобождение полян от «хазарского ига» М. И. Артамонов датирует концом VIII-началом IX в.909 Значит, под игом хазар они оказались раньше. С. А. Плетнева связывает наложение дани хазарами на полян с периодом после арабо-хазарских войн, т. е. с серединой VIII в.910 «Можно допустить, что поляне дважды подчинялись хазарам, но оба раза ненадолго»,– замечает А. П. Новосельцев. Последний раз от хазарского владычества их «освободили в 862 г. варяги Аскольд и Дир».911 Наконец, Л. Н. Гумилев перенес описываемые Повестью временных лет поляно-хазарские отношения в X век. В 939 году «русский вождь» Хельги-Игорь взял и разгромил принадлежавший Хазарии город Самкерц. «Хазарский царь ответил ударом на удар. На русов двинулась мусульманская гвардия под командованием еврея, «достопочтенного Песаха». Песах освободил Самкерц, переправился через Керченский пролив и прошел маршем по южному берегу Крыма (940), истребляя христианское население. (Спаслись лишь укрывшиеся в неприступном Херсонесе.) Перейдя Перекоп, Песах дошел до Киева и обложил русское княжество данью. Тогда же русы выдали хазарам мечи, о чем рассказывается в «Повести временных лет"».912 Смысл дани мечами Л. Н. Гумилев видит в том, что «у полян был0 изъято оружие».913

Едва ли рассказ Повести временных лет, легендарный по своей сути, может служить свидетельством о конкретном событии из истории Руси X в. Л. Н. Гумилев тут явно переусердствовал. Но, отрицая фактографичность летописной записи о полянской дани, мы вовсе не отказываемся видеть в нем историческую основу. Она проступает сквозь сказочную дымку. Вот почему нельзя согласиться с Д. С. Лихачевым в том, будто занесенное в Повесть «народное предание о дани, собранной хазарами с полян мечами, как и другие народные исторические предания в летописи, политически осмысливает события прошлого. Подобно многим другим историческим преданиям, попавшим в летопись, оно не столько стремится передать исторический факт, сколько его осмыслить, соотнести с современностью. На обидный для самолюбия полян факт их былой зависимости от хазар это предание накладывает противоположный факт живой современности».914 Конечно, здесь присутствует элемент позднего осмысления.915 Но оно заключено скорее в сознании летописца, чем в самом предании, где проглядывают, по верному наблюдению М. И. Артамонова, «некоторые вполне реалистические черты».916 И они связаны не только с одним фактом былой зависимости полян от хазар, как можно думать, читая комментарий Д. С. Лихачева. Их историческое содержание разнообразнее и богаче, чем кажется толкователю летописи.

Легендарный характер летописного повествования об отношениях полян с хазарами, наличие его в недатированной части Повести временных лет предостерегают яас от того, чтобы видеть в нем отражение событий X или даже второй половины IX в. Скорее всего оно запечатлело происшествия, имевшие место раньше: где-то в VIII столетии.

Вникая в это повествование, убеждаемся, что права получения дани добиваются силой оружия («мы ся до-искахом оружьем одиною стороною, рекше саблями»), что взимается она от «дыма» – родственного коллектива, скрепленного производственным и потребительским единством,917 что, наконец, счастье отвернулось от хазар, и они стали данниками Руси.

М. И. Артамонов понял летопись так, будто поляне «без сопротивления подчинились хазарам и согласились выплачивать им дань».918 По Б. А. Рыбакову получается наоборот: «Сказание о полянах, вручивших хазарам меч вместо дани, нельзя рассматривать как свидетельство покорности полян».919 Выдав хазарским воинам меч, поляне тем самым «символически выразили свою полную независимость и возможность силой оружия отстоять ее».920 Б. А. Рыбаков, как видим, воспринимает летописный меч натурально, придавая ему вместе с тем символическое значение. Сугубо предметно, без какой-либо символики истолковал известие летописца о Дани мечами Л. Н. Гумилев, обнаружив в нем указание на изъятие хазарами оружия у полян.921 «Дань, размер которой соответствовал мечу», – так раскрывает летописное известие В. А. Тимощук.922 Идею о дани именно мечами развивает В. Я. Петрухин. Обозревая погребальные памятники, принадлежавшие высшей хазарской знати, он пишет: «Специальный интерес представляет ..."могила всадника» у с. Арцыбашева в Верхнем Подонье. Вооружение всадников – палаши – напоминает о предании о хазарской дани в «Повести временных лет», которую хазары «доискахом оружьем одиною стороною, рекше саблями"».923 Интересную версию предлагает Г. И. Магнер: «Выражения «от дыма меч», «по мечу от дыма» означают по вооруженному воину от каждого дома, от каждой семьи. «Дым"–двойная метонимия: под дымом понимается домашний очаг, под очагом–собравшаяся возле него семья. А «меч» – простейшая метонимия: воин с мечом». Первоначальный смысл легенды, не разгаданный летописцем, открывается Г. И. Магнеру в том, что «на требование дани поляне, пользуясь обычной формулой дани, ответили гордой иронией: мы готовы выставить вам дань – по мечу от дыма, т. е. по воину с мечом от каждой семьи, мы встретим вас всенародным ополчением».924 По Г. И. Магнеру, стало быть, никакой дани мечами не было, и поляне ответили на домогательства хазар решительным отказом, подкрепив его готовностью сражаться за свою независимость. Надо отдать должное автору: он несравненно тоньше почувствовал источник, чем его предшественники. И все же мы не можем согласиться с ним, поскольку исследователь, подобно другим толкователям Сказания о хазарской дани, усматривает в этом Сказании отдельный эпизод в поляно-хазарских контактах.

На наш взгляд, меч в летописном предании есть симввол полянской свободы, предсказанной старейшинами хазар, причем не по собственной воле, но «от божья повеленья». Само же предание заключает в себе спрессованную в одной сцене целую историю поляно-хазарских отношений: первоначальное поражение полян, обложение их данью и последовавшее со временем освобождение от хазарского владычества, а затем – полное торжество над былым победителем. В подобном понимании предания нет ничего надуманного, ибо оно исходит из специфики устного народного творчества, отличавшегося исторической полифоничностью изображаемых сказителями событий, их содержательной многозначностью, отражающей голоса различных исторических эпох.925

Поляне находились в даннической зависимости от хазар продолжительное время, исчисляемое, по всей видимости, не одним десятилетием.926 Недаром Повесть временных лет уже в датированной части под 859 годом сообщает, как хазары брали дань «на Полянех, и на Северех, и на Вятичех, имаху по белей веверице от дыма».927 Помимо полян, следовательно, хазарскими данниками были северяне и вятичи. Известия летописи подтверждает каган Иосиф, говоря о вятичах и северянах, плативших дань Хазарии.928 К ним летописец причисляет еще и радимичей, что «по щьлягу козаром даяху».929

Дань, уплачиваемую северянами и радимичами Б. А. Рыбаков считает «откупом от назойливых наездов» со стороны хазар. При этом он думает, что «речь идет не о коренной земле радимичей, а о радимичских выселенцах, живших в Северянской земле на Псле и Ворксле. Северяне и радимичи-колонисты, входившие в состав «Русской земли», жили на самом пограничье со степью, и дань-откуп вполне естественна. Вятичи в X в. (до 964 г.) платили дань хазарам. Здесь опять-таки маловероятно обложение коренной земли лесных племен, а скорее всего подразумеваются проездные пошлины по донскому и волжскому пути. Ни летопись, ни хазарские источники нигде не говорят о завоевании каких-либо славянских племен хазарами. Что же касается Руси как политического организма, то здесь не может быть сомнений: ни один источник (включая и хазарские X в.) не говорят ни в настоящем, ни в прошедшем времени о власти хазар над Русью».930

С доводами Б. А. Рыбакова трудно согласиться, поскольку источники ясно указывают на взимание дани Хазарским каганатом с целой группы восточнославянских племен. Из этих источников явствует, что данью облагалось население не окраинных племенных территорий или отдельные лица, ходившие по донскому и волжскому пути, как считает Б. А. Рыбаков, а жители коренных восточнославянских земель. В противном случае надо признать, что Олег и Святослав, переводя хазарскую дань с радимичей и вятичей на себя, имели дело с колонистами оторвавшимися от основной массы соплеменников, а также с теми, кто плавал по Дону и Волге. Нелепость такого признания для нас очевидна. Б. А. Рыбаков не хочет понять, что власть хазар над полянами, северянами, радимичами и вятичами как раз и проявлялась через данничество, устанавливаемое военной силой. А. П. Новосельцев справедливо упрекал Б. А. Рыбакова в том, что он «в своих последних работах игнорирует летописные известия о зависимости славян от хазар».931

Слова летописца о сборе хазарами дани с полян, северян и вятичей «по белей веверице от дыма» А. П. Новосельцев, принимавший чтение «по беле и веверице от дума», толкует так: «по шелягу (серебряному дирхему) и белке со двора».932 При этом он ссылается на Лаврентьевскую и Ипатьевскую летописи, оставляя без внимания их разночтение.933 Подобная небрежность в работе с источниками недопустима.

Аналогичное толкование данного текста до А. П. Новосельцева предлагал Б. Д. Греков, стремившийся пересмотреть «обычное понимание некоторых слишком хорошо знакомых мест летописи. К числу их относится и известное место под 859 г. о том, что «козари имаху на лолянех и на северех и на вятичех, имаху по белей веверице от дыма». Но не правильнее ли будет читать этот текст так, как он написан в Ипатьевской летописи «по беле и веверице», где «бель» может быть понимаема и как серебряная монета? Тогда наше представление об этих племенах и характере их обложения представится нам в другом свете».934

О серебряной монете и белке рассуждал также М. И. Артамонов, хотя и не был вполне уверен в своем предположении: «Взимание хазарами дани со славян Деньгами весьма сомнительно, так как денежное обращение предполагает известную товарность хозяйства, чего явно не было у носителей роменско-боршевской культуры. Доказательством последнего может служить весьма ограниченное количество монетных кладов IX-X вв. в областях славян, подвластных хазарам. Монетные клады более раннего времени (VIII в.) в них вообще неизвестны».935 К этому последнему отмеченному М. И. Артамоновым обстоятельству необходимо добавить еще и то, что предания об обложении данью тех или иных покоренных племен IХ-Х вв. «были записаны рукою городского летописца в середине XI в. и потому могут больше характеризовать современную ему действительность, чем точно воспроизводить факты, относимые за 200 или за 100 лет назад: по-видимому, упоминаемые в его записях разнообразные формы дани бытовали еще и в XI в. Преимущественно это – натура. «белая веверица», якобы взимавшаяся «от дыма» в середине IX в. варягами с северных славяно-финских поселений и хазарами с южнорусских племен; «черная куна» взимавшаяся будто бы Олегом с древлян».936

В Никоновской летописи находим разночтение сравнительно с Повестью временных лет, которое можно считать либо исправным вариантом соответствующего текста, либо осмыслением позднего летописца. Однако в любом случае оно представляет для нас большой интерес и значительную ценность. Вот оно: «Козари имаху дань на Полянех, и на Северянех, и на Вятичех по беле, рекше по векше, с дыма».937 В древнерусском языке векша – это не только денежная единица, но и белка, мех белки.938 Примечательно также известие В. Н. Татищева, по которому хазары «брали от полян, северы, вятичь и протчих по белке от дыма и по веверице (ласка или горностай)».939 Похоже, хазары, действительно собирали дань с восточнославянских племен (в том числе полян) мехами, т. е. натурой, а не деньгами.940 О дани мехами говорят восточные авторы, в частности Ибн Фадлан: «На царе «славян» [лежит] дань, которую он платит царю хазар: от каждого дома в его государстве – шкуру соболя».941 Единицей обложения, по свидетельству летописца, был «дым». Что скрывалось за «дымом»?

Н. М. Карамзин отождествлял «дым» с «домом».942 Сходный взгляд у Ю. А. Гагемейстера, который за «дымом» видел хозяйство, дом.943 При этом он говорил: «Очаг, дымовая труба, в первобытном состоянии, и особенно в северных краях, означает наилучшим образом жилище человеческое; очагом на всех языках именуется сборище семейства; клубящийся дым издали уже извещает об оном, служа путеводителем заблудившемуся страннику и корыстолюбивому воину».944 Ю. А. Гагемейстер отличал «дым» от «двора», полагая, что «дворы» находятся только у народов, достигших уже некоторой степени образованности.945 По В. О. Ключевскому, летописный «дым» покрывал избу.946

Разные суждения о «дыме» высказывались и в советской историографии. Согласно Б. Д. Грекову, «дым или дом, – это, несомненно, оседлое хозяйство – очаг, двор, индивидуальное хозяйство, поскольку облагается как особая хозяйственная единица».947 Похожим образом рассуждал О. М. Рапов: «Термином «дым» в древней Руси обозначался дом, имеющий очаг, фактически отдельное хозяйство, расположенное на определенной территории».948 Д. С. Лихачев разглядел в «дыме» отдельную семью,949 правда, непонятно, какую: большую или малую. Контуры дома и семьи просматривались в «дыме» М. И. Артамоновым.950 «Как известно, «дым» единица обложения индивидуального, а не коллективного хозяйства, она дожила в русской сельской общине до XX в.», – утверждал И. И. Ляпушкин.951 Если учесть, что хозяйственной ячейкой восточнославянского общества И. И. Ляпушкин считал малую семью, то становится ясно: за «дымом» у исследователя скрывалась малая семья. Ее обнаружил и В. В. Мавродин, приняв «дым» за парцеллу – малую семью с характерным для нее индивидуальным хозяйством.952 Мысль о «дыме отдельном хозяйстве малой семьи проводил д. В. Чернецов.953 Ее разделяет М. Б. Свердлов. «В историографии, – отмечал он, – существует большое число мнений о содержании понятия «дым». Все они имели равные основания, пока не был археологически исследован характер восточнославянских поселений и жилищ IХ-Х вв. В результате исследований было установлено, что восточнославянские поселения состояли из отдельных жилищ (10–20 кв. м), причем дворы и усадьбы не прослеживаются. В таких жилищах, приблизительно равных по площади и одинаковых по конструкции, была печь, которая топилась по-черному. Она служила для приготовления пищи и обогрева дома. Таким образом, по археологическим материалам устанавливается тождество понятий «дым» и «дом». Показательно, что у булгар на Волге, живших в сходных со славянами природных условиях, в начале X в. царю булгар ежегодно платилось по шкурке от каждого дома. Такой же была дань булгар хазарскому кагану. Поэтому известия Повести временных лет следует понимать как сбор дани на поселениях от каждого дома-жилища».954 Дым-дом являлся вместилищем малой семьи, ведущей собственное хозяйство.955

Взгляд на «дым» как малую семью не единственный в новейшей историографии. Существует мнение, что «дым» есть обозначение большой семьи. Его придерживался В. Т. Пашуто.956 У А. Л. Шапиро «дым» –аналог «плуга» и «рала», т. е. окладных единиц, определявшихся «мощью не парной семьи, а семьи, состоявшей из двух или нескольких взрослых работников с женахми и детьми».957 С точки зрения Б. А. Тимощука, «в VIII. IX вв. основной хозяйственной единицей у восточных славян был дым – большая патриархальная семья».958

Недавно А. П. Новосельцев истолковал термин «дым» разбираемого нами летописного текста как двор.959

Итак, дом, изба, двор, отдельное хозяйство, большая семья, малая семья –вот набор суждений о «дыме» Повести временных лет. Мы не можем согласиться ни с одним из них.

Слово «дым», как уже отмечалось, наряду с хозяйственным единством «характерным образом выражает и потребительское единство».960 Носителем же хозяйственного и потребительского единства был сперва род, а потом большая семья и малая. Какую из названных кровнородственных организаций следует связывать с восточнославянским «дымом»? Думается, с родом, поскольку восточные славяне VIII–IX вв. жили в условиях родоплеменного строя,961 прекратившего свое существование лишь на рубеже Х-Х1 вв.962 А это означает, что хазары, по свидетельству Повести временных лет брали дань у полян, северян и вятичей шкурками белок с каждого рода, занимавшего отдельное поселение (городище).963 Мы видим, как один этнос эксплуатирует другой посредством военного принуждения.

В то время, когда хазары властвовали над славянами, обитавшими в Поволжье и Поднепровье, на северо-западе восточнославянского мира господствовали варяги: «Имаху дань варязи из заморья на чюди и на словенех, на мери и всех, кривичех».964 В Летописце Переяславля Суздальского говорится, что варяги собирали дань, «приходя из заморья».965 Едва ли следует сомневаться в вооруженном насилии пришельцев «из-за моря» над славянами и финнами. Именно так нас ориентирует рассказ летописца о том, что Олег «устави варягом дань даяти от Новагорода гривен 300 на лето, мира деля, еже до смерти Ярославле даяше варягом».966Князь, стало быть, определил ежегодную дань варягам «ради сохранения мира».967 Какой мир разумел летописец?

Историки на разный лад толкуют фразу летописца «мира деля». В. Н. Татищев, например, так судил о ней: «Сей же Олег... устави варягом, бывшим по рукою его, давати от Новагорода по триста гривен в год покоя ради».968 В примечании к данному тексту он выражается яснее: «Варягам под рукою его (Олега. – И. Ф.). Дань, разумеется, в жалованье, или корм, сим далеко от домов отлученным войскам».969 По Татищеву, следовательно, дань, назначенная Олегом, суть жалованье варягам, оберегающим безопасность Новгорода. Аналогично, хотя и мудренее, говорил И. Н. Болтин, доказывая, что «Олег на Новгород дани не накладывал, а определил токмо в жалованье Варягам, сущим или в подданстве его, или яко союзным, производить ежегодную по триста гривен из податей, собираемых с Новгородской области».970 В согласии с В. Н. Татищевым рассуждал и М. В. Ломоносов, у которого «Олег, радея о благосостоянии себе порученных народов, начал строить городы и установлять порядочные дани. Во первых, Варягам Россам на содержание учредил, чтобы Новгородцы платили по триста гривен на год...».971 Эти представления историков XVIII в. перешли в историографию следующего столетия.

«Славяне, Кривичи и другие народы, – читаем в Истории Государства Российского Карамзина, – должны бы ли платить дань Варягам, служившем в России: Новгород давал им ежегодно 300 гривен тогдашнее ходячею монетою Российскою... Сию дань получали варяги, как говорит Нестор, до кончины Ярославовой: с того времени летописи наши действительно уже молчат о службе их в России».972 По Г. Эверсу, «выражение, что Новгородцы платили наложенную на них дань Варягам мира деля, ничего более не означает как «в возмездие за мир», который Варяги доставляли им своею службою».973 В том же духе высказывались С. М. Соловьев и К. Н. Бестужев-Рюмин. Новгородцы, полагал С. М. Соловьев, «были особо обязаны платить ежегодно 300 гривен для содержания наемной дружины из варягов, которые должны были защищать северные владения».974 К. Н. Бестужев-Рюмин видел в варягах, получавших ежегодно 300 гривен, членов княжеской дружины, которая жила отчасти в Киеве, отчасти в Новгороде.975 По проторенному названными историками пути шел М. К. Любавский, говоря о Новгороде, где «княжеские посадники, со времен Олега и до смерти Ярослава, собирали дань и отдавали ее частью варягам и вообще княжеским дружинникам, а частью отсылали в Киев».976 Однако в дореволюционной науке имели место и отклонения от историографической традиции, начатой В. Н. Татищевым.

Ю. А. Гагемейстер отмечал, что «в княжение Олега упоминается в первый раз о налогах, распределяемых на твердом основании». Князь Олег, обосновавшись в Киеве, «установил новый порядок во оставленных им странах, которые он почитал себе совершенно подвластными, и таким образом дань, платимая до тех пор Варяго-Руссам Славянами, Кривичами и Мерями сделалась определимою податью. Летописец выражает сие словом «уставить» вместо наложить, употребляемого им при возложении дани на вновь покоренные народы».977

По-своему осмысливал летописное известие об установленной Олегом дани варягам Н. А. Полевой: «Новгороду определено было платить Варягам для поддержания мира 300 гривен серебра ежегодно. Не можем изъяснить сей дани иначе, как только тем, что Новгородцы получили первые основания своей независимости, заключили договор и обязались платить Олегу 300 гривен за себя, Чудские, Белозерские и Изборские области, над коими получили особенную власть, без посредства Олеговых наместников».978

«Что значит мира деля?» – спрашивал К. С. Аксаков. «Для того ли, чтобы Варяги защищали Новгород, составляли его дружину и берегли его мир? Но такое объяснение, кажется нам, несколько натянуто; такого сложного понятия не может высказывать это выражение. Кажется, проще понять, что Новгородцы платили эту сумму или для союза (мира) с Олегом, или для мира, чтобы сохранять мир, то есть чтобы им самим жить в мире. С кем? – Конечно же с Олегом, который их оставлял в покое».979

Наиболее удачное объяснение, на наш взгляд, дал М. П. Погодин, разумеющий под варягами, получавшими ежегодно 300 гривен, «Варягов заморских, т.е. тех самых, которые в 859 году имаху дань из-за моря на Словенах, Кривичах, Мери, – тех самых, для защиты от которых призваны были племенами Рюрик, Синеус и Трувор». Выражение «мира деля» означает, по Погодину, лишь одно: «Новгородцы обязались платить по 300 гривен с условием, чтоб варяги не нападали на них, как прежде».980 В направлении, указанном М. П. Погодиным (но с явным стремлением подвести под события договорное правовую основу и тем придать им вид законности) продвигался А. В. Лонгинов, рассматривавший уплачиваемую Новгородом дань в плоскости международных отношений руси и варягов. Он привлек сведения Иоакимовской летописи о заключении «старейшиною словен Гостомыслом» мира с варягами и с учетом этого обстоятельства определял значение слов «мира деля», которое, по его мнению, заключалось в ежегодной выдаче варягам дани «ради соблюдения или для сохранения мира». Такого рода «добровольные соглашения», поставленные на «почву правовую», казались А. В. Лонгинову «наиболее могучим двигателем в образовании Русского государства».981

Все приведенные выше мнения дореволюционных исследователей проникли в советскую историческую науку, разойдясь по сочинениям тех или иных ученых. Так. Б. Д. Греков шел вслед за Ю. А. Гагемейстером: «Олег «нача городы ставити», т. е. укреплять новые свои владения и упорядочивать отношения с входимшими в состав государства народами, и «устави дани словенам и кривичем и мери и устави варягам дань даяти от Новгорода гривен 300 на лето мира деля». Дань платят покоренные народы своим победителям. Таково первоначальное значение этого термина. Но с какого-то времени этим термином начинает обозначаться не только военная контрибуция, но и подать, систематически взимаемая и определяющая гражданское положение ее плательщиков по отношению к государству. Заметим, что ни один из упомянутых «Повестью» народов не был завоеван Олегом: ни словене, ни кривичи, ни меря. Необходимо в связи с этим отметить также технический термин, примененный автором «Повести», в данном случае «устави» (а не «возложи», как это тут же говорится о покоренных народах). Это значит, что Олег в данном случае действует не как военная власть, а как правитель государства, определяя повинности своих подданных».982

По П. И. Лященко, князь Олег здесь, напротив, действует как завоеватель: «Воинственный Олег, завоевав чудь, мерю, весь, утвердившись в их городах, облагает данью подвластных ему словен, а с Новгорода «ради мира» устанавливает дань в 300 гривен в год, которая платилась до смерти Ярослава».983

Посредством соединения двух точек зрения (Гагемейстера–Грекова, с одной стороны, Татищева и его последователей,– с другой) решал вопрос В. В. Мавродин. Исследователь писал: «Б. Д. Греков совершенно справедливо обратил внимание на терминологию летописного рассказа. На словен, кривичей, мерю Олег дань «устави», а не «възложи», а это различие весьма существенно, так как в летописи термин «устави» употребляется в смысле узаконения, установления определенного порядка, закона, тогда как слово «възложи» употребляется в смысле наложения дани на покоренные народы, что имеет место и по отношению к деятельности Олега... На северо-западе и на северо-востоке Олег действует не как завоеватель, а как государственный деятель, определяющий повинности и обязанности своих подданных».984 Что касается выражения «на лето мира деля», то оно «означает вознаграждение княжеской Наемной дружине («tributum, quod mir vocatur»), явление, характерное и для норманнов и для западных славян».985

В соответствии с традицией, восходящей к В. Н. Татищеву, воспринимал олегову политику В. Т. Пашуто: «Место варягов в новой государственной структуре видно из размера дани, которую определил им Олег, – она шла не от всей Руси, а лишь от Новгорода: «устави варягом дань даяти от Новгорода» в размере 300 гривен в год «мира деля». Эта дань – плата стоявшему в Новгороде варяжскому служилому корпусу, который позднее перекочует через Киев в Константинополь».986

В погодинском ключе истолковал сообщение летописца М. Н. Покровский: «новгородские славяне просто-напросто откупились от грабежей норманнов Рюрикова племени, пообещав им платить ежегодную определенную сумму, которую дальше летопись и называет».987 Тут нужно упомянуть и Б. А. Рыбакова, по чьей догадке, «Новгород долгое время уплачивал варягам дань-откуп, чтобы избежать новых набегов. Такую же дань Византия платила русским «мира деля"».988

А. Н. Сахаров предпочел версию, близкую к той, что развивал А. В. Лонгинов. «И вот почему. Первые страницы русской летописи неоднократно возвращают нас к столкновениям славяно-русских племен с варяжскими дружинами. Конечно, нас может не убедить полулегендарное и не подтвержденное другими источниками известие Иоакимовской летописи о заключении мира между Новгородом и варягами. Но помимо этого летописные своды донесли до нас сведения о давних и разнообразных отношениях варягов и северо-западных славяно-русских и других племен. Под 859 г. ПВЛ сообщает о том, что варяги «имаху» дань с чюди, словен, мери, кривичей. Здесь же летописец сравнивает взаимоотношения варягов и славянских племен (словен. кривичей) с отношениями между хазарами и другими славянскими племенами: хазары брали дань с полян, северян, вятичей. Здесь дань является определенным признаком вассальной зависимости славянских племен как от варягов, так и от хазар. Затем следует известие о том, что варяги были изгнаны за море. Следствием этого явилось прекращение уплаты дани («и не даша им дани»). И вот вновь появляется известие об уплате варягам дани «мира деля». Беспокойные соседи, видимо, наносили ощутимый вред северо-западным русским землям. И теперь древнерусское государство соглашается на выплату варягам дани «мира деля», ради соблюдения мира на своих северо-западных границах».989 В книге, посвященной дипломатии Древней Руси, А. Н. Сахаров отмечает: «Завладев Киевом, подчинив себе окрестные славянские племена, Олег оградил себя от постоянных нападений со стороны варягов, откупившись от них ежегодной данью».990 К А. Н. Сахарову присоединился П. П. Толочко: «Значительных успехов достигла Киевская Русь в конце IX-начале X в. на международной арене. Одним из важных мероприятий Олега как киевского князя была попытка оградить свое государство от нападений соседей, в том числе и варягов. Этой цели, видимо, служила ежегодная дань в 300 гривен, которую Русь выплачивала варягам «мира деля». Исследователи справедливо полагают, что между сторонами был заключен обычный для тех времен договор «мира и дружбы». Свидетельства летописи о регулярном привлечении киевскими князьями для военных походов варяжских дружин указывают, видимо, на договорную обусловленность этой помощи».991

Модификацией точки зрения Н. А. Полевого и К. С. Аксакова является мнение Д. С. Лихачева, который, ссылаясь на соответствующие и как ему кажется более правдивые тексты Уваровской и Кирилло-белозерской летописей, где нет упоминания о варягах, полагает, что последние появились под пером составителя Повести временных лет, находившегося во власти своей «варяжской теории». Поэтому «киевский князь собирал дань, конечно, для себя, и вряд ли мог устанавливать дань н пользу варягов».992 Сложность, однако, состоит в том, что, помимо Повести временных лет, варяги в качестве адресата новгородской дани фигурируют также в Новгородской Первой летописи младшего извода, содержащей «известия (в повествовании и о древнейших событиях), которых нет в Повести временных лет», и сохранившей «ряд явно более древних чтений по сравнению с Повестью временных лет».993 Необходимо все-таки в согласии с киевским и новгородским летописцами конца XI-начала XII в. признать, что варяги получали дань, установленную Олегом.

Сомнительным, на наш взгляд, является вывод Б. Д. Грекова о том, будто Олег, захватив Киев, действовал там не как «военная власть, а как правитель государства», определяющий повинности «своих подданных». Этот вывод у него основан на противопоставлении терминов «устави» и «возложи», применяемых автором Повести временных лет. Оказывается, летописец, когда говорит о взимании дани с покоренных, то пользуется словом «возложи», а когда речь ведет о наложении повинностей на подданных, прибегает к термину «устави». Но, как известно, княгиня Ольга, победив древлян, «възложиша на ня дань тяжьку». Вместе с тем она, находясь в Древлянской земле, «уставляющи уставы и уроки».994 Значит, можно «возложить» и «уставить» дань, т. е. одно не исключает другое.

Возражение вызывает и то, будто Олег «сам вынужден был выплачивать дань варягам, которые неоднократно нападали на русские земли»,995 будто «древнерусское государство соглашается на выплату варягам дани «мира деля», ради соблюдения мира на своих северо-западных границах»,996 будто Олег в качестве киевского князя старался «оградить свое государство от нападения соседей, в том числе и варягов».997 Олег смыслу этих суждений выступает в роли правителя огромного государства с центром в Киеве. Но такого государства тогда не было. Оно существует в воображении историков, которым кажется, что Олег объединил Новгород с Киевом и основал обширное государство. Трезвый и объективный анализ исторических фактов развевает мираж, под влиянием которого находились и находятся многие историки. В лучшем случае можно говорить об установлении союзнических отношений между северными племенами во главе со словенами и Русской землей, где главенствовали поляне, причем о таких союзнических отношениях, которые строились на принципах равенства, а не зависимости от Киева.998 Поэтому варяги получали дань не от Олега или «древнерусского государства», а от Новгорода, о чем ясно сказано в летописи. Причастность Олега к вопросу об уплате варягам дани обусловлена тем, что он сохранял связь с Новгородом как свой, местный князь, кстати, весьма почитаемый словенами.999

Широко распространенная в исторической литературе идея о наложении Олегом даней на словен, кривичей и мерю как подвластных ему племен также не соответствует действительности.1000 На самом деле дань получили как раз словене и союзные им племенные объединения, которые пришли с Олегом к Киеву и помогли ему взять полянскую столицу. То были победители. А победители, согласно обычаям века, брали дань с побежденных, в данном случае – с полян. Наше предположение, о выплате дани словенам, кривичам и мери, кроме при, веденных уже нами аргументов,1001 усиливается некоторыми текстологическими и филологическими нюансами «Устави дани», – так читаем в записи о словенах, кривичах и мери. В записи же о варягах словоупотребление иное: «устави дань даяти».1002 Отсюда заключаем: Олег «уставил» (положил, назначил1003) дани словенам, кривичам и мери в качестве единовременного побора, а варягам как постоянную (ежегодную) повинность, что подчеркнуто глаголом даяти, основа которого выражает повторяющееся действие. В первом случае мы имеем дело с контрибуцией, или усеченным, так сказать, видом данничества, а во втором – с долговременным изъятием материальных ценностей, реализуемым периодически, или раз в год, т. е. с высшей формой даннических отношений как коллективным способом эксплуатации одного этнополитического союза другим. Новгород обязался платить дань заморским варягам, чтобы те не тревожили словен разорительными военными набегами и вторжениями. Это была плата за мир и спокойствие («мира деля»).

А. Н. Сахаров пытается рассматривать новгородскую дань варягам с точки зрения дипломатической практики Византии, откупавшейся от грабительских нападений воинственных и жадных до богатства варваров. «Русь, – пишет он,-–не оставалась в стороне от дипломатических традиций раннего средневековья, и договоры с Византией 60-х годов IX в. и 907 г. не были единственными в ее политической истории конца IX-начала X в. У нас есть свидетельства о заключении Русью договоров «мира и любви» и с другими государственными объединениями. В первую очередь здесь следует сказать о варягах».1004 По А. Н. Сахарову, следовательно, получается, что между Византией, платившей дань варварам, и Русью (а точнее было бы сказать: племенным союзом словен), дававшей дань варягам, нет принципиального различия: обе страны строили свои отношения с внешним миром в рамках «дипломатических традиций раннего средневековья». Но это – поверхностный взгляд, скользящий по историческим явлениям и не задерживающийся на их сути. В результате историческая картина расплывается, теряя свои конкретные черты. А суть состоит в том, что данничество есть порождение архаических обществ. Тяга к нему – имманентное их свойство. Что касается византийского общества, достигшего вершин цивилизации и потому далеко ушедшего вперед от варварских обществ, то для него данничество было чужеродным, навязываемым извне. Для варваров же оно являлось своего рода формой бытия. Отсюда у них непрестанные военные походы и войны, предпринимаемые с целью поиска данников. Поэтому Византию и восточнославянские племена, обложенные данью, разделяет целая эпоха, о чем исследователю нельзя забывать, дабы искусственно и зря не сближать Византийскую империю, откупающуюся от варварских нападений, с новгородскими словенами, уплачивающими дань таким же, как и они, варварам – варягам, и не рассматривать поведение словен и варягов с точки зрения «дипломатических традиций раннего средневековья». Последняя формула тут, пожалуй, вовсе неуместна. Ведь Разве можно разбой и грабеж, пусть даже оформленные Договором «мира и любви», относить к разряду дипломатических акций, хотя бы и раннего средневековья? По-видимому, нет. Прибегая к подобной терминологии, мы модернизируем историю, преждевременно цивилизуя наших предков, в чем нет никакой надобности, ибо их история и без того наполнена яркими и впечатляющими событиями. Вернемся, однако, к летописному свидетельству о трехсотгривенной дани Новгорода варягам.

Данное свидетельство иногда связывают с рассказом летописца под 1014 годом: «Ярославу же сущу Нове городе, и уроком дающю Кыеву две тысяче гривен от года до года, а тысячю Новегороде гридем раздаваху И тако даяху вси посадници новъгородьстии, а Ярослав сего не даяше к Кыеву отцю своему. И рече Володимер: «Требите путь и мостите мост», – хотяшеть бо на Ярослава ити, на сына своего, но разболеся».1005 С. М. Соловьев по поводу этого летописного сообщения замечал: «Преемник Рюрика оставил Новгород, но не отказался от владычества над ним: вместе с другими покоренными племенами Новгородцы принуждены были признать зависимость свою от князя Киевского, знаком которой служила дань Киеву в две тысячи гривен. Кроме этой ежегодной дани, Новгородцы обязаны были давать посаднику своему сперва 300, а потом 1000 гривен для раздачи дружине, которая блюла за сохранением внутреннего наряда, общественной безопасности».1006 С. М. Соловьев, как видим, излагает события в Новгороде во времена Олега, комбинируя, а точнее сливая два известия летописца, причем его нисколько не смущает, что в первом из них говорится об уплате дани варягам без упоминания посадников, а во втором – о раздаче посадниками, одним из которых был Ярослав, денег «гридем», или дружине, куда входили, по всей видимости, и неваряги. Отождествлять эту дачу с данью нет никаких оснований. И все же А. Е. Пресняков, подобно С. М. Соловьеву, не усматривает здесь каких-нибудь различий. Он пишет: «Про времена Владимировы читаем: «Ярославу же сущю Новегороде и уроком дающю Кыеву две тысяче гривен от года и до года, а тысячю Новегороде гридем раздаваху». Не умея объяснить различие в числах, полагаю, однако, что это та же дань «мира деля», которую Олег «устави Варягом дань даяти от Новагорода гривен 300 на лето, мира деля"».1007

Сопоставление текстов летописи под 882 и 1014 гг. убеждает нас в том, что они посвящены разным сюжетам. В записи, датированной 882 годом, речь идет о единовременной дани (контрибуции), которую получили словены, кривичи и меря, и о ежегодной дани, уплачиваемой Новгородом заморским варягам, чтобы те не нападали на словенские земли («мира деля»). В записи же, помеченной 1014 годом, формула «мира деля» отсутствует, вместо варягов фигурируют «гриди», а вместо дани – урок, отправляемый в Киев.1008 Все это, конечно, новые реалии, неизвестные Новгороду в княжение Олега, явившиеся результатом длительных взаимоотношений Киева с Новгородом. Вот почему мы считаем, что рассказы, помещенные в Повести временных лет под 882 и 1014 гг. различны по содержанию. Вернемся, впрочем, к вопросу о данничестве.

В 898 г., если верить летописной датировке, «идоша угри мимо Киев горою, еже ся зоветь ныне Угорьское, и пришедше к Днепру сташа вежами: беша бо ходяще аки се половци». Затем пришельцы «устремишася черес горы великия яже прозвашася горы Угорьскиа, и почаша воевати на живущая ту волохи и словене. Седяху бо ту преже словени, и волохове прияша землю словеньску. Посем угри прогнаша волъхи, и наследиша землю ту, и седоша съ словены, покоривше я под ся, и оттоле прозвася земля Угорьска».1009 Приведенный текст составлен не ранее второй половины XI в., на что указывает ремарка летописца «беша бо ходяще аки половци». Следовательно, между его составлением и упоминаемыми в нем событиями прошло два столетия. Отсюда, надо полагать, лапидарность записи, отсутствие подробностей, касающихся того, чем кончилось стояние венгров «вежами» подле Киева, и что побудило их оставить в покое полянскую столицу. Приход венгров, по всей вероятности, сопровождался военными действиями, ибо как справедливо замечает А. Н. Сахаров, если иноземная рать «появляется под стенами большого и богатого города, становящегося уже «матерью русских городов» то не прогулки ради совершается это путешествие на север– в сторону от намеченного движения на запад через Северное Причерноморье. Но русские авторы либо не знали событий, разыгравшихся под киевскими стенами, либо, зная их, сокрыли для последующих поколений. Однако одного не мог скрыть летописец: над русской столицей нависла смертельная опасность. Враги окружили город, стали вежами, т. е. повели себя так, как и другие кочевники – половцы, заклятые враги Руси уже в Х1-XI веках. Их манеру осады русских городов прекрасно знал древний автор и живо воспроизвел ее, описывал венгерский выход из степей».1010

Древнерусскую летопись дополняет историческое сочинение «Деяния венгров», написанное безымянным нотарием венгерского короля Белы III в 1196–1203 гг. и восходящее отчасти к протографу XI века.1011 В этом сочинении говорится о том, что венгры «достигли области Русов (ad partes Rutenorum) и, не встретив какого-либо сопротивления, прошли до самого города Киева (Куеv). А когда проходили через город Киев, переплывая [на паромах – transnavigando] реку Днепр, то захотели подчинить себе королевство Русов. Узнав об этом, вожди (duces) Русов сильно перепугались, ибо они услышали, что вождь Альмош, сын Юдьека, происходит от рода короля Аттилы, которому их предки платили ежегодную дань. Однако киевский князь (dux de Kyeu) собрал всех своих вельмож (primares), и, посовещавшись, они решили начать битву с вождем Альмошем, желая лучше умереть в бою, нежели потерять свое королевство и помимо своей воле подчиниться вождю Альмошу». Русы проиграли битву. А «вождь Альмош и его воины, одержав победу, подчинили себе земли Русов и, забрав их имения (вопа), на вторую неделю пошли на приступ города Киева». Тогда местные правители изъявили полную покорность вождю венгров, который потребовал от местных князей и их вельмож отдать «ему своих сыновей в качестве заложников», уплатить «в виде ежегодного налога десять тысяч марок» и, кроме того, предоставить «продовольствие, одежду и другие необходимые вещи». Требование было выполнено, но с условием, что венгры оставят Киев и уйдут «на запад, в землю Паннонии», что и было исполнено.1012

При оценке событий, связанных с русско-венгерскими отношениями конца IX века и нашедших отражение в Повести временных лет, а также в известиях венгерского Анонима, необходимо, на наш взгляд, отказаться от двух крайностей, наблюдаемых в современной исторической литературе. Первая крайность состоит в том, будто венгерские вожди со своим народом мирно прошли через земли Руси,1013 а вторая–в покорении венграми русских земель и возложении на русов ежегодной дани.1014 Можно согласиться с В. П. Шушариным, что «венгры-кочевники прошли через Русь не как завоеватели».1015 Но это не значит, что у приднепровских славян с венграми не было никаких военных конфликтов Венгерское предание, которым воспользовался Аноним рассказывало, как полагает В. П. Шушарин, о «столкновениях венгерских племен с русскими и об установлении между ними мирных отношений. Условиями этого мира были уход венгров с русской земли в Паннонию и предоставление русскими их бывшим противникам помощи продовольствием и другими предметами первой необходимости».1016 По всей видимости, надо говорить не просто о «помощи продовольствием и другими предметами первой необходимости», а о выкупе, откупе, предотвратившем взятие и разорение Киева уграми, иначе о контрибуции, но не ежегодной дани.

Принудить киевских полян к более или менее длительному данничеству венгры не могли. Они находились в состоянии миграции и не имели еще освоенной территории, которая могла бы служить базисом для организации военных операций и удержания в даннической зависимости встреченных на миграционном пути племен. Проникнув в Паннонию, угры погрузились в войны с тамошним населением, чтобы силой утвердить свое право на захваченные земли. Отзвуки этих войн сохранились в Повести временных лет, где читаем, как угры «почаша воевати на живущая ту волохи и словени». Ясно, что венграм тогда было не до русов, обитавших в Среднем Поднепровье.

Задержка угров в Русской земле, очевидно, была продиктована потребностью пополнения продовольствием и припасами, истощившимися за время долгой дороги. Понятно, почему венгерский Аноним сообщает о выдаче русами «вождю Альмошу» и его воинству пищевых продуктов, одежды, лошадей «с седлами и удилами»: верблюдов «для перевозки грузов». Соглашение о мире сопровождалось дарами, среди которых называются меха ласки и белки. Наряду с дарами русы выплатили контрибуцию (откуп) в обмен на отказ венгров брать Киев приступом. Удовольствованные и отягощенные полученным добром угры двинулись в дальнейший путь.

А. Н. Сахаров усматривает в русско-венгерском соглашении, как и в договорах Руси с Византией, продление «дипломатических традиций раннего средне-0ековья», еще раз демонстрируя не столько исторический, сколько наивнопатриотический подход в осмысле-дии фактов прошлого.1017

Восточные славяне не только платили контрибуции и дани, но и сами добывали их с оружием в руках, нападая на соседние страны, прежде всего на Византию, манившую варваров сказочным богатством. В 907 году князь Олег, собрав огромное разноплеменное войско, «иде на Грекы».1018 Достигнув Царьграда, он «выиде на брег и воевати нача, и много убийства сотвори около града греком, и разбиша многы полаты, и пожгоша церкви... и многа зла творяху русь греком, елико же ратнии творять».1019 Греки стали просить Олега: «Не погубляй града (выделено нами. – И. Ф.), имем ся по дань, яко же хо-щеши». Князь запросил дань из расчета 12 гривен на каждого воина. «И яшася греци по се, и почаша мира просити, дабы не воевал Грецкые земли (выделено нами. – И. Ф.). Олег же, мало отступив от града, нача мир творити со царьма грецкими, со Леоном и Александром, посла к нима в град Карла, Фарлофа, Вельмуда, Рулава, и Стемида, глаголя «Имите ми ся по дань"». Греки выдали олеговым воям «по 12 гривен на ключ» и согласились «даяти уклады на рускыа грады».1020Разберемся по порядку в греческих данях. Дело это, впрочем, Достаточно сложное, запутанное многими поколениями Историков. Некоторых исследователей летописная статья, содержащая рассказ о походе Олега на Царьград, Поражает своей неожиданностью. Именно такое ощущение переживает А. Н. Сахаров, когда, обращаясь к ней, Сталкивается с двумя как бы взаимоисключающими «заповедями» князя Олега: выплатить дань на каждого человека и «на ключь». Эти две головоломные «заповеди» породили у историков немало изобретательности чтобы как-то согласовать их.

В. Н. Татищев изображал произошедшее у стен Царь-града так, словно у него перед глазами был другой источник, отличающийся от известной нам древней записи. В первой редакции его Истории читаем: «И заповеда Олег дань даяти на 2000 кораблей, по 12 гривен на корабль, а в корабле по 40 мужей». Другая заповедь у него сформулирована так же: «И заповеда Олег дати воем на 2000 корабль по 12 гривен на ключь (на судно)...».1021 Не находя, по-видимому, здесь никакого различия или противоречия, историк во второй редакции своей Истории объединил две «заповеди» в одну: «И положи Олег дань на 2000 кораблей по 12 гривен на каждый ключ сребра, а в каждом корабли 40 человек счислялось».1022

Сходный прием у М. В. Ломоносова, хотя он, в отличие от В. Н. Татищева, говорил об уплате греками дани не на корабль, а на человека: «Дани потребовано от них по двенадцати гривен на человека. Всех было восьмдесят тысяч, по сороку на судне. На требование согласились, просили мира и прекращения разорительных военных действий. Олег, отошед мало от города, начал вступать в мирный договор со Львом и Александром, греческими царями. Для сего послал к ним вельможей, которые с греками согласились, дабы, сверх положенных двенадцати гривен на человека, платить дань в каждые полгода на российские городы... ».1023 О требовании Олега выдать разовым порядком дань на каждого находящегося с ним человека писали Ф. А. Эмин и М. М. Щербатов.1024

«Выше всякого вероятия» считал И. Н. Болтин мнение о дани на человека. Он полагал «весьма возможной 11 с летописью согласной» выплату дани на «каждое судно», приводя в качестве довода следующее соображение: «Флот сей (Олега. – И. Ф.) состоял из 2000 судов, на каждом судне было по 40 человек; то если на каждого человека положить по 12 гривен, составит всего 960 000 гривен, сиречь фунтов или литр. Такова количества серебра, уповаю, всей Греции в наличности не могло сыскаться».1025

Точку зрения М. В. Ломоносова отверг также И. П. Елагин: «Здесь примечается великая в Ломоносове ошибка. Он говорит, по 12 гривен на человека: число 80 000 необъятное. Но Нестор точно сказует: на ключ, то есть на лодку. Видно, что сие древнее речение было Ломоносову не известно, или он его не приметил».1026 И. П. Елагин, как и его предшественники, предполагал одноразовую выплату дани на каждую русскую ладью.

А. Л. Шлецер, полемизируя с теми историками, которые под летописным «ключом» разумели судно или лодку, замечал: «Но в словарях нахожу я только два значения слову ключ: собственно ключ и у каменщиков тот камень, которым замыкается свод, что называется также замок; каким же образом господа эти докажут, что оно в третьих значит лодку? Но если бы можно было чем доказать это, то оно очень хорошо бы шло к словам времянника. Олег потребовал сперва страшную сумму по 12 гривен на человека, но после, как обыкновенно случается, начал торговаться и согласился на 40-ю часть».1027

Не знал, чем «можно утвердить истину толкования» ключа как лодки и Н. М. Карамзин. «В какой старинной Русской книге, в каком Славянском наречии слов ключ знаменует лодку?» – с пафосом спрашивал он. Знаменитый историограф был убежден, что речь в летописи Идет о дани на каждого воина, что слово «ключ» употреблено летописцем «в смысле человека».1028

Замечания Н. М. Карамзина не повлияли на М. П. Погодина, который уверенно заявлял: «Греки спросили сколько дани угодно Руси. Олег потребовал по 12 гривен на ключ или лодку (что составило около трехсот пуд серебра)».1029

Двойное упоминание дани (на человека и на ключ) С. М. Соловьев отнес на счет составителя летописи: «Известный характер рассказа о походе Олеговом ясно указывает на источник – устные народные сказания, причем в летописи нельзя не заметить сшивку двух известий: она обличается повторением одного и того известия о дани сперва по 12 гривен на человека, а потом по 12 гривен на ключ».1030 Историк принял вторую версию, полагая, что олеговы послы Карл, Фарлоф, Велмуд, Рулав и Стемид «вытребовали по 12 гривен на корабль». Летописный «ключ», по С. М. Соловьеву, –это лодка, корабль. Ключом также «назывался багор, или крюк, которым привлекали лодки к берегу».1031

На сложную работу летописца указывал и В. И. Сергеевич. Обращаясь к рассказу летописи о походе Олега на Царьград, он замечал: «Все место летописи о мире 907 года представляется очень спутанным: тут есть очевидные повторения и вставки, прерывающие последовательное течение мысли. Составитель как будто имел под руками разнообразный материал, из которого он хотя и построил нечто целое, именно рассказ о походе и мире 907 года, но в ущерб ясности и последовательности изложения».1032 Сообщения летописца о двух «заповедях» Олега, первая из которых говорила о выплате дани на человека, а вторая – на ключ, воспринимались В. И. Сергеевичем как относящиеся к одному и тому же событию, но основанные на разных источниках.1033

Вставочный характер летописных известий (легендарных в своей основе) об олеговых данях не вызывал сомнений у М. С. Грушевского. Поздней вставкой ему казался текст летописи от слов «и начаша Греци мира дросити» до слов «и рече Олег». След вставки он видел «в повторном заявлении греков, что они готовы давать дань». В самой вставке М. С. Грушевский не исключал «додатки самого редактора»: в частности, из легендарного рассказа было взято и повторено здесь свидетельство «про контрiбуцию по 12 грив, на чоловiка (цифра неймовiрна, i ся подробиця могла заступити загальну згадку про контрiбуцiю в умови)».1034

Несколько иное толкование летописной записи предложил А. В. Лонгинов. Исследователь договоров русских с греками утверждал, что «содержание той заповеди, которая предъявлена Олегом в приступе к соглашению с греками, вошло в первую главу... условий мирного договора, судя по повторению ее сущности, с незначительным лишь редакционным изменением, вместо 12 гривен «на человекъ»... 12 гривен «на ключь"». Согласно А. В. Лонгинову, «дань в 12 гривен потребована по количеству не лодей, как думал Погодин, а воинов».1035

В советской историографии сложился тот же, собственно, набор мнений. Как и в старой исторической литературе, здесь слышатся сетования относительно сбивчивости и неясности летописного рассказа, повествующего о происшествиях под Константинополем в 907 году. Вот слова одного из крупных знатоков истории Древней Руси: «В летописном рассказе много неточного, много фантастического, вроде того места, где говорится о том, что Олег поставил корабли на колеса. Вызывает сомнение уплата греками 12 гривен на человека, хотя «на ключь» 12 гривен дани Византия уплатить могла, если в эТом «ключе» видеть «ключь"–уключину, т.е. символ Русской ладьи».1036 В. В. Мавродин, кому принадлежат Эти слова, выбирает, следовательно, из двух «разноречивых» сообщений о данях то, которое ему представляется более правдоподобным.

В. Т. Пашуто допускает возможность обеих «заповедей» Олега, но выплату дани связывает со второй, где значится «ключ». Ученый пишет: «Согласно договору Олег будто бы получил 12 гривен на «ключ», т.е. на руль, на корабль (первоначально он требовал эту сумму на каждого воина), что составило огромную дань в 24 тыс. гривен».1037

Встречаются исследователи, которые предпочитают говорить о греческой дани только на человека, не замечая свидетельства летописи о другой раскладке этой дани «на ключ». К ним принадлежит О. М. Рапов.1038Вместе с тем существуют примеры использования летописных указаний «на человека» и «на ключ» как одинаковых по смыслу и потому взаимозаменяемых. «Результатом похода 907 г., –читаем в книге П. П. Толочко, стал договор, заключенный между Византией и Русью в этом же году. Для Руси он был весьма почетным и выгодным. По его условиям Византия обязывалась уплатить единовременную контрибуцию «по 12 гривен на ключь» (в другом месте «на человекъ»), а также давать ежегодную дань».1039

По догадке А. Н. Сахарова, условие об уплате дани «на ключ» как бы корректирует первое требование Олега об уплате 12 гривен на каждого человека. Сама же «сумма, которую греки должны были выплатить руссам «на ключь», по-видимому, являлась единовременной денежной контрибуцией победителю».1040

Завершал историографическую справку о даннических «заповедях» князя Олега, упомянем А. Г. Кузьмина, который в летописной статье, помеченной 907 годом, подозревал компиляцию различных источников. «Компи-дятивность статьи, – утверждал он, – хорошо видна, в частности, в следующем повторе: Олег посылает к двум императорам требование: « Имите ми ся по дань». И реша Греци: «чего хочеши дамы ти». И заповеда Олег дати воем на 2000 корабль по 12 гривен на ключь». Между тем выше уже говорилось о «заповеди» Олега, только вместо понятия «ключ» (т.е. «уключина», где крепится весло) там счет велся на количество людей. Разная терминология в данном случае свидетельствует о разных источниках, в неодинаковых выражениях говоривших об одном и том же».1041

По нашему мнению, в исторической литературе до сих пор не дано удовлетворительного толкования летописной статьи, повествующей о событиях под Царьградом в 907 году, тогда как статья эта достаточно ясно рассказывает о произошедшем и (что самое главное) представляет собою единый и цельный текст, а отнюдь не компиляцию, составленную из различных источников. Чтобы убедиться в сказанном, прислушаемся к словам летописца. Он говорит, что войско Олега, сойдя на берег, принялось убивать, разорять и грабить окрестности ромейской столицы: «И выиде Олег на брег, и воевати нача, и много убийства сотвори около града греком, и разбита многы полаты, и пожгоша церкви. А их же имаху пленникы, овех посекаху, другиа же мучаху, иные же растреляху, а другыя в море вметаху, и ина многа зла творяху русь греком, елико же ратнии творять». Затем началась подготовка к штурму города, что нашло отражение в фантастической сцене движения по суху поставленных на колеса парусников.1042

Падение Константинополя со всеми вытекающими из него трагическими последствиями для городского населения казалось, надо думать, весьма реальным. И греки, чтобы избежать такой катастрофической развязки стали просить Олега: «Не погубляй града, имем ся по дань, яко же хощеши». Князь потребовал выплатить дань на каждого человека (воина) по 12 гривен.1043 Р0-меи «яшася по се», т. е. согласились, обязались выдать затребованное.1044 Следовательно, свой отказ от взятия и разорения Царьграда русский князь обусловил выкупом, из которого каждый воин получал положенную ему долю. Участниками дележа этого выкупа (дани, по терминологии летописца) были те воины, которые шли на приступ византийской столицы. Вместе с князем Олегом они и поделили первый выкуп. Подчеркнем еще раз, что то был выкуп только за Царьград. Намек на то, что его уплатили русам, имеется в летописном рассказе. Когда греки изъявили готовность дать дань, Олег, по выражению Лаврентьевской летописи, «устави воя».1045 Фразу «устави воя» обычно переводят как остановил воинов.1046 Однако в Ипатьевской летописи и Летописце Переяславля Суздальского читаем «стави вои»,1047 а в Новгородской Первой летописи младшего извода–«състави воя».1048 Можно думать, что Олег не остановил, а поставил, собрал, построил своих воинов.1049 К этому склоняет рассказ о «брашне и вине», которые «вынесоша» ему. Надо полагать, что греки «вынесоша» еду и хмельной напиток перед собранными воедино воями. По всей видимости, состоялось какое-то ритуальное языческое действо, символизирующее со стороны Руси прекращение военных действий. Тогда же, наверное, произошла раздача греческой дани (выкупа) ради спасения Царь-града. Но это не означало окончания войны. Оставив в покое столицу, Олег со всем воинством мог пойти, к примеру, на Амастриду, Сурож или другой какой-нибудь византийский город и там продолжить разорение и грабежи. Поэтому для полной безопасности страны нужен был, так сказать, полномасштабный мир. Вот почему «почаша греци мира просити, дабы не воевал Грецкые земли».1050 Если в первом случае греки просили не губить Царьград, то теперь они просят не воевать их землю – страну. Просьбы, как видим, разные. Естественно, что и выполнение их было обставлено разными условиями. Сначала Олег потребовал, чтобы греки выкупили стольный град, а потом выдвинул в качестве условия заключения мира выдачу единовременной дани на каждый корабль («ключ»), а также «укладов» на русские города. Греки и на это согласились, что показывает, в каком бедственном и безысходном положении они оказались.

Таким образом, мы не находим в летописном рассказе о походе Олега на Константинополь в 907 году никаких повторов и потому не считаем верным распространенное в исторической литературе мнение, будто этот рассказ скроен и сшит из разных источников. Напротив, мы имеем цельное повествование, отразившее последовательный ход событий у стен византийской столицы, бессилие греков перед бесчисленным воинством варваров, обуреваемых жаждой обогащения и для удовлетворения своей страсти готовых на самые страшные деяния.1051 Конечно, в нем нет желательной нам стройности, более того, оно несет на себе зримую печать легенды. Но задача исследователя в том и заключается, чтобы за легендарными пассажами увидеть подлинную жизнь.

Наряду с разовыми платежами «на человека» и «на ключ», т. е. дважды собранной контрибуцией,1052 Олег вынудил греков платить регулярную дань. О том, что такая дань была установлена, заключаем из концовки летописной статьи о походе 907 года, где сказано: «Царь же Леон со Олександром мир сотвориста со Олгом. имшеся по дань и роте заходивше межы собою...».1053 Еще В. Н. Татищев точно определил эту дань как погодную и отождествил ее с «укладами», какие греки, по выражению историка, «русским княжениям давали».1054 Новейший исследователь А. Н. Сахаров рассматривает «уклады» как регулярную ежегодную дань, «которую Византия, как правило, выплачивала либо своим союзникам, либо тем победителям, которые «за мир и дружбу», т.е. за соблюдение мирных отношений, вырывали у империи...».1055 Это справедливо, но в самом общем плане, если иметь в виду существо даннических платежей Византии тем, кто их домогался. «Уклады» же как конкретное явление есть порождение именно русско-византийских отношений, развивавшихся под сильным воздействием своеобразного политического статуса городов на Руси X века.

«Очень любопытно, – замечал в свое время И. Е. Забелин,– постановление Олега давать на русские города уклады. Если такой устав вместе с данью на 2000 кораблей по 12 гривен на человека можно почитать эпическою похвальбою и прикрасою, то все-таки несомненно, что эти уклады явились в предании не с ветра, а были отголосками действительно существовавших когда-либо греческих же даней, распределяемых именно по городам».1056 О том, что летописец брал свои сведения «не с ветра», думал и В. Д. Греков, подчеркивая бесспорную согласованность текста русско-византийских договоров X века с записями летописца.1057 Правда, Б. Д. Греков полагал, будто автор Повести временных лет (или его продолжатель – компилятор) от себя прибавил к перечню городов Полоцк, Ростов и Любеч.1058 Причем он исходил из того, что Полоцк был присоединен к владениям киевского князя лишь при Владимире Святославиче в 980 году.1059 Однако решение данного вопроса должно зависеть не от того, когда был присоединен к Киеву тот или иной город, а от того, кто участвовал в походе. Из летописи известно, что Олег «иде на Грекы», собрав «множество варяг, и словен, и чюдь, и кривичи, и мерю, и деревляны, и радимичи, и поляны, и северо, и вятичи, и хорваты, и дулебы, и тиверци».1060Поэтому нет ничего искусственного в упоминании среди «градов» Полоцка – города кривичей, принявших непосредственное участие в походе на Царьград.1061 То же можно сказать о Ростове, где жила меря и, вероятно, кривичи,1062 а также о Любече, расположенном в области обитания северян.1063 Кстати, М. Н. Тихомиров расценил упоминание Любеча в числе русских городов, получавших дань с Византии, как предостережение против распространенного мнения о вымышленности известий летописца.1064 Правоту ученого подтверждает содержащееся в тексте договора 907 года условие, отражающее все тот же своеобразный статус древнерусских городов: «Приходячи Русь да витают у святого Мамы, и послеть царьство наше, и да испишут имена их, и тогда возмут месячное свое, – первое от города Киева, и паки ис Чернигова и ис Переяславля, и прочии гради».1065 И. Е. Забелин следующим образом прокомментировал данный отрывок: «От каждого города в Царьград хаживали особые послы и свои гости, которые по городам получали и месячное содержание от греков, а это, со своей стороны, свидетельствует: что главнейшими деятелями в этих, отношениях были собственно города, а не князья и что князь в древнейшем русском городе значил то же, что он значил впоследствии в Новгороде».1066 Историк несколько торопил события, уравнивая положение князя в Новгороде будущих времен с положением князей в городах Руси X века. Достаточно сказать, что восточные славяне в X веке находились еще во власти родоплеменных отношений, тогда как люди Древней Руси ХI-ХII вв., в том числе, разумеется, и новгородцы, жили в условиях территориально-общинного строя. Это – две разные, хотя и тесно связанные друг с другом, эпохи начальной русской истории. Соответственно и положение князя в каждой из них имело свои особенности. При всем том И. Е. Забелин, однако, верно угадал проступающее в источнике своеобразное социально-политическое значение городов на Руси начала X в., которые являли собою самостоятельные государственные образования типа городов-государств, характерные для древних обществ, иначе – выступали в качестве правящих городов, где наряду с княжеской властью действовали такие присущие родовому обществу властные структуры, как совет старейшин и народное собрание.1067 Все это вполне объясняет, отчего в договоре Олега с греками фигурируют русские города -– крупнейшие политические центры, которые санкционировали и организовали поход на Царьград, утвердив тем свое право на получение дани. По-другому рассуждает А. Н. Сахаров, отвечая на вопрос, «почему ежегодная дань – «уклады́' – оплачивалась не Киевскому государству, как таковому, а на «грады»: Киеву, Чернигову, Полоцку и др.». Ответ ему подсказала «практика великокняжеских пожалований дани своим дружинникам, видным помощникам». Оказывается, эта дань «отдавалась им в лен».1068 Надо сказать, что для такого рода умозаключений есть вешняя зацепка. Летописец, перечислив города, которым греки обязались «даяти уклады», замечает: «по тем бо городом седяху велиции князи, под Олгом суще».1069 Можно подумать, что «уклады» предназначены упомянутым великим князьям.1070 Но тогда становится непонятно, зачем все ж таки в договоре называются города. Объяснять это тем, что тут перед нами случайность или несовершенство летописного слога, вряд ли правильно. Ведь в договорной статьей проходит и Киев, где великим князем был сам Олег. Последнее обстоятельство с достаточной ясностью говорит, что суть вопроса заключена именно в городах.

Итак, поход на Константинополь в 907 году принес Руси огромный успех. Князь с воями дважды (за Царьград и Греческую землю) взял выкуп, а также вынудил греков платить ежегодную дань крупнейшим русским городским общинам. Победители вернулись домой с несметным богатством: «И приде Олег к Киеву, неся злато, и паволоки, и овощи, и вина, и всякое узорочье».1071

Коллективный характер распределения разовых контрибуций и дани (на всех воинов и города) – явный знак заинтересованности широких кругов населения Руси в военных походах, обогащавших не только их непосредственных участников, но и тех кто оставался на Руси. Следует согласиться с А. Н. Сахаровым в том, что переговоры о контрибуции и дани были вынесены Олегом «на первый план»,1072 в чем, несомненно, просматривается главная, грабительская цель появления русов под Константинополем, тогда как остальные мотивы – лишь приложение к этой цели. Нельзя, однако, поддержать исследователя, когда он говорит об установлении «добрососедских отношений» Руси с Византией, определяя при этом выплату греками ежегодной дани как «тяжкую для них обязанность».1073 Добрососедство и выполнение «тяжкой обязанности» – понятие едва ли совместимые. Договор «мира и любви», продиктованный Олегом с позиции силы, мог соблюдаться лишь до перемены обстоятельств в пользу Византии, что и произошло в конце 30-х годов X века.

К этому времени ослабло и распалось Болгарское царство, враждовавшее ранее с Византией и причинявшее ей немало хлопот и вреда. Политика болгарской правящей верхушки становилась враждебной Руси.1074Ухудшились отношения Руси с Хазарией. Но самое, пожалуй, главное состояло в том, что на южных рубежах Руси появилась новая орда кочевников –печенегов, которые очень скоро стали важным фактором внешней политики правительства Византии.1075 Греки нередко использовали печенегов, натравливая их на своих врагов, включал, разумеется, и Русь, в чем откровенно признается Константин Баргянородный: «Пока василевс ромеев находится в мире с пачинакитами, ни росы, ни турки не могут нападать на державу ромеев по закону войны, а также не могут требовать у ромеев за мир великих и чрезмерных денег и вещей, опасаясь, что василевс употребит силу этого народа против них, когда они выступят против ромеев. Пачинакиты, связанные дружбой с василевсом и побуждаемые его грамотами и дарами могут легко нападать на землю росов и турок, уводить в рабство их жен и детей и разорять их землю».1076

Воспользовавшись благоприятной международной ситуацией, Византия перестала платить дань Руси, что вызвало новый поход на греков, но теперь уже киевского князя Игоря. Данная причина выступления русской рати была понятна уже В. Н. Татищеву: «Игорь, посылая в Греки по дань и виде, иж греки не хотяху уложенного со Ольгом платити, иде на греки».1077 Однако не всем исследователям она казалась очевидной, и Н. М. Карамзин, например, объяснял «войну Игореву с греками» желанием князя «прославить ею старость свою, жив до того времени дружелюбно с Империею».1078 Постепенно все же в литературе зрела мысль, что не ради удальства Игорь пошел на греков, а в наказание за нарушение ими прежних соглашений. С нею мы встречаемся и в советской историографии. «Вполне естественно предположить,– писал Б. Д. Греков, – что Византия старалась ликвидировать позорные для нее условия мира 911 года. Нарушение этих условий, которыми, конечно, дорожила Русь, вызвало поход Игоря 941 года...».1079 Такое же предположение высказал В. В. Мавродин: «Возможно, что Византия пыталась ликвидировать условия мира 911 года, и нарушение их и вызвало поход Игоря в 941 году».1080 В аналогичном плане высказывался и М. В. Левченко, отмечавший значительное улучшение внешнеполитического положения Византийской империи в первые 20 лет правления Романа. «Это укрепление позиций Византии не могло не отразиться на ее отношениях с Русью. Византийское правительство теперь могло считать чрезмерными те уступки, которые были Даны Руси по договорам 907–911 гг. и склонно было их ограничить или аннулировать». Произошел разрыв Прежних отношений Руси с Византией, о чем и свидетельствовал поход русской рати на Константинополь.1081 Вскоре такого рода построения историков были дополнены геополитическими, так сказать, соображениями.

Согласно Г. Г. Литаврину, «Византия, по-видимому не желала более соблюдать условия договоров 907 и 911 гг. Встревожило, по всей вероятности, империю и постепенное укрепление русских на берегах Черного моря. Русские пытались обосноваться в устье Днепра, оставаясь там и на зимнее время. Очевидно, речь шла о попытке русских использовать днепровское устье и другие районы Причерноморья в качестве плацдарма для подготовки весенних и летних военных экспедиций в бассейне Черного моря. В результате отношения Руси и Византии осложнились, следствием чего и был поход Игоря 941 года».1082 Происки византийской дипломатии, настраивавшей печенегов против Руси, заставили Игоря, по П. П. Толочко взяться за оружие: «Византия, опасаясь усиления Киевской Руси, пыталась воспрепятствовать этому посредством печенежской угрозы. В Киеве не сразу разгадали коварство императорского двора и вплоть до 30-х годов X в. Русь продолжала оказывать военную помощь Византии... В конце концов двойная игра византийской дипломатии, вероятно, была раскрыта, и между сторонами произошел разрыв. В 941 г. Игорь предпринял первый поход на Византию... ».1083 С точки зрения А. Н. Сахарова, к разрыву мирных отношений между Русью и Византией толкало «противоборство сторон в районе Северного Причерноморья и Крыма. Другим поводом, по-видимому-послужило прекращение Византией уплаты ежегодной дани... ».1084 Вместе с тем А. Н. Сахаров замечает, будто «видимым свидетельством этого разрыва стало прекращение империей уплаты дани Руси».1085 У автора, стало быть, получается, что неуплата греками дани являлась внешним выражением произошедшего разрыва, т. е. отказ Византии платить дань Руси явился не причиной «размирья», а его следствием. Послушаем, однако, летописца.

«Иде Игорь на Греки. И послаша болгаре весть ко царю, яко идуть Русь на Царьград, скедий 10 тысящь. Иже придоша, и приплуша и почаша воевати Вифинь-скиа страны, и воеваху по Понту до Ираклия и до Фафлогоньски земли, и всю страну Никодимийскую попленивше, и Суд весь пожгоша... Много же свытых церквий огневи предаша, монастыре и села пожгоша, и именья немало от обою страну взяша». Далее повествуется о поражении Руси на суше и на море, а также о возвращении Игоря в Киев, где он «нача совокупляти вое многи, и посла по варяги многи за море, вабя е на греки, паки хотя поити на ня».1086 При сравнении приведенного рассказа Повести временных лет с византийскими источниками (Хроникой Амартола, Житием Василия Нового) обнаруживается неточность передачи событий летописцем. Русское войско, как явствует из этих источников, проиграло битву 18 июня 941 года в первом морском сражении у Иерона, на ближних подступах к Константинополю. Много русских кораблей было сожжено «греческим огнем». Игорь с частью воинов воротился домой, а другие ушли к берегам Малой Азии. Там в районе Вифинии они все лето грабили и опустошали прибрежные области, пока византийские войска, возглавляемые Вардой Фокой и Куркасом, не вынудили их погрузиться на корабли и отплыть в сторону Фракии. Затем состоялось второе морское сражение, в котором русы опять были разбиты.1087 Там бесславно закончился первый поход Игоря против греков.

В источниках нет прямых указаний на то, какую цель преследовали русы, идя «на Грекы». Но из рассказов древнерусского летописца и греческих авторов о действиях русских воинов видно, что шли они прежде всего за добычей. Летописец прямо говорит о захвате ими богатства: «И именья немало об обою страну взяша». По свидетельству византийских авторов, игорево воинство разбитое у Иерона, направилось в прибрежные районы Малой Азии, чтобы продолжить там грабежи. Богатство, честь и слава, приобретаемые в бою, – вот что манило наших предков в Византии. Но главным, судя по всему, было приобретение богатства, ибо в нем воплощались и удача, и честь, и слава, и благоволение богов.

Прямой интерес Игоря и его воинов к богатству сквозит в летописных известиях о втором походе князя на Царьград, помеченных летописцем 944 годом, когда он, «совкупив вой многи, варяги, Русь, и поляны, словени, и кривичи, и тиверьце, и печенеги наа, и тали у них поя, поиде на Греки в лодьях и на коних, хотя мстити собе». Игорь не дошел еще и до Дуная, как перед ним появились византийские послы и сказали от лица императора: «Не ходи, но возьми дань юже имал Олег, придам и еще к той дани». Игорь созвал дружину на думу и «поведа им речь цареву. Реша же дружина Игорева: «Да аще сице глаголеть царь, то что хочем более того, не бивше-ся имати злато, и сребро, и паволоки? Егда кто весть, кто одолееть, мы ли, оне ли? Ли с морем кто светен? Се бо не по земли ходим, но по глубине морьстей: обь-ча смерть всем"». Игорь послушал дружину, взял «У грек злато и паволоки» и «възратися въспять».1088 Отсюда ясно, что поход затевался прежде всего ради дани. «Настойчивое выдвижение проблемы дани на первый план в переговорах Игоря с греческим посольством на Дунае, – пишет А.Н.Сахаров, – связь этого аспекта переговоров с русско-византийским договором 907 г., заключенным Олегом, убедительно говорят, что причиной очередного русско-византийского конфликта наряду с борьбой за сферы влияния в Северном Причерноморье и в Крыму было нарушение Византией своих финансовых обязательств».1089 Мы полагаем, что коренной причиной походов Игоря явилось именно «нарушение византией своих финансовых обязательств», т. е. прекращение даннических платежей, на которое греки решились не столько в ответ на притязания Руси в Северном Причерноморье и Крыму (их значение и эффективность не следует преувеличивать), сколько вследствие улучшения внешнеполитического положения Империи, позволившего занять ей более жесткую позицию по отношению к Руси.

Греки благоразумно решили не доводить дело до войны и посулили Игорю дань, «юже имал Олег». Император готов был и на большее. «Придам и еще к той дани», – говорил он через послов. О чем здесь конкретно идет речь? У А. Н. Сахарова читаем: «Что касается слов «придам и еще к той дани», то они означают обычную надбавку к установленной сумме дани».1090 По А. Н. Сахарову, надбавка–это увеличение именно дани. Однако не исключено тут и другое: предложение выплатить, помимо установленной Олегом ежегодной дани, единовременную контрибуцию. Недаром летописец сообщает, что Игорь с воями взяли «у грек злато и паволоки».1091 Греки, следовательно, взяли на себя обязательство платить дань по старине и сверх того выдали в знак примирения отдельную разовую сумму, которую нельзя назвать иначе, как контрибуцией. Вряд ли стоит отождествлять ее целиком с данью, как это сделал, например, К. Д. Кавелин.1092 Контрибуция – единовременный платеж, тогда как дань – платеж постоянный, хотя и одна и другая входят в понятие «данничество», с которым современная этнология связывает архаическую форму коллективной эксплуатации, возникай в процессе развития межэтнических противоречий и конфликтов.

Военные предприятия, организованные сыном Игоря князем Святославом по своим целям мало чем отличались от предшествующих. О воинских делах Святослава мы черпаем сведения из отечественных и византийских источников, которые не только дополняют, но ц корректируют друг друга, позволяя устранить односторонность информации русских летописцев и греческих хронистов. Среди ратных занятий Святослава особый интерес для нашей темы представляют балканские войны. Киевский князь начал воевать на Балканах не без стараний Византии, имевшей обыкновение стравливать опасных для себя противников, т. е. расправляться со своими врагами чужими руками. Вот и на этот раз император Никифор Фока направил к Святославу патрикия Калокира, чтобы побудить его напасть на Болгарию. Калокир привез в Киев 15 кентинариев (1500 фунтов) золота, предназначенного для распределения между «тавроскифами» в обмен на их выступление против болгар.1093 Миссия Калокира достигла поставленной цели: патрикий, прибыв «в Скифию, завязал дружбу с катархонтом тавров, совратил его дарами и очаровал льстивыми речами – ведь все скифское племя необычайно корыстолюбиво, в высшей степени алчно, падко на подкупы, и на обещания. Калокир уговорил [его] собрать сильное войско и выступать против мисян с тем. чтобы после победы над ними подчинить и удержать страну для собственного пребывания... ». Святослав, «возбужденный надеждой получить богатство, видя себя во сне владетелем страны мисян, поднял на войну все молодое поколение тавров. Набрав таким образом войско, состоявшее, кроме обоза, из шестидесяти тысяч цветущих здоровьем мужей, он вместе с патрикием Калокиром, с которым соединился узами побратимства, выступил против мисян».1094

Б. А. Рыбаков полагает, что «никакого приглашения, никакого дружественного договора Византии с Киевской Русью, направленного против болгар, на самом деле не было».1095 Но, помимо свидетельства византийского автора, существуют известия поздних летописцев, говорящие о том, что такого рода «приглашение» все же поступило от греков. В Никоновской летописи чихаем: «О Русском князе Святославе. При сем Никифоре царе, в лето 6475, иде Святослав на Болгары. Никифору царю изведшу на них, многаго ради их воевалия еже на Царьград... ».1096 Не следует отбрасывать это сообщение.1097 Вместе со сведениями Льва Диакона оно должно использоваться при воспроизведении того, что предшествовало походу Святослава на Болгарию. А предшествовало ему появление в Киеве императорского посольства, которое уговаривало русов идти «на Болгары», подкрепляя свои уговоры раздачей золота. По словам М. В. Левченко, «1500 фунтов золота, привезенные в Киев Калокиром, были авансом. По выполнении возложенных на него поручений Святославу, кроме военной добычи, было обещано денежное вознаграждение».1098 Важно подчеркнуть, что золото, доставленное в качестве аванса Калокиром в Киев, было передано не одному Святославу, а распределено и между русами,1099 входившими, вероятно, в ближайшее окружение князя, а также, быть может, среди более широкого круга известных в киевском обществе воинов.

Что касается Повести временных лет, то она говорит о походе Святослава без каких-либо упоминаний о предварительном соглашении греков с русами: «Иде Святослав на Дунай на Болгары. И бившимъся обоим, одоле Святослав болгаром, и взя город 80 по Дунаеве, и седе княжа ту в Переяславци, емля дань на грецех».1100 Перед нами картина войны, но отнюдь не «союза русских с болгарами», как пытается уверить Б. А. Рыбаков.1101 вообще представляется сомнительной данная летописная статья: «В этой короткой заметке ощущается ряд противоречий. Преувеличенным кажется такое большое количество дунайских городов; отчасти оно объясняется тем, что в свое время император Юстиниан построил на Дунае множество крепостей, часть которых потом опустела. Странным представляется и то, что одолел Святослав войско болгар, а дань взимал с Византии».58 Возможно, летописец преувеличил количество взятых Святославом болгарских городов, но ничего нет странного во взимании дани с Византии, а не с болгар. Ведь он остался в Переяславце не как завоеватель, а как правитель, князь: «И седе княжа ту».1102 Произошла, следовательно, метаморфоза – Святослав из завоевателя превратился в правителя. При каких обстоятельствах это совершилось летописец, к сожалению, умалчивает, констатируя лишь факт самого превращения, которому не стоит удивляться, поскольку оно соответствовало жизненной практике. То же случилось и с Олегом, когда он, захватив Киев, стал местным, киевским князем. О том, что Святослав, находясь в Переяславце, взял на себя функции правителя, можно судить по укоризненной речи киевлян: «Ты, княже, чюжея земли ищеши и блюдеши, а своея ся охабив».1103 Блюсти землю – одна из важнейших обязанностей князя как главы местной власти- Характерное признание сделал и сам Святослав, обращаясь к матери своей и боярам: «Не любо ми есть в Киеве быти, хочю жити в Переяславци на Дунай, яко то есть середа земли моей, яко ту вся благая сходятся: от Грек злато, паволоки, вина и овощеве разноличные, из Чех же, из Угор сребро и комони, из Руси же скора и воск, мед и челядь».1104 Примечательна терминология Святослава. Он хочет «жити в Переяславци на Дунай». По понятиям древнерусских людей, «жизнь» нередко означала волость, где правил тот или иной князь, а «жити» было синонимом «княжити».1105 Любопытно и то, что Святослав смотрит на Русь как бы со стороны, поставив ее в один ряд с явно чужими народами: греками, чехами и уграми. Он как бы отделяет «свою землю» от греческой земли, русской, чешской и венгерской. Какая это земля? Конечно, болгарская.1106 Поэтому бесплодны, на наш взгляд, ученые дебаты о том, русскую ли столицу или личную резиденцию намеревался Святослав перенести в Переяславец.1107 Он задумал совсем иное: покинуть Киев и сесть на княжение в Переяславце – там, «куда вся благая сводятся».1108 Какую-то роль в возникновении замыслов Святослава, как уже отмечалось, играли и греки, в частности Калокир, который соблазнял Святослава «выступить против мисян с тем, чтобы после победы на ними подчинить и удержать страну для собственного пребывания».1109 Калокир воспламенил воображение Святослава, который во сне уже вядел себя «владетелем страны мисян».1110

О желании Святослава уйти из Киева можно догадаться по его распоряжениям перед новым уходом в Дереяславец: «Святослав посади Ярополка в Киеве, а Ольга в деревех». Новгородцам он дал Владимира.1111Заботой о «державе» объясняет эти меры князя В. В. Мавродин. «Похоронив мать, –пишет он,– Святослав принялся за устройство своей державы. Для этого он сажает своих сыновей Ярополка в Киеве, Олега в земле древлян, в Овруче, а Владимира – в Новгороде. Такое распределение диктовалось необходмостью создать крепкую власть в недавно покоренной Древлянской земле и иметь в своих руках оба крупнейших города на великом водном пути «из варяг в греки"».1112 А. Н. Сахаров обнаружил тут раздел Руси: «Возвращаясь после смерти Ольги в июле 969 года на Дунай, в свой любимый Переяславец, Святослав даже разделил Киевскую землю между своими сыновьями. В Киеве он посадил Ярополка, древлянскую землю отдал Олегу, в Новгород отправил Владимира».1113 Однако ни В. В. Мавродин, ни А. Н. Сахаров, ни многие другие ученые не оценили должным образом факт наделения Ярополка «матерью градов русских» – Киевом. Ведь Святослав сажает Ярополка в Киеве, иначе – передает ему княжескую власть.1114 Перед нами уникальный, пожалуй, в истории Древней Руси случай, когда власть в Киеве получил сын при живом отце. А это, безусловно, означает, что мотивы передачи Святославом власти в Киеве старшему сыну были весьма необычны. Они явились следствием решения Святослава переселиться в Переяславец и сесть там на княжение. Верно угадал намерение киевского князя С. М. Соловьев: «Святослав спешил окончить свое княжение на Руси: он посадил своего старшего сына в Киеве, другого, Олега,– в земле Древлянской».1115

Все это позволяет разрешить недоумение Б. А. Рыбакова относительно того, что Святослав княжил в Переяславце, а дань брал с греков. Взойдя на княжеский стол в Переяславце,1116 он не мог собирать дань с местного болгарского населения, ибо данью облагали чужие племена и народы. Дань являлась выражением внешнего господства, навязанного и поддерживаемого военной силой. Она была унизительной для свободного народа. Вспоминается описанный Львом Диаконом характерный в этой связи эпизод, произошедший в Царьграде, когда к императору Никифору пришли болгары и заявили, что «их властитель требует обычной дани, за которой они посланы теперь к василевсу. [Никифор] был спокойного нрава, и его нелегко было вывести из себя, но [речь послов] против ожидания чрезвычайно его рассердила; преисполненный гнева, он воскликнул необычным для него громким голосом: «Горе ромеям если они, силой оружия обратившие в бегство всех не приятелей, должны, как рабы, платить подати грязному и во всех отношениях низкому скифскому племени!» Находясь в затруднении, он обратился к своему отцу Варде, – случилось, что тот, провозглашенный кесарем, был тогда при нем, – и спросил у него, как следует понимать то, что мисяне требуют у ромеев дани: «Неужели ты породил меня рабом и скрывал это от меня? Неужели я, самодержавный государь ромеев, покорюсь нищему, грязному племени и буду платить ему дань?». Он тут же приказал отхлестать послов по щекам и сказал им: «Идите к своему вождю, покрытому шкурами и грызущему сырую кожу, и передайте ему: великий и могучий государь ромеев в скором времени придет в твою страну и сполна отдаст тебе дань, чтобы ты, трижды раб от рождения, научился именовать повелителей ромеев своими господами, а не требовал с них податей, как с невольников"».1117 Если это и вымышленная сцена, то все равно по ней можно судить о понятиях того времени насчет даннической зависимости.1118 Она, повторяем, оскорбляла свободный народ. И все же Никифор дань Святославу платил. Русский князь, как мы знаем, княжил в Переяславце, «емля дань на грьцех». Что это была за дань?

По В. Н. Татищеву, Святослав «оставался жить в Переяславце, куда ему греки уложенную погодную дань безспорно присылали».1119 Примерно так же рассуждает А. Н. Сахаров. Летописная фраза «и седе княжа ту в Переяславци, емля дань на грьцех» исполнена, по его мнению, «большого исторического смысла. Она возвращает нас к истокам русско-византийских мирных урегулирований – вопросу об уплате империей ежегодной дани Руси. Уплата дани... лежала в основе всех мирных соглашений Руси с Византией, начинал с 860 года. Действие этого условия приостанавливалось во время военных конфликтов и возобновлялось после заключения очередного русско-византийского договора. Мы не знаем, прекращала ли Византия выплачивать дань Руси в период их конфликта 966–967 годов. Но судя по тому факту, что летописец упомянул о взимании Святославом дани с греков во время пребывания его в Переяславце, это может быть косвенным свидетельством нарушения империей своих традиционных финансовых обязательств в отношении союзника».1120 Эти обязательства явились предметом обсуждения во время пребывания в Киеве посольства, возглавляемого Калокиром. «Судя по тому, что Святослав явился в Переяславец и продолжал брать дань с греков, византийское посольство подтвердило действующие пункты договора 907 года, в частности о выплате Византией ежегодной дани Руси».1121

Иначе видится дань, какую получал Святослав в Переяславце, другому исследователю В. В. Мавродину. Обещанное Никифором Фокой вознаграждение за выступление против болгар – вот что такое, по догадке ученого, эта дань.1122 Согласно М. В. Левченко, русский князь «получил от императора обещанное вознаграждение, о чем говорит летопись: «емля дань на Грьцех», хотя не Полностью».1123

Интересное предположение высказал В. Т. Пашуто: Святослав, оказавшись в Переяславце, заключил, по-видимому, «какое-то соглашение с Византией. Быть может, оно было тройственным – русско-болгарско-византийским, ибо в 968 г. император отказался платить Болгарии предусмотренную договором 927 г. дань. Святослав мог стать правоприемником части этой дани».1124

Б. А. Рыбаков назвал дань с греков контрибуцией, наложенной на Византию в итоге «нижнедунайских военных действий».1125 А М. Я. Сюзюмов и С. А. Иванов усматривают в ней «какие-то суммы», которые получал Святослав от Никифора.1126

По-видимому, надо отказаться от однозначных определений упоминаемой летописцем дани, поступавшей Святославу в Переяславец. Обращает внимание многократность взимания дани князем, что подчеркнуто глагольной формой «емля». За этой многократностью угадывается неоднородность платежей, идущих Святославу. То могла бы быть дань, приносимая новому правителю Болгарии, возможно, в качестве правопреемника прежних даннических поступлений болгарам, как предположил В. Т. Пашуто. Если данная догадка верна, то надо говорить о возобновлении выплаты дани Болгарии византийским правительством, прерванной Никифором, который в 965 году отказался «давать дань» болгарам и весной 966 года начал военные действия против них.1127 Теперь император вынужден был снова платить дань Болгарии в лице ее правителя (как оказалось, мимолетного) Святослава, представлявшего для Византии большую опасность.1128 Эта дань шла «мира деля». Кроме того, князь мог получать какую-то часть ежегодной дани, определенной Руси в соответствии с русско-византийскими договорами. Не исключены здесь и разовые подношения в виде даров. Следовательно, летописная формула «емля дань на грьцех» должна быть истолкована в смысле взимания Святославом различных платежей, о которых, разумеется, мы можем высказывать только предположения.

Вопрос о данях остается одним из главнейших для руси и с переменой обстоятельств, связанной с началом русско-византийской войны. Из летописи узнаем, что Святослав, одолев болгар после возвращения своего из Киева на Дунай и взяв «копьем» Переяславец, «посла къ греком, глаголя: «Хочю на вы ити и взяти град вашь, яко сей"». В ответ греки «реша: «Мы неду-жи противу вам стати, но возми дань на нас, и на дружину свою, и повежьте ны, колико вас, да вдамы по числу на главы». И рече Святослав: Есть нас 20 тысящь, и прирече 10 тысящь, бе бо Руси 10 тысящь толко. И пристроиша грьци 100 тысящь на Святослава, и не даша дани».1129Если приведенная запись не запечатлела подлинные исторические факты, то она, несомненно, отразила представления летописца и его современников о том, как предотвращали войну те, кто был неспособен отразить врага. Для этого следовало дать «окуп», т. е. выплатить неприятелю контрибуцию. И лишь потом приступали к переговорам и заключению договора «мира и любви», устанавливавшего долговременные даннические отношения между бывшими противниками.

Греки, если верить летописцу, хитрили, не собираясь на самом деле платить дань.1130 Святослав меж тем, преодолев Балканский хребет, разорил Фракию и быстро продвигался к Царьграду, «воюя и грады разбивая, иже стоять и до днешнего дне пусты». Но, как свидетельствуют византийские источники, русы потерпели поражение у Аркадиополя и отступили. Летопись, напротив, изображает Святослава победителем, которому греки были не в силах противостоять. В ней повествуется о том, как василевс срочно созвал «боляре своя в Полату, и рече им: «Што створим, яко не можем противу ему стати?"». А дальше следуют сцены, за внешней стороной которых скрывается глубинный смысл событий, вольно или невольно завуалированный русским книжником начала XII века.

«Боляре» посоветовали императору: «Поели к нему (Святославу. – И.Ф.) дары, искусим и, любезнив ли есть злату, ли паволокам?». И вот когда греки пришли с «поклоном» к Святославу и «положиша пред ним злато и паволоки», князь, «кроме зря», будто бы сказал отрокам своим: «Схороните». Однако совсем по другому повел себя князь, получив от василевса «мечь и ино оружье». Он, приняв дар, «нача хвалити, и любити и целовати царя». Недобрый знак увидели в этом царевы бояре: «Лют се мужь хочет быти, яко именья не брежет, а оружье емлеть. Имися по дань». И царь направил послов к Святославу, «глаголя сице: «Не ходи къ граду, возми дань, еже хощеши»; за малом бо бе не дошел Царяграда. И даша ему дань; имашеть же и за убьеныя, глаголя, яко «Род его возметь». Взя же и дары многы, възратися в Переяславец с похвалою великою».1131 Так излагает события Повесть временных лет. По мнению Д. С. Лихачева, ее «рассказ об испытании Святослава дарами носит характер сделанного на основе дружинного предания с ярко выраженной дружинной идеологией».1132 Нам представляется, что «дружинная идеология» здесь вторична относительно первоначальной смысловой основы данного рассказа, который, собственно, и стал рассказом об испытании Святослава дарами благодаря введению в него дружинных мотивов. Кому принадлежит эта новация, летописцу или устным сказителям, установить трудно. Более посильной является задача приближения к исконному смыслу означенных событий.

В Новгородской Первой летописи младшего извода эпизод с греческими дарами золотом и паволоками представлен несколько иначе, чем в Повести временных лет. Там читаем: «И поведоша Святославу: яко приидоша Греци с поклоном. И рче Святослав: «введите их семо» ; и абие приведоша и. Онем же слом пришедшим и пакы поклонившимся ему, и положижа пред ним злато и паволокы. И рече Святослав, кроме зря, отроком своим: «возмете, кому что будет». Они же поимаша, а слы цареве, видевши тое, приидоша к цесарю».1133 В отличие от Повести временных лет, которая сообщает о распоряжении Святослава «схоронить» (спрятать) принесенные греческими послами золото и паволоки, Новгородская Первая летопись говорит о раздаче этих богатств княжеским отрокам. То же имеем и в Никоновской летописи: «И рече Святослав отроком своим, кроме зря: «возмите кому что будеть»; они же поимаша».1134 Архангелогородский летописец, сохранивший в своем составе более исправную и полную редакцию Начального свода, нежели та, что дошла до нас в Новгородской Первой летописи младшего извода,1135 содержит любопытные нюансы, отличающие его от Повести временных лет, Новгородской Первой летописи и Никоновского свода: «и приведоша послы, и поклонившася ему (Святославу.– И. Ф.), и положиша пред ним злато и паволоки. И раз-да Святослав отроком своим и разделити им повеле, а сам, не зря и не отвеща послом ничтоже, и отпусти их».1136 Князь, стало быть, раздает отрокам своим «злато и паволоки», принесенные греческими послами, повелев им также «разделити» (поделить, оделить)1137 эти сокровища. Вероятно, тут подразумеваются не только отроки, но и другие лица из числа иных воинов. Святослав не дал послам никакого ответа и отпустил их ни с чем. Безрезультатность встречи византийского посольства с русским князем отмечена и в первой редакции Истории Российской В. Н. Татищева: «А ничто же послом отвеща».1138 Во второй редакции говорится о раздаче греческих подношений широкому кругу: «Святослав, не возрев на дары, рек служасчим своим: «Возьмите и раздайте требуюсчим"».1139 Историк, по-видимому, комбинировал свой рассказ из имеющихся у него различных летописных источников. Отталкиваясь от приведенных сведений, почерпнутых из летописей, а также от татищевских известий, выскажем и мы свое суждение о произошедшем.

Несмотря на поражение Святослава у Аркадиополя русские «вой», находившиеся неподалеку от Царьграда. страшили греков. Поэтому те и направили посольство с богатыми дарами к Святославу, чтобы договориться с ним о мире. Дары были приняты и розданы воинам. Но золото и паволоки, присланные императором, не убеждали князя в том, что греки искренне хотят мира. К тому же памятен был их недавний обман. Вот почему Святослав «не отвеща послом ничтоже», т. е. не дал мира. Ему нужны были более веские подтверждения готовности василевса прекратить войну. Тогда «царь» послал Святославу «мечь и ино оружье». Для князя-язычника этот новый дар являлся знаком подлинного миролюбия греков. В языческом ритуале, сопровождавшем заключение мира, оружию придавалось особое значение. Когда Олег «творил» мир с греками, то мужи его «кляшася оружьем своим».1140 Князь Игорь и его окружение, ходя на «роту» при заключении мирного договора 944 г., «покладоша оружье свое».1141 Договариваясь о дружбе, русский воевода Претич и печенежский вождь обменялись оружием: «въдасть печенежский князь Претичю конь, саблю, стрелы. Он же дасть ему броне, щит и мечь».1142 За нарушение условий договора 971 года русы навлекали на себя грозные кары, среди которых была и такая: «своим оружьем да исечени будем».1143 Примечательны слова автора Повести временных лет о том, что Святослав, получив от императора мечь и «ино оружье», стал «хвалити, и любити, и целовати царя». Обычно эти слова переводят так, будто обрадованный оружием князь, хвалил василевса, выражал ему любовь и благодарность.1144 Однако в Новгородской Первой летописи находим несколько иное чтение, отличающееся от Повести временных лет. Святослав, приняв оружие, «нача лк>бити и хвалити и целовати, яко самого царя».1145 Что же мог целовать князь, «яко самого царя». Скорее всего присланный царем меч. Если это так, то мы имеем перед собой фрагмент ритуального языческого обращения с оружием, полученным в знак примирения и окончания войны.1146 Следовательно, в сцене с дарами золотом, паволоками и оружием улавливается иной, глубинный языческий смысл, затушеванный в Повести временных лет.1147

Получив оружие от «цесаря», Святослав мог теперь поверить в искренность его мирных побуждений. С данью и многими дарами он ушел за Балканы. Но «льстивые» греки на самом деле не помышляли о мире и вскоре напали на русских, но не добились безусловной победы.1148 И тогда они снова повели речь о мире. Святослав же «поча думати с дружиною своею, рька сице: «Аще не створим мира со царем, а увесть царь, яко мало нас есть, пришедше оступять ны в граде. А Руска земля далеча, а печенеги с нами ратьны, а кто ны поможеть? Но створим мир со царем, се бо ны ся по дань яли, и то буди доволно нам. Аще ли почнеть не управляти дани да изнова на Руси, совкупивше вой множайши, пойдем Царьгороду» Люба бысть речь си дружине, и послаша лепшие мужи ко цареви, и придоша в Деревъстръ, и поведаша цареви».1149 Отсюда ясно, что главным условием мира для Руси было согласие греков платить ежегодную дань.1150

События, связанные с войнами Святослава против болгар и греков, демонстрируют весь набор приемов принудительного изъятия материальных ценностей одним этносом у другого. Это – прямой вооруженный грабеж, вынужденные дары, единовременные платежи (контрибуции), долгосрочные дани.

По окончании военной кампании Святослав с огромным «именьем» и «полоном» возвращался на Русь. Но у днепровских порогов его подстерегали печенеги: «И приде Святослав к порогом, и не бе льзе проити порог. И ста зимовати в Белобережьи, и не бе у них брашна уже, и бе глад велик, яко по полугривне глава коняча, и зимова Святослав ту». Весною князь снова попытался «проити порог», но не сумел и пал в бою с печенегами.1151

В летописной традиции и научной литературе виновниками гибели Святослава представлены соответственно болгары и византийцы, известившие печенегов о воз вращении князя домой с большим богатством. Однако интересные соображения на сей счет высказал Л. Н. Гумилев. Он писал: «Существует, и уже стало общепринятым, предположение, что Цимисхий, отпустив русов из Доростола, договорился с печенегами о последующем их истреблении. Это мнение представляется предвзятым. Зачем было нужно тратить золото на подкуп кочевников, когда эскадра из 300 кораблей с огнеметами могла сжечь деревянные ладьи израненных русов на пути от устья Дуная до Днепровского лимана. Дешевле и радикальнее! Затем, как могли печенеги с осени 971 г. до весны 972 г. бросить пастьбу скота, кочевание, заготовку сена и прочие неотложные дела, только чтобы караулить русский отряд? Ну а если бы русы прошли в Киев на конях по долине Буга, т. е. через земли тиверцев, тогда все ожидание было бы напрасным. И наконец, Кедрен и Зонара сообщают, что Цимисхий, стремясь к скорейшему миру, предложил печенегам союз с Византией, если они пообещают не переходить Истр (Дунай), не разорять Болгарию, ставшую византийской провинцией, и «позволить русам пройти через их землею в свое отечество». Печенеги согласились на все, кроме последнего, так как «были ожесточены на русов за то, что они заключили мир с римлянами». Нет, не похожи печенеги на алчных дикарей, продающих свои услуги за подачки. Ясно, что у них были свои политические цели, которые нам пока не ясны, но, может быть, прояснятся впоследствии».1152

Разобрав имеющиеся в распоряжении современных ученых данные, Л. Н. Гумилев приходит к выводу, что причину ожесточения печенегов против Святослава надо искать в Киеве, где всеми делами заправляла христианская партия, враждебная Святославу – князю-язычнику. Именно христиане не хотели допустить его возвращения в днепровскую столицу. Они как раз и были заинтересованы в смерти князя. Во главе киевских христиан стоял старший сын Святослава Ярополк, который. зная, что происходит на Нижнем Днепре, сговорился с печенегами. «Следовательно, вина за смерть Святослава лежит не на христианах Константинополя, а на христианах Киева».1153

Л. Н. Гумилев справедливо, на наш взгляд, связал гибель Святослава с обстановкой, сложившейся тогда в Киеве. Но причина неприятия киянами Святослава возникла, по-видимому, не на религиозной, а на политической почве. Не надо преувеличивать значение христианской общины в жизни Киева середины X века. Политическая роль ее в то время была еще не столь уж значительной, как кажется Л. Н. Гумилеву.1154Роковым для Святослава стал его политический разлад с киевской общиной. На чем основано это наше предположение?

Святослав, как мы знаем, пренебрег интересами Киева, из-за чего стольный город чуть ли не взяли печенеги. Своим поведением князь вызвал явное недовольство и возмущение киевлян. Несмотря на это, он оставил и город и киевское княжение ради того, чтобы стать правителем Болгарии.1155 Значит, из Киева он ушел по собственной воле. Правда, Л. Н. Гумилев полагает, будто Святослав «не просто покинул Киев, а был вынужден его покинуть и уйти в дунайскую оккупационную армию, которой командовали его верные сподвижники Сфенкел, Икмор, Свенельд».1156 С этим утверждением ученого нельзя согласиться, поскольку Святослава позвали в Киев именно горожане, чтобы он оборонял их. По призыву киян князь и вернулся в город.1157 Но его неудержимо влекло на Дунай, что и вызвало в конце концов отчуждение людей к своему властителю. Вполне возможно, что Святослав посадил на киевский стол Ярополка под давлением киян, боявшихся снова остаться без князя. И вот теперь «блудный» князь, потерпевший поражение в войне, возвращался домой. Но там его не ждали, больше того: не хотели видеть.1158 О настроениях в Киеве знали, по всему вероятию, мужи из ближайшего княжеского окружения, в частности Свенельд, о чем судим по поступкам воеводы.

Повесть временных лет рассказывает, как Святослав, «сотворив мир» с греками, «поиде в лодьях к порогом. И рече воевода отень Свеналд: «Поиде, княже, на коних около, стоять бо печенези в порозех». И не послуша его доиде в лодьях. И послаша переяславци к печенегом, глаголюще: «Се идеть вы Святослав в Русь, взем именье много у грек и полон бещислен, с малою дружины». Слышавше же се печенези заступиша пороги».1159Святослава убили, а Свенельд «приде Киеву к Ярополку».1160 Эту историю сообщают и другие летописцы.1161 Приводит ее и В. Н. Татищев.1162 Архангелогородский летописец, излагая события аналогичным образом, добавляет одну подробность, касающуюся Свенельда, который якобы «убежа с бою», что был у русов с печенегами, «и приде в Киев к Ярополку сыну Святославлю, и сказа ему смерть отцеву, и плакася по нем со всеми людьми».1163

В предании Повести временных лет об уходе Святослава с Дуная и гибели его на Днепре много неясного. С. М. Соловьев говорил, что «это предание, как оно занесено в летопись, требует некоторых пояснений. Здесь прежде всего представляется вопрос: почему Святослав, который так мало был способен к страху, испугался печенегов и возвратился назад зимовать в Белобережье; если испугался в первый раз, то какую надежду имел к беспрепятственному возвращению после, весною; почему он мог думать, что печенеги не будут сторожить его и в это время; наконец, если испугался печенегов, то почему не принял совета Свенельдова, который указывал ему обходной путь степью? Другой вопрос: каким образом спасся Свенельд? Во-первых, мы знаем, каким бесчестьем покрывался дружинник, оставивший своего вождя в битве, переживший его и отдавший тело его на поругание врагам; этому бесчестью наиболее Подвергались самые храбрейшие, т. е. самые приближенные к вождю, князю; а кто был ближе Свенельда к Святославу?... И неужели Свенельд не постыдился бежать с поля боя, не захотел лечь со своим князем? Во-вторых, каким образом он мог спастись? Мы знаем, как затруднительны бывали переходы русских через пороги, когда они принуждены бывали тащить на себе лодки и обороняться от врагов, и при такой малочисленности Святославовой дружины трудно, чтоб главный по князе вождь мог спастись от тучи облегавших варваров Для решения этих вопросов мы должны обратить внимание на характер и положение Святослава, как они выставлены в предании. Святослав воевал Болгарию и остался там жить; вызванный оттуда вестью об опасности своего семейства, нехотя поехал в Русь; здесь едва дождался смерти матери, отдал волости сыновьям и отправился навсегда в Болгарию, свою страну. Но теперь он принужден снова ее оставить и возвратиться в Русь, от которой уже отрекся, где уже княжили его сыновья; в каком отношении он находился к ним, особенно к старшему Ярополку, сидевшему в Киеве? Во всяком случае ему необходимо было лишить последнего данной ему власти и занять его место; притом, как должны были смотреть на него киевляне, которые и прежде упрекали его за то, что он отрекся от Руси? Теперь он потерял ту страну, для которой пренебрег Русью, и пришел беглецом в родную землю. Естественно, что такое положение должно было быть для Святослава нестерпимо; не удивительно, что ему не хотелось возвратиться в Киев, и он остался зимовать в Белобережье, послав Свенельда степью в Русь, чтоб тот привел ему оттуда побольше дружины... Но Свенельд волею или неволею мешкал на Руси, а голод не позволял Святославу медлить более в Белобережье; идти в обход степью было нельзя: кони было съедены, по необходимости должно было плыть Днепром через пороги, где ждали печенеги. Что Святослав сам отправил Свенельда степью в Киев, об этом свидетельствует Иоакимова летопись».1164 Действительно, из Иоакимовой летописи узнаем, что Святослав «вся воя отпусти полем ко Киеву, а сам не со многими иде в лодиах».1165 Свидетельство летописи Иоакима, некоторые детали рассказа Повести временных лет, размышления С. М. Соловьева и Л. Н. Гумилева помогают воссоздать (приблизительно и гипотетично) финальную картину жизни Святослава, а также обозначить роль воеводы Свенельда в княжеской смерти.

Возникает вопрос, когда Свенельд предупредил князя о грозящей опасности со стороны печенегов: до отплытия его от берегов Дуная или на Днепре перед приходом Святослава к порогам? За этим вопросом следует другой, когда Свенельд покинул князя и отправился правобережными степями в Киев: накануне ли ухода Святослава с Дуная, по отступлении ли его в Белобережье на зимовку или же после разгрома русской дружины и гибели ее предводителя? От ответа на поставленные вопросы прояснится в какой-то мере значение Свенельда в трагическом конце Святослава.

Иоакимовская летопись говорит о том, что Святослав русских воев «отпусти полем ко Киеву» до того, как сам тронулся в путь водою. Разумеется, вой не могли уйти в Киев без воеводы. Таковым, как известно, был Свенельд, который, по всей видимости, и возглавил воинов, ушедших «полем» восвояси. Автор Повести временных лет не противоречит, по нашему мнению, Иоакимовской летописи. У него Свенельд предупреждает Святослава о печенежской опасности прежде, чем «переяславци» сообщают печенегам о возвращении русского князя «в Русь».1166 Послать же весть печенегам переяславцы вряд ли могли раньше отплытия княжеской флотилии. Отсюда следует, что русское войско, собираясь домой, еще в Болгарии разделилось на две части, одна из которых пошла по суху со Свенельдом «на коних около», а другая со Святославом отправилась в ладьях к Днепру. Будь все иначе, предостережение Свенельда оказалось бы излишним, так как Святослав, добравшись до днепровских Порогов, убедился бы сам в печенежской засаде. Намек на возвращение Святослава с частью воинов, причем Незначительной, содержится, полагаем, в словах переяславцев о том, что Святослав «идеть с малом дружины». Заметим, кстати, что переяславцы могли известить печенегов о выступлении князя «с малом дружины» после того, как русское войско, разделившись надвое, вышло в дорогу. Наконец, допустив движением устью Днепру всей княжеской рати, мы должны будем признать, что ца суда были погружены и все имевшиеся в войске боевые кони,1167 но это маловероятно.

Итак, Свенельд с конными воинами пошел в Киев не с Днепра, а с Дуная,1168 о чем свидетельствует Иоаки-мовская летопись. К этому предположению склоняет и ряд приведенных нами соображений.1169 Но, приняв его, мы должны признать такую осведомленность Свенельда, какой не располагал даже Святослав. Откуда она? Не получал ли он какие-то сведения из Киева? И не были ли ему известны замыслы правителей, оставленных Святославом властвовать в полянской столице?

Для такого рода вопросов есть определенные основания.

Обращает внимание особое положение Свенельда. «равно другаго свещанья, бывшего при Святославе, велящем князи рустем, и при Свенальде», – такими словами начинается русско-византийский договор 971 г.1170 дто позволило М. И. Артамонову сказать, что Свенельд «выступает наравне с князем».1171 Высокий статус Свенельда подчеркнут в летописи тем, что он – «воевода отень», а не роевода Святослава. Во всем тут чувствуется некоторое соперничество наших героев. О том же говорит и возвращение воеводы в Киев отдельно от князя. По сути Свенельд оставил Святослава на произвол судьбы, поступив так, как не мог поступить верный и преданный «княжой муж». Свенельд, как явствует отсюда, не столько был связан с князем и княжеской дружиной, сколько с воями – народным ополчением киевской общины. Далее вспоминается летописное свидетельство, до сих пор недостаточно оцененное исследователями: Свенельд «приде Киеву къ Ярополку». Следовательно, воевода вернулся не просто в Киев, а пришел к Ярополку. Здесь Ярополк фигурирует как правитель, под вассальный покров которого отдается Свенельд. То был уже полный разрыв со Святославом.1172

Когда Святослав терпел бедствия в Белобережье, Свенельд уже находился при Ярополке. Из Киева можно было подать помощь переносившим лишения Святославу и его воинам.1173 Но она не последовала. Святослав, как мы убедились, никому был не нужен в Киеве: ни местной общине, интересами которой он пренебрегал, Ярополку с ближними мужами, которые не желали впускать власть из своих рук. В Киеве не только не Помышляли о помощи Святославу, но и устроили печенежскую ловушку неугодному князю.1174 В итоге он погиб. В смерти его были повинны кияне, проявившие к нему полное равнодушие и даже отчуждение, Ярополк сговорившийся с печенегами,1175 и обуреваемый властолюбием Свенельд, надеявшийся усилить свое влияние в Киеве. Последующие события, кажется, подтверждают нашу догадку.

Вскоре после гибели Святослава началась кровавая усобица между его сыновьями. Летописец по-своему и, как нам думается, неверно объясняет причину начала межкняжеской распри. Он говорит: «Лов деющю Свеналдичю, именем Лют, ишед бо ис Киева гна по звери в лесе. И узре и Олег, и рече: «Кто се есть?». И реша ему: «Свеналдичь». И заехав, уби и, бе бо ловы дея Олег. И том бысть межю ими ненависть, Ярополку на Ольга, и молвяше всегда Ярополку Свеналд: «Поиди на брат свой и прими волость его, хотя отмьстити сыну своему».1176 Затем следует описание войны Ярополка с Олегом.

Данный летописный текст является, похоже, переработкой более ранних записей, которыми располагал летописец. Возможно, то было Сказание о первых русских князьях, написанное, по предположению М.Н.Тихомирова, в Киеве вскоре после крещения Руси.1177 В части, интересующей нас, оно подверглось смысловой обработке, сопровождавшейся перекройкой текста, следы чего видны в летописной статье. Так, обращает внимание фраза: «И о том бысть межю ими ненависть, Ярополку на Ольга». Неуклюжее построение этой фразы очевидно: вопреки правилам древнерусского языка местоимение в ней употреблено прежде упоминания лиц, которых оно обозначает. Неожиданно тут появляется и Ярополк. Не произведена ли здесь замена имен? Если ответить положительно на поставленный вопрос, то возникает другой: чье имя стояло в начальной редакции рассказа. Ответ возможен один: имя Свенельда.1178 Положим, однако, что наше предположение не соответствует действительности. Но и тогда нужно признать: грамматическая несообразность текста и неожиданное появление в нем имени Ярополка, указывают на значительное сокращение первоначального повествования, произведенное летописцем и затемнившее его содержание.

В летописном рассказе не согласовано также убийство Люта Свенельдича с причиной, побудившей Олега на кровавое дело. «Бе бо ловы дея Олег», – говорит летописец, мотивируя убийство Люта. Будь так, Олег вряд ли бы стал выяснять, кто гонит зверя «в лесе». Но он спрашивает: «Кто се есть?». И лишь узнав, что это «Свеналдичь», убивает его.1179 Стало быть, Олег совершает убийство не потому, что встретил в своих угодьях незванного охотника, а потому, что им оказался сын Свенельда. Значит, причина, побудившая Олега расправиться с Лютом была иной, чем та, какую называет летописец.1180 И все же эта мысль прижилась в летописной и научной литературе.

Ее придерживались уже древнерусские книжники. Составитель, например Летописца Переяславля Суздальского утверждает, будто Свенельд «свадил» Ярополку с Олегом «о ловищах звериных».1181 Летописцы московской поры повторяли автора Повести временных лет.1182? То же проделал и В.Н. Татищев. «Лют зовомый, сын Свеналд, – читаем в первой редакции его Истории, шед ис Киева к Деревской области, ловы деющи, и внезапу в лесе узре его Олег и рече: «Кто сей есть?». И реша ему: «Свеналдич». И заехав Олег, и уби его, бе бо ловы дея».1183 Во второй редакции добавлены некоторые подробности: «Лют зовомый, сын Свеналдов, ходил ис Киева для ловли зверей к Древлянской области и внезапу съехался с Ольгом князем, где учинилась междо ими о ловле распря. Олег же, оскорбясь на наглость оного Люта, убил его».1184 Сходную трактовку «драмы на охоте» встречаем и в историографии XIX века.

По Н.М.Карамзину, князь Олег умертвил Люта, «встретясь с ним на ловле в своем владении: причина достаточная, по тогдашним грубым нравам, для поединка или самого злодейского убийства».1185 Созвучным образом размышлял С. М. Соловьев: «Мы знаем, что охота после войны была господствующей страстью средневековых варваров: везде князья представляли себе касательно охоты большие права, жестоко наказывая за их нарушение. Это служит достаточным объяснением происшествия, рассказанного нашим летописцем: сын Свенельда, именем Лют, выехал из Киева на охоту и, погнавшись за зверем, въехал в леса, принадлежавшие к волости Олега, князя древлянского; по случаю в это же время охотился здесь и сам Олег, он встретился с Лютом... и убил его».1186

Имели место и другие объяснения случившемуся на ловах в Древлянской земле. Так, Н. И. Костомаров рассматривал убийство Люта на фоне отношений полян руси с древлянами, побежденными Киевом. «Кто знает,– рассуждал он,– не проявилось ли восстание побежденных во вражде двух братьев (Ярополка и Олега.;– И. Ф.) тем, что побежденные настроили Олега убить Свенельдова сына?».1187

Советские историки нередко усматривали причину смертельной стычки Олега с Лютом в нарушении последним владельческих прав, связанных с развитием княжеской собственности на землю. По словам В.В. Мавродина, «везде стояли «ловища» и «перевесища», «места» и «знамения», всюду хозяйничали и управляли различные княжие «мужи», строго следившие за тем, чтобы кто-нибудь не сделал «перетес» на «знаменном дубу», не переорал» межу, не поставил свой «знак» на бортном дереве, не бил в пущах и на болотах лосей и бобров, векш и куниц. Частная собственность росла и укреплялась. На этой почве и произошло столкновение между Олегом Древлянским и Лютом Свинельдичем».1188 Лют вторгся во владения Олега и поплатился за то головой– так думал М.И. Артамонов.1189 С точки зрения феодальных нравов рассматривал П.П.Толочко столкновение Олега с Лютом: «Интересы вассалов и сюзерена, как известно, не всегда совпадали. Противоречия гежду ними были заложены в самом характере феодальных отношений. В 977 г. они переросли в вооруженный конфликт. Борьба началась между древлянским князем Олегом и воеводой Ярополка Свенельдом. Поводом к послужило убийство сына Свенельда Люта, нарушившего права феодальной собственности Олега».1190

В советской исторической литературе существует ц более широкий взгляд на причины убийства Люта Свенельдича. М.Н.Тихомиров писал: «Если вспомнить что Свенельд при Игоре держал в своих руках древлянскую дань, то поступок Олега можно объяснить тем, что речь шла о нарушении княжеских прав Олега в Древлянской земле и о попытке Люта утвердить старые отцовские права над древлянами».1191 О защите Олегом своих прав на Древлянскую землю от посягательства со стороны Люта Свенельдича говорил и Б. А. Рыбаков.1192

Большие сомнения вызывают у нас все эти объяснения причин убийства сына Свенельда древлянским князем Олегом. Следует отвергнуть идущую от летописцев идею раздора Олега с Лютом из-за охотничьих угодий и владений. Надуманной представляется нам и мысль о нарушении Лютом права частной феодальной собственности. Акцент в древнем летописном повествовании поставлен не столько на «ловах», сколько на личности «Свеналдича». Поэтому именно в Люте надо искать разгадку. И тут привлекает внимание одна довольно выразительная деталь, не оцененная должным образом учеными-историками. На вопрос Олега, кто гонит зверя, последовал ответ: «Свеналдичь». Стало быть, главное в «ловце», которого встретил Олег, состояло не то, что он – Лют, а то, что он – Свенельдич. Отсюда заключаем: Олег убивает Люта, убедившись, что перед ним сын Свенельда. Так угадывается конечный, скрытый в глубине сцены герой разыгравшейся драмы. Чем же прогневил Свенельд Олега? Думается, предательством по отношению к Святославу, причастностью к интриге, погубившей князя-воителя на днепровских порогах. Вот почему убийство Люта мы рассматриваем как своего рода месть Олега за отца. Так, на основе анализа косвенных данных, содержащихся в летописи, устанавливается неприглядная роль Свенельда в судьбе Святослава.

Летопись обнаруживает и связь Ярополка с печенегами, по всей видимости с теми, которые по его наущению «заступили» днепровские пороги и не пустили в Киев Святослава. «Прииде, – читаем в Никоновском своде,– Печенежьский князь Илдея, и би челом Ярополку в службу; Ярополк же приат его, и даде ему грады и власти, и имяше его в чести велице».1193 Итак, в Киеве, а не в ином месте созрела идея устранения Святослава. Главными ее вдохновителями являлись Ярополк и окружавшие его мужи, а также Свенельд, возможно, присоединившийся к ее осуществлению на заключительном этапе. Киевская община проявила полнор равнодушие к Святославу. С ее молчаливого согласия, а быть может, и одобрения Святослав был обречен на смерть своими политическими противниками, преследовавшими собственные выгоды: Ярополк и его приближенные не хотели отдавать ему власть, а Свенельд стремился приобрести еще большее влияние на князя и силу в киевском обществе. Они добились своего.

После гибели Святослава Византия обновила договор с Русью, подтвердив взятые на себя даннические обязательства. По известиям Никоновской летописи, «приидоша послы от Греческого царя к Ярополку, и взяша мир и любовь с ним, и яшася ему по дань, якоже и отцу его и деду его».1194 Если верить В. Н. Татищеву, «на совещании первом яшася греки по дань, а Ярополк отречеся ратовати греки, болгоры и Корсунь».1195 Перед нами старая дань «мира деля», т. е. откуп, плата за мир.

Та же Никоновская летопись под 978 годом сообщает о дани, выплачиваемой Руси печенегами: «Победи Ярополк Печенеги, и възложи на них дань».1196 Слово «възложи» указывает на долгосрочную, а не единовременную дань. Под данью оказались те печенеги, которые враждовали с Киевом.

Традиционное данничество живет и при Владимире. Летописец сообщает, что в 983 году киевский князь ходил походом на ятвягов: «Иде Володимер на ятвягы, и победи ятвягы, и взя землю их».1197 Надо думать, что ятвяги вошли в состав данников Руси. Интересен еще один эпизод, связанный с Владимиром: «Иде Володимер на Болгары с Добрынею, с уем своим, в лодьях, а торъки берегом приведе на коних: и победи болгары. Рече Добрына Володимеру: «Съглядах колодник, и суть вси в сапозех. Сим дани нам не даяти, пойдем искать лапотников». И створи мир Володимер с болгары, и роте заходиша межю собе, и реша болгаре: «Толи не будеть межю нами мира, оли камень начнеть плавати, а хмель почнеть тонути». И приде Володимер Киеву».1198 Трудно здесь ухватить реальную канву событий. Но вряд ли один лишь вид «колодников», обутых в сапоги, заставил Владимира заключить мир с болгарами.1199 Вероятно, поход не вполне удался: Владимир сумел набрать лишь пленников, а дани не доискался. Намек на это содержит Никоновская летопись, где сказано: «И сотвори Володимер мир с Болгары, и роты захотеша межь собя, и реша Волгари: «аще ли не будеть мира межь нами, и егода начнеть камень плавати, а хмель на воде грязнути, тогда вам дань взяти"». Летописец Переяславля Суздальского в записи об этом же походе говорит о каком-то «уроке», положенном в основу мирного соглашения: «Иде Владимир с Добрыною в Блъгары и победи а. Рече же ему Добрыня: «Видех зрех колодник, ани в сапозех. Сим нам не дати дани, поищем собе даньников» И съдеаше мир на уроце».1200

Завершая исследование даннических отношений восточных славян с иноязычными племенами и народами, еще раз затронем проблему распределения дани. Надо сказать, что свидетельств относительно этого в письменных памятниках сохранилось очень мало, но и они способны пролить свет на интересующий нас предмет.

Самые ранние известия о разделе добычи-дани содержатся в описании похода Олега на Царьград в 907 году, когда каждый воин, как мы знаем, получил положенную ему часть выданного византийцами богатства. Кроме того, Византия обязалась выплачивать ежегодную дань в виде «укладов» на русские города.1201 Эта дань, если не вся, то частично, шла на общественные нужды и составляла в некотором роде страховой фонд городских общин. При Игоре существует тот же порядок распределения дани: князь брал «злато и паволоки» у греков «на вся воя».1202 Ромеи предлагали Святославу взять дань «на дружину свою» и спрашивали князя: «Колько вас, да вдами по числу на главы».1203 Дружина здесь – не ближайшее окружение князя, а все войско, что приобретает полную ясность из объявленного Святославом количества воинов, исчисленных в 20 тысяч. Не следует придавать значение тому, что греки, запрашивая русского князя о численности его войска, хитрили, ибо важен принцип раздачи «по числу на главы», взятый ими, бесспорно, из практики. Святослав брал дань «и за убьеныя, глаголя, яко «Род его возметь"».1204 Дань, таким образом, русские брали соответственно числу воинов, выступивших в поход, независимо от того, остались ли они живы или нет. В последнем случае долю Дани получали родичи погибшего.

Нельзя, конечно, утверждать, что награбленное имущество, разовые контрибуции и ежегодные дани поровну распределялись между всеми людьми, простыми и знатными. Больше того, есть основания говорить, что значительная часть добываемого посредством войн богатства концентрировалась в руках князей, а также приниженных к ним мужей, и равенства тут не было. И все социальная верхушка, уступал традициям, вынуждена была поступаться данями и другими приобретениями в Пользу рядовых соплеменников. А это значит, что в организации военных походов, преследующих цель обогащения, было заинтересовано все общество, от мала до велика.

Мы рассмотрели факты из истории даннических отношений восточных славян в сфере международной. Однако данничество бытовало и внутри славянского этноса.

Отношения данничества среди восточного славянства

Основные сведения о даннических отношениях внутри восточнославянского мира историку поставляет Повесть временных лет. Она является главным источником при изучении данничества, возникавшего и развивавшегося в ходе формирования связей между племенными объединениями восточных славян. Однако о данях у восточных славян говорят и зарубежные авторы, в частности восточные писатели, повествующие о взаимоотношениях русов и славян. По рассказу Ибн Русте, русы «нападают на славян». Они «не имеют пашен, а питаются лишь тем, что привозят из земли славян».1205 Согласно Гардизи, русы «пользуются обычно славянскими посевами».1206 Если к этому добавить известие из «Худуд ал-Алам» о группе славян, которая служит русам,1207 то вырисовываются более или менее постоянные отношения русов со славянами, напоминающие данничество. Не случайно А. П. Новосельцев, комментируя материалы восточных памятников о русах, отмечал: «Заслуживают внимательного изучения данные о взаимоотношениях русов и славян. Последние служат объектом нападения русов и источником рабов, продаваемых затем в Булгаре и Хазарии. Очевидно, под этими славянами следует понимать соседние русам славянские племена, им еще не подчиненные. Одновременно какая-то часть славян уже была подвластна русам. Именно о них писал Гардизи: «Всегда 100–200 из них ходят к славянам, насильно берут с них на свое содержание, пока там находятся». Не напоминает ли это известие более поздние рассказы Повести временных лет о полюдье, сборе дани с полупокоренных земель в первой половине X в.? Эта система взаимоотношений между знатью формирующегося государства и территориями и племенами, включаемыми в его состав, характерна для периода складывания государства и изживается с процессом создания и укрепления феодальной собственности на землю».1208Д.П.Новосельцев, на наш взгляд, проявляет односторонность, когда рассуждает о взаимоотношениях «между знатью формирующегося государства и территориями и племенами, включаемыми в его состав». Полагаем, что речь здесь надо вести не столько о знати, сколько о племени-победителе в целом, устанавливающем господство над покоренными военной силой соседними племенами. Неосмотрительно поступает он, смешивая дань и полюдье.1209 Но в том, что известия восточных авторов напоминают рассказы Повести временных лет о даннических отношениях среди восточнославянских племен, исследователь прав.

Прямые упоминания о данях среди восточных славян впервые встречаются в известиях летописца о вокняжении Олега в Киеве. Из Повести временных лет по Лаврентьевскому списку узнаем о том, что Олег, захватив столицу полян, «устави дани Словеном, Кри-вичем и Мери...».1210 Любопытное разночтение содержит Новгородская летопись младшего извода, где вместо Олега действующим лицом выведен «храбрый и мудрый Игорь», а сообщение о дани выглядит так: «И дани устави Словеном и Варягам даяти...».1211 В поздних Летописях начались осмысления древних известий. Например, сводчик Никоновской летописи изобразил события так, что Олег «дани устави по всей Русстей земле».1212 Впрочем, не все поздние летописцы отошли от старых записей. Так, составитель Воскресенвкого свода дает чтение, близкое к Лаврентьевской и Ипатьевской летописям.1213 В чем суть олеговой дани, относящейся к словенам, кривичам и мери? Ответ на вопрос предварим некоторыми историографическими замечаниями.

В.Н.Татищев говорил: «Сей же Олег нача города ставити по всей земли Рустей и устави дани словеном, и кривичам, и мерям.1214 А у Н. М. Карамзина Олег ведет себя как настоящий монарх, управляющий «обширными владениями Российскими». Он «поручил дальние области вельможам; велел строить города, или неподвижные станы для войска, коему надлежало быть грозою и внешних неприятелей, и внутренних мятежников; уставил также налоги общие».1215

Характеризуя деятельность Олега в Киеве, С.М.Соловьев замечал, что первым его делом было «построение городов, острожков, сколько для утверждения своей власти в новых областях, столько же и для защиты со стороны степей. Потом нужно было определить отношение к старым областям, к племенам, жившим на северном конце водного пути, что было необходимо вследствие нового поселения на юге; главная форма, в которой выражались отношения этих племен к князю, была дань, и вот Олег установил дани славянам (ильменским), кривичам и мери... ».1216

Несколько иначе освещает события И.Д.Беляев. Олег ушел из Новгорода, «тяготясь своим положением». Заняв Киев, он «остался там жить, и таким образом сделался самостоятельным князем, нисколько не зависимым от Новгородского веча». Новгородцам ничего не оставалось, как выбирать одно из двух: «или искать нового князя, который бы согласился жить в Новгороде, на тех условиях, которые предложит ему вече, или вступить в новый договор с Олегом». Новгородцы предпочли последнее, вступив в новый договор с князем. По этому договору Олег «согласился посылать к Новгородцам своих посадников или наместников для суда и управы, а Новгородцы обязались платить с своей земли условленную по взаимному согласию дань...».1217 с Итак, крупнейшие дореволюционные историки, анализируя летописный рассказ о действиях Олега, предпринятых им после взятия Киева, сходились на том, что князь наложил дань на словен и другие северные племена в свою пользу.

Занимала олегова дань и советских историков. И. М. Троцкий, рассмотрев соответствующий отрывок из Новгородской Первой летописи, содержащей, как стало ясно после «разысканий» А. А. Шахматова, более древние тексты, чем Повесть временных лет, пришел к выводу, что единственным осмысленным чтением является «и дань устави словеном и варягом даяти», при котором дательный падеж оказывается зависящим от «даяти». В этих варягах автор увидел княжескую дружину, что в свою очередь заставило его принять и другую гипотезу: «Прочитав о дани варягам, установленной в Киеве, и разумея, по обычаю новгородских летописей, под варягами именно норманнов, летописец прибавил еще запись о новгородской дани им, и в таком виде статья и попала в Начальный свод».1218 К сожалению, И. М.Троцкий сконцентрировал здесь свое внимание на варягах, оставив без внимания словен, тогда как они фигурируют в толкуемой им фразе рядом и в едином смысле с варягами.

Наблюдения И. М. Троцкого не получили признания в советской историографии, оставшись в стороне от развития исторической науки, где утвердился более широкий взгляд на произошедшие с приходом Олега в Киев события.

С точки зрения государственной политики смотрел на даннические «установления» Олега такой исследователь как Б. Д. Греков: «Олег «нача городы ставити» т. е. укреплять новые свои владения и упорядочивать отношения с входившими в состав государства народами». В плане «упорядочивания отношений» правителя с подданными Олег и возложил дань на словен, кривичей и мерю.1219 Б. Д. Грекова полностью поддержал В. В. Мавродин.1220

По А. Н. Насонову, обосновавшиеся в Киеве Олег и Игорь «стали брать дань с северных племен».1221

Согласно В.Т.Пашуто, «новая государственная власть (в лице Олега. -И. Ф.) гибко пользовалась обстановкой: овладев Киевом, центром Полянской земли, определила дань со словен, кривичей и мери».1222

Активизацию «консолидационных процессов» в период княжения Олега в Киеве наблюдал П. П. Толочко: «Власть Киева распространилась не только на полян, древлян и северян, но и новгородских словен, кривичей, радимичей, хорватов, уличей, на неславянские племена чудь и мерю». Нетрудно догадаться, что выражением этой власти была дань, которую платили названные племена Олегу.1223

О сборе дани Олегом со словен, кривичей и мери говорит Н.Ф.Котляр, усматривая в этом признак государственности на Руси. «Первое, как нам кажется,– заявляет он, – несомненное свидетельство о существовании древнерусской государственности относится ко времени, последовавшем вскоре после утверждения Олега в Киеве (около 882 г.): «Се же Олег нача городы ставити и устави дани словеном, кривичем и Мери...». Был установлен порядок сбора даней на подвластных князю землях, которые таким образом окняжились; создавались укрепленные грады, опорные пункты центральной власти в племенных княжениях».1224 Ц. Ф. Котляр открыл в Олеге державного правителя и первого общерусского великого князя, который «з самого початку пiдкорив Киеву Новгород».1225

В.Я.Петрухин понял летопись в том смысле, что Олег, став киевским властителем, начал «строить города... и «устави дани словеном, кривичем и мери...». Таким образом, Олег подтверждает своим уставом договор («ряд») с северными племенами». По этому «уставу» славяне платили дань Руси.1226 К данному выводу В.Я.Петрухин приходит посредством чересчур смелого обращения с летописным текстом, подменяя глагол «устави» существительным «устав». Но такого рода «исследовательские» приемы лежат за пределами научного обращения с источниками.

Полагаем, что на этом можно прервать историографический экскурс, поскольку, как нам думается, и на основе приведенного материала становится ясной общая линия трактовки историками летописных сведений о данях, определенных Олегом после захвата власти в Киеве. Выявляется единодушие ученых в мнении о словенах, кривичах и мери как племенах, обязанных платить дань Олегу. Но оно не может служить бесспорным критерием правильного истолкования известий летописца. Случается и так, что единодушие исследователей в том или ином вопросе создает видимость достоверности общепринятой идеи.

В свое время В. А. Пархоменко недоумевал по поводу того, что Олег, «пришедший из Новгорода в Киев и победивший здесь, заставляет Новгород же платить дань Киеву».1227 В этом историк увидел несообразность и противоречивость летописной записи о появлении Олега в Киеве, которые, наряду с другими несуразностями, заронили в нем сомнение относительно правдивости вообще рассказов летописца об Олеге. Подозрения В. А. Пархоменко во многом были обусловлены тем, что он придерживался традиционного толкования летописного текста, которое, на наш взгляд, необходимо поправить.

Этот текст достаточно сложен и запутан. Летописец сперва сообщает о градостроительстве Олега, а затем об «уставлении» им дани. Такая последовательность, вероятно, и сбила с толку ученых, внушив им мысль о государственных мерах Олега, включающих распоряжение князя насчет даннических платежей.1228 Уместно, однако, спросить: имеем ли мы здесь реальную последовательность событий или же перед нами манера их изложения, свойственная летописям. Вопрос отнюдь не праздный, ибо древний книжник иногда помещал в летописной статье, датированной одним годом, события, происходившие в разные годы,1229 и, наоборот, разъединял по нескольким годам то, что состоялось одновременно.1230 Вполне вероятно, что летописец в рассказе о деятельности Олега по вокняжении в Киеве свел воедино все, чем князь занимался в начальный период своего правления в Русской земле. К строительству городов он, очевидно, приступил не сразу, а по истечении некоторого времени, пусть даже короткого. О данях же он должен был распорядиться немедля, поскольку взял Киев благодаря военной помощи словен, варягов, кривичей и финно-угорских племен, которых следовало отблагодарить за оказанное содействие. Во всяком случае, относительно варягов это бесспорно. Наше предположение о том, что свидетельство о градостроительстве Олега приведено летописцем не там, где ему надлежало быть, опирается не только на логические доводы, но и на указания, извлеченные из других летописных памятников. В Архангелогородском летописце, или Устюжском своде, заслуживающем доверия,1231 под 883 годом читаем такую запись: «Иде Олг на древляны, и на северы, и на козары, и наложи на них дань по чорнои кунице с человека на год, и оброки по всей земли Рускои устави, и многи городы постави».1232 Этой записи непосредственно предшествует датированная 881 годом статья, повествующая, как Олег завоевал Киев и «облада Рускою землею». Следовательно, Архангелогородский летописец связывает градостроительную деятельность Олега со временем, несколько отстоящим от начала его княжения в главном городе полян, что весьма реалистично. Да и само сообщение 0 ней выглядит в летописце уместнее, нежели в Повести временных лет, поскольку следует за рассказом о военных походах киевского князя, в частности против хазар. Завоевательная политика Олега сопровождалась мерами по защите Русской земли от внешних врагов, в соответствии с которой осуществлялось строительство «градов», или крепостей.1233 И оно, конечно же, развернулось после прочного утверждения бывшего новгородского правителя на киевском столе, тогда как в момент занятия этого стола обстоятельства требовали княжеских распоряжений о данях. Отсюда ясно, что между «уставлением» даней и градостроительством Олега нет той связи, о которой обычно рассуждают исследователи. Нет также оснований усматривать в строительстве Олегом городов сооружение княжеских крепостей, связанных с государственным освоением земель, на которых они возводились.1234

Новгородская Первая летопись младшего извода не допускает кривотолков, когда свидетельствует: «И дани устави Словеном и Ваягом даяти... ».1235 Здесь, несомненно, речь идет о данях, предназначенных словенам и варягам. И это понятно, ибо при новоиспеченном киевском князе «беша Варязи, мужи Словене, и оттоле прочий прозвашася Русью».1236 В Повести временных лет по Лаврентьевскому списку об этом сказано так: «И беша у него Варязи и Словени и прочии прозвашася Русью».1237 В Ипатьевском списке Повести впереди поставлены словене: «И беша у него Словени и Варязи и прочии прозвашася Русью».1238 Но если в Новгородской Первой летописи упоминание о варягах и словенах предваряет сообщение об уплате только им дани, то в Повести временных лет перечень получателей дари расширен: «И устави дани Словеном, Кривичем и Мери».1239

Б. Д. Греков, как мы знаем, подчеркивал различие терминологии, обращенной к словенам, кривичам и мери, с одной стороны, и к древлянам, северянам и радимичам,– с другой. В первом случае употреблен термин «устави», а во втором – «возложи». Вывод отсюда он сделал ошибочный, полагая, будто Олег, обязав («устави») словен, кривичей и мерю платить дань, поступил как «правитель государства», определяющий повинности своих подданных.1240 Однако слово «уставити» в древнерусском языке было многозначным: установить, постановить, положить, назначить, определить, устроить, водворить порядок, уничтожить, отвратить, отвлечь.1241 По нашему мнению, словосочетание «устави дани» надо разуметь не в смысле «точно определять, узаконивать, водворять порядок», как это делает Б.Д.Греков, а в значении положить, назначить. Стало быть, Олег повелел выдать дань тем представителям северных племен, которые приняли участие в походе на Киев и обеспечили ему победу, т. е. словенам, кривичам и мери. То была единовременная дань, или «окуп», контрибуция.

Итак, наше представление о данях, установленных Олегом после взятия Киева в корне отличается от общепринятого. Повторяем, словене и их союзники по межплеменному объединению1242 получили дань как победители, посадившие своего князя на киевский стол. Об этом и говорили древние летописи. Но поздние летописцы перекроили старые тексты, исказив суть того, что произошло в Киеве на заре его истории. Далекую от исторической правды версию приняли историки ХVIII-ХIХ вв., а потом – и современные исследователи.1243 Свою тут роль сыграли, по-видимому, осознанные или неосознанные политические мотивы, возникшие в результате успехов создания единого Русского государства с центром в Москве, последующего роста Российской империи и создания унитарного строя в СССР. На фоне центростремительных процессов дань, уплачиваемая столичным Киевом периферийному племени словен, не говоря уже о представителях финно-угров, казалась немыслимой.

Завершая сюжет об «уставлении» Олегом даней словенам и кривичам, еще раз подчеркнем, что в данном случае мы имеем дело с разовой платой побежденного победителями, иначе – контрибуцией.

Укрепившись в Киеве, Олег приступает к подчинению соседних восточнославянских племен и облагает их ежегодной данью. Первыми подверглись нападению древляне: «Поча Олег воевати древляны, и примучив а, имаше на них по черне куне».1244 Затем такая же участь постигла северян: «Иде Олег на северяне, и победи северяны, и възложи на нь дань легъку, и не дасть им козаром дани платити, рек: «Аз им противен, а вам не чему"».1245 Подчинив северян, киевский правитель «посла к радимичем, рька: «Кому дань даете?». Они же реша: «Козаром». И рече им Олег: «Не дайте козаром, но мне дайте». И въдаша Ольгови по щьлягу, яко и козаром даяху».1246 В. Н. Татищев сообщает о покорении радимичей с некоторыми подробностями, отсутствующими в Повести временных лет: «Послал Олег к родимичем, глаголя: «Кому дань даете?». Они же отвесчаша: «Даем козаром». И рече им Олег: «Не давайте козаром, но мне; ежели ж козары на вас приидут, аз вас обороню. И они дали Ольгу по шлягу от плуга, яко же и козаром давали».1247

Приведенные известия не оставляют сомнений, что данническая зависимость восточнославянских племен по отношению к Киеву устанавливалась посредством военной силы или угрозы ее применения. За краткими летописными записями скрывается упорная межплеменная борьба, выливавшаяся в кровавые войны.1248 Полянскому союзу племен пришлось воевать на два фронта: чтобы подчинить северян и радимичей, обложить их данью, надо было нейтрализовать хазар, под дан-ничеством которых находились эти восточнославянские племена. Недаром Архангелогородский летописец сообщает не только о походе на северян, но и на хазар.1249 Под натиском киевских дружин дряхлеющий Хазарский каганат терял славянских данников одного за другим. Олег, надо отдать ему должное, действовал гибко, применяя, с одной стороны, военную силу, а с другой, – соблазняя материальной выгодой, или «легкой данью».1250

Наличие хазарского фактора в истории формирования даннических отношений киевских князей и управляемых ими полян с восточнославянскими племенами очень значимо, так как позволяет сделать два, по крайней мере, принципиальных заключения, относящихся к существу дани и статусу племенных территорий, состоящих под данничеством. Обращаясь к существу дани, необходимо признать, что оно оставалось неизменным, несмотря на смену ее получателей. Дань хазарам есть плата побежденного победителю, таковой она остава лась и тогда, когда стала поступать в Киев. Перед нами традиционная форма эксплуатации одной этнической общности другой, слабого народа сильным. Земли хазарских данников – северян и радимичей – не входили в состав государственной территории Хазарского каганата, находясь лишь в сфере внешнеполитического влияния его правителей. Мало что изменилось в этом отношении с переходом права взимания дани к Олегу: северяне и радимичи подчинились лишь близким по этнической крови полянам, войдя в межплеменной союз, возглавляемый Киевом.1251 Обложенные данью племена сохраняли свою самобытность и территориальную обособленность. Их подчинение и принуждение к данни честву нельзя изображать как процесс «сложения древ нерусского государства – Киевской Руси», а тем более воспринимать как «окняжение земли» данников, установление верховной государственной земельной собственности на племенные территории.1252 Поэтому и дань, уплачиваемую побежденными племенами, не стоит связывать с поземельной собственностью. Источником ее является не собственность на землю, а своеобразная собственность на племенной коллектив, покоренный си лой оружия. Вот почему «примученные» племена платили не только дань, но и нередко служили поставщиками рабов для победителей.1253 Следовательно, дань, получаемая Киевом с завоеванных восточнославянских племен, была выражением не поземельной зависимости, а военно-политического господства полянской общины над другими племенными объединениями, в данном случае – над древлянами, северянами и радимичами.

Один из сторонников теории «окняжения земли» О. М. Рапов пишет: «Вполне возможно, что Олег «обладал» северянами и радимичами точно так же, как древлянами, то есть он не мог полностью распоряжаться их землями».1254 Мы полагаем, что князь вообще не распоряжался землями этих племен, поскольку его привлекала, как явствует из рассказа летописца, не земля, а дань, исправное поступление которой он и старался обеспечить. Эта дань была долгосрочной и регулярной.1255 Впрочем, В. В. Мавродин замечает, что «само покорение и древлян, и северян, и радимичей было в значительной мере условным. Мы знаем, что древляне еще при Игоре и Ольге имели своего князя Мала, что радимичей подчинил себе только Владимир, и хотя о северянских князьях мы ничего не знаем, если не считать легендарного князя Черного, но наличие здесь еще в X в. огромных богатых захоронений свидетельствует о сохранении столь влиятельной местной знати, что ее вполне допустимо считать самостоятельными князьями, хотя и выступающими в роли местных правителей, «великих» и «светлых» князей, но находившихся «под рукой» киевского князя. По-видимому, взаимоотношения Между Олегом и покоренными племенами заключались лишь в несистематическом сборе дани и в участии их воинов в войнах и походах киевского князя. Зачастую это были скорее «толковины», т. е. союзники, о чем и повествует летопись, говоря о походе Олега на Византию нежели подданные в обычном смысле слова».1256

Признавая справедливым мнение В.В. Мавродина, что покорение Олегом древлян, северян и радимичей не лишало их внутренней самостоятельности, что зависимость этих племен заключалась прежде всего в платеже дани и выделении воинов для участия в войнах и походах киевского князя, мы не можем согласиться с ним, когда он говорит о несистематическом характере даннических поступлений. Дань была не только регулярной, надо полагать, ежегодной, но и фиксированной.1257 Значит, практика данничества в восточнославянском мире имела давнюю историю.

Что касается древлян, то они платили дань Олегу много лет, вплоть до смерти князя, о чем судим по записи летописца: «И деревляне затворишася от Игоря по Олгове смерти».1258 В Летописце Переяславля Суздальского вместо слова «затворишася» фигурирует «отвръгошясь»,1259 а в Никоновской летописи – «заратишася».1260 Древляне, как видим, встали за свою независимость от Киева. Дело дошло до войны. Об этом прямо говорят Новгородская Первая летопись и Архангелогородский летописец, извещая, что Игорь княжил в Киев, «воюя на Древяны».1261 Причина войны четко обозначена в Истории Российской В. Н. Татищева: «Древляне отложились от Игоря по смерти Ольгове, не хотя дань, ни войска давать».1262 Отказ древлян платить дань Киеву вызвал немедленную реакцию: «Иде Игорь на деревляны, и победив а, и возложи на ня дань болши Олговы».1263 Дань «болши Олговы» есть, конечно, наказание древлян за строптивость.1264 Право сбора древлянской дани Игорь вскоре передал Свенельду, который облегчил ношу данников, вернувшись к тому, что установил некогда Олег: «И дасть же дань деревьскую Свенделду, И имаша по черне куне от дыма».1265 Княжеская дружина роптала: «Се дал еси единому мужеве много». Похоже, Свенельд собирал дань с древлян не постоянно, а с перерывами. На это, возможно, намекает еще одна запись Новгородской Первой летописи, отстоящая от только что цитированной на двадцать лет: «Въдасть (Игорь. – И. Ф¦) дань деревьскую Свенделду».1266 Второе пожалование датировано 942 г. Но три года спустя, в 945 г., за данью к древлянам ходил уже сам Игорь. Данное обстоятельство породило у М. И. Артамонова сомнение в передаче Свенельду вообще «права взимания дани в свою пользу».1267 По-другому оценивал упоминаемые летописцем события Л. В. Черепнин. Он писал: «Судя по Новгородской 1 летописи, право сбора дани с Древлянской земли получил на началах ленного пожалования дружинник киевского князя Игоря Свенельд... На эти доходы последний кормил и одевал собственную дружину... Но от доходов с древлян не хотели отказаться и другие дружинники Игоря, требовавшие от него полюдья в Древлянскую землю, хотя он и отдал ее в лен Свенельду. Под натиском таких претензий Игорь отправляется «в Дерева» и вторично собирает там дань, несмотря на то, что перед ним то же самое делал Свенельд».1268

На наш взгляд, М. И. Артамонов был прав, когда говорил, что в 945 году древлянскую дань собирал только Игорь. Но он заблуждался, доказывая, будто Свенельд к сбору древлянской дани совсем не имел никакого отношения.1269 Воевода ходил к древлянам за данью, но не постоянно, а только тогда, когда киевский князь жаловал его этим правом. То были, следовательно, эпизодические хождения, от случая к случаю, но отнюдь не ежегодные, по крайней мере не многолетние.1270 Сомнительным представляется и утверждение Л. В. Черепнин; о сборе Игорем дани в Древлянской земле после того, как там побывал с той же целью Свенельд.

Помимо древлян, Игорь предоставлял Свенельду право сбора дани и с другого восточнославянского племенного союза – уличей, которые, как и люди «Деревской земли», оказывали упорное сопротивление Киеву, не желая оказаться в положении данников. Но Игорь в конце концов «примучи Углече, възложи на ня дань, и вдасть Свеньделду».1271 Но не все уличи сразу покорились завоевателям. Не сдавался им «един град, именем Пересечен; и седе около его три лета и едва взя».1272 С падением Пересечена, последнего оплота сопротивления уличей, положение их стало безнадежным, и они «яшася по дань Игорю».1273

В истории с уличами обращает на себя внимание относящаяся к установлению даннической зависимости терминология, применяемая летописцем: до взятия Пересечена он прибегает к термину «возложи», а после сдачи города пользуется словом «яшася». Можно, конечно, объяснить данные терминологические отличия огрехами работы летописного сводчика, соединившего в своем повествовании разные записи об одном и том же событии. При всей источниковедческой привлекательности подобного объяснения оно не является, по нашему убеждению, единственно возможным. Нам думается, что за различием терминов проглядывает не столько редакторская техника древнего книжника, сколько отражение поэтапного, так сказать, утверждения данничества над уличами.

Сперва данью были охвачены не все уличи. Часть их еще сопротивлялась. Изъятие материальных ценностей сперва осуществлялось посредством прямого военного насилия без каких-либо соглашений и определений. Обложенные данью уличи играют сугубо страдательную роль, выступая в качестве объекта вооруженного разбоя. Затем возникает новая ситуация, когда со взятием Пересечена уличи прекращают сопротивление и все без исключения соглашаются («яшася») платить дань киевскому князю. Отношения Киева с уличами переходят в новую фазу, характеризуемую договором, соглашением, упорядочивающим взимание дани и устанавливающим ее размер, что в сущности означает приобретение ими некоторых прав, в частности платить дань по взаимосогласованной норме. В итоге уличи, несмотря на подчинение победителям, становятся в известном отношении субъектом межплеменных отношений, правда, приниженным и неполноправным вследствие завоевания. Право сбора дани, предусмотренной договором, Игорь снова передал Свенельду.

Л. В. Черепнин находит здесь доказательство установления вассальных связей «на ранней стадии процесса феодализации. Это была передача феодальным монархом своему вассалу не вотчины, находившейся у него в частной собственности и населенной зависимыми от вотчинника людьми, а территории, на которую простирались его права как верховного собственника. Выражением подвластности ему населения такой территории была дань».1274 Мы считаем оправданной попытку «Я. В. Черепнина связать с передачей князем сбора дани своим приближенным формирование вассалитета на Руси X в. Но отождествлять этот вассалитет с феодальным вассалитетом нет должных оснований.1275 Историк спешит с зачислением первых Рюриковичей в разряд феодальных монархов, обладающих правом верховной собственности на землю. Древняя Русь подобных монархов не знала.1276 Они есть порождение фантазии ученых чрезмерно увлекающихся идеей раннего возникновения феодализма на Руси.1277

Нельзя к тому же переоценивать и сами факты передачи права сбора дани высокопоставленным мужам, приписывая это исключительно воле князей. Взять, к примеру, Свенельда. Будучи воеводой, он возглавлял народное ополчение, без которого не обходилось ни одно завоевание Киевом соседних восточнославянских племен. Для покорения и обложения данью этих племен князья нуждались в более мощной военной силе, чем княжеская дружина.1278 Участие же Полянских воев в «примучивании» соседей давало им, а также их предводителям право на получение дани, распределяемой между отдельными воинами и аккумулируемой киевской общиной на общественные нужды.1279 В качестве воеводы Свенельд мог пользоваться таким правом помимо княжеского пожалования, которому, следовательно, не нужно придавать значение исключительности. Вернемся, однако, к Игорю и его данническим делам.

Однажды «рекоша дружина Игореви: «Отроци Свеньлъжи изоделися суть оружьем и порты, а мы нази. Пояди, княже, с нами в дань, да и ты добудеши и мы». И цослуша их Игорь, иде в Дерева в дань, и примысляше к первой дани, и насиляше им муже его».1280 Так читаем в Повести временных лет. Первая редакция Истории Российской В.Н. Татищева содержит сходный текст, а во второй присутствуют любопытные разночтения, мимо которых не может пройти современный исследователь. О чем там речь?

Осенью 945 года Игорь «нача мыслить на древляны, хотя возложити большую дань». Его намерение совпало с желанием войска «Свинелдовой власти». Воины просили Игоря, «чтоб велел им дать оружие и одежды или пошел бы с ними на древлян, где князь и они могут довольно получить. И, послуша их, Игорь пошел на древлян ради собрания дани. И возложи на них дань более преждния, но при том как сам, так и его воинство древляном учинили оскорбление великое».1281 Новгородская Первая летопись, Летописец Переяславля Суздальского и Архангелогородский летописец также сообщают о насилиях над древлянами, чинимых князем и его воинами.1282 Все эти известия, взятые в совокупности, позволяют разобраться в произошедшем.

Киевский князь Игорь, движимый собственным «несытовством» и побуждаемый своими дружинниками (а если верить В. Н. Татищеву, то и другими воями), пошел данью к древлянам – давним недругам полян. При этом он замыслил взять большую дань, чем ранее платили древляне: «И нача мыслити на деревляны, хотя примыслити большюю дань».1283 Замысел удался. По свидетельству В. Н. Татищева, Игорь получил дань «более преждния». О том же, но в других выражениях говорил древний летописец, сообщая, что князь «примысляше в первой дани».1284 Было, следовательно, грубо нарушено заключенное прежде соглашение по дани между Киевом и «Деревской землей», т. е. совершено насилие над данниками, что дружно подтверждают разные летописи.1285 Состоялось, можно сказать, новое «примучивание» древлян, вынудившее их уплатить более значительную дань против прежней. Едва ли это было по силам княжеской дружине. Поэтому к походу «в Дерева» было привлечено народное ополчение. У В. Н. Татищева оно обозначено как «войско Игорево Свинелдовой власти». Легко разглядеть за этой словесной вязью киевских воев. которых возглавлял Свенельд, бывший, как мы знаем, роеводой, или военным вождем киевской народной рати. Но поскольку князь стоял выше воеводы и являлся главным военачальником, да к тому же еще и правителем, наделенным верховной властью, то под его началом находились и сам Свенельд и воинство Киева. Вот почему В.Н.Татищев обозначает киевское войско как Игорево, но «Свенелдовой власти», т.е. непосредственно подчиненное Свенельду. Таков смысл этой, на первый взгляд причудливой, фразы. Отсюда следует, что в землю древлян за данью из Киева было послано внушительное воинство, намного превосходящее по численности княжескую дружину. Примечательно, что в Архангелогородском летописце участники похода за древлянской данью названы воями, под которыми в древности разумели воинов из народного ополчения.1286 Не противоречит нашим предположениям и термин «дружина» Повести временных лет, поскольку данный термин означал в X в. не только княжескую дружину, но и войско вообще.1287

Устрашив древлян оружием, Игорь взял у них «большюю дань» и отправился в обратный путь. Но награбленного ему показалось мало. Поразмыслив, он «рече дружине своей: «Идете с данью домови, а я возъвращюся, похожю и еще». Пусти дружину свою домови, с малом же дружины возъвратися, желая больша именья. Слышавше же деревлялне, яко опять идеть... и послаша к нему глаголюще: «Почто идеши опять? Поймал еси всю дань». И не послуша их Игорь, и вышедше из града Изъкоръстеня деревлене убиша Игоря и дружину его; бе бо их мало».1288

Существенный интерес представляют такие летописные речения, как «дружина» и «малая дружина». Что скрыто за ними? Говоря о «малой дружине», летописец Указывает на ее незначительный количественный состав («бе бо их мало»). О том, кто входил в нее, он умалчивает, вероятно, потому, что и ему и читателям летописи это было ясно без дополнительных разъяснений. Мы же только можем предположить, что она включала воинов, находившихся постоянно при князе, получавших от него довольствие и живших с ним под одной крышей. То была именно княжеская дружина, т. е. дружина в узком смысле слова, объединявшая военных сподвижников князя. И это дружинное воинство являлось несравненно малочисленное ополчения Киева. Следовательно, за словами летописца «малая дружина» стояли не только малочисленные воины, но и лица, связанные дружинными отношениями. Значит, Игорь отпустил киевских воев с данью домой, а сам со своей личной дружиной вернулся к древлянам, чтобы еще раз взять с них дань.

Древляне, по автору Повести временных лет, встретили киевского князя словами: «Почто идеши опять? Поймал еси всю дань».1289 Летописец Переяславля Суздальского содержит несколько иную редакцию древлянской речи: «Узял еси и лише своего урока, то почто идешь?».1290 Из приведенных летописных сведений следует, что дань, уплачиваемая древлянами Киеву, являлась упорядоченной, а не произвольной, что Игорь с дружиной и киевским воинством взял дань один раз, но в увеличенном размере («лише своего урока»).1291 Вероятно, эта повышенная дань была (хотя с явным неудовольствием и раздражением) принята древлянами как новая норма даннических платежей, почему они и говорят Игорю: «Поймал еси всю дань». Получить такую дань и заставить признать ее на будущее можно было, конечно, опираясь на мощную военную силу, парализующую сопротивление древлян. Но когда князь вернулся, чтобы снова «походить» меж данников, да еще в сопровождении «малой дружины», терпению их настал конец. Древляне «убиша Игоря и дружину его; бе бо их мало».1292

Выступление против киевского правителя, а тем более его убийство, означали прекращение даннической зависимости древлян от полянской общины. Древляне, возмущенные произвольным повышением размеров собираемой у них дани, снова отложились от Киева. Движение данников надлежит, по нашему мнению, рассматривать в рамках межплеменной борьбы.1293

Л. В. Черепнин считал, что характер действий древлян «нельзя понять, не изучив, наряду с вопросом о формах их подчинения киевским князьям, также вопроса об общественном строе Древлянской земли». Что же увидел историк в Древлянской земле за скупыми строчками летописи? «Происходивший там процесс феодализации,-говорит он,-привел к заметному классовому расслоению. На одном полюсе общества находилась местная знать – «лучшие мужи», «мужи нарочиты», «старейшины», «князья», на другом – трудовой народ– «люди», «людье». Местным князьям, «лучшим», «нарочитым мужам» принадлежит политическое господство над трудовым населением; они «дерьжаху Деревьску землю», от ее лица выступая перед киевскими князьями. .. Они живут за счет труда простых людей, которые «делают нивы своя и земле своя». Это древляне – данники на общинных землях, еще не попавших в частную собственность, а в отдельных случаях, может быть (прямых данных здесь у нас нет), крестьяне барщинники или оброчники, эксплуатируемые в имениях отдельных феодалов».1294

Выясняя расстановку социальных сил «во время восстания 945 года», Л. В. Черепнин приходит к такому заключению: «Учитывая медленность развития феодализма у древлян, наличие в их общественном строе значительных следов патриархальных отношений, вполне Можно поверить, что в ходе движения трудовое население пошло за местными князьями, считая их выразителями своих нужд, а те в свою очередь выдвинули лозунги восстания, которые могли увлечь простой народ. Но это говорит не об общности интересов местной знати Ц «людья», а об использовании древлянскими «нарочитыми мужами» недовольства рядовых плательщиков дани политикой киевских князей. Древлянские «нарочитые мужи» противопоставили ей свою политику, расценивал ее как не отяготительную для народа».1295

Древлянская знать, поднимая народ на борьбу с даньщиками, заботилась о собственной выгоде: «Полноту власти над древлянами мечтали вернуть себе представители местных социальных верхов, которые стремились убедить народ в том, что их политика отвечает его интересам: «А наши князи добри суть, иже распасли суть Деревьску землю». Антитеза киевского князя-волка и «добрых» древлянских правителей – это политический мотив, который звучит в выступлениях местных «нарочитых мужей», желавших повести за собой народные массы. А последние, конечно, были не в силах понять, что их «добрые» князья заинтересованы в свержении господства киевской феодальной знати не во имя уничтожения эксплуатации, а во имя обеспечения себе большей доли дани и больших политических привилегий».1296

Изучение «вопроса об общественном строе Древлянской земли», предполагающее вдумчивый анализ имеющихся в распоряжении современного исследователя материалов, Л. В. Черепнин подменяет постулированием положений, страдающих явной гипертрофией классовой оценки социальных явлений на Руси X в. Это – не вина талантливого историка, а его беда, ибо таковым являлось жесткое правило, предписываемое историографической средой, в которой пришлось ему работать.

Заявлена, но ни чем не обоснована главная идея ученого о наблюдаемом процессе феодализации в Древлянской земле, приведшем якобы к «заметному классовому расслоению», когда на «одном полюсе общества находилась местная знать», а на другом – «трудовой народ». Уверовав в это, легко затем по классовому признаку сортировать летописные термины «князья», «нарочитые мужи», «лучшие мужи», «старейшины», «людя», «людье». Напомним, однако, что деление на знатных и простых людей – явление, присущее родоплеменному строю, где нет и намека на «классовое расслоение».1297 Оно свойственно и дофеодальным варварским обществам, не знавшим еще классового расслоения.1298

Не подкреплен какими-нибудь фактами (помимо тенденциозного толкования летописной фразы «дерьжаху Деревьску землю») тезис о политическом господстве древлянской знати «над трудовым населением». Л.В.Черепнин не задумывается над тем, что править (управлять) и господствовать – далеко не одно и то же. Не считается он должным образом и с наличием жизнедеятельной вечевой организации у древлян, указывающей на общественную активность населения Древлянской земли, несовместимую с политическим всесилием знати.1299 Бездоказательно утверждение историка о древлянской знати, живущей за счет труда свободных от частной зависимости общинников, хотя какие-то дары за исполнение общественно-полезных функций, связанных с управлением обществом, она от соплеменников получала. Но то были именно дары (добровольные приношения) типа полюдья,1300 а не принудительные подати. И уже совершенно произвольным является предположение автора, будто знатные древляне жили трудом крестьян барщинников или оброчников, эксплуатируемых в «имениях отдельных феодалов». По поводу последнего предположения Л. В. Черепнин замечает, что «прямых данных здесь у нас нет». От себя добавим: тут нет и косвенных данных, иначе – никаких. Историк, стало быть принял желаемое за действительное.

Л. В. Черепнину, исследователям его поколения и круга очень трудно было представить, что знатные люди древних обществ могли выступать в качестве проводников народных интересов. И если «трудовое население» шло, как в нашем случае, за «местными князьями, считая их выразителями своих нужд», то, оказывается, по неспособности понять корыстные устремления и планы своих властителей. Так упрощалась история и оглуплялись народные массы, которыми, преследуя собственные выгоды, ловко манипулировала социальная верхушка. В реальной исторической жизни все было по-другому.1301

Кроме Л. В. Черепнина, классовую дифференциацию в Древлянской земле увидел Г. В. Абрамович. Рассматривая социальные отношения у древлян середины X века, он обнаружил, что древлянские князья и «нарочитые мужи» успели к этому времени «разделить» землю, т. е. поделить ее на «сферы влияния и управления».1302 На этом основании делается далеко идущий вывод о глубокой социальной неоднородности древлянского общества, что позволяет автору выделить даже целую стадию в развитии раннего феодализма на Руси. Но откуда Г. В. Абрамович взял сведения о «разделе» Древлянской земли? Ведь в Повести временных лет по Лаврентьевскому и Ипатьевскому спискам говорится о древлянских князьях, «иже распасли суть Деревьску землю»,1303 а в Новгородской Первой летописи – «расплодили землю нашю».1304 И что же?

В описании переговоров древлян с Ольгой, – пишет г В. Абрамович,– имеются расхождения между Лаврентьевской и Ипатьевской летописями, с одной сторожу, и летописью Нестора – с другой. В первых двух древляне, говоря о своих князьях употребляют термин «распасли» землю..., а Нестор вместо «распасли» употребляет термин «разделили», что, по нашему мнению, более точно определяет их взаимоотношение с населением».1305

а Напомним, однако, что «летописью Нестора» в ее авторском виде мы не располагаем. Эта летопись, как известно, сохранилась не в подлиннике, а в редакционной обработке, дошедшей до нас в составе поздних летописных сводов. Г. В. Абрамович принял за «летопись Нестора» содержащуюся в Воскресенской летописи (памятник XVI века) Повесть временных лет, названную издателями «средним текстом летописи Нестора». Эта терминология издателей и ввела, вероятно, в заблуждение Г. В. Абрамовича, стремившегося во что бы то ни стало открыть наличие раннефеодального общества у древлян.

Однако строго следование летописи приводит к выводу об отсутствии социальных контрастов в древлянском обществе. Древляне, по верному заключению И. И. Ляпушкина, осторожного и вдумчивого исследователя, в X веке еще сохраняли «свои первобытнобщинные устои».1306 Правда, это заключение И. И. Ляпушкина оспорил В. Т. Пашуто. Но его доводы производят, по меньшей мере, странное впечатление. Он говорит: «У Древлян есть своя общественная структура: княжеская власть (притом давняя: «князи распасли» землю – на это нужно время), «лучшие мужи» ... и, наконец: народ. Народ действует не непосредственно, а через «лучших мужей»: их, «числом 20», древляне шлют к Ольге послами, и они говорят ей: «посланы Деревьска земля»; и вовсе не народ произносит слова, от коих веет патриархальностью, а именно «лучшие мужи». И во второе посольство древляне не двинулись толпою, а «избраша лучьшие мужи, иже дерьжсу Деревьску землю», ниже древляне называют этих мужей «дружиной». Когда Ольга идет войной на древлян, те встречают ее «полком»; проиграв битву, древляне обороняются в Искоростене, где упомянуты дворы, клети, вежи, одрины. Здесь тоже царит не народовластие, а есть «старейшины»... ».1307

По логике В. Т. Пашуто, народоправство у древлян можно было бы признать лишь в том случае, если бы они всюду ходили толпами, жили без князей, лучших мужей, старейшин, т. е. пребывали в каком-то стадном состоянии. Трудно понять, какие аргументы для опровержения мысли о демократическом складе древлянского общества В. Т. Пашуто почерпнул в упоминаемых летописью дворах, вежах, клетях и одринах. Историк, как нам представляется, не различает два принципиальных момента: существование правящей верхушки и узурпацию власти. Нет людского общежития, которое обходилось бы без лидеров. Но то, что они есть, никоим образом не означает бесправие народа. Надо показать на конкретных фактах, устранен ли народ от власти или же наделен ею.

И вот тут очень важны свидетельства летописи о том, что древляне (народ) собираются на думу с князем своим Малом и принимают решение расправиться с Игорем, а потом избирают «лучших мужей» и посылают их к Ольге в Киев. Значит, рядовые древляне действуют с полным сознанием собственных прав, не озираясь на знать. Перед нами еще единое общество, не расколотое на привилегированные верхи и бесправные или полубесправные низы. И знатные и простые древляне выступают против киевских завоевателей сплоченно. В борьбе с Киевом у них интересы общие. И борьба эта отнюдь не внутриобщественная, а, как мы уже отмечали, межплеменная. Поэтому и древлянская дань, которую брал Игорь, являлась признаком внешней зависимости древлянского племенного союза от полян. Суть ее состояла в долгосрочном (ежегодном) изъятии прибавочного продукта, осуществляемом посредством завоевания до последующей военной угрозы.

В этой дани мы имеем все ту же встречавшуюся нам неоднократно архаическую форму коллективной эксплуатации покоренных оружием племен или народностей. Поэтому Игорь и его воины ведут себя среди древлян как захватчики, люди сторонние и чужие, пришедшие в Древлянскую землю, чтобы взять добро и с ним уйти восвояси. «Способ обращения Игоря с данниками,– писал И.И.Костомаров, – изобличает вполне разбойничий характер. Набравши дани и возвращаясь домой, Игорь рассудил, что древляне народ смирный и податливый и задумал ограбить их побольше. Ни о каком правительственном устроении покоренной Земли Игорь не думал; он оставлял Древлянской Земле ее князя, ее вече, и древляне невозбранно могли сотворить совещание между собою о том, как избавиться от разбойников: повадится волк в овчарню – говорили они вынесет все стадо, если не убьют его». Таков был приговор их веча. Убили Игоря, перебив его дружину, точно так же, как бы перебили всякую другую разбойничью шайку».1308 Сказано, быть может, резко, но по сути верно. Расправа с Игорем и его дружиной означала выход древлян из подчинения Киеву с прекращением, разумеется, выплаты дани. Чтобы восстановить прежний порядок, киевские правители должны были снова воевать с Древлянской землей. И вот «Ольга с сыном своим Святославом собра вой много и храбры, и иде на Деревьску земли. И изодоша деревляне противу... И победита деревляны. Деревляне же побегоша и затворишася в градех своих».1309 Минуя «затворишиеся» древлянские города, Ольга устремилась к Искоростеню – организационному центру антикиевской борьбы. Искоростень успешно оборонялся, а княгиня теряла терпение Исилы подле осажденного города. Наконец, она задумала взять его хитростью, послав «ко граду, глаголюще: Что хочете доседети? А вси гради ваши предашася. Не и ялися по дань, и делають нивы своя и земле своя; а вы хочете изъмерети гладом, не имучеся по дань"» Не важно, что слова Ольги – неправда.1310 Важно то, что она, обманывая древлян, прибегала к правдоподобным фактам и жизненным ситуациям. И тут оказывается, что древляне, кроме укрывшихся в Искоростене, платят дань Ольге и тем самым получают возможность мирно возделывать свои нивы и земли. Стояние Ольги у Искоростеня преследует одну цель: вынудить горожан давать дань. Это явствует из слов: «а вы хочете изъмерети гладом, не имучеся по дань».

Уплачиваемую древлянами дань иначе, чем платой за мир, не назвать. Она является условием мирного земле дельческого труда («ялися по дань и делають нивы своя и земле своя»). Характерна в данном отношении и речь жителей Искоростеня, обращенная к Ольге: «Ради ся быхом яли по дань, но хощеши мьщати мужа своего».1311 Смысл ее примерно такой: рады бы купить мир и покой себе, да опасаемся разорения от тебя. Ольге все же удалось убедить искоростенцев в своем мирном намерении, и те, поверив ей, дали дань, но просчитались: враги подожгли город, и «побегоша людье из града, и повеле Ольга воем своим имати а, яко взя град и пожьжеи; старейшины же града изънима, и прочая люди овых изби, а другие работе предасть мужем своим, а прок их остави платити дань. И възложиша на ня дань тяжьку». В Летописце Переяславля Суздальского заключительная сцена еще более впечатляет: «И побегоша людие из града, и повеле Олга имати их, и взя их, и град съжже, старейшины ижже, а прок разведе, а иных посече, а иных раздал отроком своим, и платить повеле по две куне чръных, по две веверици и скоры, и мед.. . ».1312

Дань как следствие завоевания выступает здесь во всей своей наготе, причем завоевание это – дело рук не только княжеской дружины, но и народного ополчения полян, а точнее – в большей мере народного ополчения, чем княжеской дружины. Летописи запечатлели жестокую войну двух соседних восточнославянских племен друг с другом, в которую были вовлечены все военные силы обеих сторон.1313 Недаром в Повести временных лет говорится, что «Ольга с сыном своим Святославом собра вой много и храбры, и иде на Деревьску землю».1314 Мобилизовано в поход было, по-видимому, все наличное воинство полянской общины. Красноречива летописная фраза «иде на Деревьску землю», указывающая на межплеменной характер конфликта. То же самое подчеркивает Летописец Переяславля Суздальского, обозначая воюющие стороны: «и победиша деревлян киане».1315 Автор Летописца, следовательно, ставит акцент не на дружине, а на «кианах», т. е. на народных воинах. Киевлянам противостоят древляне – ополчение Древлянской земли, что подтверждается лексикой летописца. «И сънемшемася обема полкома на скупь»,– говорит он. Полк – не дружина, а ратное соединение воев, или народных ополченцев.1316 Древлянский полк состоял из воинов «Деревской земли». Это видно из сообщения летописца о том, как древляне, потерпев поражение, «побегаша и затворишася в градех своих». Гонимые страхом древляне разбежались, стало быть, по разным городам своей земли, что указывает на участие в войне общеземского древлянского ополчения. Сурово покарав жителей Искоростеня, Ольга совершила объезд Древлянской земли «с сыном своим и дружиною, уставляюще уставы и уроки; и суть становища ее и ловища». Затем она «иде Новугороду, и устави по Мьсте повосты и дани и по Лузе оброки и дани; и ловища ее суть по всей земли, знаменья и места и повосты, и рани ее стоять в Плескове и до сего дне, и по Днепру перевесища и по Десне, и есть село ее Ольжичи и доселе и изрядивши възратися к сыну своему Киеву... ».1317

Путешествие киевской княгини по Древлянской и Новгородской землям и ее распорядительная деятельность воспринимаются многими современными учеными как установление новых феодальных отношений в сфере княжеского землевладения и данничества. В летописное повествовании о вояже Ольги они видят иллюстрацию складывания княжеского домена и «окняжения» общинных земель. «Летопись, – утверждает С.В.Бахрушин, приписывает захват земель впервые княгине Ольге, в результате ее побед над древлянами. На первом месте тут стоит освоение охотничьих и бортных угодий – «ловищ» и «знамений"».1318 В. В. Мавродин в связи с устроительной поездкой Ольги говорил: «Всюду по Деревской земле, по Днепру и по Десне, по Мете и Луге – ее «ловища» и «перевесища», всюду ее «знаменья», которыми она отмечала свою собственность на землю и угодья, всюду княжеские «становища» и «места», где сосредоточивается ее княжеская администрация, слуги и челядь, куда свозят все, добываемое на нивах и угодьях. Эти места» и «становища», являясь центрами возникающего княжеского домена, в то же время являются и административными центрами».1319

Б.Д.Грекову казалось, будто Ольга «внедряется в толщу местного общества, старается в разных пунктах Древлянской и Новгородской земли создать особые хозяйственно-административные пункты, поручаемые в управление своим людям, долженствовавшим выполнять в то же время и задачи политические – укрепление власти киевского князя на местах».1320 Основная мысль, заключенная в летописном рассказе о поездках Ольги, – освоение киевскими правителями «земель, населенных и ненаселенных на периферии государственной территории».1321 По Л. В. Черепнину, в данном рассказе речь идет «об организации хозяйства (сельского и промыслового) на землях, принадлежащих князьям-вотчинникам, пользовавшимся трудом феодально-зависимых людей... Вероятно, часть земельной площади была изъята Ольгой у пользовавшихся ею общинников в личную собственность».1322

Настоящий переворот в «поземельных отношениях» наблюдает в Древлянской земле О. М. Рапов, связывая его с походом Ольги на древлян: «Местные старейшины-землевладельцы («лучьшие мужи, иже дерьжаху Деревьску землю») были лишены своих держаний и, вероятно, заменены администрацией Ольги. Более того, на территории Древлянской области возникли великокняжеские домениальные владения (Ольгины ловища и становища)».1323 Согласно Б. А. Рыбакову, «летопись сохранила нам драгоценнейшие сведения об организации княжеского домениального хозяйства середины X в. Здесь все время подчеркивается владельческий характер установлений Ольги: «ее становища», «ее ловища», «ее знамения», «ее город Вышгород», «ее село"». Ольгой «устанавливается тот каркас княжеского домена, который столетием позже оформится на страницах Русской Правды».1324 Обширный домен она создала на севере, в Новгородской земле, где ею были отобраны на себя хозяйственные угодья и устроена сеть погостов-острогов, придающая «устойчивость ее домениальным владениям», расположенным «в тысяче километров от Киева».1325

Мысль об организации Ольгой домениальных владений. получившая широкое распространение в советской Исторической литературе, нам представляется сильно преувеличенной, а осмысление летописных известий – однобоким. Полагаем, что летописец меньше всего стремился отразить в своей записи «владельческий характер» установлений княгини. Он старался рассказать о мерах киевских правителей по упорядочению сбора дани, что потребовало личного объезда Ольгой племоцных территорий, населенных данниками Киева. Отсюд,, у него интерес к памятным местам, связанным с личностью «блаженой» княгини. Поэтому он уведомляет своих читателей: «И суть становища ея и ловища и до сего дни».1326 Или: «И сани ее стоять в Плескове и до сего дне».1327 В одном памятнике встречаем и такую подробность, относящуюся к воспоминаниям об Ольге: «П0 Днепру перевоз ея и до ныне словеть».1328 На берегу Волги, в версте от устья Мологи, еще в XVII в. лежал большой камень, который слыл Ольгиным.1329 А двумя столетиями раньше Ольгиным именем называлась гора близ Пскова.1330

Эти и другие данные привели Н. М. Карамзина к важным наблюдениям и выводам. «Историки наши, – писал он, – несправедливо думали, что Ольга распорядила в государстве звериную, птичью и рыбную ловлю: здесь говорится о местах, где княгиня забавлялась ловлею, местах известных и в Несторово время под именем Ольгиных».1331 И еще: «Ольга, кажется, утешила древлян благодеяниями мудрого правления; по крайней мере все ее памятники – ночлеги в местах, где она, следуя обыкновению тогдашних героев, забавлялась ловлею зверей долгое время были для сего народа предметом какого-то особенного уважения и любопытства».1332

Причину подобных переживаний нельзя понять, абстрагируясь от языческих верований. Киевская княгиня, победившая древлян, а стало быть, и древлянских богов, которые по воззрениям древних принимали деятельное участие в людских делах, в том числе в военных битвах,1333 воспринималась язычниками как сверхъестественное существо, осененное божественной благодатью. Необходимо также вспомнить о ритуальном значении охоты, которой занимались правители при объезде подвластных им земель.1334 Охота являлась не только развлечением, но и религиозным ритуалом,1335 отправление которого властителю предписывал обычай. Стоянки правителей порою отмечались специальными знаками.1336 Отсюда и хранимые народной памятью ольгины «знаменья», «становища», «ловища», т. е. места, освященные присутствием княгини, или, по выражению Н.М. Карамзина, памятники,1337 а по нынешнему,– достопримечательности. Наглядным подтверждением правомерности такого толкования летописных известий являются сберегаемые еще во времена летописца во Пскове сани, принадлежащие некогда Ольге. Вспомним, что в языческой обрядности сани – весьма важный атрибут верований и ритуалов.1338 Весьма показательно и то, что современники летописца оберегали какие-то знаки или следы княгининых «становищ» и «ловищ». В Летописце Переяславля Суздальского сохранилось на сей счет ценное свидетельство: «И суть становища ея и ловища и до сего дни».1339

Итак, летопись указывает не столько на создание Ольгой своего феодального домена, сколько отмечает священные знаки и места, хранящие память о ее поездках по Древлянской и Новгородской землям.1340Летописец, чтобы убедить читателя в правдивости своего рассказа об объезде названных земель, ссылается на известные его современникам достопримечательности, связанные с ее именем. Что касается самих поездок, то они имели целью упорядочение взимания дани.

Древлянскую землю Ольга объезжала «съ дружиною».1341 Под дружиной здесь следует, очевидно, понимать войско в целом, а не ближайших военных сотрудников князя Святослава или княгини Ольги. Именно такое понимание встречаем у В. Н. Татищева: «Пошла она (Ольга. – И. Ф.) с сыном своим и со всем войском по Древлянской земле».1342 Обход древлян с внушительным войском был демонстрацией силы, устрашающей данников. Вид многочисленного воинства должен был привести в полную покорность население Древлянской земли, облагаемое данью. И все же сопротивление древлян, хотя и подавленное безжалостно Киевом, вынудило Ольгу отказаться от произвола своего покойного мужа, переступившего условленную обоюдным соглашением норму сбора дани. Она шествовала по Древлянской земле, «уставляющи уставы и уроки». Что это значило? М. Н. Тихомиров полагал, что «Святослав и Ольга учредили в Древлянской земле «уставы и уроки», т.е. ввели какие-то постановления, может быть, письменные».1343 По мнению Л. В. Черепнина, смысл мероприятий Ольги, которые исследователь определяет как «нововведения», заключался «в нормировании повинностей населения (определении уроков) и издании уставов, какими могли бы руководствоваться при сборе дани и производстве суда представители власти на местах».1344 С еще большей настойчивостью говорит о законодательстве киевской княгини А. А. Зимин, связывающий ее деятельность в Древлянской земле «с изданием «Уставов» и «уроков"», которые частично «определяли жизнь княжеского хозяйства, но вместе с тем имели и общегосударственное значение. Ведь «устав» – это какой-то княжеский акт... «Уроками» также именовали законодательные акты, связанные с судебным процессом, а иногда это штраф в пользу князя или расценка за кражу. Иногда «урок» – просто вообще возмещение убытка или даже вид дани. Связь «урока» с какими-то установлениями (может быть, судебными) княжескими несомненна... Введенные Ольгой после гибели Игоря «уставы» и «уроки» должны были предотвратить повторение случаев убийства дружинников и князей в покоренных землях. Очевидно, к ее деятельности можно отнести добавление в ст.1 Кр.Пр.: «аще будет русин, любо гридин, любо кУпчина, любо ябетник, любо мечник... то 40 гривен положити за нь». Смысл этой статьи заключается в защите княжеских дружинников от посягательств на их жизнь, в первую очередь со стороны закабаляемых общинников, восставших от усиления гнета... Закон твердо и недвусмысленно провозглашал защиту нарождающегося господствующего класса, объявляя, что отныне всем лицам, покушавшимся на жизнь княжеских дружинников, придется иметь дело с законом и государственным аппаратом, стоявшим на его страже».1345

Сходный взгляд обнаруживает М. Б. Свердлов, по которому «древлянам «уставлялись» «уставы» – законодательные княжеские акты... и «уроки» (это слово многозначно, им обозначались: законодательные акты, связанные с судебным процессом, штраф в пользу князя, наказание за кражу, возмещение убытка, вид дани. Учитывая, что понятие «устав» более определенно связывается с судебным производством, можно предположить, что «урок» в данном случае нормировал сумму податей...). Таким образом, в процессе укрепления раннеклассового государства отчетливо проявилась функция права как орудия регулирования отношений в обществе, в котором укреплялась система социального неравноправия. В чем конкретно заключалось содержание «уставов» Ольги, выяснить не удается. Но связь развивающихся социально-экономических отношений, активной деятельности государства как аппарата насилия господствующего класса с совершенствованием права раннеклассового государства в данном случае несомненна».1346

Построения М.Н.Тихомирова, Л. В. Черепнина, А.А.Зимина и М.Б.Свердлова искусственно усложняют отношения киевских правителей с древлянами, выдавая межплеменные отношения за классовые и, следовательно, модернизируя их. Сказывалась приверженность этих исследователей традиционной концепции раннего

лроисхождения феодализма на Руси. Поэтому у них наводим рассуждения о «господствующем классе» и восстающих против закабаления и неравноправия общин-ликов, о феодальном законодательстве, охраняющем интересы нарождающегося класса феодалов, и прочие словесные аксессуары теории классовой борьбы. Но соответствует ли все это реальной исторической действительности Руси середины X в.?

С нашей точки зрения, княгиня Ольга, «уставляющи уставы и уроки», восстанавливала порядок, определяющий сбор дани с древлян.1347 Слово «уставити» в древнерусском языке было полисемичным и означало, в частности, положить, назначить, определить, а слово «устав» – предел, граница.1348 Под «уроком» в Древней Руси понимали, наряду с другим, плату, подать, налог.1349 Сообразуя эти значения, можно предположить, что в летописной фразе «уставляющи уставы и уроки» отразилась регламентация дани, возложенной на древлян: Ольга точно определила ее норму. Обращает внимание некоторое языковое нагромождение, похожее на тавтологию: «уставляющи уставы». Не ближе ли к первоначальному чтению запись, содержащаяся в Летописце Переяславля Суздальского, где сказано: «И иде Олга по Деревьстеи земли с сыном своим, урокы уставляющи... ».1350 Тут, несомненно, речь идет об определении платежей, взимаемых с древлян на основе Двустороннего соглашения, скрепленного, надо думать, клятвой жителей Древлянской земли и присягой Ольги, а. это все к законодательству не имеет никакого отношения, поскольку лежит в сфере традиции и обычая, имеющих давнюю историю. Вот почему нам представляется несостоятельными предположения о введении Ольгой письменных «постановлений» (М. Н. Тихомиров), об Издании ею «уставов» для руководства при сборе дани и осуществлении суда (Л. В. Черепнин), о составлении княгинеи «уставов» и «уроков», упорядочивающие «жизнь княжеского хозяйства», но вместе с тем имеющих и «общегосударственное значение» А. А. Зимин) о принятии киевской правительницей «законодательных княжеских актов, формирующих раннеклассовое право» и укрепляющих «систему социального неравноправия» (М. Б. Свердлов), об установлении Ольгой «государственных правовых норм», действующих на территории «от Среднего Поднепровья до Новгорода» (В.Я.Пеструхин).

Нельзя признать удачной и догадку о том, будто к законодательной деятельности Ольги, встревоженной якобы убийствами дружинников и князей в подчиненных Киеву землях, можно отнести добавление к статье 1 Краткой Правды «аще будет русин, любо гридин, любо купчина, любо ябетник, любо мечник... то 40 гривен положити за нь». А. А. Зимин, высказавший эту догадку, считает, что здесь говорится о «различных видах русина, т.е. дружинника; он мог быть гриднем – просто высшим дружинником, мог быть ябетником, судебным чиновником, мог быть и мечником, сборщиком дани, а потому по долгу службы присутствующим на суде. Он. наконец, мог быть «купчиной"–полукупцом, полувоином».1351

А. А. Зимин допускает серьезный методический просчет, рассматривая «добавление» к статье 1 Краткой Правды в отрыве от ее предшествующего текста. Если бы он воспринимал данную статью как целое, то, конечно же, заметил бы, что она посвящена взаимоотношениям не князей и дружинников с населением «покоренных земель», а мужей с мужами, или полноправных свободных людей друг с другом («убьеть муж мужа... »). Кроме того, А. А. Зимин опускает упоминаемых в «добавлении» изгоя и словенина: «Аще изъгои будеть, любо словенин». Умолчание А. А. Зимина об изгое и слове-нине, по всей видимости, вынужденное, поскольку эти лица не являлись дружинниками, а тем более князьями-погибавшими в «покоренных землях» от рук классовый врагов – общинников, восстававших против «усиления гнета». Ясно, что наличие изгоя и словенина в ряду «различных видов дружинника-русина» не вязалось с догадкой ученого о законодательстве Ольги, защищавшем «нарождающийся господствующий класс». Поэтому они и были изъяты исследователем из списка тех, за чье убийство была назначена сорокагривенная вира, разумеется, это изъятие легко объяснить вставочным характером записи, относящейся к изгою и словенину. А. Зимин, кстати, придерживался именно такого мнения.1352

В одной из ранних своих работ он писал: «Вторая часть ст.1 Краткой Правды содержит в себе, очевидно, вставку, начинающуюся союзом «аще», который обычно свидетельствует о новой мысли составителя закона (аще изъгой будеть, любо Словении»)». Вставка, по А. А. Зимину, сделана в 1016 году, когда создавалась Правда Ярослава.1353 Не составляет большого труда сообразить, что в данном случае «новая мысль составителя» работала над расширением круга лиц, подпадающих под действие старого закона, от чего суть последнего не менялась. Если учесть, что, согласно А. А. Зимину, это были «новгородские общинники» (Словении) и люди, «вышедшие из общины» (изгой),1354 надо признать несоответствие цели, преследуемой статьей 1 Краткой Правды, предположению исследователя о том, будто она защищала жизнь князей и дружинников, на которую покушались в «покоренных землях». Да и составитель Правды Ярослава не усматривал в данной статье норму, оберегающую безопасность дружинников и князей. Будь иначе, он не включил бы в перечень убитых новгородского общинника или вышедшего из общины человека. Все это убеждает нас в том, что никакого «Добавления в ст.1 Кр. Пр.», принадлежащего Ольге, на самом деле не было.

Итак, законодательство Ольги, выводимое нашими Историками из летописных известий о ее «уставах» и «уроках», относится к кабинетным изобретениям, а не к реальной исторической действительности. Отпадает,

[в бумажной книге в этом месте отсутствует фрагмент текста]

ваемой «реформы» Ольги. Но может что-то новое она, внесла по части нормирования дани?

А. А. Зимин, являющийся сторонником идеи о реформаторской деятельности киевской княгини, говорит: «Необходимо было точно регламентировать сбор дани. Была введена норма дани... ».1355 Мы также считаем, что обстоятельства требовали от киевских правителей упорядочить сбор дани, установив ее норму, не допускающую произвольных взиманий. Но для этого не было необходимости реформировать старую систему. Нужно было восстановить ее, т. е. вернуться к существовавшей ранее практике сбора фиксированной дани, порушенной Игорем.1356 Чтобы обеспечить бесперебойное поступление древлянской дани в Киев, оказалось недостаточным подавить восстание древлян, выступивших против неумеренного грабежа со стороны киевских князей. Следовало успокоить население Древлянской земли, дав гарантию того, что дань будет снова браться по норме, а не произвольно. Но при этом прежняя суть дани как грабежа одного племени другим оставалась неизменной. Не удивительно, что единственным способом принуждения данников являлось завоевание, опираясь на которое киевские князья доискивались даней, а стало быть, – различных дорогих товаров и всякого узорочья. «Сребром и златом не имам налести дружины, а дружиною налезу сребро и злато, яко же дед мой и отец мой доискася дружиною злата и сребра», – говаривал Владимир Красное Солнышко, отражая общий взгляд эпохи.1357 Таким образом, нормирование древлянской дани, Произведенное Ольгой, осуществлялось не в рамках ее Пресловутой реформы, а в соответствии с традицией, сложившейся в процессе длительного развития даннических отношений в восточнославянском мире.

По мнению А.А.Зимина, реформа коснулась и сроков получения даннических платежей: «После реформы, судя по рассказу Константина Багрянородного, сбор дани – «полюдья» происходил в строго установленные сроки».1358 Однако византийский император не упоминает никаких «строго установленных сроков» сбора росами дани. Она сообщает лишь об их привычных занятиях: «Зимний же и суровый образ жизни тех самых росов таков. Когда наступит ноябрь месяц, тотчас их архонты выходят со всеми росами из Киава и отправляются в полюдия... ».1359 Так, вероятно, повелось давно. Во всяком случае, обычай ходить за данью существовал и до «реформы» Ольги. «Приспе осень», – замечает летописец перед тем, как начать рассказ о походе Игоря за данью к древлянам. По тону его повествования можно заключить, что осень – привычное время, когда киевские князья с дружиной и воями отправлялись собирать дань у соседних восточнославянских племен. И нет причин, чтобы связывать этот срок с ольгиной «реформой». Искусственность подобной связи для нас очевидна.

Проводя «реформу», Ольга, как полагает А. А. Зимин, определила пункты, где останавливались прибывающие в Древлянскую землю из Киева сборщики дани. Это – «становища».1360 Б. А. Рыбаков пошел еще дальше и посвятил целый пассаж «становищам». Он писал: «Становища указаны в связи с Древлянской землей, где и Ранее происходило полюдье. Возможно, что при Игоре киевские дружины пользовались в качестве станов городами и городками местных древлянских князей (вроде Овруча, Малина, Искоростеня) и не строили собственных опорных пунктов в Деревской земле. Конфликт с местной знатью и «древлянское восстание» потребовали новых отношений. Потребовалось строительство своих становищ для безопасности будущих полюдий. И Ольга их создала... Становище раз в год принимало самого князя и значительную массу его воинов, слуг, ездовых, гонцов, исчислявшуюся, вероятно, многими сотнями людей и коней. Поскольку полюдье проводилось зимой, то в становище должны были быть теплые помещения и запасы фуража и продовольствия. Фортификация становища могла быть не очень значительной, так как само полюдье представляло собой грозную военную силу. Оборонительные стены нужны были только в том случае, если в становище до какого-то срока хранилась часть собранной дани».1361 Б. А. Рыбаков произвел даже подсчеты становищ: их, оказывается, было не менее 50. В каждом становище находилось «несколько десятков человек». К этому надо еще добавить и близлежащие села, где жили и пахали землю люди, обслуживающие становище.1362 Все приведенное нами множество догадок Б. А. Рыбакова базируется, как известно, на единственном известии летописи о «становищах» Ольги в Древлянской земле. Отдавая должное изобретательности и воображению автора, мы все-таки обязаны напомнить, что летописец говорит о «становищах» отнюдь не в связи со строительной деятельностью княгини, а в связи с ее поездкой по Древлянской земле. Посещая древлян, она, естественно, останавливалась то там, то сям. Примечательно, что княгиня не заходит в древлянские грады и селения, располагаясь в оборудованных своими людьми становищах. Данное обстоятельство приобретает ясность на фоне языческих верований и обычаев.

Как показывают наблюдения этнографов, древние люди, вступая в незнакомую страну, испытывали чувство, будто идут по заколдованной земле, и потому принимали меры, «чтобы охранить себя как от демонов, которые в ней обитают, так и от магических способностей ее жителей. Так, отправляясь в чужую страну, маори совершают обряды для того, чтобы сделать ее «мирской» (как будто до этого она была «священной»). Когда Миклухо-Маклай приближался к деревне на Берегу Маклая в Новой Гвинее, один из сопровождавших его туземцев сорвал с дерева ветку и, отойдя в сторону, некоторое время что-то ей нашептывал; затем он поочередно подходил к каждому участнику экспедиции, выплевывал что-то ему на спину и несколько раз ударял его веткой. В заключение он пошел в лес и в самой чаще зарыл ветку под истлевшими листьями. Эта церемония якобы ограждала экспедицию от предательства и опасности в деревне, к которой она приближалась. Основывалась она на представлении, что дурные влияния отвлекаются от людей на ветку и вместе с ней зарываются в чаще леса. Когда в Австралии племя получает приглашение посетить своих соседей и приближается к их стоянке, «пришельцы держат в руках зажженную кору или головни; делается это, по их словам, для разряжения и очищения воздуха». Когда тораджи находятся на охоте за головами в стане врага, они не имеют права отведать ни одного посаженного врагом плода, ни одного выращенного им животного, не совершив перед этим какой-либо враждебный акт, например не подпалив дом или не убив человека. Считается, что, если они нарушат этот запрет, в них проникнет часть духовной сущности врага, и это уничтожит магическую силу их талисманов».1363

Мы не хотим сказать, что Ольга, будучи в чужой земле, поступала точно так же, как в подобных случаях действовали маори, папуасы или тораджи. Но и отрицать ее приверженность язычеству не станем, ибо все ее поведение проникнуто языческими мотивами.1364 И вполне оправдано ожидать от нее принятия соответствующих мер предосторожности, когда она пребывала во враждебной Древлянской земле. Что же делает Ольга в этой сВязи? Она остерегается посещать грады древлян, имевшие, наряду с прочим, сакральное значение для местного населения и потому внушающие опасность сторонним лицам, и устраивает отдельные становища, как бы создавая вокруг себя собственное, оберегаемое полянскими богами пространство. Поэтому предание о киевской княгине, попавшее позднее в летопись, с таким вниманием относится к этим становищам.

Находясь в становищах, Ольга, конечно, молилась своим богам, приносила им жертвы, чтобы поддержать божественное благоволение к себе и к тем, кто был с нею. Жертвенному умерщвлению подвергались не только люди, но звери и птицы, возможно, священные с точки зрения верований древлян.

Яркую иллюстрацию жертвоприношений птицами сохранил Летописец Переяславля Суздальского. Ольга, обращаясь к древлянам, произносит такую речь: «Ныне у вас несть меду, ни скар, но мало у вас прошю дати богам жрътву от вас, и ослабу вам подать себе на лекарство главные болезни, дайте ми от двора по 3 голуби и по 3 воробьи, зане у вас есть тыи птици, а инде уж всюду събирах, и несть их, а в чюжюю землю не шлю; а то вам в род и род...».1365 Д.С.Лихачев правильно заключил отсюда, что «птицы нужны Ольге для совершения жертвенного обряда».1366 Но из речи княгини следует также и то, что во время длительной осады Искоростеня в стане киевских завоевателей совершались массовые моления о победе, сопровождавшиеся обильными жертвоприношениями. Усердные «кияне» переловили в округе всех жертвенных птиц («а инде уж всюду събирах, и несть их»), но боги полян оставались глухи к их мольбам. Тогда Ольга задумала получить этих птиц из рук древлян, чтобы снова вознести молитву и принести жертву своим богам. «Дайте ми от двора по 3 голуби и по 3 воробьи», – просила она у искоростенцев. Надо сказать, что в старину слова «двор» и «дом» нередко смешивались, так как «на первых порах именно двор и был «вместилищем» дома, поскольку имел ограду».1367 Возможно, и здесь двор следует понимать как дом. Но в любом случае нельзя забывать об особом значении двора и дома в жизни древних людей, согласно верованиям которых и тот и другой очерчивали границы «своего мира», где человек чувствовал себя защищенным от воздействия внешних, враждебных ему сил. Дом и двор имели сакральный характер, являясь важнейшими конструкциями ритуального уклада жизни.1368 Они «представляли собой сложную, хорошо продуманную и веками создававшуюся систему заклинательных охранительных мер. Микрокосм древнего язычника был оборудован как крепость, ожидающая неожиданные нападения. Везде были расставлены как стражи благожелательные божества: на дворе был «дворовый», в овине «овинник» (Сварожич), на гумне – «гуменник», в бане – «банник». Воеводой этого воинства, комендантом усадебной крепости был персонифицированный предок –"домовой», или «кутный бог» («бес-хороможитель»). Хоромы-крепость, внутри которой даже зловещие навьи не страшны, ограждены целой системой «овеществленных заговоров» – вырезанных из дерева, нарисованных, прокопченных четверговой свечой символов. При выборе символов славянин исходил из сущности анимистического мировоззрения – духи зла повсеместны. Повсеместному разлитию в природу злого начала, которое «на злых ветрах» может внезапно поразить не только вылезшего из хоромины человека, но и проникнуть внутрь домашнего микромира, противопоставлялись не единичные символы, а система, воспроизводящая макромир».1369

С учетом этих языческих представлений особый смысл приобретает выдача Ольге древлянами птиц, которые Жили в их дворах. То была передача частички «своего мира», означавшая полную покорность. Понятно, Почему Ольга, приняв принесенных из Искоростеня голубей и воробьев, молвила городским посланцам: «Се Уже есте покорилися мне и моему детяти».1370

Особую значимость получало и принесение в жертву птиц, взятых из дворов горожан. Жертвенное их умерщвление было призвано ослабить способность дворовладельцев к сопротивлению и защите. Оно давало киевским воинам уверенность в победе. Состоялось грандиозное действо, в котором приняло участие все воинство, стоявшее у стен Искоростеня. Птиц предали сожжению: «Волга же раздал воем по голуби кому ждо а, другим по воробьеви, и повеле к коемуждо голуби и к воробьеви привязывати церь, обертывающе в платки малы, нитъкою поверзывающе к коемуждо их. И поволе Ольга, яко смерчеся, пустити голуби и воробьи воем своим».1371 Обертывание «цери», или серы, в «платки малы» есть, по-видимому, фрагмент какого-то ритуала. Птиц с привязанной к ним нитками горящей серой от пускали.1372 Это было впечатляющее зрелище: горящие ртицы прорезали темное небо, словно молнии. Ольга b ее воины взывали к богу-небожителю, скорее всего – К Перуну.1373 Возможно, какая-то часть птиц долетела до своих гнезд в дворах Искоростеня и вызвала пожар в городе, что позволило летописцу, составлявшему свой труд в конце XI или в начале XII века, переиначить древний рассказ об осаде Ольгой древлянской столицы, выдав языческое моление за военную хитрость.1374 Тут проявилась присущая благочестивым монахам-летописцам тенденция завуалировать языческое прошлое киевской княгини и создать более привлекательный для христиан ее образ.1375 Современный исследователь должен помнить об этом и не поддаваться на летописную уловку. Мы несколько отвлеклись от нашей главной темы для того, чтобы лучше понять внутреннюю связь летописных «становищ» и «ловищ» Ольги. Устройство «становищ» и пребывание в них сопровождалось, по всей видимости, молениями и требами, призванными обеспечить безопасность пришельцев и успех затеянного ими дела. Нельзя было поэтому обойтись б«з ловли птиц и зверей, приносимых в жертву Полянским богам, т. е без ритуальной охоты. Места, куда ходили на такую охоту люди из «становищ», находились, вероятно, поблизости. Следовательно, «становища» и «ловища», составляя некое сакральное единство, дополняли функционально друг друга. К домениальной феодальной соб ственности они, таким образом, вряд ли могут быть отнесены.

Подводя итог деятельности Ольги в Древлянской земле, мы выражаем несогласие с теми исследователями, которые пытаются приписать княгине проведение, так сказать, судьбоносной реформы. Киевская княгиня вводила не новые порядки и правила, а восстанавливала старые традиции, неосмотрительно нарушенные ее супругом Игорем. Она вернулась к нормированию дани, «устави» точные ее размеры – «уроки». Земельной собственностью «в Деревах» Ольга, по нашему мнению, не обзаводилась, заимок под свой домен не производила и домениальных, а тем более «общегосударственных» законов («уставов») не издавала. Нет оснований, чтобы говорить об изменении порядка сбора дани в Древлянской земле. Стало быть, в деятельности Ольги, обошедшей Древлянскую землю, отсутствует то, что можно было бы назвать реформой.

По сообщению Повести временных лет, представленной в Лаврентьевской летописи, в 947 году «иде Вольга Новугороду, и устави по Мьсте повосты и дани и по Лузе оброки и дани; и ловища ея суть по всей земли, знаменья и места и повосты... И изрядивши, возвратися к сыну своему Киеву... ».1376 В Ипатьевском варианте Повести текст дан с небольшими разночтениями: «Иде Ольга к Новугороду, и устави по Мьсте погосты и дань и по Лузе погосты и дань и оброкы, и ловища ея суть по всей земли и знамения, и места, и погосты... изрядивши възвратися к сыну своему в Киев».1377

Летописный рассказ о поездке Ольги «к Новугороду» историки обычно соединяют с предшествующим повествованием о пребывании княгини в Древлянской земле, полагая, что проведенная там реформа была затем распространена на другие области Киевской Руси1378 и даже – на всю территорию Киевского государства.1379 В результате известия летописца, относящиеся по сути к двум разным историческим событиям, искусственно подгоняются под одну общую идею о финансово-административной реформе, якобы осуществленной в середине X века киевской правительницей. Создается социологическая схема, далекая от реальной действительности.

Военный поход Ольги на Древлянскую землю и мирная ее поездка в Новгородскую область – различные, на наш взгляд, по задачам и по целям мероприятия. В первом случае княгиня пришла с войной к древлянам, стремясь силой оружия вернуть киевской общине господство над ними и заставить их снова платить дань, а во втором она поехала в словенский край с устроительными замыслами касательно сбора дани в бассейнах Меты и Луги. Недаром летописец венчает свой рассказ о приезде Ольги в Новгородскую землю словом «изрядивши», что означало распорядиться, навести порядок, привести в порядок, уладить.1380 О чем конкретно распорядилась Ольга? Какой она навела порядок? Чтобы ответить на поставленные вопросы, надо прежде всего разобраться с такими терминами, как «погосты», «оброки», «знаменья» и «места».

Древнерусское слово «погост», по наблюдениям лингвистов, «производное посредством темы -ъ от погостити – «побывать в гостях», префиксальной формы к гостити». Развитие значения этого слова «шло следующим образом: «место гощения купцов"(т. е. постоялый двор) > место пребывания князя и его подчиненных, выезжающих за данью > главное поселение округу > церковь в нем > кладбище при церкви > кладбище"».1381 Можно, казалось бы, думать, что во времена Ольги погост означал жилое подворье князя и сопровождающие его лиц при сборе дани, стан князей и княжих мужей, приезжающих за данью.1382 Согласно Повести временных лет, погосты были учреждены Ольгой. Однако в современной исторической литературе о древнерусских погостах высказываются различные суждения.

Еще в 30-е годы Н. Н. Воронин, изучив мнения своих предшественников о древнерусском погосте и относящиеся к данной проблеме факты, пришел к следующему заключению: «Совершенно отпадает... трактовка «погоста» как торгового места, как становища князей, как результата деятельности «мудрой Ольги»; погост сложная система общественных отношений, в которой на еще доклассовую основу наслаивались позднейшие процессы. Одним из основных моментов нужно считать превращение этих погостских общин в подданные общины; не обложение данью создавало погосты, а дань, собиравшаяся в частности Ольгой, легла на исторически сложившиеся территории общин, усвоив имя погоста-дани; не приезд князя и купца создавал погост как поселение, а князь и купец собирали дань и торговали в старых центрах архаической сельской общины».1383 Следовательно, погостом «называлась, с одной стороны, определенная система поселения, а именно – сельская община, и, с другой стороны, «погостом» же называется определенный вид дани».1384 Что касается погоста-дани, то это была дань с «сельской периферии», с «далеких территориальных общин», в отличие от городских даннических платежей.1385

Н. Н. Воронину возражал Б.А.Романов. «Из песни слов не выкинешь, – писал он, – от Ольги... остались какие-то территориальные пункты – погосты. Что они были удобно расположены или установлены для сбора дани не в отдалении от населенных мест, а скорее всего в исторически сложившихся центрах населенных районов, это довольно правдоподобно. Но Ольга могла назначить свои погосты и неудачно, и они могли оставить впоследствии только мертвый след – будь то погост-пункт или погост-район. Во всяком случае, простым отрицанием Н. Н. Воронин не убедит читателя, что здесь имелся в виду временный приезд для сбора дани и гостьбы, как временным должен был быть и приезд в насиженные пункты местных новгородских гостей».1386 Н. Н. Воронину, полагает Б. А. Романов, «не удалось привести ни одной черточки в источниках в пользу того, что территориальная община всюду и везде носила на дофеодальном этапе название «погост». Поскольку, при этом, автор не пытается дать какое-либо иное языковое объяснение этого, простое отрицание его связи с гостьбой и остановками князей в полюдье не продвигает, а тормозит отнесение этого термина в дофеодальную древность».1387 По Б. А. Романову, погост – территориальная единица, созданная князьями для податных и административных целей.1388

Еще более незамысловатую картину рисует А. Н. Насонов, по которому «первоначально все погосты имели значение «становищ»..., откуда распространялась во время объездов деятельность административно-финансовая и судебная на окружные места».1389

Промежуточную позицию в споре Б. А. Романова с Н. Н. Ворониным занял Л. В. Черепнин, предпочитавший «динамический подход к теме», что позволило ему «оценить погосты на разных этапах их существования по-разному».1390 Первоначально погосты имели общинную основу. Археологические материалы, добытые В.В.Седовым в ходе раскопок сельских поселений центральных районов Смоленской земли, вызвали у Л. В. Черепнина представление о погосте-общине – социальной организации, именуемой в Русской Правде «вервью».1391 С развитием даннических отношений «погосты как поселения соседских общин приобретают новое значение – административно-фискальных округов». Такие погосты и были устроены Ольгой.1392

В. В. Мавродин увидел в погостах селища и места для торговли, «гостьбы», которые Ольга превратила «в административные центры княжеского финансового управления».1393 Автору казалось понятным, «почему именно погосты Ольга делает ячейками своего княжеского управления. Это были места, объединяющие население целого района, где оно торговало и общалось друг с другом. Здесь и следовало основывать княжеские опорные пункты, дабы использовать исторически сложившиеся условия, в результате которых погост являлся объединяющим центром всех тянувших к нему поселений данников, где сходились нити экономических связей, сочиняющих отдельные пункты данного района».1394 По А.А.Зимину, погосты первоначально являлись «какими-то старыми племенными центрами», которые вследствие реформы Ольги превращались «не только в сборные пункты дани, но и в центры судебно-административной деятельности».1395

Взгляд на погосты как детище государственного строительства древнерусских князей имеет горячих поборников в новейшей исторической литературе. Так, по идее М. Б. Свердлова, «определяющим первоначальным значением погоста было место временной остановки князя и княжого мужа с дружинами во время сбора дани. Очевидно, во время их пребывания погосты превращались в центры административного управления, княжеского суда, взимания податей».1396 При Ольге погосты получили распространение по всей Руси. И лишь «к XII в. система погостов в южных густонаселенных княжествах вследствие широкого распространения княжеского и боярского землевладения исчезла, а в областях с более редким населением и большими лесными массивами осталась».1397

В коллективной монографии, посвященной истории крестьянства Северо-Запада России, М.Б.Свердлов снова возвращается к сюжету о погостах, проводя еще более четко мысль об их происхождении, обусловленное нуждами формирующегося государства и классовыми интересами господствующей социальной верхушки. Он наблюдает, как на Руси в середине X века «происходил процесс совершенствования административно-судебного управления, которое осуществляло взимание податей и исполнение повинностей, обеспечивающих объективные потребности государства и обогащения служилой части господствующего класса. Структура племенных княжс ний не удовлетворяла этим потребностям, и в середи не X в. в правление княгини Ольги она была заменена территориальной погостной системой. В северных преданиях об Ольге, записанных в Повести временных лет, сообщается об «уставлении» Ольгой погостов по Мете под 947 г. Однако погостная система была распространена в середине-второй половине X в. на всей территории Северо-Запада (как, впрочем, и по всей территории Древнерусского государства)».1398

Н. И. Платонова связала становление системы погостов на Руси с «успехами окняжения земель во 2 пол. X в. Возникновение сети погостов-центров соответствует этапу развития государственности, на котором грабеж «примученных» племен и архаичное полюдье уступали место регулярному сбору даней по округам. Сбор проводился верхушкой местного населения, активно включившейся в процесс раннеклассовой эксплуатации соплеменников. Подоснова, на которой возникали погосты Х-ХI вв., могла быть различной. В частности, такую роль принимали на себя и более ранние территориальные центры. Однако путать само явление с его подосновой не следует».1399

К разряду княжеских новообразований, чуждых общинным поселениям, отнес погосты Б. А. Рыбаков, локализовав их на Севере, где «за пределами большого полюдья, за землей Кривичей в Новгородской земле киевская княгиня не только отбирает на себя хозяйственные угодья, но и организует сеть погостов-острогов, придающую устойчивость ее домениальным владениям на Севере, в тысяче километров от Киева».1400Согласно А. Рыбакову, Ольга устраивает в Древлянской земле становища, а в Новгородской – погосты. При этом исследователь не находит существенного различия между становищем и погостом.1401 Удаленный от Киева на 12 месяца пути, погост «представлял собой микроскопический феодальный организм, внедренный княжеской властью в гущу крестьянских «весей» и «вервей». Там должны были быть все те хозяйственные элементы, которые требовались и в становище, но следует учесть, что погост был больше оторван от княжеского центра, больше предоставлен сам себе, чем становище на пути полюдья. Полюдье устрашало окрестное население; ежегодный выезд всего княжьего двора был гарантией безопасности, чего не было у погоста, – подъездные, данники, емцы, вирники, посещавшие погост, тоже были, конечно, вооруженными людьми, но далеко не столь многочисленными, как участники полюдья. В силу этого погост должен был быть некоей крепостицей, острожком со своим постоянным гарнизоном. Люди, жившие в погосте, должны были быть не только слугами, но и воинами. Оторванность их от домениальных баз диктовала необходимость заниматься сельским хозяйством, охотиться, ловить рыбу, разводить скот. Что касается скота и коней, то здесь могли и должны быть княжеские кони для транспортировки дани и скот для прокорма приезжающих данников («колико черево везметь»). На погосте следует предполагать больше, чем на становище различных помещений для хранения: дани (воск, мед, пушнина), продуктов питания гарнизона и данников (мясо, Рыба, зерно и т.п.), фуража (овес, сено). Весь комплекс Погоста нельзя представить себе без тех или иных укреплений. Сама идея организации погоста, внедренного в Покоренный князем край, требовала наличия укреплений, «града», «градка малого». Поэтому у нас есть надежда отождествить с погостами некоторые городища IХ-ХI вв. в славянских и соседних землях».1402

За нарисованной Б. А. Рыбаковым картиной угадывается не столько ученый, строго придерживающий данных, содержащихся в источниках, cколько писатель имеющий законное право пофантазировать. С высоты своей фантазии он не различает граней, отделяющих X в. от XI или XII в. Поэтому во времена Ольги у него действуют персонажи, взятые из эпохи Русской Правды (подъездные, емцы, вирники) и соответствующие более высокой степени развития княжеской власти и большей дифференциации ее представителей, чем это было в середине X в. По той же причине он, описывая жизнь погостов, заведенных Ольгой «на Севере», пользуется выражениями, заимствованными из позднего времени и не имеющими какого-либо отношения к погостам.1403

Остается недоказанным один из главных тезисов Б. А. Рыбакова, будто Ольга «организует сеть погостов-острогов, придающую устойчивость ее домениальным владениям на Севере». По нашему мнению, летопись не дает оснований говорить о «домениальных владениях» Ольги в Новгородской земле. Но Б. А. Рыбаков прав в том, что именно на Севере княгиня завела погосты, а не по всей Руси, как кажется М. Б. Свердлову и некоторым другим историкам.1404 Каково же назначение погостов, что «уставила» Ольга? Что скрывалось за ними? Существенную помощь при ответе на поставленные вопроса оказывают этимологические сведения. «Слово «погост» однокоренное слову «гость».1405 Победнее является общеславянским.1406 По-видимому, первоначальное его значение – чужеземец, чужестранец, приезжий, т. е. в конечном счете чужак.1407 Лингвисты полагают, что оно родственно готскому gasts (гость) и латинскому hostis (чужеземец, враг).1408 Сравнение латинского hostis (враг) с готским gasts (гость) показывает, что в древности чужак «воспринимался как враг, однако чужак, принимаемый в доме, был гостем».1409 Что касается славян, то у них слово «гость» долгое время было двузначным – и недруг, и друг.1410 В Древней Руси гость – это прежде всего «чужак, с чужой стороны, пришедший с безлюдного поля», или «чужедальных земель человек».1411

По понятиям древних людей, чужой есть носитель злобных, губительных и потому опасных сил. Для пер. вобытного человека за пределами рода, племени, фратрии и других объединений по браку и родству «ле. жал непонятный и враждебный мир. «Мы» и «они», своц и чужие – характерная черта сознания на стадии первобытности».1412 И «чем более раннюю ступень развития мы возьмем, тем нагляднее это выступает. Авторы, изучавшие строй жизни и верования австралийцев, а том числе колдовство, магию, замечали распространенность эмоции страха или жути и связь ее с межобщинной или межплеменной неприязнью. Всякую болезнь, смерть и другие беды австралийцы норовили приписать колдовству людей чужого племени, чужой общины. Чаще всего подозрение падало не на определенное лицо, а вообще на чужую группу. О племенах Арнгемовой Земли этнограф Спенсер сообщал, что они «всегда больше всего боятся магии от чужого племени или отдаленной местности». По относящимся к племенам центральной Австралии словам Спенсера и Гиллена, «все чужое вселяет жуть в туземца, который особенно боится злой магии издали». То же писал миссионер Чалмерс о туземцах южного берега Новой Гвинеи: «Это состояние страха, которое испытывают взаимно дикари, поистине плачевно; они верят, что всякий чужеплеменник, всякий посторонний дикарь угрожает их жизни...». Реальная вражда и воображаемый вред сплетаются в одном отрицательном чувстве к чужакам».1413Сказанное относится и к другим первобытным племенам.1414 Конечно, мы далеки от того, чтобы приписывать восточным славянам точно такие же переживания и ощущения. Но отрицать вообще по отношению к ним нечто подобное также нет оснований. Недаром даже в Древней Руси всякий, кто побывал за рубежом, надеясь найти там спасение и помощь, дома навсегда оставался под подозрением, поскольку «наши предки полагали, что такой человек не просто странный, но чужой, хотя бы и немного, но уже не свой».1415

С учетом изложенного становится понятным убеждение древних в том, что общение с иноземцами таило серьезную опасность и требовало особых предосторожностей.1416 Это убеждение было присуще и восточным славянам, что видно из поведения древлян и полян, засвидетельствованного летописью.1417

К числу такого рода предосторожностей следует отнести установление специальных мест, где происходили встречи с иноплеменниками. По наблюдениям этнографов, у первобытных племен существовали «особые места для встреч, куда в известное время собираются различные группы специально для обмена».1418 Вспомним, кстати, весьма примечательное описание Абу Хамидом ал-Гарнати меновой торговли у югры. Купцы приходили к месту, на котором росло «огромное дерево вроде большого селения, а на нем – большое животное, говорят, что это птица. И приносят с собой товары, и кладет [каждый] купец свое имущество отдельно, и делает на нем знак, и уходит; затем после этого возвращаются и находят товар, который нужен в их стране. И каждый человек находит около своего товара что-нибудь из тех вещей; если он согласен, то берет это, а если нет, забирает свои вещи и оставляет другие, и не бывает обмана. И не знают, кто такие те, у кого они покупают эти товары».1419

Рассказ Абу Хамида не оставляет сомнений в том, что торговое место было сакрализованным, на что указывает «огромное дерево» и сидящая на нем птица. И дерево, и птица являлись, несомненно, священными, оберегающими безопасность туземцев. Вещи, оставленные при-Щельцами для обмена, подвергались здесь своеобразному очищению, прежде чем попасть в руки аборигенов, и тем самым становились безвредными для них. Показываться на глаза чужакам местные жители не решались, боясь оказаться во власти посторонних злых сил. То, что это было именно так, подтверждает Марвази, согласно сообщению которого народ йура (югра) торгует «посредством знаков и тайно из-за... страха перед людьми».1420 Югра, по свидетельству Марвази, вообще избегала общения с чужеземцами, опасаясь их вредоносных чар: «Они [йура] – народ дикий, обитают в чащах, не имеют сношений с людьми, боятся зла от них».1421

Не очень разнились, надо полагать, по части обычаев и нравов от своих северо-восточных этнических собратьев, угорских племен, жившие на северо-западе в новгородских владениях финно-угры.1422 Для нас это положение приобретает особую важность, поскольку княгиня Ольга «уставляла» погосты по Мете и Луге, т. е. там, где обитали финно-угорские племена веси и води.1423

Отталкиваясь от приведенных нами сведений, характеризующих отношение первобытных людей к чужакам, можно теперь составить представление о погостах, связанных с пребыванием княгини Ольги в Новгородской земле.

Поначалу погосты – это специально отведенные места, предназначенные для встреч и контактов местных финно-угорских племен с чужеземцами. Такова их ранняя функция. Надо согласиться с В. В. Колесовым в том, что погост есть место, где собираются «гости», или чужие.1424 Но нельзя принять его предположение о погосте как месте, где «производят что-либо, т. е. поля и пашни».1425 Во всяком случае, ранний погост не имел производственного значения, и при нем не было не полей, ни пашен. Он играл скорее сакральную, нежели хозяйственную роль, заключая в себе такое пространство, которое гарантировало безопасность туземцев с пришельцами.

По мере развития данничества и в результате обложения данью северо-западных финно-угров расширяются функции погостов: они становятся еще и пунктами, куда приезжают сборщики дани. Деятельность Ольги разворачивалась именно в таких погостах, возможно, частично уже существующих, а частично образованных вновь. Для этого были обоюдные основания: каждая из сторон заботилась о своей безопасности, стремясь сходиться в специальных, сакрально защищенных местах. Сказанное позволяет разобраться в летописной формуле «устави повосты» и «дани», относимой к деятельности Ольги.

Вряд ли дань по Мете и Луге вводилась впервые с приходом киевской княгини. Надо думать, что она существовала и раньше, поступая в Новгород на нужды местных правителей и новгородской городской общины. И вот теперь ее присвоила Ольга, указав места (погосты), куда она и ее люди будут приходить за данью. Разумеется, такое могло произойти лишь при условии реальной власти Киева над Новгородом. Признаки ее прослеживаются в источниках.1426

Приспосабливая погосты для сбора дани, Ольга, по Нашему глубокому убеждению, отнюдь не создавала в Новгородской земле финансово-административные центры «феодального властвования и эксплуатации», не сплетала «прочную и довольно густую сеть финансовых органов»,1427 сеть «погостов-острогов, придающую устойчивость ее домениальным владениям на Север, в тысяче километрах от Киева».1428 Надуманной и же абсурдной нам представляется идея, согласно которой Ольга, «уставив» погосты, заменила «структуру племенных княжений» на «территориальную погостскую систему».1429 Переход от племенной (кровно-родственной) организации к территориальной (соседской) происходит не по воле отдельной личности, а в результате глубинных общественных изменений, возникающих в процессе социальной эволюции первобытных народов. Полагаем, что Ольга, опираясь на существующие традиции финно-угорских племен,1430 обозначила сакрально защищенные места сбора дани. Причем определение этих мест, функционировавших ранее в качестве пунктов общений и встреч с чужаками, соответствовало интересам туземного населения, озабоченного собственной безопасностью, стремившегося уберечься от зла, исходившего от представителей чужого и враждебного мира. Вот почему места гощений (погосты), где происходили контакты аборигенов с иноплеменниками, стали еще и местами сбора дани, куда приезжали данщики из Киева.1431 Так видятся нам погосты, упоминаемые летописцем в связи с поездкой Ольги в Новгород.1432

Другой термин, требующий специального внимания, «оброки».

Летописные оброки позволили С. В. Юшкову рассуждать «об изменении состава сборов». «Именно в оброках он усматривал «новые дополнительные обложения» введенные Ольгой. Оброк, по мнению исследователя, платили с земли. Он «мог выплачиваться хлебом и другими продуктами питания или деньгами». С. В. Юшков отнес оброк к одному из «первичных видов типичной феодальной ренты».1433 Эти и другие идеи ученого, касающиеся эволюции древнерусской дани, были благосклонно приняты последующими историками.1434 Обратимся, однако, к источникам.

Надо сказать, что не во всех летописных памятниках, сохранивших древние записи, имеются упоминания об оброках. О них сообщает Повесть временных лет, представленная в Лаврентьевском и Ипатьевском сводах. «И устави по Мьсте повосты и дани и по Лузе оброки и дани»,– читаем в Повести, помещенной в Лаврентьевской летописи.1435 В Ипатьевском своде находим несколько отличный текст: «И устави по Мьсте погосты и дань и по Лузе погосты и дань и оброкы».1436 Следовательно, Повесть временных лет, вошедшая в состав Лаврентьевской летописи, говорит об оброках лишь «по Лузе», умалчивая при этом об «уставлении» здесь погостов. В итоге получается, что Ольга учреждает по Мете погосты и дани, а по Луге оброки и дани, но без погостов. Перед нами явная непоследовательность действий княгини. Что это, – оплошность летописца в передаче событий или реальный факт политики киевской прави тельницы? Мы склоняемся к первому варианту и считаем, что Ипатьевская летопись содержит более правильное чтение, указывая на «уставление» погостов по Мете и по Луге. Вместе с тем нельзя не заметить, что оброки фигурируют в обоих списках Повести только по отношению к насельникам лужских берегов. Следует ли отсюда, что племена, жившие по Мете, оброками не облагались? Казалось бы, согласованность этих списков дает основание ответить: да, не облагались. Но мы формулируем вопрос иначе: имело ли место вообще оброчное обложение? Данный вопрос вполне уместен, поскольку не все летописи содержат известие об оброках. К их числу принадлежат летописные произведения, которые лучше, чем Повесть временных лет, сохранили записи Начального свода. Сюда же надо отнести и летописи, сохранившие отсутствующие в Повести временных лет сообщения, почерпнутые из более ранних, нежели Повесть, летописных источников.

Новгородская Первая летопись младшего извода сообщает: «Иде Ольга к Новугороду, и устави по Мьсте погосты и дань». И далее об оброках ни слова.1437 В Архангелогородском летописце говорится о дани без каких-либо упоминаний об оброке.1438 Эти умолчания, по нашему мнению, не случайны. Они свидетельствуют, что дань являлась единственной формой платежа, взимавшегося Ольгой с племен води и веси. Да и сами летописные оброки не столь однозначны, как может показаться поначалу.

М.Б.Свердлов, моделируя «систему налогообложения в Древней Руси», пишет: «Известий о конкретной форме оброка для X-XI вв. нет, но есть достаточно много сведений о данях в IX-X вв.».1439 Точнее было бы сказать, что у нас нет известий не только о «конкретной форме оброка» времен первых Рюриковичей, но и об оброке как историческом явлении, за исключением, разумеется, летописного эпизода, связанного с Ольгой. Сведения же о данях идут постоянно целым потоком. Данное обстоятельство, конечно, указывает на искусственность употребления летописцем термина «оброки» применительно к событиям середины X в.

Необходимо учесть и многозначность в древнерусском языке слова «оброк». Помимо подати и определенной, назначенной платы, оно означало определение, назначение, обязанность, обет, обязательство и пр.1440Первичное его значение – «то, о чем договорились», т.е. «договор, соглашение».1441 Отсюда вывод – «оброки», учиненные Ольгой, – это и есть нечто схожее с договорами и соглашениями, или то, «о чем договорились». Что же было предметом договоренности Ольги с данниками?

По всему вероятию, Ольга, «уставляя» дани и погосты по Мете и Луге, заключала при этом соответствующие соглашения, касающиеся нормирования дани и ее сбора. Подобные договоренности не являлись чем-то необычным и новым. Так было и раньше, когда покоренные Киевом племена обязывались платить дань определенного размера, что, естественно, достигалось путем взаимных договоров, хотя данники выступали здесь в качестве подневольной стороны. Ольга, стало быть, и в данном случае ничего не изобретала, а шла по пути, проложенному предшественниками.1442

Если подыскать аналогию «оброкам» княгини, то следует назвать ее же «уроки» в Древлянской земле. М. А. Дьяконов тонко почувствовал сходство «уроков» с «оброками». Он писал: «Ольга с сыном и дружиною обошла Деревскую землю, «уставляющи уставы и уроки». Она же установила «по Мьсте повосты и дани и по Лузе оброки и дани». Эти «уроки» и «оброки» вызывали ряд различных толкований в исторической литературе. Едва ли, однако, под этими терминами можно разуметь какие-либо особые сборы в отличие от дани. «Уроком называлось все более или менее точно определенное в цифрах. ... В этом смысле уроком могла быть названа и дань, так что в позднейших памятниках говорится о «дани по уроку». В таком же значении определенной в цифрах дани мог первоначально употребляться и термин «оброк», как это встречается и в более поздних памятниках: «А дань имати по оброку"».1443 Значит, оброк – это и договор, соглашение, определяющее норму дани, и сама нормированная дань.1444

Обращаясь к терминам «места» и «знаменья», мы должны возразить против распространенного в исторической литературе понимания их как княжеских земельных владений-заимок («места»), помеченных знаками собственности («знаменья»). Такого рода представления связаны с весьма спорной мыслью о быстром росте феодального землевладения на Руси середины-второй половины X в. Между тем, завесу над «местами» и «знаменьями» приподнимают архаические обычаи, которыми сопровождался сбор дани. Как показывают исследования этнографов, сбор дани в древних обществах был ритуализирован. За данью ходили в определенное время, обычно в период уборки урожая. Даннические поездки сопровождались ритуальными пирами, молениями, табуированием облагаемой данью территории. Даже сам маршрут был сакрализован.1445 Что касается непосредственно Ольги, то мы видели, как она, будучи в Древлянской земле, совершала языческие религиозные ритуалы, принося обильные жертвы своим богам.1446 Все это позволяет усматривать в «местах» и «знаменьях» киевской княгини памятные места, отмеченные ее присутствием, сохранявшие следы языческих ритуалов и обрядов, которые она «творила», объезжая земли данников.

Итак, приведенные выше факты и соображения вынуждают нас отказаться от бытующих в научной литературе представлений об административно-финансовой реформе, проведенной якобы Ольгой и будто бы ускорившей процесс феодализации восточнославянского общества. Реформа Ольги – один из историографических мифов, характеризующих прошлый день исторической науки. Киевская княгиня вводила не столько новые порядки, сколько возвращалась к старым, традиционным, демонстрируя приверженность старине, освященной временем. И главной ее мерой в этом направлении было восстановление (а в некоторых, быть может, случаях, и новое подтверждение) фиксированной дани, чему непосредственной причиной явилось восстание древлян, потрясшее Киев и едва не лишившее его прежнего положения и власти в восточнославянском мире. Сквозь скупые летописные известия, составленные в прокиевском духе, вырисовывается ситуация, поставившая полянскую общину на грань катастрофы: убит или принесен в жертву древлянским богам князь Игорь,1447истреблены ближайшие его сподвижники, находившиеся при нем в качестве дружинников; древляне, торжествуя победу, вознамерились взять Ольгу в жены за своего князя Мала и с нею унаследовать власть и силу умерщвленного «князя рускаго», а с сыном его поступить, как заблагорассудится.1448 По сути дела речь шла о падении господства полянской общины над «примученными» в упорной и длительной борьбе племенами. Киеву надо было мобилизовать все свои военные ресурсы, чтобы удержать это господство. Ему удалось подавить движение древлян. Но меч не решал проблемы в долговременном плане. Следовало устранить причину повторения подобных выступлений в будущем, т. е. брать дань «по закону», – не произвольно, а по определенной, оговоренной соглашением норме, как это осуществлялось прежде. Ольга так и поступила. Но она не ограничилась Древлянской землей и посетила данников других подвластных киевским правителям земель. Последний факт свидетельствует о том, что наряду с древлянским восстанием были и другие обстоятельства, требующие внимания к даннической политике со стороны властителей Киева.

Создаваемый киевскими князьями с конца IX в. межплеменной общевосточнославянский союз под гегемонией «матери градов русских» был очень выгоден полянской общине, являясь источником огромных богатств, поступаемых в виде даней. Сохранить этот союз и удержать в повиновении племена, дающие дань, было для киевских правителей задачей первостепенной важности. Решая эту задачу, они опирались не только на военную силу, но и прибегали к иным средствам. Предпринимались, в частности, попытки религиозного воздействия на союзников. Киевская знать, например, стремилась превратить свой город в культовый центр восточного славянства. С этой целью языческое капище с изваянием Перуна, размещавшееся первоначально в черте древнейших укреплений Киева, выносится на новое место, доступное всем прибывающим в столицу полянам. Перун провозглашается верховным общеславянским богом где-то в княжение Игоря (913–945), но до заключения русско-византийского договора 944 г. Понадобилось это для того, чтобы идеологически укрепить и обосновать господствующее положение Киева над остальными восточнославянскими племенами. С той же целью проводил позднее свою языческую реформу князь Владимир, учредив в Киеве настоящий пантеон богов, куда вошли божества И периферийных племен, живших далеко от Полянского Центра. Преследовал ее Владимир и тогда, когда приступил к крещению Руси.1449 Строгая фиксация даннических платежей, произведенная Ольгой, являлась средством умиротворения данников и, следовательно, удержания их в зависимости от Киева. Наше предположение усиливается при сопоставлении действий Ольги и Игоря.

Политика Игоря по отношению к данникам Киева была непоследовательной. Стараясь связать «примученные» племена религиозными узами, он возбуждал вражду к себе и полянской общине произвольным взиманием даней, нарушающим прежние соглашения и договоренности. Желание взять «большую дань» толкало князя к насилиям, вызывавшим открытое сопротивление данников. Восстание древлян служит здесь яркой иллюстрацией. Разумеется, такие потрясения не укрепляли союз племен, возглавляемый Киевом, а, напротив, расшатывали его. Чтобы избежать обострения межплеменной борьбы, чреватой развалом союза, Ольга демонстративно отказалась от пагубной политики мужа и возобновила старую, испытанную временем практику фиксированной дани, что потребовало от нее объезда земель данников, заключения соглашений, устанавливающих определенные размеры дани, а также порядок ее выплаты. Поездка Ольги, ее договоры с данниками были обставлены языческими действами и ритуалами, память о которых хранили связанные с нею «места» и «знаменья». Вот к чему сводилась «реформа» княгини. Однако на этом нельзя ставить последнюю точку при оценке деятельности киевской правительницы в сфере даннических отношений на Руси середины X в. Ведь что-то незаурядное она тут свершила, коль привлекла специальное внимание летописцев. Впрочем, можно подумать, что сама прославленная (благодаря обращению в Христову веру) личность княгини была притягательной для христианских монахов-летописцев. И все же суть заключалась, надо полагать, не только в почтительно-внимательном отношении монашествующей братии к памяти «благословеной в женах руских». Ей, действительно, принадлежат меры, ставшие заметной вехой в истории даннических отношений на Руси X в. и потому замеченные летописцами. В чем они заключались? М. А. Дьяконов говорил: «От времени княжения Ольги сохранились первые известия об упорядочении сбора дани».1450 Нам кажется, что акцент следует делать не столько на упорядочении дани как таковой, сколько на масштабах предпринятой акции. И тут надо подчеркнуть, что упорядочение сбора дани было, вероятно, произведено на территории всего восточнославянского союза племен. Такая столь значительная мера, охватившая весь огромный межплеменной союз, предпринималась впервые.1451 На это ушло, по-видимому, несколько лет, потребовалось множество поездок, тогда как летопись свела все к двум годам и двум поездкам, в чем отразилась своеобразная, как известно, манера подачи материала летописцем, отличавшаяся выборочностью запечатленных фактов.1452 Небывалый размах предприятия Ольги привлек внимание современников и последующих летописцев. В остальном было мало новизны, поскольку княгиня восстанавливала и укрепляла традиционные основы взаимоотношений в данничестве, сложившиеся в предшествующие времена. Причем не менялось существо дани как организованного внешнего грабежа, или насильственного изъятия материальных ценностей племенем-победителем у покоренных оружием племен.1453 Именно о такой дани свидетельствует летописец и в дальнейшем.

В 964 г. Святослав «иде на Оку и на Волгу, и налезе вятичи, и рече вятичем: «Кому дань даете?» Они реша: «Козаром по щьлягу от рала даем"».1454 Святославу не удалось сразу овладеть вятичами и сделать их своими данниками. Весь следующий год, по летописцу, ему пришлось воевать с хазарами, ясами и касогами. И только в 966 г. «вятичи победи Святослав, и дань на них възложи».1455 Как видим, «возложение дани» есть прямое следствие завоевания. Совершенно ясно, что дань, которую вынуждены платить вятичи, являлась внешним побором, навязанным со стороны.

После гибели Святослава вятичи отложились от Киева и перестали платить дань. Сын его Владимир, сев на киевском столе, должен был снова смирять их: «В сем же лете (981) и вятичи победи, и възложи на ня дань от плуга, яко и отець его имаше».1456 Но в следующем году опять «заратишася вятичи, и иде на ня Володимир, и победи я второе».1457 Вятичи, объединявшиеся в племенной союз,1458 выступают, следовательно, единым фронтом. Перед нами один из примеров межплеменных войн, в результате которых устанавливалось господство одной этнополитической общности над другой с вытекающим из него данничеством.

В круг даннических вожделений Владимира попали и радимичи. В 984 г. «иде Володимер на радимичи. Бе у него воевода Волъчий Хвост, и посла и Володимер перед собою, Волъчья Хвоста; сърете радимичи на реце Пищане, и победи радимиче Волъчий Хвост. ... Быша же радимичи от рода ляхов; пришедъше ту ся вселиша, и платять дань Руси, повоз везуть и до сего дне».1459 Наличие среди княжеских ратников воеводы, успешно действующего и добывающего победу без участия князя и, стало быть, его дружины, говорит о том, что против радимичей воевали не только дружинники, ведомые Владимиром, но и народное ополчение (вой), возглавляемое Волчьим Хвостом. Это и понятно, поскольку победить войско племенного союза радимичей с помощью одной княжеской дружины было невозможно. Киевских воев никто не гнал в поход. Они сами шли на войну, надеясь поживиться добычей. Надо полагать, что они получали и какую-то часть дани. Так, во всяком случае, позволяет думать летописный рассказ о наложении дани на древлян.

Древлянскую землю усмиряло большое войско: «Ольга с сыном своим Святославом собра вой много и храбры, и иде на Деревьску землю».1460 Участие в карательной экспедиции против древлян Полянского народного ополчения («воев многих и храбрых») объясняет раздел дани, «возложенной» на жителей Искоростеня: «2 Части дани идеть Киеву, третья Вышегороду к Ользе; бе бо Вышегород град Вользин».1461Поступление даннических платежей в Киев и Вышгород М. Ю. Кобищанов рассматривает как доставку «собранного в виде дани натурального продукта (в том числе продовольствия) в главную или в одну из долговременных резиденций правителя. В Киевской Руси такими резиденциями были Киев и Вышгород и некоторые другие города, и часть собранной дани потреблялась здесь в летние месяцы».1462 Для В. Я. Петрухина «показательно, что древлянская дань при Ольге распределялась между Киевом и Вышгородом, «Ольгиным» градом. Эта взаимосвязь административных и фискальных функций, роль разных городов как подателей и получателей дани... свидетельствует о сложной и дифференцированной системе древнерусской городской сети в X в. и непосредственной связи ее развития со становлением древнерусской государственности».1463 Оба автора, на наш взгляд, впадают в крайность: первый чересчур упрощает вопрос, сводя его лишь к доставке дани в княжеские резиденции, а второй неоправданно усложняет проблему, предполагая тут взаимосвязь административных и фискальных функций, существование единой городской сети на Руси, где одни города выступали в качестве получателей дани, а другие в роли ее подателей.

Нет сомнений, что какую-то часть дани, скорее всего немалую, получала киевская знать во главе с Ольгой и Святославом. Но источник прямо указывает на присвоение дани крупнейшими городскими общинами Полянского межплеменного союза, в которых, по всей видимости, формировалось народное ополчение, подавившее выступление древлян. Киев как главный, столичный город Русской земли, претендовал на более значительную долю дани, чем Вышгород. Впрочем, по поводу Вышгорода необходимо сказать несколько слов особо.

Летописец называет Вышгород «градом Ольги», связывая с этим поступление туда дани. Что означает выражение «град Вользин»? Еще в 30-е годы С. В. Юшков высказал догадку о принадлежности Вышгорода к домениальным владениям княгини.1464 Мысль о «княжеском городе» Вышгороде звучала и позднее.1465 Не расстаются с ней историки и по сей день.1466 Однако в исторической литературе высказывалось и другое мнение о статусе древнего Вышгорода. А. Н. Насонов отмечал: «Вышгород ХI-ХII вв. возник не из княжеского села, как можно было думать, имея в виду слова летописца «Ольгин град» (под 946 г.). В Х-ХI вв. это не село-замок, а город со своим городским управлением (начало XI в.), населенный (в X в.) теми самыми «руссами», которые ходят в полюдье, покупают однодеревки и отправляют их с товарами в Константинополь. Существование здесь в начале XI в. своей военно-судебной политической организации отмечено «Чтениями» Нестора и сказанием о Борисе и Глебе. Здесь мы видим «властелина градского», имеющего своих отроков или «старейшину града», производящих суд. ...Ольга происходила не из Вышгорода, но она поселилась в Вышгороде (предание называет Вышгород «Ольгиным градом») с «родом» своим (в заключении договора с греками от нее участвовал Искусеви) именно потому, что здесь была своя знать, на которую можно было опереться. ... Следовательно, уже во второй половине X в. Вышгород являлся центром, подобным крупнейшим центрам тогдашней России».1467 В новейшем исследовании И. Б. Михайловой прослеживается эволюция Вышгорода из племенного центра в городскую общину, вставшую со второй четверти XII в. на путь борьбы за независимость от Киева.1468 По всей видимости, противоречия между Киевом и Вышгородом возникли еще в эпоху родоплеменного строя, когда эти два племенных центра боролись за лидерство в Полянском союзе племен. Точно такую же картину наблюдаем и в других регионах восточнославянского мира, в частности на Северо-Западе в словенской земле, где за главенство в союзной организации словен состязались Ладога и Новгород.1469 В словенской земле в конечном счете победил Новгород, а в полянской – Киев который выдвинулся в лидеры среди Полянских племен ных «градов» во времена, вероятно, Вещего Олега. По-видимому, не случайно летописец вложил в его уста известные слова о Киеве: «Се буди мати градом русьским». В этих словах как бы подспудно чувствуется, что на ведущую роль среди «градов русских», стоявших в Среднем Поднепровье, претендовал не только Киев.

Поневоле уступив Киеву передовое место в Полянском племенном союзе, Вышгород оставался здесь весьма заметным и влиятельным городом. Вот почему он пользовался правом на часть древлянской дани, а вовсе не потому, что являлся собственностью Ольги. Летописное выражение «град Вользин» следует понимать так, что Ольга правила в Вышгороде и жила в нем, как верно догадался А. Н. Насонов.1470 Возможно, в Вышгороде было некое подобие княжеского стола. Но если это так, то перед нами еще одно свидетельство об особом положении Вышгорода в племенном объединении полян.

Поступление древлянской дани в Киев и Вышгород характеризует восточнославянское данничество как коллективную форму внешней эксплуатации, или угнетения одного племени другим, осуществляемого не только военно-дружинной знатью племени-победителя, но и рядовыми соплеменниками, т. е. всем племенным сообществом в целом.1471 Эта эксплуатация возникает и развивается в сфере межплеменных отношений. Ее нельзя связывать с феодализмом.

Когда исследователи говорят о дани как феодальной ренте, они исходят из предположения о наличии на Руси IX-X вв. верховной собственности на землю либо государства, либо князя, либо военно-дружинной знати, что, по нашему убеждению, противоречит показаниям древних источников и потому должно быть отвергнуто.1472 В историографии предпринимались попытки выявить структурообразующие элементы дани, характеризующие ее как феодальную ренту. Так, О. М. Рапов считает, будто «в X в. имеются налицо все составляющие этой земельной ренты: 1) верховный земельный собственник – Киевское государство (фактически – киевский князь); 2) регулярность взимания дани, установленная «уставами» и «уроками»; 3) наличие определенных фиксированных площадей, с которых происходило взимание; 4) сбор ренты проводился с помощью внеэкономического принуждения, которое выражалось в изъятии дани вооруженными отрядами княжеских дружинников».1473

Доводы О. М. Рапова без труда отвел А.Л. Шапиро: «Все черты, которые О. М. Рапов считает отличительными признаками дани-ренты, в равной мере присущи и дани-контрибуции. Дань-контрибуция, которую киевские князья брали с Византии, не была единовременным платежом, а должна была повторяться... Дань-контрибуция, как и дань-рента, и даже в большей степени, чем эта последняя, взималась по определенной норме, в установленных размерах, иногда и с земель ных площадей. Вспомним, например, татарскую дань с сохи и сборщиков татарской дани – поплужников».1474 Л. Шапиро решительно (и, на наш взгляд, вполне обоснованно) отверг идею о верховной земельной собственности первых Рюриковичей и тем самым лишил еще одной опоры конструкцию О. М. Рапова.1475 Нельзя считать показателем рентной сути дани ее изъятие «вооруженными отрядами дружинников», поскольку к данническим платежам, как мы не раз убеждались, всегда принуждали посредством военной силы.

Несравненно ближе к истине, чем толкователи дани как феодальной ренты, подошел А. И. Першиц, когда замечал, что «при первых киевских князьях дань, собираемая на земле данников и под непосредственной угрозой применения военной силы, еще оставалась как бы не вполне институционализированной суммой ежегодных контрибуций».1476 А это означает, что дань у восточных славян вплоть до X в. включительно являлась архаической формой внешней эксплуатации, порожденной межплеменными войнами, в результате которых устанавливалось господство одной этнополитической общности над другой,1477 носившее ярко выраженный коллективный характер, в котором отражалось противоборство племен, типичное для родоплеменного строя, особенно на завершающей стадии его развития. Есть все основания согласиться с В. В. Мавродиным в том, что «дань – не феодальная рента. Платящие дань общинники еще не являются феодально-зависимыми людьми. Они платят дань и принимают участие в военных мероприятиях своих князей. И только. При этом дань – результат военных столкновений, «примучивания» или, наоборот, стремления избежать вооруженной борьбы («мира деля»). Платят дань только покоренные силой оружия «люди» разных племен и земель неславянского и славянского происхождения».1478

Помимо стремления выдать восточнославянскую дань за феодальную ренту, в историографии предпринимались попытки изобразить ее как внутреннюю подать, связанную с налогообложением. Так, по словам М. Б. Свердлова, «вопрос о данях восточнославянских племен IX-X вв. имеет большое значение для изучения истории системы налогообложения в Древнерусском государстве».1479 В. И. Горемыкина рассматривает дань времен княгини Ольги в качестве налога, являвшегося «формой зависимости от государства».1480 Согласно Л. В. Даниловой, «дань-контрибуция известна и в киевские времена, и позже. В рамках же политического объединения восточных славян она была главным государственным налогом и в качестве такового играла роль одного из важнейших факторов политической интеграции».1481

Чтобы зачислить межплеменную дань в разряд государственных налогов, надо доказать существование в X в. единого Древнерусского государства, охватывающего огромные просторы Восточной Европы, освоеннью многочисленными восточнославянскими племенами. Но сделать это, увы, невозможно, хотя стараний тут приложено немало.1482 Сохраняют научную ценность наблюдения историков, стоявших у истоков советской исторической науки, согласно которым у восточных славян X в. не было и не могло быть общей государственной территории, а значит, и единого государства.1483 По мнению С. В. Бахрушина, изучавшего историю государственности при первых Рюриковичах, «говорить о прочной государственной организации в эту эпоху еще трудно. Нет даже государственной территории в полном смысле этого слова. Покоренные племена отпадают при первой возможности, и приходится их покорять сызнова. Если верить летописи, древляне были покорены уже Олегом; вторично их покоряет Игорь, но при нем же они восстают и не только избавляются от киевской дани, но и угрожают Киеву; в третий раз их покоряет вдова Игоря, Ольга, и с этого времени только Древлянская земля прочно входит в состав Киевского государства. Владимир должен был дважды совершать поход в землю вятичей, уже покоренную в свое время отцом Святославом, и т. д. Каждый новый князь начинал свое правление с того, что приводил опять в подчинение племена, входившие при его предшественниках в состав державы».1484 Более того, «у киевских князей, вечно стремящихся к новым завоеваниям еще нет прочной связи с Приднепровьем». Откинутые сюда внешнеполитическими и военными неудачами, «киевские князья должны были отказаться от широких завоевательных планов. Сыновья Святослава уже пытаются опереться на местные силы».1485 «Подлинным киевским князем» С. В. Бахрушин считал Владимира. Но и тот был тесно связан лишь с территорией Приднепровья.1486 В. А. Пархоменко, тщательно рассмотрев соответствующие летописные сведения, заключал: «Получается очень неясная и расплывчатая территория Владимировой державы, противоречиво обозначающаяся в ... преданиях и сказаниях. С другой стороны, укрепление – по летописи – Владимиром ближайшей к Киеву территории (по Стугне, Трубежу и Остру, – Белгород, Переяслав, Василев) естественно склоняет к сильному ограничению допускаемых обычно широких размеров Владимировой державы... Походы же его на радимичей, вятичей и червенские города вряд ли могут быть связаны с вопросом о прочных границах и пределах Владимировой державы; это скорее набеги характера Святославовых походов за данью. Говорить о «покорении», о «присоединении» этих территорий к «русскому государству» или «включении в состав его» – не соответствует духу и характеру эпохи».1487

К К сожалению, советские историки не прислушались к тому, о чем говорили С.В.Бахрушин и В.А.Пархоменко. Их манил образ огромного и могучего Киевского государства, в состав которого вошли земли восточнославянских и некоторых иноэтничных племен, разбросанных по лику Восточной Европы. Не устоял перед этим образом и А. Н. Насонов, написавший во многом замечательную книгу об образовании территории Древнерусского государства. «В конце IX или в начале X в. (с объединением Киева с Новгородом), – писал он, власть киевских князей стала распространяться на другие «земли», лежавшие далеко за пределами древней «Русской земли». Тем самым образовалось государство с огромной территорией во главе с Киевом (Киевское государство)».1488 По определению А. Н. Насонова, «государственная территория – это территория, входящая в состав данного государства, население которой подчиняется власти государства, иными словами, это территория, население которой в интересах господствующего класса подчинено публичной власти, возникшей для того, чтобы держать в узде эксплуатируемое население, творящей суд и устанавливающей всякого рода поборы».1489 Отсюда расширение государственной территории, ее рост на Руси А. Н. Насонов рассматривает как «распространение дани и суда». При этом «важным моментом было установление постоянных мест суда и сбора дани – «становищ» и «погостов» ».1490

Необходимо со всей ясностью сказать, что механизм формирования государственной территории (распространение дани и суда), предложенный А. Н. Насоновым, для Руси X в. не пригоден. Нет каких-либо фактов, свидетельствующих об отправлении киевскими правителями или их агентами суда в «становищах» и «погостах», упоминаемых Повестью временных лет. Дань там, как мы знаем, собиралась. Но платили ее соседи Русской земли, ближние и дальние, славяне и неславяне, завоеванные киевскими князьями и Полянским этнополитическим союзом. Так называемое «Киевское государство» X в. являло собой конгломерат племен, рыхлое и неустойчивое межплеменное образование, сооруженное Киевом посредством военного принуждения прежде всего с целью получения даней и не имеющее прочных внутренних связей, а потому готовое в любой момент рассыпаться. О единой государственной территории, общей и единственной для всех племен власти в данных условиях говорить рано. Дань, будучи внешним побором, навязанным со стороны, причем не только дружинной знатью Киева, но и полянской общиной в целом, не может быть отнесена к налогам, возникающим в процессе внутреннего общественного развития. Не стала она и фактором, как полагает Л. В. Данилова, «политической интеграции» восточных славян,1491 поскольку восточнославянские племена тяготились унизительной даннической зависимостью от Киева, ожидая случая, чтобы сбросить ее и вернуть себе былую свободу.

Мы согласны с Л. В. Даниловой, когда она пишет: «Содержащиеся в источниках сведения о дани свидетельствуют о ее возникновении из отношений господства и подчинения между разными этнополитическими образованиями».1492 К этому следует добавить: дань не только возникает «из отношении господства и подчинения между разными этнополитическими образованиями», но и продолжает существовать в рамках этих отношений у восточных славян на протяжении всего X в. Иначе смотрится восточнославянское полюдье.

К вопросу о древнерусском полюдье

Полюдье – архаический институт, встречающийся в самых различных регионах мира, у множества древних народов. Выразительный и обильный материал, говорящий о широком бытовании полюдья собран в книге Ю. М. Кобищанова.1493 В исследовании Ю. М. Кобищанова полюдье характеризуется как «комплекс полифункциональный, соединяющий в себе экономические, политические, судебные, религиозно-ритуальные, символические и другие функции».1494 При этом автор уточняет: «Сразу же следует заявить, что разнообразные функции полюдья – это плод нашего анализа. В представлении людей «эпохи полюдья» это явление не расчленялась на функции, а было просто обычаем».1495 Получается так, что полифункциональность свойственна полюдью изначально. Однако этому противоречат конкретные сведения, приводимые самим Ю. М. Кобищановым. 0н пишет: «Когда правитель африканского государства, ходя свои владения полюдьем или принимая при своем дворе подчиненных князей, получал в качестве дани все шкуры убитых в стране львов и леопардов, перья орлов или красные перья различных птиц, которые он отнюдь не собирался продавать купцам или дарить своим пориближенным, то эта дань вряд ли имела самостоятельное экономическое значение. Скорее она представляла собой ряд ритуально-политических символов, означавших признание князьями-данниками подданными власти священного царя».1496

В данном случае функция у полюдья лишь одна – ритуально-политическая. Бывало и так, что полюдье приобретало сакральное значение, которое являлось если не единственным, то главнейшим. «Сакральный смысл полюдья заключался в том, что священный Царь (или вождь-жрец), обходя со свитой и жрецами подвластные ему земли, укрепляет свою силу в святилищах и вместе с тем «передает» землям плодородие. Так, будущие цари государств низовьев р.Конго до своей коронации должны были обойти все святые места в своих владениях. Царь Нгойо на каждой стоянке сажал банан и трогался снова в полюдье (или паломничество) лишь после того, как он вкушал первинки урожая этого банана, а одна из двух его жен рожала зачатого здесь ребенка. Сходный обычай существовал и в Лоанго, а также, вероятно в Конго и Каконго. Народ убеждался, что кандидат на престол обладает детородной и в то же время хлебородной силой, и верил, что общинная земля получила свою долю этой силы».1497 О чем все это говорит?

Ю. М. Кобищанов, имея в виду шкуры убитых львов и леопардов, перья орлов и красные перья различных птиц, приносимые правителю африканского государства во время полюдья, замечает, что здесь «экономические функции сбора дани отступали на второй и третий план перед политическими и религиозно-символическими функциями».1498 Похоже, экономические функции тут вообще отсутствуют, и полюдье выступает как монофункциональное явление. Во всяком случае, исследователь, занимающийся полюдьем, должен констатировать, на наш взгляд, различную степень многозначности данного института на разных этапах его существования. Иначе, необходимо подходить к полюдью исторически, выявляя во времени, какие из «полюдных» функций возникли раньше, какие позже; какие из них были главными, а какие второстепенными, какие ведущими, какие подчиненными. Нужна, следовательно, динамическая картина. Ю. М. Кобищанов же рисует полюдье в статике. И это – серьезный минус его исследования.

Другой существенный недостаток заключается в том. что Ю. М. Кобищанов не различает внешних поборов от внутренних сборов, т. е. платежи «своих» и «чужих». Поэтому он смешивает дань с полюдьем.1499Кормления и престижные пиры он также не отличает от полюдья.

Надо сказать, что смешение дани с полюдьем – характерная черта исследований, касающихся полюдья в Киевской Руси. Вместе с тем имели место и попытки разграничить дань и полюдье. Подобное разграничение наметилось еще у С. М. Соловьева.1500 Другой известный дореволюционный историк М.А. Дьяконов писал: «В числе прямых сборов, кроме дани, памятники упоминают еще о даре и полюдье. Оба эти вида сборов стоят отчасти в тесной связи. Полюдьем назывался объезд князем своей территории для выполнения правительственных функций, в частности для сбора доходов.

Население выходило навстречу князю с поклонами и подносило подарки. Этот стародавний обычай, как пережиток, сохранился и до наших дней: государя у нас и теперь встречают хлебом-солью. Это и есть древний «дар». Подарки, полученные во время полюдья, стали называться «полюдьем даровьным». Здесь полюдье означало уже сбор, именно сбор даров, так что «дар» и «полюдье» здесь слились».1501 Но М. А. Дьяконов тут же делает поворот, заявляя, что «во время объезда территории князь мог получать не только подарки, но и дани, судебные пошлины, корм. Под «полюдьем» в смысле сбора могли разуметься и эти сборы».1502 Более последовательно решал вопрос о дани и полюдье М. Д. Приселков, по которому «Киевское государство середины X века представляло собою, во-первых, основное ядро из трех княжеств – Киевского, Черниговского и Переяславского, называвшихся Русью, Русскою землею, и, во-вторых, подчиненные этой Руси силою меча киевского князя земли, которые платили Киеву полюдье». Собираемое с подвластных Русской земле областей полюдье шло на содержание дружины князя. Но у покоренных Киевом племен были свои правители, которых нужно было содержать. Поэтому, кроме полюдья, предназначенного киевскому князю и его дружинникам, населению завоеванных областей приходилось выделять средства для собственных властителей. Эти средства М. Д. Приселков и считает данью. «Что полюдье в землях, подвластных Русской земле, представлялось повинностью населения поверх обычных повинностей в пользу своей местной власти, – убеждает ученый,– лучше всего подтверждается из тех документов, где еще живет этот термин. Там везде... различается «дань» местной власти от «полюдья» как высшей дани».1503 Независимо от того, верно или неверно истолковал дань и полюдье М. Д. Приселков, само разграничение этих понятий – бесспорная заслуга ученого.

М. Д. Приселкова поддержал В. В. Мавродин: «Дань и полюдье в источниках разграничиваются. М. Д. Приселков высказал вполне убедительное предположение, что полюдье было формой расплаты «великого князя Руского» со своей наемной дружиной, состоявшей из варягов. Эти наемные дружины, «все Руссы», отправлялись с наступлением зимы в отведенные им земли. Здесь они «кормились» всю зиму, собирали известное количество товаров для предстоящего торга в Константинополе...».1504 Следовательно, «"дань» – не «полюдье». «Полюдье» не платит «Русь», Русь внутренняя, коренная: Киев, Чернигов, Переяславль. Оно распространяется лишь на земли подвластных Киеву славянских племен, «Русь внешнюю"».1505 Нельзя, однако, сказать, что В. В. Мавродин полностью копировал М. Д. Приселкова. Он дал несколько отличное от своего предшественника толкование дани. Если М. Д. Приселков усматривал в дани платежи «примученных» племен собственным князьям, собираемые сверх полюдья, получаемого киевским князем и его дружиной, то В. В. Мавродин под данью понимал сбор, предназначенный только для властителя из Киева.1506 Необходимо отметить эволюцию взглядов В. В. Мавродина на дань и полюдье. В одной из поздних его работ читаем: «"Люди» – члены бесчисленных вервей и миров Древней Руси – находятся в определенных отношениях к князьям. Князья, не утратившие черт племенных владык, довольствуются определенными приношениями, собираемыми во время полюдья».1507 Совсем «иное дело сельское «людье» покоренных земель. Сам факт покорения, подчинения был неразрывно связан с обложением данью. Не случайно прдчинение князю и уплата дани стали синонимами, что нашло отражение даже в современном термине «подданный».1508

Б. А. Рыбаков сперва был склонен различать дань и полюдье по местам их сбора. Подобно М. Д. Приселкову и В. В. Мавродину, следовавшим за василевсом Константином Багрянородным, историк делил Русь на внешнюю и внутреннюю. Но плательщики дани и полюдья ему виделись иначе, чем М. Д. Приселкову и В. В. Мавродину. Он говорил: «Далекий Новгород и земли данников – это внешняя Русь. Ко внутренней Руси нужно отнести те области вокруг Киева, где князь сам собирал полюдье».1509 Затем Б. А. Рыбаков стал рассуждать по-другому, смешивая дань с полюдьем и распространяя последнее на огромную территорию покоренных Киевом восточнославянских племен.1510

Пыталась отделить дань от полюдья В. И. Горемыкина. По ее словам, «первые князья из династии Рюриковичей, очевидно, не имели земельных владений. Кормление, «стол» себе и дружине добывали либо путем обложения данью соседних народов, либо путем полюдья в подвластные земли. Короли вестготов, остготов, лангобардов и других также в значительной степени кормились за счет налоговых поступлений, прежде всего с покоренного населения, а также и грабежа соседей».1511 В принципе подход у В. И. Горемыкиной приемлемый, тогда как разрешение задачи запутывает вопрос. На Руси Х в. «покоренное население» – это древляне, северяне, радимичи, вятичи и прочие восточнославянские племена, завоеванные Киевом. Но они, как явствует из летописных источников, платили дань, а не полюдье.

Заслуживают внимания наблюдения Л. В. Даниловой относящиеся к дани и полюдью. «В киевские времена,– пишет она, – дань платили общины подчиненных смердов, общины же, принадлежавшие к главенствующей общности, были обязаны полюдьем (даром, полюдьем даровным) – побором, выросшим из старинного обычая поочередного пребывания князя с его окружением в каждой из возглавляемой им в совокупности общин».1512 К сожалению, Л. В. Данилова проявляет непоследовательность насчет смердов, когда страницей ниже говорит о том, что «в начальный период формирования княжеской власти и дружины полюдье могло и не выражать отношений эксплуатации, оставаться компенсацией за выполнение общественных функций. Но к IX-X вв. его социально-экономическое содержание изменилось. Для подвластных общин смердов сбор полюдья был сопряжен с внеэкономическим принуждением».1513 У Л. В. Даниловой, как видим, смерды платят то дань, то полюдье, с чем, разумеется, нельзя согласиться.

Приведенные суждения историков о дани и полюдье составляют не правило, а исключение, ибо подавляющее большинство исследователей не отличают дань от полюдья.1514 Но верно ли это? Прислушаемся к известиям (к сожалению, весьма малочисленным) о полюдье, которыми располагает современная наука.

Впервые термин «полюдье» встречаем в иностранном источнике середины X в. – сочинении византийского императора Константина Багрянородного «Об управлении империей».1515 В греческий текст своего трактата Константин вводил славянские слова почти в точной звуковой передаче. К ним относится и слово «полюдье».1516

Г Рассказывая об образе жизни росов, василевс сообщает, что осенью, когда наступит ноябрь, «архонты выходят со всеми росами из Киева и отправляются в подюдия, что именуется «кружиением», а именно – в Славении вервианов, другувитов, кривичей, севериев и прочих славян, которые являются пактиотами росов. Кормясь там в течение всей зимы, они снова, начиная с апреля, когда растает лед на реке Днепр, возвращаются в Киев».1517 По мнению Л. В. Черепнина, здесь Константин ведет речь о «княжеских «мужах», получивших в лен сбор дани с общинников».1518 Но у нашего информатора в данном случае ничего не сказано о сборе дани, а тем более – о пожаловании дани в лен княжеским мужам. Он повествует лишь о зимнем кормлении росов и их архонтов в землях «вервианов, другувитов, кривичей, севернее и прочих славян». Все остальное – домыслы ученого. Правда, намеком на сбор дани может служить указание Константина на то, что названные им славянские племена являются «пактиотами росов». Но термин «пактиот» означал как данников, так и союзников.1519 Следовательно, нельзя с полной уверенностью утверждать, в каком смысле употреблен этот термин в данном месте трактата.1520 Мы вовсе не отрицаем возможность того, что в цитированном тексте сочинения императора взимание дани подразумевается, хотя об этом прямо не сказано. Но нам хотелось бы подчеркнуть, что Константин с полной ясностью лишь говорит о «полюдиях», именуемых «кружениями»(круговыми объездами1521), и о «кормлении» русов, которое отождествлять со сбором дани нет достаточных оснований. Свидетельство императора не столь однозначно, как может показаться с первого взгляда. Вот почему несколько торопливым нам представляется толкование новейшими комментаторами «полюдий» Константина как форм «взимания дани «росами» с подвластных им славянских племен».1522

Позднее, в XII в., термин «полюдье» появляется в древнерусских источниках. В жалованной грамоте великого князя Мстислава Владимировича и сына его Всеволода Новгородскому Юрьеву монастырю, датируемой 1130 г.,1523 читаем: «Се аз Мьстислав Володимир сын, дьржа Руську землю, в свое княжение повелел есмь сыну своему Всеволоду отдати Буице святому Георгиеви с данию, и с вирами, и с продажами... А яз дал рукою своею и осеньнее полюдие даровьное, полътретиядесяте гривьн святому же Георгиеви».1524 Тут дань и полюдье различаются.1525 Другой Мономашич, князь Ростислав, учреждая смоленскую епископию, дал «святей Богородици и епископу десятину от всех даней смоленских, что ся в них сходит истых кун, кроме продажи, и кроме виры, и кроме полюдья».1526 Формула пожалования Ростислава производит двойственное впечатление: с одной стороны, она как будто бы отличает дань от полюдья, а с другой, – совмещает эти понятия. Поэтому в историографии на сей счет и мнения высказываются разные. Так, М. Д. Приселков полагал, что Уставная грамота Ростислава «различает дань и полюдье».1527 Согласно же М. А. Дьяконову, А. А. Зимину, Я. Н. Щапову и Л. В. Алексееву, полюдье и дань здесь совпадают, как частное с общим. Иначе, полюдье являлось одним из видов дани.1528 Нам думается, что ближе к истине был М. Д. Приселков, и вот – почему.

Если полюдье считать разновидностью дани, то к ее разряду придется отнести виры и продажи, упоминаемые в грамоте наравне с полюдьем. Но едва ли это будет правильно, тем более, что в самой грамоте дань и вира разграничены: «Дедичи и дань и вира 15 гривен... ».1529

В жалованной грамоте Ростислава о полюдье говорится еще дважды: «На Копысе полюдья четыре гривны»; «в Лучине полюдья [...] гривны».1530

Новгородский и смоленский документы позволяют составить некоторое представление о полюдье. Несомненно то, что полюдье в обеих грамотах выступает как определенный сбор с населения, подвластного князю. Примечателен термин «полюдье даровное», характеризующее полюдье как дар, или добровольное приношение.1531 В этом коренное отличие полюдья от дани, бывшей принудительным побором.1532 Отсюда и различие между названными платежами, засвидетельствованное в княжеских актах.

Прав Л. В. Алексеев, подчеркивая, что полюдье платили люди – свободные общинники. Следует с ним согласиться и в том, что полюдье «выплачивалось только свободным населением. Кто не платил дани, тот должен был отдавать князю полюдье, и наоборот».1533 Л. В. Алексеев, однако, не до конца последователен. Он пишет: «Полюдье – «даровая» дань со свободных...». Оно – «осенний поход князя, именно в те отдаленные уголки земли, где общинники считали себя еще свободными от дани князю, но он уже числил ее по своей разверстке».1534 Наконец, полюдье в XII в. есть «промежуточная форма дани от дани-контрибуции к дани – феодальной ренте».1535 Л. В. Алексеев, таким образом, начав с различения полюдья и дани, кончил полным их смешением. Между тем, внимательный анализ исторических данных показывает, что дань грамоты Ростислава – результат первоначального, скорее всего военного освоения соседних племен той этнополитической группировкой, средоточием которой был Смоленск. Стало быть, там, где осуществлялось «примучивание», где власть устанавливалась силой оружия, – там платили дань. Полюдье же, как отмечалось, было «даром», так сказать, «сограждан» в пользу князя, исполнявшего функции публичной власти.1536Можно думать, что полюдье давали «свои люди», а дань «чужие» или по происхождению «чужие», как, например, древнерусские смерды.1537 Достаточно красноречиво в этом отношении полюдье князя Всеволода Большое Гнездо.

В Лаврентьевской летописи под 1190 г. читаем: «Родися у благоверьнаго и христолюбивого князя Всеволода сын месяця февраля в 8 день на память святого пророка Захарьи, и нарекоша и в святем крещеньи Феодор. И тогда сущю князю великому в Переяславли в полюдьи».1538 В конце того же месяца Всеволод был еще в полюдье, но теперь уже во граде Ростове, о чем узнаем в связи с прибытием туда нового «пастуха всей земли Ростовьскои и Суждальскои и Володимерьскои» владыки Иоанна. Когда Иоанн приехал в Ростов, то застал в нем князя Всеволода в полюдье: «Тогда сущю великому князю Ростове в полюдьи».1539 Всеволод, как видим, в зимнее время совершал полюдье – объезд городов Ростово-Суздальской земли, сопровождавшийся, надо думать, одариванием князя. Вполне вероятно, что он побывал не только в Ростове и Переяславле-Залесском, но и в других городах «земли Ростовской, Суздальской и Владимирской», хотя летопись об этом умалчивает.

Однако нельзя безудержно импровизировать на сей счет, как Б. А. Рыбаков, который пишет: «В 1190 г. владимиро-суздальский князь Всеволод Большое Гнездо совершал полюдье зимой. И по времени (февраль начало марта), и по маршруту мы застаем лишь финальную стадию кругового объезда: Переяславль-Залесский (8 февраля), Ростов (25 февраля), Суздаль (10 марта), Владимир (16 марта). Полюдье сопровождалось сбором дани, судебным разбирательством на местах и двигалось неспешно. Средняя скорость – около 7–8 км в сутки».1540 В другой своей работе историк приводит более детальные расчеты: «Путь от Ростова до Владимира равнялся 140 км. В зимних условиях он мог быть покрыт за 2–3 дня. Но полюдье прошло этот путь в 19 дней. И это совершенно естественно, так как полюдье включало в себя сбор дани, княжеский суд, разъезды емцов й вирников, возможно, зимнюю охоту и пиры у местной знати. Средняя скорость этого неторопливого объезда равнялась 7–8 км в сутки; она слагалась из самой ездыи длительных остановок в нужных местах».1541 Откуда взялся описанный Б. А. Рыбаковым маршрут и скорость полюдья князя? Из поверхностного прочтения летописи. Чтобы не быть голословными приведем полностью соответствующий летописный текст: «Посла благоверный христолюбивыи великыи князь Всеволод, сын Гюргев, внук Мономахов Володимерь, г Кыеву, Святославу ко Всеволодичю и к митрополиту Никифору отця своего духовнаго Иоана на епископьство, якоже Господь глаголеть, на кого призрю не на кроткаго ли и на смеренаго и трепещющаго словес моих, тако и на сего блаженаго призре Бог и святая Богородиця, хотяще его поставити служителя своей церкви и пастуха всей земли Ростовьскои и Суждальскои и Володимерьскои, еже и бысть. Поставлен же бысть месяця генваря в 23 день, на память святаго мученика Климента епископа, а в Ростов пришел на свои стол месяця февраля в 25 день, на память святаго отца Тарасья, тогда сущю великому князю Ростове в полюдьи, а Суздаль въшел месяца в 10 день, на память святаго мученика Кондрата, а в Володимерь вшел тогож месяца в 16 день, в пяток на святаго Олексея человека Божья».1542 В Летописце Переяславля Суздальского данный текст короче и потому яснее: «Посла великыи князь Всеволод къ Кыеву отця своего духовнаго Иоанна къ Всеволодичю Святославу и къ митрополиту Никифору на епископьство. И поставлен бысть месяця генваря в 23 день, а в Ростов пришел на свои стол февраля въ 25, тогда сущю великому князю в Ростове в полюдии, а въ Суждаль въшел марта въ 10, а въ Володимирь въшел марта же в 16 день».1543 Совершенно ясно, что в приведенных летописных отрывках речь идет о прибытии новоиспеченного владыки в главнейшие города Северо-Восточной Руси. Пастырь «всей земли Ростовской и Суждальскои и Володимерьскои» приезжает, как и следовало ожидать, сперва в старейший град Ростов, затем – Суздаль, а потом – во Владимир. Между появлением владыки Иоанна в Ростове и прибытием его во Владимир прошло 19 дней. Мы не знаем, с какой «средней скоростью» передвигался святитель, так как неизвестно, сколько дней он пробыл а Ростове. Если предположить (и это логично), что на какое-то время Иоанн задержался в Ростове, то на путь до Владимира у него было меньше 19 дней.

Б. А. Рыбаков не только перепутал сведения о приезде владыки Иоанна в главные города Ростово-Суздальской земли с полюдьем князя Всеволода, но, произведя расчеты, никак к поездке князя не относящиеся, подошел с их меркой к полюдью X в., упоминаемому Константином Багрянородным.1544 Такие приемы исследования следует отвергнуть. Вернемся, впрочем, к Всеволоду Юрьевичу Большое Гнездо.

Князь, как явствует из летописных известий, совершал полюдье, посещая города своей земли, где являлся великим князем, т. е. высшим властителем.1545 А вот когда летопись свидетельствует о данях, добываемых Всеволодом, она рисует картины военных походов, «примучиваний», осуществляемых за пределами Ростово-Суздальской области.1546

Против такого осмысления летописной записи о полюдье Всеволода возражает Л. В. Данилова. Она замечает: «Думается, что предлагаемая И. Я. Фрояновым трактовка летописного сообщения под 1190 г. о хождении Всеволодом Большое Гнездо в полюдье в пределах своего княжества как отрицание факта существования там дани основана на недоразумении. Князь как раз и отправлялся в полюдье за сбором дани. В той же Лаврентьевской летописи, на которую ссылается И. Я. Фроянов, под 1158 г. говорится о пожаловании Андреем Боголюбским великокняжеской церкви Богородицы купленных слобод «з даньми"».1547 Доводы Л. В. Даниловой нас не убеждают, и мы продолжаем настаивать на своей «трактовке летописного сообщения под 1190 г.». Летопись не дает никаких оснований утверждать, будто «князь отправлялся в полюдье за сбором дани». Связывая полюдье с данью, исследователь вносит в летописный рассказ свой собственный домысел уже потому, что в этом рассказе о дани нет ни слова. Нельзя, конечно, отрицать сбор князем дани «в пределах своего княжества». Вопрос только в том, кто давал дань. Для нас не подлежит сомнению тот факт, что свободные общинники («люди») данью не облагались. На них возлагали кормления, они платили виры, продажи и, разумеется, полюдье. Дань же собиралась с несвободных, в частности со смердов, не принадлежащих «к главенствующей общности».1548 Летописное известие о купленных Андреем Боголюбским слободах «з даньми» является ярким подтверждением уплаты дани зависимым людом. О крайней степени зависимости (близкой к рабству, либо рабской) населения слобод можно судить по тому, что эти слободы куплены.

Допуская наличие данников в пределах Ростово-Суздальской земли, необходимо помнить, что отнюдь не дани были основным внутренним источником поступлений в княжескую казну и «скотницы» дружинников. «Седящема Ростиславичема в княженьи земля Ростовьскыя, роздаяла бяста по городом посадничьство Русьскым дедьцким, они же многу тяготу людем сим створиша продажами и вирами», – сообщает летописец.1549Значит, виры и продажи – вот что отягощало «людей» Ростовской земли. Сходные ситуации возникали и в других древнерусских землях. Одной из причин оскудения Киевской земли в конце XI в. были «возлагаемые» на людей продажи.1550 «Творимые виры и продажи» стали Приметой времени для составителя Начального свода.1551 Возвращаясь к полюдью, отметим, что в древнерусских источниках XII в. термин «полюдье» означал, во-первых, объезд князем как правителем подвластного населения («людей»), сопровождаемый подношениями, а во-вторых, – сами эти подношения или сборы, причем добровольные, а не принудительные.

Б. А. Рыбаков рассматривает полюдье XII в. как «локальное пережиточное явление».1552 Едва ли это так Ведь полюдье, если судить даже по редким упоминаниям, дошедшим до нас, сохранялось в Новгородской. Смоленской и Ростово-Суздальской землях. Поэтому мы не стали бы зачислять его в разряд «локальных явлений». Скорее всего оно имело общерусское значение, встречаясь во всех регионах Древней Руси. Не было полюдье, на наш взгляд, и «пережиточным явлением»,1553 поскольку на Руси XII в. рядовые свободные люди составляли основную массу населения, находившегося с князьями преимущественно в отношениях сотрудничества и партнерства, а не господства и подчинения.1554 В этих условиях полюдье являлось одним из вознаграждений князю за исполнение им общественно-полезных функций и формой общения людей со своим правителем, которое было неотъемлемой и весьма существенной чертой социально-политического уклада Руси ХI-XII вв.1555

По Б. А. Рыбакову, уже в середине X в. полюдье, которое он считает первичной формой получения ренты, доживало «последние годы. Началом же системы полюдья следует считать переход от разрозненных союзов племен к суперсоюзам-государствам, т. е. рубеж VIII и IX вв.», когда «полюдье было не только прокормом князя и его дружины, но и способом обогащения теми ценностями, которых еще не могло дать зарождавшееся русское ремесло».1556 Ученый предлагает и социологическую, так сказать, схему возникновения полюдья. Оказывается, его вызвало к жизни «постепенное окняжение восточнославянских племен».1557 За формулой «окняжение восточнославянских племен» следует понимать их завоевание. Полюдье, следовательно, изначально было: средством насильственного изъятия материальных ценностей у покоренных оружием племен.1558

Более аморфным и скрытым представляется процесс зарождения полюдья А. П. Новосельцеву. Он полагает, что «полюдье – институт крайне архаичный, известен давно, и его истоки, несомненно восходят ко временам ранних восточнославянских объединений, предшественников Древнерусского государства».1559 К сожалению, А. П. Новосельцев не поясняет, что он разумеет под «восточнославянскими объединениями»: союзы родственных племен или союзы союзов – суперсоюзы.1560 Полюдье X в., как представляется историку, «включало в себя и сбор дани и полугодовое существование князя (или другого знатного лица) за счет местного, подчиненного Киеву населения».1561 Что касается предшествующего времени, в частности IX в., то тогда «полюдье носило более стихийный характер, мало отличный порой от набегов с целью взимания добычи. Истоки полюдья, очевидно, и восходят к таким набегам, элементы которых сохранились и в полюдье середины X в.».1562 Полюдье, если следовать А. П. Новосельцеву, было одним из проявлений межплеменного разбоя. Князья и другие знатные лица промышляли полюдьем на стороне, а не у себя дома.1563 Оно – прямое следствие вооруженного насилия, обращенного на соседей.1564 Исчезновение полюдья исследователь относит к середине X в. (ко временам Ольги и Святослава), считая, что оно было заменено «ранними формами налога».1565

А. А. Горский связал возникновение полюдья с эволюцией дани: «Изменение характера дани, ее превращение в регулярную подать, вызвало появление термина «полюдье» (древнерусского, в отличие от термина «дань»), обозначавшего систему сбора дани – явление новое по отношению к родоплеменному строю. Зарождение такой системы, по-видимому, относится к эпохе автономного развития союзов племенных княжеств, возникших в VI-VIII вв. после расселения славян. ... Полюдье киевских князей первой половины X в. уже вынесено за рамки «своего» союза, оно охватывает территорию нескольких союзов».1566

Таковы соображения современных исследователей о происхождении и общественной сути восточнославянского полюдья. В них много, на наш взгляд спорного, а то и просто сомнительного. В чем же наши расхождения с этими исследователями? Как представляется нам возникновение полюдья?

Прежде всего необходимо подчеркнуть недопустимость отождествления дани с полюдьем. По происхождению дань – явление внешнего порядка, тогда как полюдье – фактор внутренней жизни восточнославянского общества. Подобно тому, как внешнее рабство исторически предшествует рабству внутреннему, так и дань, будучи формой межплеменной эксплуатации, предшествует возникновению внутриплеменных сборов, в частности полюдью. Косвенным аргументом здесь могут служить лингвистические данные.

Как известно, слово «дань» является праславянским.1567 Иное дело термин «полюдье», который лингвистами признается восточнославянским.1568 Его позднее появление указывает, по нашему мнению, на поздний (сравнительно с данью) характер полюдья.1569 И это понятно, поскольку вражда племен, сопряженная с ограблением побежденных победителями существовала издревле, а внутренние сборы, за исключением, пожалуй, культовых, появлялись по мере становления института вождей, т. е. в результате внутриобщественных перемен и сдвигов. Не противоречит нашему предположению древнейшее происхождение слова «дар», семантически связанного с полюдьем и дублетного «дани».1570 Дело в том, что смысл слова «дар» не был неизменным. По наблюдениям ученых, он менялся следующим образом: дар – культовый дар – дары князю – налог, подать.1571 В этой смысловой цепи наше внимание останавливают дары князю. По-видимому, они возникают тогда, когда должность вождя становится постоянной. А это происходит, судя по всему, в результате складывания родственных межплеменных союзов типа летописных полян древлян, северян, словен и пр., наблюдаемого на заре восточнославянской истории (VI-VIII вв.)

Учреждение постоянной должности вождя-князя есть следствие внутренних процессов, протекавших в восточнославянском обществе, на определенном этапе развития которого возникает потребность в такой должности и она создается. Вокруг нее постепенно формируется правящая племенная верхушка.

Постоянный вождь-властитель необходим обществу, и оно всячески поддерживает его. Одной из форм поддержки и были дары «людей» – «своих», соплеменников. Сбор даров проходил посредством объезда племенной территории, другими словами – хождения по людям. Отсюда название объезда: полюдье. Вскоре и дары, собираемые во время обхода людей стали называться тоже полюдьем.

Таким образом, полюдье есть порождение родоплеменного общества.1572 Оно органически входило в систему общественных связей первобытного строя, не нарушая его традиционных устоев.1573 Полюдье нет никаких оснований считать следствием «окняжения» восточнославянских племен, или их завоевания.1574 Полюдье возникало как общественно необходимый и общественно полезный институт, обеспечивающий нормальное функционирование власти правителя (вождя, князя), а следовательно, и социума в целом.

Нечто похожее на полюдье проглядывает в сообщении Тацита о германцах: «У [германских] племен существует обычай, чтобы все добровольно приносили вождям некоторое количество скота или земных плодов; это принимается как почетный дар, но в то же время служит для удовлетворения потребностей».1575 Во франкском королевстве была распространена практика «подарков» (dona) королю. В Малых Лоршских анналах за 750 г. говорится, что подарки приносили королю «по старому обычаю». «Кроме этих регулярных «подарков» королевскому семейству приносили еще и особые дары по случаю его домашних торжеств. Так, по словам Григория Турского, при выдаче замуж сестры Хильперика, «франки приносили большие дары, кто золотом, кто серебром, кто лошадьми или одеждой и вообще кто чем мог"».1576

Нечто похожее на дары древних германцев, описанные у Тацита, М. Б. Свердлов допускает применительно к славянам VI-VII вв., что вполне резонно.1577 Но он видит в них лишь снабжение «продуктами князей, знати и их дружин».1578 На наш взгляд, не стоит все сводить к бытовому потреблению даров. Они могли играть и сакральную роль, а также предназначаться для культовых нужд: не исключено, что какая-то часть отдаваемых правителю в качестве дара животных приносилась в жертву богам и использовалась с целью устройства ритуальных пиров.1579 Да и само полюдье-объезд – ритуальное, по всему вероятию, действо, исполненное религиозного смысла. Достаточно сказать, что князь у восточных славян был наделен религиозными функциями.1580 Полюдье, сопровождаемое дарами, являлось своеобразной формой общения князя со «своими людьми» (массой соплеменников), что, помимо прочего, имело и сакральное значение. Весьма примечательно свидетельство Константина Багрянородного о том, что у росов «полюдия» именуются «кружениями».1581Термин «кружения» позволяет нам войти в сферу сравнительно-исторических параллелей и поставить исследование восточнославянского полюдья на более прочную основу.

«Кружения», «хождения по кругу» являлись в древности общественной обязанностью вождей.1582 Эти «кружения» и «хождения по кругу», будучи объездом «своей» территории, «засвидетельствованы в самых разных традициях, отдаленных друг от друга во времени и пространстве. Несмотря на различие эпох и мест, в которых выявлен этот обычай, в многочисленных его свидетельствах вскрываются общие архаические черты, прослеживаются пути его эволюции, связанные с эволюцией общества».1583 Такого рода объезды вождями управляемой ими территории возникают в первобытном обществе и потом долго сохраняются в общественной жизни, видоизменяясь по ходу времени. Они обнаружены в жизни «многих народов Африки, у монгольских кочевников, в Микронезии, на Гаваях, на Таити, в Полинезии».1584

Богата ими также история Европы раннего средневековья. Многочисленные тому примеры исследователи находят в прошлом Германии, Франции, Нидерландов, Испании, Португалии, Англии, Ирландии, Шотландии, Швеции, Дании, Норвегии, Польши, Сербии, Болгарии, Венгрии и др.1585 К обычаю подобных «кружений»-объездов «восходят практиковавшиеся еще в XVIII-XIX вв. «путешествия» (раз или два в году) по своим владениям правителей Абхазии, Имеретии, во время которых они посещали подданных, пользовались их гостеприимством и получали от них подарки».1586 Сходные порядки «наблюдались еще в середине XX в. в складывавшихся («сегментичных») государствах у нилотских народов ачоли и алур на крайнем севере области Великих африканских озер». Так, «у алур князь обходил подвластные ему общины для прекращения в них беспорядков, для вызывания дождя или просто для поддержания своего престижа. В любом случае клан, во владениях которого останавливался князь, предоставлял большую часть продовольствия ему и свите. В первый день глава клана резал быка или козла, снабжал пришельцев растительной и мясной пищей и в последующие дни... ».1587 К разряду названных «кружений» исследователи относят и полюдье в «ранней Киевской Руси».1588Надо полагать, что оно, как и в других странах, наряду с гостеприимством, угощением и содержанием, соединенными с жертвоприношениями богам и духам, «имело и религиозное (ритуально магическое) значение, состоявшее в том, что священный царь, обходя свои владения, уже своим присутствием, а также жертвоприношениями, различными магическими действиями и молитвами богам (духам, богу, христианским святым в условиях религиозного синкретизма) сообщал плодородие земле, скоту и людям, вносил гармонию в общественное мироздание ».1589 Объезды можно также «интерпретировать как «отделение от внешнего мира» определенной территории, создание вокруг нее «барьера» от «злых сил"». Да и сама «территория страны «благодаря границе, которую проводил по ней царь, приобретала сакральный характер».1590 К этому надо добавить, что вера древних людей в «сакральную природу вождя, обладавшего «удачей» или «счастьем», к которому население систематически приобщалось, была одним из условий, благоприятствовавших развитию системы кормлений и периодических разъездов государя по странам для их сборов».1591

Помимо ритуально-магического содержания в «кружениях» (объездах) выявляется и социальный аспект, проявляющийся «прежде всего в восприятии «объезда» как способа приобретения территории (владения), подтверждение прав на нее» со стороны вождя.1592 Речь, разумеется, идет не о праве собственности на землю, а о праве властвования над определенной территорией и ее населением.

В «кружениях-полюдиях» исследователи выделяют экономическое содержание, заключающееся в продолжительном, относительно регулярном, регламентируе мом обычаем «изъятии прибавочного продукта у организованных в общины мелких производителей при личном участии глав ранних государств».1593

Наконец, следует сказать о символическом значении института полюдья, причем многообразном: «от архаической символики кругового движения и аналогии с видимым движением небесных светил вокруг земного пространства (поскольку священный царь уподоблялся небесным светилам) до знака признания царя олицетворением социума (этносоциального организма, этнополитической общности)».1594 В частности, круговое движение полюдья, «объезд» территории правителем происходили по солнцу, были связаны с курсом солнца (с востока на запад).1595

Таким образом, в наиболее полном, развитом виде полюдье являло собой «центральный момент функционирования зарождающейся государственности, в котором сочетаются экономические, социальные, политические, судебные, коммуникативные, символические и религиозные функции царей».1596 По-видимому, эти достаточно многообразные функции царей (вождей) возникли не сразу. Исторически одни из них предшествовали другим. К числу первоначальных надо отнести, по нашему мнению, коммуникативные, символические и религиозные функции, которые со временем дополнялись функциями социальными, экономическими, политическими и пр.

Самое раннее известие, относимое исследователями к восточнославянскому полюдью и характеризующее его в плане коммуникативном и религиозно-символическом, встречается в сочинении арабского энциклопедиста Ибн Русте, написанном в начале X в.1597 Ученый араб рассказывает, как славянский царь ежегодно объезжает своих людей. «И если у кого из них есть дочь, то царь берет себе по одному из ее платьев в год, а если сын, то также берет по одному из платьев в год. У кого же нет ни сына, ни дочери, то дает по одному из платьев жены или рабыни в год».1598

Б. А. Рыбаков вслед за Ф. Вестбергом, В. Ф. Минорским и Т. Левицким связал это известие Ибн Русте с вятичами1599 и принял его за указание на эксплуатацию царем местного населения в форме дани, или полюдья.1600 Отождествление дани с полюдьем не приближает к решению проблемы, но только запутывает ее, ведя историка ложным путем. Не лучше обстоят дела и с тезисом об эксплуатации вятичей. Но Б. А. Рыбаков на этом не останавливается и продолжает привносить домыслы в рассказ восточного автора. Он пишет: «В описаниях полюдья у вятичей некоторые недоумения вызывает то, что «царь» взимает дань «платьями». Б. Н. Заходер пояснил, что соответствующее слово могло обозначать вообще «подарок», «подношение», но в данном случае едва ли его можно толковать так расширительно: подарок должен был бы идти от самого подданного, от главы семьи, а здесь дань перечислена по нисходящим ступеням: платье дочери; платье сына; платье жены; платье рабыни. ...можно думать, что дань платьями подразумевала или реальную меховую одежду, что мало вероятно, или же некоторое количество выделанного меха, потребное для изготовления какого-то условного вида одежды». А дальше следуют уже простые цифровые прикидки «Беличья шкурка равна по площади 200–400 кв. см.; на изготовление одежды из беличьего меха требуется около 3 кв. м меха, что в среднем соответствует примерно 100 беличьим шкуркам. Это количество резко расходится с тем, что сообщает летопись о взимании дани пушниной: одна шкурка с одного «дыма» – двора. «Одежда», упоминаемая Ибн Русте (если она меховая), такова, что требует сбора белок с целой сотни «дымов"».

Отсюда Б. А. Рыбаков делает далеко идущий вывод: «Царь во время своего полюдья имел дело не с каждым крестьянским дымом в отдельности, а со старостами «сотен», главами родовых или соседских общин, плативших дань в 100 вевериц или кун за все «сто». В пользу того, что князь князей брал дань не с простых общинников непосредственно, говорит и упоминание о рабыне. Тот подданный, с которого полагается «платье», владеет рабыней (или вообще челядью) и, конечно, стоит на один разряд выше, чем обычный крестьянин».1601

Читая без предвзятости Ибн Русте, нетрудно заметить, что Б. А. Рыбаков увлекся рискованными догадками, которые никак не следуют из слов нашего информатора. Если же строго придерживаться этих слов, то надо говорить не о надуманных «старостах сотен» или «главах соседских общин», а о главах семейных коллективов, которые постепенно вызревали внутри родов.1602 Не составляет труда также понять, что славянский царь, объезжая свои владения, брал не дань и даже не полюдье как специальный сбор, предназначенный для его содержания, а конкретное, определенное обычаем подношение (в нашем примере – платье), но отнюдь не веверицы и куны, как безосновательно заявляет ученый. Похоже, перед нами ритуальный дар, а сам объезд подвластных царю людей – акт общения правителя с «подданными», скрепляемый особым даром – платьем, т.е. одеждой, которая в религиозных верованиях и магии язычников занимала заметное место.1603 Смысл и объезда и подношений состоял, вероятно, в поддержании и обновлении симпатической связи, существовавшей, согласно верованиям древних, между божественным правителем и его людьми. Важное значение в этом отводилось одежде, получаемой царем из рук глав семейных коллективов. По представлениям язычников, в «вещи, принадлежит ли она одному человеку или группе людей, заключена какая-то частица их самих».1604 Вещь не считалась инертной или мертвой, ибо являлась частично воплощением того, кто подарил ее.1605 Тем более это относится к одежде дарителя – вещи, теснейшим образом связанной с ним.1606

Итак, выявляется религиозно-коммуникативное значение запечатленного Ибн Русте восточнославянского полюдья, характеризующее его с архаической стороны. Полагаем, что перед нами самая древняя и первоначальная функция полюдья.

Кроме рассмотренного известия Ибн Русте, мы не находим в восточных источниках других упоминаний о полюдье у восточных славян.1607 И только Константин Багрянородный дает новое описание полюдья, но уже середины X в.

Сведения, сообщаемые византийским императором, имеют несомненную ценность для историка, хотя пользоваться ими следует весьма осторожно. В этих сведениях, на наш взгляд, смешаны два древних сбора, различные по сути, – полюдье и дань. Трудно сказать, кто тут повинен: Константин или его информатор. Но, узнав о хождении русов за данью и в полюдье, кто-то из них не сумел различить два разнородных явления и слил их воедино, посеяв у позднейших историков иллюзию тождества полюдья и дани, от чего они, к сожалению, не избавились до сих пор.

Особый интерес представляет свидетельство Багрянородного о полюдье как «кружении», что указывает на его ритуально-символическую постановку.1608 Здесь открывается один из архаических элементов, роднящий полюдье X в. с полюдьем IX столетия, запечатленные Ибн Русте. Однако в полюдьи времен Игоря, Ольги и Святослава центр тяжести сместился отчасти с религиозных, ритуальных и магических функций на функции экономические и социальные. И тут важно отметить, что материальное обеспечение князя и его окружения все более явственно проглядывает в полюдье. Поэтому не случаен рассказ Константина Багрянородного о зимнем кормлении архонтов и русов. Показательно, что это кормление реализуется не в форме централизованного сбора продуктов с последующей доставкой их потребителям, как это было с данями и «повозами», а посредством объезда («кружения») подвластного населения и непосредственного общения с ним, в ходе которого, конечно, происходили ритуальные встречи, пиры и всякого рода языческие действа.1609 Стало быть, полюдье-кормление было еще плотно окутано язычеством. И нет никаких причин видеть в нем феодальную ренту, пусть даже и примитивную. Между тем, в современной историографии бытует мнение о феодальном характере полюдья.1610

Специальное обоснование рентной сути полюдья сравнительно недавно предпринял Ю. М. Кобищанов. Отмечая определенную неясность «всемирно-исторической» роли полюдья, Ю. М. Кобищанов вместе с тем находит достаточно оснований заключить о важном значении «этого института в процессе генезиса феодализма».1611 В «полюдье-дани» он обнаруживает одну «из наиболее примитивных форм феодальной ренты», а также «прообраз ренты-налога».1612 Систему изъятия прибавочного продукта посредством полюдья ученый считает раннефеодальной.1613 В ключе этих положений Ю. М. Кобищанов и толкует древнерусское полюдье X в.: «В Киевской Руси варяжская династия в лице Игоря и его вассала Свенельда значительно увеличила тяжесть ренты во время полюдий к древлянам и уличам».1614 Построения Ю. М. Кобищанова страдают, как уже нами отмечалось, такими существенными недостатками, как смешение дани и полюдья, неразличение внешних и внутренних сборов, т. е. сборов с «чужого» и «своего» населения,1615 отсутствие динамического подхода в изучении полюдья. В результате он постулирует, а не доказывает свои положения.

Сохранение древнерусским полюдьем X в. религиозного (ритуально-магического) значения, связанного с обожествлением правителя,1616 делало этот институт нерасторжимым с сакральной личностью князя. Чтобы полюдье состоялось, необходимо было непосредственное участие в нем князя. Лица некняжеского достоинства не могли в данном случае служить заменой. Нельзя было князю передать кому-нибудь другому право на полюдье.1617 В этом – еще одна коренная особенность полюдья по сравнению с данью, которой киевские князья X в. порою жаловали наиболее влиятельных мужей из своего дружинного окружения.1618 Отчисления от дани в форме десятины получала, как известно, и юная русская церковь.1619 С полюдьем было, по-видимому, сложнее.

В одной из ранних своих работ Я. Н. Щапов по поводу полюдья писал: «Система сбора этого вида дани, вероятно, отличалась от других видов и не позволяла делить его с церковью».1620 Историк тонко подметил невозможность наделения церкви полюдьем. Зря только он отнес полюдье к одному из «видов дани» и объяснил «системой сбора» отсутствие возможности его раздела с церковью. Древнее полюдье, как мы знаем, нельзя причислять к данничеству. Что касается «системы сбора» полюдья, то она являлась производной от характера данного платежа, неразрывно связанного с князем и требующего от последнего ритуального «объезда» подвластной ему земли, а также прямого, исполненного языческой обрядности его общения с живущим на ней населением. Возникает естественный вопрос, не языческая ли суть полюдья отвращала от него церковь? А за ним напрашивается другой: не потому ли материальное обеспечение только что учрежденной на Руси церковной организации не включало поступления от полюдья? Мы склоняемся к утвердительному ответу на поставленные вопросы.

Впоследствии Я. Н. Щапов стал иначе рассуждать об обеспечении церкви десятиной от полюдья: «Платил ли (князь десятину также от такой части своего приходного бюджета, как полюдье, собиравшееся ежегодно осенью и зимой путем объезда князем и его дружиной территорий восточнославянских княжеств, вошедших в состав государства Руси? В приведенных выше свидетельствах о десятине Х-ХIII вв.1621 слово «полюдье» не упоминается. Смоленская уставная грамота 1136 г. вначале исключает полюдье из числа поступлений, от которых платится десятина. Однако само ограничение («кроме полюдья») говорит, скорее, о новом изменении старого порядка в 30-х годах XII в., а не о подтверждении старого. К тому же от полюдья, которое собирается в Копысе и Лучине, на пограничных землях Смоленского княжества, десятина все же отчисляется и по грамоте 1136 г., т. е. новоизменение не охватило тех территорий, которые обладали особым статусом. Конечно, полюдье в Смоленской земле XII в. – это уже не то, что было известно о сборах во времена Игоря и Константина Багрянородного, когда оно «как первичная форма получения ренты уже доживало последние годы». Однако нет оснований считать, что князь Владимир, щедро обеспечивая церковную организацию из государственного бюджета, мог исключить такой важный и постоянный источник как полюдье. Скорее, под «данями», поступлениями от «всей земли Рускои, княжения от всего», нужно понимать все виды таких сборов, собираемые разными способами».1622

В рассуждениях Я. Н. Щапова заключены некоторые существенные изъяны. Трудно уразуметь, как совместить тезис о полюдье, доживающем во времена Игоря и Константина Багрянородного «последние годы», с утверждением, согласно которому полюдье еще при внуке Игоря князе Владимире являлось важным и постоянным источником «государственного бюджета». Неясно ли, что отживающая свой век доходная статья не может служить важным и постоянным средством пополнения княжеской казны. Тут надо выбирать что-то одно. Далее, мало сказать, что полюдье в Смоленской земле XII в. было уже не таким, как во времена Игоря и императора Константина. Необходимо более определенно показать, каким оно стало в XII в. по сравнению с X в. Автор должен был это сделать, поскольку его исследование начинается с X столетия. Однако он ограничился общей фразой, верной с точки зрения методической, но бессодержательной в конкретно-историческом плане. Непонятно, наконец, почему ограничение «кроме полюдья» Смоленской уставной грамоты 1136 г. «говорит, скорее, о новом изменении старого порядка в 30-х годах XII в., а не о подтверждении старого». С равным основанием можно предположить, что это ограничение констатирует давний порядок, который сперва действовал в полной мере, а потом постепенно стал нарушаться. Ценность уставной и жалованной грамоты князя Ростислава Смоленской епископии как раз и состоит в том, что она засвидетельствовала как одно, так и другое: старую практику в ограничительной фразе «кроме полюдья», и нарушение этой практики в отчислении десятины от полюдья, собираемого в Копысе и Лучине.

Итак, мы приходим к выводу о том, что на протяжении десятилетий после введения христианства на Руси материальное обеспечение церкви не включало десятину от полюдья. И лишь со временем (не ранее, по всему вероятию, начала XII в.) «полюдные» сборы начинают выделяться на ее содержание и отчисляться также монастырям.

Недостаточно, разумеется, констатировать факт. Надо дать ему объяснение, ибо в этом и есть основная задача историка.

Полюдье X в. еще насквозь пропитано язычеством, будучи в сущности языческим институтом. Оно во многом сохраняло тогда религиозное (ритуально-магическое) значение, несовместимое с христианской верой. Именно поэтому полюдье оказалось в стороне от организации материального обеспечения, учрежденной Владимиром русской церкви. Но шло время. Рушились устои родоплеменного строя. Формировалось новое древнерусское общество, базировавшееся на территориальных связях. Значительную эволюцию претерпела княжеская власть. Сакральный образ князя хотя и не исчез, но заметно поблек. Набирающее силу христианство несколько потеснило языческие обычаи и нравы. Все это не могло не повлиять на полюдье. Оно теряло архаическое религиозное содержание за счет расширения экономических, социальных, политических и тому подобных начал, относящихся не столько к сфере сверхчувственного, сколько к прозе реальных земных дел. Оставаясь средством общения князя с населением, а также способом властвования, полюдье вместе с тем превращалось в княжеский сбор, приближающийся к налогу. Вот такое измененное временем полюдье и было включено в систему княжеского финансирования церкви, что произошло, как мы уже отмечали, не ранее начала XII в. Таким образом, древнерусское полюдье находилось (не в статике, а в динамике, изменяясь на протяжении веков своего существования. Возникло оно с появлением постоянной должности князя, т. е. в эпоху подъема родоплеменного строя. Первоначально полюдье выполняло Преимущественно религиозную функцию, обусловленную сакральной ролью вождя в восточнославянском обществе. Мало-помалу оно приобретало значение специальной платы князю за труд по управлению обществом, обеспечению внутреннего и внешнего мира. Постепенно в нем появились и крепли экономические, социальные и политические функции. Но все эти новые тенденции длительное время развивались под языческой религиозной оболочкой, принимая часто ритуально-обрядовую форму. В таком состоянии мы и застаем восточнославянское полюдье X в. И только позднее, где-то на рубеже XI-XII вв. «полюдный» сбор освобождается от языческого религиозного покрова, становясь неким подобием налога. И тем не менее какие-то элементы старого в нем. вероятно, продолжали жить.

Важно подчеркнуть, что во все времена основой полюдья являлись дары, или добровольные приношения. Полюдье возникло и развивалось вне рентных отношений, не имея никакой связи с феодальной эксплуатацией производителей.

Заключение

Произведенный в нашей книге анализ сведений, относящихся к истории рабства и данничества у восточных славян VI-Х вв., побуждает высказать ряд общих соображений, касающихся функциональных особенностей названных институтов. Важно при этом определить принцип подхода к осмыслению соответствующих исторических материалов. И здесь существенную услугу оказывает нам известный этнолог Люсьен Леви-Брюль, который замечал, что «знание пралогического и мистического мышления», свойственного древнейшим людям, может «служить не только изучению низших обществ. Высшие типы мышления происходят от низшего типа. Они должны еще воспроизводить в более или менее уловимой форме часть черт низшего мышления. Для того, чтобы понять высшие типы, необходимо обратиться к относительно первобытному типу. В этом случае открывается широкое поле для положительных изысканий относительно психических функций в разных обществах...».1623 При таком подходе исследователь помучает возможность судить о явлениях позднеродового периода и даже эпохи классогенеза, опираясь на результаты исследования предшествующих стадий общественной эволюции.1624 Что же следует сказать в этом плане о рабстве, данничестве, а также о первобытных войнах порождающих и первое и второе? Начнем с последних.

Свои представления о войнах в первобытном мире советские историки обычно выводили из высказываний Ф. Энгельса, содержащихся в его книге «Происхождение семьи, частной собственности и государства». Характеризуя «военную демократию» как высшую стадию развития варварского общества, Ф. Энгельс писал: «Война и организация для войны становятся теперь регулярными функциями народной жизни. Богатства соседей возбуждают жадность народов, у которых приобретение богатства оказывается уже одной из важнейших жизненных целей. Они варвары: грабеж им кажется более легким и даже более почетным, чем созидательный труд. Война, которую раньше вели только для того, чтобы отомстить за нападения, или для того, чтобы расширить территорию, становится постоянным Промыслом».1625 По Ф. Энгельсу, это было уже вырождением «древней войны племени против племени в систематический разбой на суше и на море в целях захвата скота, рабов и сокровищ».1626

Отсюда у наших ученых сложилось мнение, что война в качестве эпизодических столкновений «возникает уже на ранних ступенях общественного развития, но как массовая организованная форма (собственно война) получает распространение только в эпоху классообразования в антагонистических классовых обществах...».1627 С распадом родовых отношений менялись военные цели: «Закат первобытнообщинного строя был закатом и первобытных войн. С переходом к классовому обществу появились неизвестные ранее мотивы для вооруженной борьбы (жажда захвата рабов, получения дани, грабеж скота, урожаев и другого имущества)».1628Следовательно, к войнам, особенно в высшей фазе первобытности, побуждал прежде всего материальный интерес. Однако некоторые новейшие исследователи предостерегают от однозначных решений на сей счет: «Представление, по которому главным стимулом развития войн является захват материальных ценностей, кажется несколько упрощенным».1629 По их мнению, «причины войн в первобытном обществе могли быть экономическими, религиозными или моральными – борьба за спорную территорию, стремление к захвату женщин, потребность в человеческих жертвоприношениях, трофейных головах и (скальпах, каннибализм, месть и в меньшей мере желание овладеть имуществом, которое у первобытных собирателей, охотников и рыболовов, не представляло большой ценности».1630

Едва ли следует сомневаться в том, что перечисленные причины возникали не сразу и одновременно, а в процессе длительной социальной эволюции, перехода этнических общностей из одного состояния в другое. Однако существовала, на наш взгляд, основная, фундаментальная причина войн, действовавшая на протяжении всей первобытной истории в прямом или опосредованном (и потому затемненном) варианте. Она лежала в сфере восприятия древних людей внешнего мира, всегда опасного и враждебного, грозящего гибелью и. стало быть, вызывающего потребность нейтрализации С этой точки зрения война есть порождение отнюдь не извечной «человеческой агрессивности», а тотального страха перед тем, что находилось за пределами «своего» родового или племенного круга.1631 Она являлась способом самосохранения архаических обществ и своеобразной формой освоения первобытными людьми внешнего мира. Отсюда неизбежность войн в древности, их, так сказать, «естественный» характер.

Пресечение опасности, идущей извне, достигалось с помощью магико-религиозных действ. Вот почему они органически включались в военные дела. «Подготовка, проведение и окончание войн у первобытных племен сопровождалось магическими действиями и соблюдениями разных запретов: гаданием, толкованием снов и различных примет, колдовством, жертвоприношениями, воздержанием от некоторых поступков и пр. Магические песни и танцы служили одновременно и для самоэкзальтации воинов перед сражением. Воины шли в бой часто в праздничных, а также устрашающих нарядах или раскрашенными».1632 Устрашение противника и духов, ему помогающих, есть по сути преобразованный страх атакующих воинов. Если оно не срабатывало, испуг в свою очередь овладевал устрашителями. По свидетельству Маврикия, склавины и анты, когда им приходилось «отважиться при случае на сражение», «с криком все вместе продвигаются вперед. И если неприятели поддаются их крику, стремительно нападают; если же нет, прекращают крик и, не стремясь испытать в рукопашной силу своих врагов, убегают в леса...».1633

Эта воинская психология оказалась чрезвычайно живучей. Ее отзвуки слышны много позже. Московское войско, как явствует из рассказов иностранцев, вступая в бой, «двигалось нестройною, широко растянутою тол: пой, сохраняя только деление по полкам. При наступлении, музыканты, которых всегда в нем было множество, все вдруг начинали играть на своих трубах и сурнах, поднимая странный, дикий шум, невыносимый для непривычного уха. К этому присоединялся при самой атаке оглушительный крик, который поднимало все войско разом... Первый натиск старались произвести как можно стремительнее и сильнее, но не выдерживали долгой схватки, как будто говоря врагам, по замечанию Герберштейна: «бегите, или мы побежим"».1634 Тут нет ничего специфически русского. Все юные народы прибегали к устрашению врага перед боем, что, похоже, имело ритуальный характер.1635

Органическое вплетение ритуалов и обрядов в подготовку и осуществление военных дел указывает на сакральную во многом суть войн, наблюдаемых в древности. Под ее знаком проходили все войны первобытности, в том числе и те, что уподобляются «регулярному промыслу» по добыче материальных ценностей: захвату скота, рабов и сокровищ. Нельзя, конечно, вовсе отрицать материальных мотивов военных предприятий, затевавшихся первобытными людьми, особенно в эпоху варварства. Но если вспомнить, что богатство и тогда имело не столько утилитарное, сколько «трансцедентное» значение,1636 в котором преобладали магико-религиозные и этические моменты, то идеи сакральности, чести и славы зазвучат в войнах с еще большей силой. Вместе с тем богатства, добываемые в войнах, способствовали имущественному расслоению, нарушавшему традиционные устои равенства. И все же имущественные различия распределяли людей не по социальным или классовым группам, а по престижным нишам и позициям, создавая лишь предпосылки деления общества на классы. Следовательно, войны времен первобытнообщинного строя нет оснований рассматривать как стимулятор классового переустройства архаических обществ. Во всяком случае, их воздействие на общественное развитие было двойственным и по-своему диалектичным: консолидирующим, а в отдаленной перспективе разлагающим. Столь же неоднозначной была роль в общественной жизни рабства и данничества – прямых порождений войны.

Современные исследователи считают рабство чуждым первобытнообщинному строю. Всеобщее признание получило мнение, согласно которому рабство стало «эффективным ускорителем социального расслоения общества, открывавшего путь классообразования и политогенеза».1637 Обычно полагают, что «даже начальные не имеющие важного производственного значения формы рабства оказывали ускоряющее влияние на развитие общественной дифференциации»,1638 что «появление самых ранних форм рабства имело весьма существенное влияние на начинающуюся в обществе социально-экономическую дифференциацию».1639 Перед нами несколько упрощенная оценка влияния рабства на социальную эволюцию первобытного общества. Нельзя, на наш взгляд, рассматривать рабство как инородное тело по отношению к общественным структурам первобытности. Его появление отвечало нуждам именно архаических обществ, обеспечивая нормальное их функционирование.1640 Рабы удовлетворяли насущные потребности древних людей. Известно, например, что «для ритуальных убийств – в форме ли жертвоприношений или при погребении вождей и просто влиятельных лиц – использовались исключительно рабы-полоняники».1641 Поэтому пленение и обращение в рабство означало создание своего рода страхового фонда «для различного рода ритуальных мероприятий».1642 Будучи составным элементом культовых отправлений, рабство тем самым укрепляло внутренние традиционные связи первобытных обществ.

При низкой рождаемости и высокой детской смертности, присущих архаическим обществам, рабы-пленники нередко служили источником восполнения убыли населения. Этим в первую очередь объясняется пленение женщин и детей, получившее широкое распространение в древности.1643 Взятые в плен женщины и дети до адаптации в новый коллектив находились какое-то время в рабском состоянии. И они, являясь рабами, никоим образом не стимулировали процесс социальной дифференциации, а напротив, выступали средством для поддержания жизнедеятельности старых общественных образований и структур. Когда же в пленное рабство, помимо женщин и детей, стали брать взрослых мужчин, то ими часто старались восполнить недостаток воинов, столь необходимых в условиях многочисленных межплеменных войн. Следовательно, эта категория рабов-военнопленных использовалась для усиления традиционной военной организации, поддерживающей привычный строй общественных отношений. Не меняло сути дела и вхождение рабов иноземного происхождения в княжескую дружину, поскольку дружинный союз, появившись на завершающей стадии развития первобытнообщинного строя, нисколько поначалу не нарушал доклассовых социальных связей, а сама дружина выполняла общественно-полезные функции.1644

Итак, рабство возникало в первобытном обществе не в качестве чуждого и деструктивного элемента, а как институт, обслуживающий жизненно важные нужды древних людей, связанные с непроизводительной (религиозной, военной, демографической, матримониальной и пр.) сферой их деятельности. С этой точки зрения оно является характерным явлением для архаических обществ, в которых свобода и рабство уживались вместе, не отвергая друг друга, что вполне объясняется внешним происхождением последнего.

Однако на поздней стадии развития первобытности, когда ослабли адаптационные процессы и рабы составили отдельную социальную категорию, изолированную от остальной части общества, когда невольников все чаще стали использовать в производственных целях, рабство превратилось в фактор разрушения традиционной социальной структуры. Но и тогда оно не утратило полностью своего прежнего, поддерживающего старый порядок назначения. Нечто сходное замечаем и в области данничества.

Зависимость различных народов в форме данничества – давний предмет внимания не только историков, но и теоретиков исторического процесса. Еще Н. Я. Данилевский писал, что «история представляет нам три формы народных зависимостей, составляющих историческую дисциплину и аскезу народов: рабство, данничество и феодализм».1645 Что касается данничества, то оно, по мнению Н. Я. Данилевского «происходит, когда народ, обращающий другой в свою зависимость, так отличен от него по народному или даже по породному характеру, по степени развития, образу жизни, что не может смешаться, слиться с обращаемым в зависимость, и, не желая даже расселиться по его земле, дабы лучше сохранить свои бытовые особенности, обращает его в рабство коллективное, оставляя при этом его внутреннюю жизнь более или менее свободною от своего влияния. Посему данничество и бывает в весьма различной степени тягостно. Россия под игом Татар, славянские государства под игом Турции представляют примеры этой формы зависимости. Действие данничества на народное самосознание очевидно, равно как и то, что если продолжительность его не превосходит известной меры, – народы ему подвергшиеся сохраняют всю способность к достижению гражданской свободы».1646

Исторические факты свидетельствуют, что даннические отношения устанавливались не только между разными этносами, как это следует из приведенных слов Н. Я. Данилевского, но и между племенами, принадлежащими к одной этнической общности. Восточные славяне– яркий тому пример. Однако и в данном случае внешняя суть данничества сохранялась во всей своей полноте. Недаром С. В. Бахрушин, наблюдая легкость перехода сбора ясака в Сибири от монголо-тюркских завоевателей к русским, вспоминал о том, что происходило в давние времена восточнославянской истории. Он писал: «Эта легкость перехода от одного господина к другому, без всякого усилия, без ломки установившихся привычек и отношений, переносит нас во времена князя Олега, пославшего к радимичам с вопросом: «кому дань даете? Они же реша: Козаром. И рече им Олег: не дайте козаром, а мне дайте: и вдаша Олгови по шьлягу, якоже козаром даяху"».1647 Подобно князю Олегу, русские государи «переводили на себя ясаки», уплачиваемые до тех пор их предшественникам.1648

Надо сказать, что ясак и восточнославянская дань имеют сходство, причем весьма существенное. Ясак, как и дань, есть платеж покоренных победителю, и потому он является признаком подвластности, будучи «сопряжен с понятием чего-то позорящего».1649 Оружие было решающим средством, с чьей помощью навязывалась ясачная и данническая зависимость.1650 Подчинению туземцев ясаку обычно «предшествовала военная экспедиция, которая должна была показать им реальную мощь новых претендентов на их пушнину. Иногда дело ограничивалось простой военной демонстрацией; но в случае упорства в ход пускалось оружие, и «погром» принуждал к покорности».1651 Размеры ясака определялись особым соглашением, договором.1652 И военное подчинение и договорные обязательства живо напоминают обложение киевскими князьями соседних восточнославянских племен. Любопытные параллели к характеру восточнославянской дани обнаруживаются при обращении к ясачным платежам среди сибирских аборигенов. Так, у некоторых азиатских племен, в частности, у енисейских киргизов, ясак платили только покоренные, «киштымы» (рабы), а племя завоевателей было свободно от этой подати.1653 Местное население приносило собственным правителям, а потом и царским властям добровольные дары («поминки»), отличавшиеся по своей сути от ясака. Они очень походили на восточнославянское полюдье.1654

Наряду со сходством, нельзя, конечно, не видеть и различий между ясаком, собираемым царскими служилыми людьми, и данью, получаемой киевскими властителями. Одно из важнейших различий состояло в том, что ясаком сибирские племена облагались представителями сложившегося и развитого московского государства, в то время как к данничеству восточных славян принуждали правители этнополитического образования (племенного союза), где процесс складывания государственности еще не был завершен.1655 Это накладывало на существо дани особый отпечаток. Другое не менее важное отличие заключалось в следующем: объясачивание царским правительством туземцев Сибири означало присоединение их земель к России, в результате чего ясак из внешнего побора быстро эволюционировал в государственный налог.1656 Взимание же дани киевскими князьями с покоренных восточнославянских племен не сопровождалось посягательством на земли данников. Обложенные данью территории не входили в состав Русской земли, лежавшей в Среднем Поднепровье. Они вовлекались лишь в сферу внешнеполитического влияния Киева. Распределение ясака и дани также было неодинаковым. Первый полностью поступал в государственную казну, тогда как вторая шла на нужды полянской общины в целом, а также князей, дружинников и рядовых воинов в отдельности. При этом дань была и оставалась до конца X в. внешним побором, добываемым силой оружия. Ее нельзя считать внутренней податью, а тем более – централизованной феодальной рентой, получаемой корпорацией феодалов в лице государства.

Сторонники идеи государственного феодализма в Киевской Руси с его верховной княжеской (государственной) собственностью на земли восточнославянских данников совершают, на наш взгляд, две, по крайней мере, ошибки. Они подходят к взаимоотношениям Полянского союза племен с другими племенными объединениями восточных славян с точки зрения классовой теории, которая к условиям жизни восточного славянства IX-X вв. неприменима, поскольку о классах в те времена говорить не приходится. Кроме того, приверженцы данной идеи чересчур рационализируют отношения в данничестве, наполняя их экономическим содержанием, что является явной модернизацией, искажающей историческое прошлое. Им даже в голову не приходит вопрос об отношении древних людей к земле, о воззрениях первобытного человека на землю. И тут многое проясняет этнографическая наука.

Как явствует из наблюдений этнографов, первобытные люди жили в замкнутом мире. «В этом замкнутом мире, который имеет свою причинность, свое время, не сколько отличные от наших, члены общества чувствуют себя связанными с другими существами или с совокупностями существ, видимых и невидимых, которые живут с ними. Каждая общественная группа, в зависимости от того, является ли она кочевой или оседлой, занимает более или менее пространную территорию, границы которой обычно четко определены. Эта общественная группа не только хозяин данной территории, имеющий исключительное право охотиться на ней или собирать плоды. Территория принадлежит данной группе в мистическом значении слова: мистическое отношение связывает живых и мертвых членов группы с тайными силами всякого рода, населяющими территорию, позволяющими данной группе жить на территории, с силами, которые, несомненно, не стерпели бы присутствия на ней другой группы. Точно также, как в силу интимной сопричастности всякий предмет, бывший в не посредственном и постоянном соприкосновении с человеком, – одежда, украшения, оружие и скот – есть человек, отчего предметы часто после смерти человека не могут принадлежать никому другому, сопутствуя чело веку в его новой жизни, точно так и часть земли, на которой живет человеческая группа, есть сама эта группа: она бы не смогла жить нигде больше, и всякая другая группа, если бы она захотела завладеть этой территорией и утвердиться на ней, подвергла бы себя самым худшим опасностям. Вот почему мы видим между соседними племенами конфликты и войны по поводу на бегов, нападений, нарушения границ, но не встречаем завоеваний в собственном смысле слова. Разрушают-истребляют враждебную группу, но не захватывают ее земли. Да и зачем завоевывать землю, ежели там неминуемо предстоит столкнуться с внушающей страх враждебностью духов всякого рода, животных и растительных видов, являющихся хозяевами этой территории, которые несомненно стали бы мстить за побежденных».1657 По Л. Леви-Брюлю, чьи слова мы только что цитировали, мистическая связь «между общественной группой и почвой столь тесна и близка, что не возникает даже и мысли об изъятии земли из собственности определенного племени. При таких условиях собственность группы «священна»... она неприкосновенна, и на деле ее не нарушают, поскольку коллективные представления... сохраняют свою силу и власть».1658

Соображения Л. Леви-Брюля находят подтверждение в современной науке. В одном новейшем обобщающем этнографическом исследовании читаем: «Даже в более развитых обществах, когда войны временами вели к перераспределению земельных ресурсов, захват территории, за редчайшими исключениями, не являлся целью вооруженных нападений. Последние велись прежде всего для того, чтобы обескровить противника, подорвать его материальное благосостояние и, если возможно, изгнать как можно дальше. Что же касается его территории, то она считалась местом обитания духов предков побежденных, и из страха перед сверхъестественными силами чужаки, как правило, не отваживались сразу здесь селиться».1659 То же самое надо сказать и о присоединении земель побежденных к земельным владениям победителей: в силу сакральных причин оно было попросту невозможно.

Однако Л. В. Черепнин нам говорит, будто из летописи «можно заключить, что одновременно с установлением даннической от себя зависимости отдельных славянских земель князья стремились освоить эти территории путем строительства там крепостей, где селились их дружинники».1660 В итоге общинники «утрачивали возможность свободно пользоваться доходами от своих земель, становившихся верховной собственностью государства, право самим распоряжаться продуктами своего труда, часть которых присваивалась господствующим классом в форме дани».1661

Перед нами схема, весьма далекая от реальной действительности. Столь же схематичны и потому безжизненны представления М. Б. Свердлова, согласно которому «включение племенных княжений в состав территории Древнерусского государства являлось формой установления раннефеодальной эксплуатации непосредственных производителей через систему податей». Само же это включение «означало замену племенной верховной собственности на землю государственной, распространение государственного суверенитета на племенную территорию, в связи с чем «внешние» племенные границы становились государственными, а рубежи, отделявшие племенное княжение от Древнерусского государства, ликвидировались». Автор заключает: «Таким образом, в IX-X вв. происходило становление верховной собственности государства на землю, что выражало систему поземельных социально-экономических отношений господства и подчинения в пределах Древней Руси, которые обеспечивали обогащение и воспроизводство господствующего класса».1662 Тут сказывается односторонний, сугубо классовый критерий в оценке явлений древности, который проступает еще более зримо в другом рассуждении М. Б. Свердлова: «Установление верховной собственности государства на землю – основное средство производства и «всеобщий предмет человеческого труда» (К. Маркс. – И. Ф.) имело решающее значение в процессе классообразования в Древней Руси».1663

Древние люди, в том числе и восточные славяне, не воспринимали землю материалистически, как «источник доходов», как «основное средство производства» или «всеобщий предмет человеческого труда». Они одухотворяли ее, видя в ней священное существо, мистически связанное с живущими на ней людьми, дарующее им жизнь и благоденствие. То была некая слитность, не допускающая разъединения.1664 Вот почему земельная экспроприация киевскими князьями того или иного восточнославянского племени и учреждение верховной собственности на захваченную землю суть кабинетные изобретения ученых, подгоняющих факты прошлого под теоретические установки исторического материализма. А это означает, что исследователь не может рассматривать восточнославянское данничество в системе поземельных социально-экономических отношений и квалифицировать дань как земельную феодальную ренту.1665 Тут нужны иные измерения.

Межплеменные отношения в восточнославянском мире, как и у других народов, строились не только на материальной, вещной основе, но и на духовной, где религиозные воззрения, нравственные и этические нормы имели довольно существенное значение. Быть может, что духовный элемент был даже превалирующим в этих отношениях. Характер контактов между различными племенами во многом зависел от исходных факто ров формирования традиционных структур: внутриплеменной солидарности и межплеменной конфликтности.1666 Настрой на конфликт с чужим и потому враждебным миром являлся одним из главных душевных состояний в первобытном обществе. Отсюда бесконечная череда межплеменных войн, что нами уже отмечалось. Данничество – плод войны и своеобразная форма межплеменных отношений. И вот здесь мы подходим к важному выводу: поскольку взаимоотношения племен базировались на материальных и духовных принципах, то надо признать, что дань являлась многозначным институтом.

Касаясь материальной грани данничества, следует сказать, что дань, взимаемая с «примученных» восточнославянских племен киевскими князьями в сообществе со своими дружинниками, выступала в качестве их заурядного корма, представляя, следовательно, потребительский интерес.1667 В этом выражалась ее грабительская суть. Вместе с тем она была средством обогащения, приобретения сокровищ, которые имели прежде всего сакральное и престижное значение. Стало быть, за данью скрывались религиозные и этические побуждения, и с этой точки зрения она заключала в себе духовную ценность.

Платить дань, как мы знаем, есть позор и бесчестье, а получать ее – честь и слава. Если вспомнить, что честь и слава, по понятиям древних людей, означали благоволение богов,1668 то в дани обнаруживается еще один религиозно-этический мотив.

Честь и слава добывались ратным трудом, в войнах, преследующих цель покорения (или обезвреживания) иноплеменников. Дань в этом случае являлась выражением покорности побежденных победителю, ибо «дать что-нибудь из своего имущества – значит дать что-то от себя, следовательно, дать власть над собой».1669 Покорность была важна сама по себе как свидетельство силы и мощи победителей, обладания ими удачей и счастьем, как свидетельство, в конце концов, торжества их богов над богами побежденной стороны. Во всем этом проглядывает довольно сложный комплекс магико-религиозных и этических переживаний. Вот почему мы не можем рассматривать покорение и обложение данью восточнославянских племен в плане установления зависимости социально-экономического свойства, реализуемой в форме рентных отношений.

Порою, вероятно, изъявление покорности было важнее уплаты самой дани. Поэтому, надо полагать, размеры даннических платежей иногда имели чисто символический характер.1670 Если это так, то мы получаем еще одно доказательство нематериальной, вневещной функции дани, связанной с престижем, славой и, конечно же, безопасностью, поскольку обязательство давать дань скреплялось языческой клятвой, присягой, что, безусловно, сдерживало агрессию данников по отношению к данщикам.

Не исключено, что выплата дани не являлась односторонней и безвозмездной, что взаимоотношения ее плательщиков и получателей предполагали обмен, так сказать, услугами. Включение восточнославянских племен в систему данничества означало присоединение их к племенному суперсоюзу, возглавляемому Киевом.1671 Вхождение в этот союз обеспечивало данникам покровительство и защиту киевских правителей, если возникала внешняя угроза.1672

Данничество, как видим, насквозь пронизано архаическим сознанием, и нет никаких оснований полагать, будто дань – «это уже выход за рамки первобытного строя».1673

Осуществленное нами исследование позволяет утверждать, что и войны, и рабство, и данничество – неизбежные спутники первобытной эпохи.

* * *

845

Подробный обзор мнений дореволюционных историков о данничестве см.: Фроянов И. Я. Киевская Русь: Очерки отечественной историографии. Л., 1990. С. 134–147; Пузанов В. В. Княжеское и государственное хозяйство на Руси Х-ХII вв. в отечественной историографии XVIII – начала XX в. Ижевск, 1995. С. 84–92, 173–174.

846

Юшков С. В. Эволюция дани в феодальную ренту в Киевском государстве в Х-ХI веках // Историк-марксист. 1936, № 5. С. 135–137.

847

Там же. С. 137, 138.

848

Там же. С. 135.

849

См. также: Юшков С. В. 1) Очерки по истории феодализм» в Киевской Руси. М.; Л., 1939. С. 87–89; 2) Киевское государство // Преподавание истории в школе. 1946, №6; 3) К вопросу о дофеодальном («варварском») государстве // Вопросы истории. №7; 4) Общественно-политический строй и право Киевского государства. М., 1949. С. 77, 92, 113–114.

850

Юков с. В. Эволюция дани.. . С. 135.

851

Насонов А. Н. «Русская земля» и образование территории Древнерусского государства. М., 1952. С. 19–20.

852

Там же. С. 19–20 (прим.).

853

Там же. С. 20 (прим.).

854

Довженок В., Брайчевский М. О сложении феодализма в Древней Руси // Вопросы истории. 1950, №8. С. 63.

855

Там же . С. 64.

856

Довженок В. И. Землеробство в древньої Pyci до середины XIII ст. Київ, 1961. С. 198.

857

Брайчевский М. Ю. Про початкову форму феодальної експлуатацiї в Київскiй Русi // Вiсник Академии наук УРСР. 1959. № 4. С. 64.

858

Там же. С. 70.

859

Там же. С. 66.

860

Довженок В. И. О некоторых особенностях феодализма в Киевской Руси// Исследования по истории славянских и балканских народов. Эпоха средневековья: Киевская Русь и ее славянские соседи/ Отв. ред.В. Д. Королюк. М., 1972. С. 100–101.

861

Об итогах дискуссии о периодизации истории СССР// Вопросы истории. 1951, №3.

862

Черепнин Л. В., Пашуто В. Т. О периодизации истории России в эпоху феодализма// Вопросы истории. 1951, №2.

863

Верную оценку историографической ситуации дает Л. В. Данилова: «Когда стала очевидной несостоятельность частновладельческой интерпретации феодального строя Киевской Руси, В. Черепнин, спасая вывод о господстве феодализма в IX-X вв., на место вотчины-сеньории поставил якобы существовавшую государственную собственность на землю... »(Данилова Л. В. Сельская община в средневековой Руси. М., 1994. С. 176). Следовало бы здесь Л. В. Даниловой упомянуть и зачинателей «спасательной операции» – В. И. Довженка и М. Ю. Брайчевского.

864

В этом легко убедиться, заглянув в его исследования. См. Черепнин Л. В. 1) Основные этапы развития феодальной собственности на Руси (до XVII в.) // Вопросы истории. 1953, № 4; 2) Из истории формирования класса феодально-зависимого крестьянства на Руси // Исторические записки. 56. 1956; 3) Общественно-политические отношения в древней Руси и Русская Правда // Новосельцев А. П. [и др.]. Древнерусское государство и его международное значение. М., 1965. С. 146–154.

865

Черепнин Л. В. Русь: Спорные вопросы истории феодальной земельной собственности в IХ-ХV вв. // Новосельцев А. П., Пашуто В. Т., Черепнин Л. В. Пути развития феодализма (Закавказье, Средняя Азия, Русь, Прибалтика). М., 1972.

866

Там же. С. 151.

867

Там же. С. 152.

868

Там же. С. 152–153.

869

Там же. С. 155. См. также: Черепнин Л. В. Формирование крестьянства на Руси // История крестьянства в Европе. В 3 т. Т. 1. Формирование феодально-зависимого крестьянства. М., 1985. С. 327–329.

870

См.: Фроянов И. Я. 1) Киевская Русь: Очерки социально-экономической истории. Л., 1974; 2) Киевская Русь: Очерки социально-политической истории. Л., 1980; Данилова Л. В. Сельская община в средневековой Руси.

871

Черепнин Л. В. Русь. Спорные вопросы... С. 151, 155.

872

См.: Фроянов И. Я. Киевская Русь: Очерки отечественной историографии. С. 281–300.

873

См.: Першиц А. И., Монгайт А. Л., Алексеев В. П. История первобытного общества. М., 1967. С. 189; Хазанов А. М. 1) О характере рабовладения у скифов // Вестник древней истории. 1972, № 2; 2) Роль рабства в процессах классообразования у кочевников евразийских степей // Становление классов и государства / Под ред. Першица А. И. М., 1976. С. 274–275; 3) Социальная история скифов. М., 1975. С. 254–263; 4) Разложение первобытнообщинного строя и возникновение классового общества // Первобытное общество / Под ред. Першица А. И. М., 1975. С. 117–118; Першиц А. И. 1) Данничество // IX международный конгресс антропологических и этнографических наук. Чикаго. Сентябрь 1973. Доклады советской делегации. М., 1973; 2) Некоторые особенности классообразования и раннеклассовых отношений у кочевников-скотоводов // Становление классов и государства. С. 290–293; 3) Ранние формы эксплуатации и проблема их генетической типологизации // Проблемы типологии в этнографии/ Под ред. Ю. В. Бромлея. М., 1979; Аверкиева Ю. П. Индейцы Северной Америки. М., 1974. С. 277–278; История первобытного общества. Эпоха классообразования/ Отв. ред. Ю. В. Бромлей. М., 1988. С. 209–210; Социально-экономические отношения и соционормативная культура. М., 1986. С. 45–46; Попов В. А. Этносоциальная история аканов в XVI-XIX веках. Проблема генезиса и стадиально-формационного развития этнополитических организмов. М., 1990. С. 177, 184.

874

Социально-экономические отношения и соционормативная культура. С. 45.

875

Першиц А. И. Данничество. С. 2.

876

Социально-экономические отношения и соционормативная культура. С. 45.

877

Першиц А. И. Данничество. С. 11.

878

Там же. С. 11–12.

879

Там же. С. 12.

880

Подчеркнем, что эта эволюция не была выражением генеральной линии развития данничества. Она являлась лишь ответвлением от нее, своеобразным отклонением от основного исторического пути, каким шло данничество. Во всяком случае, именно так обстояло дело с данничеством у восточных славян. По этой причине нельзя согласиться с Л. Е. Куббелем, когда он пишет: «По своему экономическому содержанию данничество олицетворяло ту же тенденцию, которая позднее служила основой феодальной эксплуатации: речь шла об отчуждении при помощи внеэкономического принуждения прибавочного продукта, произведенного в собственном хозяйстве производителя. Поэтому в большинстве случаев данничество в своем развитии перерастало как раз в феодальную эксплуатацию, становясь таким образом важнейшим фактором и одним из источников Феодализации общества. Так шло развитие классового общества у Древних германцев и славян, у арабов и кельтов. Во всех этих случаях сравнительно легко и быстро совершался переход от зависимости коллективной к зависимости индивидуальной» (История Первобытного общества... С. 210). Не беремся судить о германцах, Кельтах, арабах и других, но что касается восточных славян, то у них картина была иная, чем та, которую изображает Л. Е. Куббель.

881

Першиц А. И. Данничество. С. 8.

882

До появления прибавочного продукта, овеществленного в богатстве, войны, по всей видимости, выливались в тотальное истребление противника, уничтожение его поселений и жилищ.

883

В своих представлениях о начале летописания на Руси М. Д. Приселков шел от А. А. Шахматова, датировавшего создание древнейшей летописи 1037–1039 гг. При этом М. Д. Приселков, как заметил А.Г.Кузьмин, «следовал не позднему, а раннему А. А. Шахматову. Он, по-видимому, не учел в полной мере существа поворота мысли А. А. Шахматова в последние годы и даже как будто не оценил в должной мере критических высказываний ученого в свой адрес. Он практически ничего не изменил в гипотетической схеме развития событий X-XI веков, раскритикованной А. А. Шахматовым, не изменил негативного отношения к неизученным источникам, остающимся за пределами единственной летописной традиции, не изменил, за небольшими исключениями, и отношения к шахматовским «фикциям"». – Кузьмин А. Г. Начальные этапы древнерусского летописания. М., 1977. С. 47–48.

884

Приселков М. Л. Киевское государство второй половины X века по византийским источникам// УЗ ЛГУ. Серия исторических наук. Вып. 8. 1941. Надо сказать, что Константин Багрянородный, которому доверился историк, был, как убеждаются новейшие исследователи, не столь уж хорошо осведомлен о Руси (см.: Толкачев А. И. О названии днепровских порогов в сочинении Константина Багрянородного «De administrando imperio»// Историческая грамматика и лексикология русского языка. Материалы и исследования. М., 1962. С. 41). Надо, по-видимому, отчасти согласиться с Б. Л. Грековым в том, что, «ограничив себя узким кругом Источников и a priori признав византийские сведения более достоверными, чем русские, М. Л. Приселков сделал опыт изображения древнерусского государства, столь же смелый, сколь и неубедительный». – Греков В. Л. Киевская Русь. М., 1953. С. 282.

885

Лурье Я. С. О некоторых принципах критики источника// Источниковедение отечественной истории. М., 1973. Вып. 1. С.92. См. также: Лурье Я. С. Михаил Дмитриевич Приселков – источниковед // ТОДРЛ. М.; Л., 1962. Т. XVIII. С. 468.

886

Гумилев Л. Н. Сказание о хазарской дани (Опыт критического комментария летописного сюжета) // Русская литература. 1974, № 3. С.167, 170, 171.

887

См.: Срезневский И. И. Чтения о древних русских летописях СПб., 1862.

888

Тихомиров М. Н. 1) Начало русской историографии // Вопросы истории. 1960, №5. С. 41; 2) Русское летописание. М., 1979. С. 46–47.

889

Тихомиров М.Н. Русское летописание. С.65.

890

Рыбаков Б. А. Древняя Русь: Сказания. Былины. Летописи. М., 1963. С. 159.

891

Там же. С. 173.

892

Там же. С. 190.

893

Там же.

894

Там же. С. 173–192.

895

Черепнин Л. В. «Повесть временных лет» и предшествующие ей летописные своды // Исторические записки. 25. 1948.

896

Будовниц И. У. Общественно-политическая мысль Древней Руси (ХI-ХIV вв.). М., 1960. С. 46.

897

Кузьмин А. Г. Начальные этапы. . . С. 387.

898

Там же. С.388.

899

Насонов А. Н. Начальные этапы киевского летописания в связи с развитием древнерусского государства // Проблемы источниковедения. М., 1959. Вып.VII.

900

Насонов А. Н. История русского летописания XI – начала XVIII века: Очерки и исследования. М., 1969. С. 26, 31.

901

Петрухин В. Я. Начало этнокультурной истории Руси IX-XI веков. М., 1995. С.5.

902

Тацит Корнелий. Сочинения в двух томах. Л., 1969. Т.1. С. 372.

903

См. Седов В. В. Славяне в древности. М., 1994. С. 5.

904

Прокопий Кесарийский. Война с персами. Война с вандалами. Тайная история. М., 1993. С. 392–393.

905

Вестник древней истории. 1941, № 1. С. 248.

906

ПВЛ. М.; Л, 1950 . 4.1. С. 16.

907

Грушевський Михайло. Iсторiя України-Руси. Київ, 1913. Т. 1. С. 395.

908

Мавродин В. В. Очерки истории Левобережной Украины (С древнейших времен до второй половины XIV века). Л., 1940. С. 35. В другой работе В. В. Мавродин пишет: «Мы не знаем точно, когда и при каких условиях распространилась власть хазарского кагана на восточнославянские племена, но, по-видимому, это произошло задолго до IX в., не позднее VIII столетия. Наша летопись относит покорение части восточнославянских племен хазарами еще к легендарным временам». – Мавродин В. В. Образование Древнерусского государства. Л., 1945. С. 181.

909

Артамонов М. И. История хазар. Л., 1962. С. 365.

910

Плетнева С. А. Хазары. М., 1986. С. 57. Сам же летописный рассказ о полянской дани мечами С. А. Плетнева относит к моменту прекращения зависимости полян от хазар, усматривая в этом Рассказе упоминание «о последнем «полюдье» хазар в полянскую землю. Они получили в ответ на требование дани мечи, что несомненно означало вызов (не мир, но меч!). После этого хазары отступились от далекого и сильного народа». – Там же. С. 58.

911

Новосельцев А. П. Хазарское государство и его роль в истории Восточной Европы и Кавказа. М., 1990. С. 200.

912

Гумилев Л. Н. 1) От Руси до России. СПб., 1990. С. 40; 2) Сказание о хазарской дани... С. 168. Возражения Л. Н. Гумилеву см.: Магнер Г. И. От дыма меч. Историческая основа легенды о полянской дани хазарам // Средневековая и новая Россия. СПб., 1996. г. См. также: Петрухин В. Я. Начало этнокультурной истории... С. 94–95.

913

Гумилев Л. Н. Сказание о хазарской дани... С. 164. Отношение Л. Н. Гумилева к летописному Сказанию о хазарской дани довольно противоречивое, сочетающее подозрительность с доверчивостью. Обвиняя летописца в подтасовке фактов, он в то же время принимает за правду его рассказ о мечах, взятых хазарами у полян.

914

ПВЛ. М.; Л., 1950. Ч. II. С. 229.

915

А. А. Шахматов полагал, что рассказ летописи об уплате поляпами дани хазарам является вставкой, произведенной Никоном при работе над сводом 1073 г. (Шахматов А. А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. СПб., 1908. С. 426–428). И. У. Будовниц в связи с этим предположением А. А. Шахматова отмечал: «Если это даже и так, то все же Никон, очевидно, основывался на какой-то бытовавшей в Киеве старой легенде». – Будовниц И. У. Общественно-политическая мысль Древней Руси. С. 27.

916

Артамонов М. И. История хазар. С. 294.

917

См.: Косвен М. О. Семейная община и патронимия. М., 1963. С. 48. См. также с. 292 настоящей книги.

918

Артамонов М. И. История хазар. С.294. Этой точки зрения некоторые историки придерживались и раньше. Так, М. К. Любавский писал: «По всем данным, славяне без борьбы подчинились именно потому, что хазары были для них оплотом, защитою от нападений с востока. Входя в состав хазарской державы славяне и расселились так широко по степным пространствам юга» – Любавский М. Лекции по древней русской истории до конца XVI века. М., 1918. С. 45.

919

Рыбаков Б. А. Русь и Хазария // Академику Б. Л. Грекову ко дню семидесятилетия. М., 1952. С. 76.

920

Рыбаков Б. А. Киевская Русь и русские княжества XII-XIII вв. 1993. С. 258.

921

Гумилев Л. Н. Сказание о хазарской дани... С. 164.

922

Тимощук Б. А. Восточнославянская община VI-Х вв. н. э. М., 1990. С. 101.

923

Петрухин В. Я. Начало этнокультурной истории... С. 86.

924

Магнер Г. И. От дыма меч... С. 192.

925

См.: Фроянов И. Я., Юдин Ю. И. 1) Исторические реалии в былине о Дюке // Русская литература. 1990, №2; 2) Старинная история. М., 1991; 3) Исторические черты в былинах о Чуриле Пленковиче // Русский фольклор. XXXVIII. СПб., 1995; 4) Русский былинный эпос. Курск, 1995. С. 28–72. С этой точки зрения отпадает предположение А. П. Новосельцева о том, что летописное сказание о полянской дани объединило два отдельных «варианта хазаро-полянских отношений». – Новосельцев А. П. Хазарское государство... С. 199–200.

926

Плетнева С. А. Хазары. С. 57–58; Новосельцев А. П. Хазарское государство... С. 200.

927

ПСРЛ. М., 1962. Т. 1. Стб. 19. В Ипатьевской летописи концовка текста читается по-другому: хазары «имаху дань» с восточнославянских племен «по беле и веверице тако от дыма» (ПСРЛ. М., 1962. Т. II. Стб. 14). Издатели Повести временных лет в серии «Литературные памятники», положившие в основу своего издания список, заключенный в составе Лаврентьевской летописи, почему-то воспроизводят запись под 859 годом так, как она читается в Ипатьевском своде, – См.: ПВЛ. 4.1. С. 18.

928

Коковцев П. К. Еврейско-хазарская переписка X в. Л., 1932. С. 98.

929

ПВЛ. 4.1. С. 20.

930

Рыбаков Б. А. Киевская Русь... С. 257.

931

Новосельцев А. П. Хазарское государство... С. 200.

932

Новосельцев А. П. Хазарское государство... С. 200.

933

Там же. С. 242, прим. 475.

934

Греков Б. Д. Киевская Русь. М., 1953. С. 39.

935

Артамонов М. И. История хазар. С. 405.

936

Романов Б. А. Деньги и денежное обращение // История культуры Древней Руси. М.; Д., 1948. Т.1. С. 376.

937

ПСРЛ. СПб., 1862. Т. IX. С. 8. Текст Никоновской летописи близок к Лаврентьевскому варианту, что укрепляет доверие к последнему.

938

См.: Срезневский И. И. Материалы для словаря древнерусского языка. СПб., 1893. Т.1. Стб. 485; Словарь русского языка ХI-ХVII вв. М., 1975. Вып. 2. С. 55; Словарь древнерусского языка (ХI-ХIV вв.). М., 1989. Т. II. С. 294.

939

Татищев В. Н. История Российская. М.; Л., 1963. Т. II. С. 32. В первой редакции татищевской Истории содержится идентичный текст. – См.: Татищев В. Н. История Российская. М.; Л., Т. IV. С. 112.

940

См.: Свердлов М. Б. Из истории системы налогообложения в Древней Руси // Восточная Европа в древности и средневековье. Сб. статей / Отв. ред. Л. В. Черепнин. М., 1978. С. 147. Д. С. Лихачев, комментируя летописную запись «по беле и веверице от дыма», замечал: «Весьма важен вопрос о том, как правильно читать место. Можно читать его так: «по белей веверице» и тогда значение его будет такое – «по белой (т.е. по серой, зимней) белке». Мех белки ценится только зимний, как наиболее прочный. В современном русском языке определение-прилагательное «белая» в конце концов вытеснило существительное «веверица» и само приняло суффикс существительного–"белка». В подтверждение этому пониманию текста «Повести временных лет» можно привести следующее место из Лаврентьевской летописи под 1068 г.: «кунами и белью», в Ипатьевской же это место понято так: «кунами и скорою (т. е. мехами), что свидетельствует о том, что в Древней Руси слово «бель» понималось иногда как «беличий мех». Однако можно читать это место и так: «по беле и веверице», что может означать «по беле (по белой, серебряной монете) и белке». Такое толкование было впервые предложено еще в первой половине XIX в. и развито акад. Б. Д. Грековым». К мнению «акад. Б. Д. Грекова» комментатор и примкнул (ПВЛ. Ч. II. С. 233). По догадке А. П. Новосельцева, хазары собирали дань у восточных славян и деньгами и пушниной.– Новосельцев А. П. Образование Древнерусского государства и его первый правитель // Вопросы истории. 1991, № 2–3. С. 6. См. также: Пашуто В. Т. Особенности структуры Древнерусского государства // Новосельцев А. П. [и др.]. Древнерусское государство и его международное значение. М., 1965. С. 84, 87.

941

Ковалевский А. П. Книга Ахмеда Ибн Фадлана и его путешествие на Волгу 921–922 гг. Харьков, 1956. С. 140.

942

Карамзин Н. М. История государства Российского. М., 1989. Т. 1. С. 54.

943

Гагемейстер Ю. А. Розыскания о финансах древней России. СПб., 1833. С. 11.

944

Там же. С. 12.

945

Там же.

946

Ключевский В. О. Сочинения в девяти томах. М., 1987. С. 139.

947

Греков Б. Д. Киевская Русь. С. 40.

948

Рапов О. М. К вопросу о земельной ренте в Древней Руси в домонгольский период // Вестник МГУ. История. 1968, № 1. С. 60.

949

ПВЛ. Ч. II. С. 233–234.

950

Артамонов М. И. История хазар. С. 405.

951

Ляпушкин И. И. Славяне Восточной Европы накануне образования Древнерусского государства (VIII – первая половина IX в.) Историко-археологические очерки. Л., 1968. С. 166. И. И. Ляпушкин не отличал «дым» от «двора». Он писал: «"Дымом» или «двором» может обозначаться несомненно лишь хозяйство индивидальное, мелкого собственника, а не коллективное. Счет по «дворам» или «дымам» в сельских общинах дожил до революции». – Ляпушкин И. И. Городище Новотроицкое. О культуре восточных славян в период сложения Киевского государства. М.; Л., С. 224.

952

Мавродин В. В. К вопросу о развитии производительных сил в земледелии восточных славян и о связи этого процесса с разложением первобытнообщинных отношений // Проблемы отечественной и Всеобщей истории / Отв. ред. В. Г. Ревуненков. Л., 1969. С. 45, 48.

953

История крестьянства СССР с древнейших времен до Великой Октябрьской социалистической революции. В 5-ти томах. М., 1987. Т. 1. С. 382.

954

Свердлов М. Б. Из истории системы налогообложения. . . С. 146–147.

955

История крестьянства северо-запада России. СПб., 1994. С. 26.

956

Пашуто В. Т. Особенности структуры Древнерусского государства // Новосельцев А. П. [и др.]. Древнерусское государство и Международное значение. М., 1965. С. 84.

957

Шапиро А. Л. Средневековые меры земельной площади и размеры крестьянского хозяйства в России // Проблемы отечественной и всеобщей истории. С. 73.

958

Тимощук Б. А. Восточнославянская община. . . С. 101.

959

Новосельцев А. П. Хазарское государство. . . С. 210.

960

Косвен М. О. Семейная община и патронимия. . . С. 48.

961

См.: Мавродин В. В., Фроянов И. Я. Об общественном строе восточных славян VIII-IХ вв. в свете археологических данных // Проблемы археологии. II. Сб. статей в память проф. М. И. Артамонова / Отв. ред. А. Л. Столяр. Л., 1978. С. 125–132.

962

См. с. 165–228 настоящей книги.

963

См.: Мавродин В. В., Фроянов И. Я. Об общественном строе восточных славян... С. 130–131.

964

ПВЛ. 4. 1. С.18.

965

ПРСЛ. М., 1995. Т. 41. С. 7.

966

ПВЛ. 4. 1. С. 20.

967

Там же. С. 217.

968

Татищев В. Н. История Российская. Т. II. С. 34.

969

Там же. С. 210.

970

Болтин И. Н. Критические примечания на первый том Истоки князя Шербатова. СПб., 1793. С. 204.

971

Ломоносов М. В. Российская история. СПб., 1766. С. 61–62.

972

Карамзин Н. М. История Государства Российского. Т. 1. С. 100.

973

Эверс И. Ф. Г. Древнейшее русское право в историческом его раскрытии. СПб., 1835. С. 44.

974

Соловьев С. М. Соч. в восемнадцати книгах. М., 1988. Кн. 1. С. 133.

975

Бестужев-Рюмин К. Русская история. СПб., 1872. Т.1. С. 110.

976

Любавский М. К. Лекции по древней русской истории до конца XVI века. М., 1918. С. 84.

977

Гагемейстер Ю. А. Розыскания о финансах... С. 13, 14.

978

Полевой Н. История Русского народа. М., 1829. Т. 1. С. 106–107.

979

Аксаков К. С. О древнем быте славян вообще и Русских в особенности // Полн. собр. соч. М., 1889. Т. 1. С. 116.

980

Погодин М. П . Исследования, замечания и лекции о русской истории. М., 1846. С. 83–84. Уместно здесь напомнить, как А. А. Шахматов понимал данное место из летописи: «Словене, Кривичи и Меря, т.е. те самые племена, которые добровольно призвали Варяжских князей, облагаются несколько позже данью в пользу опять-таки Варягов; даже не в пользу киевского князя или его дружины, а, как по крайней мере читается в дошедшем до нас тексте, в пользу именно Варягов» . – Шахматов А. А. Разыскания. . . С. 295.

981

Лонгинов А. В. Мирные договоры русских с греками, заключенные в X веке . Историко-юридическое исследование. Одесса. 1904. С. 115–116.

982

Греков Б. Д. Борьба руси за создание своего государства. М.; Л. 1945. С. 52–53.

983

Лященко П. И. История народного хозяйства СССР. М., 1956. Т. 1. С. 109. Автор полагал, что «отношения, сходные с описанными в древней Руси, складывались и в Западной Европе, где также Скандинавские мореходцы грабили берега Северного моря, Нормандии, Дании, становились здесь наемными защитниками, превращаясь иногда во владельческие классы». – Там же. С. 109, прим. 3.

984

Мавродин В. В. Образование Древнерусского государства. Л., 1945. С. 226. Справедливости ради надо сказать, что на особенности летописной терминологии обратил внимание, как мы видели, еще Ю. А. Гагемейстер.

985

Там же.

986

Пашуто В. Т. Внешняя политика Древней Руси. М., С. 24.

987

Покровский М. Н. Избр. произв. в четырех книгах. М., Кн. 1. С. 99.

988

Рыбаков Б. А. Киевская Русь. . . С. 314.

989

Сахаров А. Н. Поход Руси на Константинополь в 907 году // История СССР. 1977, № 6. С. 79–80. См. также: Сахаров А Н. Дипломатия Древней Руси. IX-первая половина X в. М., 1980. С. 96.

990

Сахаров А. Н. Дипломатия Древней Руси. .. С. 96.

991

Толочко П. П. Древняя Русь. Очерки социально-политической истории. Киев, 1987. С. 24.

992

ПВЛ. Ч. II. С. 253–254.

993

НПЛ. М.; Л., 1950. С.107; Насонов А. Н. История русского летописания ХI-ХVIII века: Очерки и исследования. М., 1969. С. 14.

994

ПВЛ. Ч. 1. С. 43.

995

Сахаров А. Н. Поход Руси. . . С. 78.

996

Там же. С. 80.

997

Толочко П. П. Древняя Русь. . . С. 24.

998

См.: Фроянов И. Я. Мятежный Новгород: Очерки истории государственности, социальной и политической борьбы конца IX-Начала XIII столетия. СПб., 1992. С. 123–126.

999

Там же. С. 117, 120–123.

1000

Тем не менее она воспроизводится и в новейших обобщающих трудах. Например, в «Истории крестьянства СССР» читаем: Дань собиралась не только с вновь присоединенных территорий. Так, Олег, пришедший в Киев из Новгорода, берет дань с новгородцев». – История крестьянства СССР с древнейших времен до Великой Октябрьской социалистической революции. М., 1987. Т. 1. С. 381. См. также: Котляр Н. Ф. О социальной сущности Древнерусского государства IX-первой половины X в. // Древнейшие государства Восточной Европы. Материалы и исследования. 1992–1993 годы / Отв. ред. А. П. Новосельцев. М., 1995. С. 42.

1001

Фроянов И. Я. Мятежный Новгород... С. 117.

1002

Идентичные записи содержат и такие древние памятники, как Ипатьевская летопись и Летописец Переяславля Суздальского См.: ПСРЛ. Т. II. Стб. 17; ПСРЛ. Т. 41. С. 9.

1003

Фроянов И. Я. Мятежный Новгород... С. 117. Слишком вольно толкует слово «устави» в данном летописном тексте В. Я. Петрухин, по которому «Олег подтверждает своим уставом договор («ряд») северными племенами» (Петрухин В. Я. Начало этнокультурной истории. . . С. 92). Летописец пользуется термином «устави», но не «устав», а это – вовсе не одно и то же.

1004

Сахаров А.Н. Дипломатия Древней Руси... С. 95–96.

1005

ПВЛ. Ч. 1. С. 88–89.

1006

Соловьев С. М. Об отношениях Новгорода к великим князьям. М., 1846. С. 24–25. См. также: Бестужев-Рюмин К. Русская история. Т. 1. С. 110.

1007

Пресняков А. Е. Княжое право в древней Руси: Очерки по истории Х-ХII столетий. СПб., 1909. С. 196–197, прим. 2.

1008

Под словом «урок» подразумевалась, вероятно, дань определенного размера, обусловленного договором. Это слово этимологически связано со словами «реку», «рок». Поэтому «урок» можно понимать как уговор, договор, как нечто установленное. – См.: Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. М., 1973.Т. IV. С. 168; Преображенский А. Г. Этимологический словарь русого языка. М., 1959. Т. II С. 200.

1009

ПВЛ. Ч. 1. С. 21.

1010

Сахаров А. Н. «Мы от рода русского...»: Рождение русской дипломатии. Л., 1986. С. 93. См. также: Сахаров А. Н. Дипломатия Древней Руси... С. 97. Свидетельство летописца о том, как угры «сташа вежами» у Киева, позволило С. А. Плетневой говорить о «характерной форме нашествия». – Плетнева С. А. Кочевники и раннефеодальные государства степей Восточной Европы // История Европы в восьми томах. М., 1992. Т. 2. С. 227.

1011

Шушарин В. П. Русско-венгерские отношения в IX в.// Международные связи России до XVII в. Сб. статей / Под ред. А. А Зимина и В. Т. Пашуто. М., 1961. С. 131–132, 146, 149.

1012

Там же. С. 137, 138, 140–141. Рассказ Анонима о прохождении венгров мимо Киева, об осаде города и покорении русов подвергался сомнению еще в прошлом столетии (см., напр.: Карамзин Н. М. История Государства Российского. Т. 1. С. 251–253; Смирнов М. Судьбы Червонной или Галицкой Руси до соединения ее с Польшею. (1387). СПб., 1860. С. 29–31, прим. 14). Современный исследователь В. П. Шушарин, критически проанализировав источник, прищел к заключению о достоверности его сведений относительно пути венгров-кочевников в Паннонию и свидетельства «о проходе Венгерских племен через район Киева».– Шушарин В. П. Русско-Венгерские отношения в IX в. С. 155, 157.

1013

Об этом писал В. Т. Пашуто. – См.: Пашуто В. Т. Внешняя политика Древней Руси. С. 49–50. См. также: Павлушкова М. П. Русско-венгерские отношения до начала XIII века// История СССР. 1959, № 6. С. 151, 153.

1014

Сахаров А. П. Дипломатия Древней Руси. . . С. 97.

1015

Шушарин В. П. Русско-венгерские отношения в IX в. С. 179

1016

Там же. С. 171.

1017

Сахаров А Н. Дипломатия Древней Руси. . . С. 96–97.

1018

О достоверности похода см.: Сахаров А. Н. 1) Поход Руси на Константинополь в 907 году; 2) «Мы от рода русского...». С. 105–113. Ср.: Петрухин В. Я. Начало этнокультурной истории. . С. 135–137.

1019

ПВЛ. Ч. 1. С. 24.

1020

Там же.

1021

Татищев В. Н. История Российская в семи томах. М.; Л., 1964. Т. IV. С. 116.

1022

Татищев В. Н. История Российская. Т. II. С. 36.

1023

Ломоносов М. В. Полн. собр. соч. М.; Л., 1952. Т. 6. С. 222

1024

Эмин Ф. Российская история. . . СПб., 1767. Т. 1. С. 119, 121; Щербатов М. М. История Российская от древнейших времен. СПб., 1770. Т. 1. С. 203.

1025

Болтин И. Примечания на историю древния и нынешния России. Г. Леклерка. СПб, 1788. Т. 1. С. 68.

1026

Елагин И. Опыт повествования о России. М, 1803. Кн. 1. С. 200.

1027

Шлецер А. Л. Нестор. СПб, 1816. Т. II. С. 645.

1028

Карамзин Н. М. История Государства Российского. Т. 1. С. 104–105, 256.

1029

Погодин М. П. Древняя русская история до монгольского ига М., 1871. Т. 1. С. 12.

1030

Соловьев С. М. Соч. М., 1988. Кн. II. С. 102.

1031

Соловьев С. М. Соч. Кн. 1. С. 134, 297, прим. 181.

1032

Сергеевич В. Лекции и исследования по древней истории русского права. СПб., 1910. С. 628–629.

1033

Там же. С. 629–630. См. также: Барац Г. М. Критико-сравнительный анализ договоров Руси с Византией. Киев, 1911. С. 24. Л. М. Мейчик тоже находил здесь повтор. – Мейчик Л. Русско-византийские договоры // ЖМНП. 1915, октябрь. С. 300.

1034

Грушевьский Михайло. Iсторiя України-Руси. Київ, 1913. Т. 1. С. 431, прим. 2.

1035

Лонгинов А. В. Мирные договоры русских с греками... С. 55.

1036

Мавродин В. В. Образование Древнерусского государства. С. 228.

1037

Пашуто В. Т. Внешняя политика Древней Руси. С. 60.

1038

Рапов О. М. К вопросу о земельной ренте. . . С. 57.

1039

Толочко П. П. Древняя Русь. С. 26. В дореволюционной историографии подобные суждения также имели место. – См., напр: Самоквасов Д. Свидетельства современных источников о военных и договорных отношениях славяноруссов к грекам до Владимира Святославича Равноапостольного // Варшавские университетские́ известия. 1886, № 6. С. 14.

1040

Сахаров А. П. Дипломатия Древней Руси. . . С. 108.

1041

Кузьмин А. Г. Начальные этапы древнерусского летописания. М., 1977. С. 329–330. См. также: Левченко М. В. Очерки по истории русско-византийских отношений. М, 1956. С. 119. В комментариях к Повести временных лет, изданной А. Г. Кузьминым и В. В. Фоминым по Лаврентьевскому списку, читаем следующее: «Летопись дает два варианта предания: в одном случае дань берется на каждого мужа, коих по 40 в ладье, в другом на уключину, коих в той же ладье 12». – Се повести временных лет (Лаврентьевская летопись). Арзамас, 1993. С. 317.

1042

Впрочем, эта сцена, быть может, не столь уж фантастична. По Д. Я. Самоквасову, известие летописи об идущих на крепость олеговых кораблях, «признаваемое в литературе явно баснословным, объясняет нам устройство древнерусского подвижного укрепления, называвшегося обозным градом или гуляй-городом и употреблявшегося при осаде и защите городов. . . В летописи, например, говорится: «близ же града, яко поприща два поставиша град, обоз нарицаемый, иже некоею мудростию, на колесницах устроен и к бранному ополчению зело удобен». Отсюда понятен ужас Греков, ожидавших обыкновенного приступа неприятеля, но увидевших движение подвижной крепости, защищавшей неприятеля и дававшей ему возможность легко взобраться на высокие стены Константинополя». – Самоквасов Л. Свидетельства современных источников. . .С. 13–14 . См. также: Сахаров А. Н. Поход Руси на Константинополь в 907 году. С. 95 .

1043

Возможно, что размеры дани и число воинов, получивших ее, преувеличены летописцем. Еще Н. М. Карамзин высказал предположение о том, что «Нестор увеличил взятую дань или число Олеговых воинов» (Карамзин Н. М. История Государства Российского. Т. 1. С. 257, прим. 310). Современный исследователь М. В. Левченко считает описание олегова похода легендарным, «так же как и указанный там размер дани». – Левченко М. В. Очерки. . . С. 119.

1044

Срезневский И. И. Материалы для словаря древнерусского языка. СПб., 1903. Т. III. Стб. 1673.

1045

ПСРЛ. М., 1962. Т. 1. Стб. 30.

1046

См., напр.: ПВЛ. Ч. 1. С. 220; Художественная проза Киевской Руси XI–XIII веков. М., 1957. С. 15; Памятники литературы Древней Руси. Начало русской литературы. XI-начало XII века. М., 1978. С. 45; Се повести временных лет. . . С. 52.

1047

ПСРЛ. М., 1962. Т. II. Стб. 21; ПСРЛ. Т. 41. С. 12.

1048

НПЛ. С. 108. В тексте значится «исъстави», что является, по-видимому, опиской переписчика.

1049

См.: Срезневский И. И. Материалы для словаря древнерусского языка. Т. III. Стб. 485, 823. Добавим к этому, что слово «уставити» означало, помимо остановить, прекратить, еще и устроить, водворить порядок. – Там же. Стб. 1275.

1050

К этой мысли шел А. В. Лонгинов. «Одною данью, – говорил он – греки могли лишь временно обеспечить Царьград от угрожаюшего ему разгрома. Им подобало надолго обезопасить всю Грецию от русского оружия, а потому они и стали домогаться мирного договора со включением в него обязательства Олега, «дабы не воевал грецкыя земли"» (Лонгинов А. В. Мирные договоры. . . С. 55). К сожалению, исследователь свернул с правильного пути и стал, как мы знаем, утверждать, будто «содержание той заповеди, которая предъявлена Олегом в приступе к соглашению с греками, вошло в Первую главу. . . условий мирного договора». – Там же.

1051

Мы не хотим сказать, что, кроме желания обогатиться, русы в походе 907 года не преследовали иных целей. Они, несомненно, хотели наладить торговлю с греками, установить политические связи с Империей. Но главная пружина, двинувшая в поход огромное воинство – это страсть к богатству, порожденная особым складом сознания варваров, о чем уже у нас шла речь. – См. с. 59–60 настоящей книги.

1052

Ср.: Сахаров А Н. «Мы от рода русского...». С. 124–125.

1053

ПВЛ. Ч. 1. С. 25.

1054

Татищев В. Н. История Российская. Т. II. С. 36. Отдельные Представители дореволюционной историографии относили «уклады» к «дарам», «поминкам». – См.: А. Л .Шлецер. Нестор. Ч. П. С. 643, 645; Ламанский В. И. Славянское житие св. Кирилла как религиозно-эпическое произведение и как исторический источник. Пг., 1915. С. 154.

1055

Сахаров А. Н. Дипломатия Древней Руси. . . С. 109.

1056

3абелин И. Е. История русской жизни с древнейших времен. М., 1912. Ч. 2. С. 130. См. также: Аксаков К. С. Полн. собр. соч. в томах. М., 1889. Т. 1. С. 505–506.

1057

Греков Б. Д. Киевская Русь. С. 295.

1058

Там же.

1059

Там же. С. 295–296.

1060

ПВЛ. Ч. 1. С. 23.

1061

См.: Алексеев Л. В. Полоцкая земля: Очерки истории Северной Белоруссии в IX-XIII вв. М., 1966. С. 238.

1062

Горюнова Е. И. Этническая история Волго-Окского междуречья. М, 1961. С. 198–201; Третьяков П. Н. Финно-угры, балты и славяне на Днепре и Волге. М.; Л., 1966. С. 290.

1063

Барсов Н. П. Очерки русской исторической географии. Варшава, 1885. С. 147–148.

1064

Тихомиров М. Н. Древнерусские города. М, 1956. С. 345.

1065

ПВЛ. Ч. 1. С. 25. Киев, Чернигов и Переяславль выделены здесь не случайно. Это города Русской земли – ядра, вокруг торого формировался общевосточнославянский межплеменной союз. – См.: Фроянов И. Я, Дворниченко А. Ю. Города-государства Древней Руси. Л, 1988; Фроянов И. Я. К истории зарождения Русского государства // Из истории Византии и византиноведения / Под ред. Г. Л. Курбатова. Л., 1991.

1066

Забелин И. Е. История русской жизни. . . С. 130.

1067

См.: Фроянов И. Я. Киевская Русь: Очерки социально-полисной истории. Л., 1980. С. 223–232; Фроянов И. Я., Дворниченко. Города-государства Древней Руси. Л., 1988. С. 34–39.

1068

Сахаров А. Н. Дипломатия Древней Руси. С. 332.

1069

ПВЛ. Ч. 1. С. 24.

1070

Примерно так в свое время и думал К. Н. Бестужев-Рюмин: «Уклады, которые взял Олег с Греков на Киев, Чернигов, Переяславль, Полоцк и Любечь, шли мужам, сидевшим со своею дружиною по городам» (Бестужев-Рюмин К. Русская история. СПб., 1872. Т. 1. С. 113). М. С. Грушевский, принимая «уклады» за «контрибуции», полагал, что они предназначались для «руських князiв, Олегових пiдручних». – Грушевьский Михайло. Iсторiя України-Руси. Т. 1. С. 432.

1071

ПВЛ. Ч. 1. С. 25. В так называемой Иоакимовской летописи сказано, что Олег, принудив греков «мир купити, возвратися с честию великою и богатством многим». – Татищев В. Н. История Российская в семи томах. М.; Л, 1962. Т. 1. С. 111.

1072

Сахаров А. Н. Дипломатия Древней Руси. С. 232. В другой своей работе А. Н. Сахаров расценивает контрибуцию и ежегодную дань как «основополагающее и наипервейшее условие» договора 907 года, как его «центральный пункт» (Сахаров А. Н. «Мы от рода русского...». С. 125, 126, 185). Автор допускает, на наш взгляд, неточность, когда говорит, что основными условиями русско-византийского соглашения были «мир, контрибуция, дань» (там же. С. 130, 131). Правильнее, нам кажется, было бы сказать: основными условиями мирного договора, или мира, являлись контрибуция и дань.

1073

Сахаров А. Н. «Мы от рода русского...». С. 124, 125.

1074

См.: Сахаров А. Н. Дипломатия Святослава. М., 1982. С. 128, 142, 149.

1075

«Существенные перемены в характере отношений с русскими, – пишет Г. Г. Литаврин, – внесло укрепление Византийской империи в 20–30-х годах X в. и вторжение в причерноморские степи полчищ печенегов. С этого времени печенежская угроза становится важнейшим фактором антирусской политики империи». – История Византии в трех томах. М., 1967. Т. 2. С. 230–231.

1076

Константин Багрянородный. Об управлении империей. М. 1989. С. 39. Идиллическую картину рисует А. Н. Сахаров, по мнению которого, «отношения Руси с печенегами в 30–60-х годах были дружественные. Летопись не сообщает нам о крупных военных столкновениях между Русью и печенегами с 920 по 968 год. Но под 944 годом она рассказывает о том, что Игорь выступил во второй поход против Византии совместно с печенегами («и печенеги наа»), затем после перемирия с греками он «повеле печенегомъ воевати Болъгарску землю». И хотя Константин Багрянородный в своем труде «Об управлении государством» учит своего сына Романа, как использовать печенегов против Руси, киевские князья, вероятно, с неменьшим старанием стремились строить мирные отношения с кочевниками и ...в свою очередь использовать их конницу в борьбе со своими противниками» (Сахаров А. Н. Дипломатия Святослава. С. 164). Сомневаемся, что в действительности все было так, как говорит историк. Само появление на южных рубежах Руси воинственных кочевников осложняло ее международное положение. К тому же печенеги не составляли единую массу, а распадались на ряд колен, что облегчало их использование против русов. Подобное в принципе допускает и А. Н. Сахаров (там же. С. 232). Свидетельство о мирных отношениях печенегов с Русью в середине X в. он находит в известиях Ибн Хаукаля. Но рассказ Ибн Хаукаля скорее всего «перекликается с Повестью временных лет, сообщающей о том, что Святослав заключил союз с печенегами после того, как они отошли от Киева», т. е. на исходе 60-х годов X в. (Калинина Т. М. Сведения Ибн Хаукаля о походах Руси времен Святослава // Древнейшие государства на территории СССР. Материалы и исследования. 1975 г./ Отв. ред. В. Т. Пашуто. М, 1976. С. 99) протяжении первой половины X века мы не видим сколько-нибудь крупных военных нападений печенегов на русские земли не потому, что они дружественно относились к Руси, а потому, что та бы сильна, и кочевники опасались ее возмездия. – См. с. 201–205 настоящей книги.

1077

Татищев В. Н. История Российская. Т. IV. С. 119. Во второй редакции татищевской Истории сохранен аналогичный текст: «Игорь, посылая в Греки дани ради и видя, еже греки не хотели Доложенного со Ольгом платить, пошел на них». – Татищев В. Н. История Российская. Т. II. С. 40.

1078

Карамзин Н. М. История Государства Российского. Т. 1. С. 112.

1079

Греков Б. Л. Борьба руси за создание своего государства. С. 62.

1080

Мавродин В. В. Образование Древнерусского государства. С. 237.

1081

Левченко М. В. Очерки по истории русско-византийских отношений. М., 1956. С. 137, 138.

1082

История Византии. Т. 2. С. 231.

1083

Толочко П. П. Древняя Русь. . . С. 39.

1084

Сахаров А. Н. Дипломатия Древней Руси. С. 227. Исследователь предполагает, что «одной из причин войны могло стать и стеснение русской торговли в Константинополе в ответ на русское давление в Северном Причерноморье». – Сахаров А. Н. «Мы от рода русского. . . ». С. 186.

1085

CaxapoB А. Н. «Мы от рода русского. . .». С. 185.

1086

ПВЛ. Ч.1. С. 33.

1087

См.: Истрин В.М. Летописные повествования о походах русских князей на Царьград // Изв. ОРЯС. СПб., 1916. Т. XXI. Кн. 2; Половой Н. Я. 1) Две ошибки древнейшего русского хрониста // ТОДРЛ. М.; Л., 1958. Т. XIV; 2) Русское народное предание и византийские источники о первом походе Игоря на греков // ТОДРЛ. М.; Л., 1960. Т. XVI; Щапов Я. Н. Русская летопись о политических взаимоотношениях Древней Русии Византии //Феодальная Россияво всемирно-историческом процессе. Сб. статей, посвященный Л. В. Черепнину / Отв. ред. В. Т. Пашуто. М., 1972.

1088

ПВЛ. Ч. 1. С. 33–34.

1089

Сахаров А. Н. Дипломатия Древней Руси. С. 228–229.

1090

Там же. С. 227.

1091

ПВЛ. Ч.1. С. 34.

1092

Кавелин К. Д. Взгляд на юридический быт Древней Руси // Собр. соч. СПб., 1897. Т. 1. С. 24.

1093

Диакон Лев. История. М, 1988. С. 36–37.

1094

Там же. С. 44.

1095

Рыбаков Б. А. Киевская Русь и русские княжества ХII-ХIII вв. М., 1993. С. 379.

1096

ПСРЛ. Т. IX. С. 33. Нет соответствующих данных, чтобы утверждать, как это делает А. Н. Сахаров, будто Никоновская летопись использовала здесь тексты, восходящие к «Истории» Льва Диакона (Сахаров А. Н. Дипломатия Святослава. С. 221). Вполне возможно, что составитель Никоновского свода располагал записями отечественного происхождения, где сообщалось о действиях Никифора по вовлечению Святослава в войну с болгарами.

1097

Оно содержится и в татищевской Истории: «иде Святослав на Дунай по призыву Никифора на болгары, многого ради их воевания Царьград» (Татищев В. Н. История Российская. Т. IV. С. 127). Во второй редакции текст несколько иной: «Святослав елико по призыву Никифора, царя греческого, на болгар, толико по своей обиде, что болгары помогали козарам, пошел паки к Дунаю» (Татищев В. Н. История Российская. Т. II. С. 49). Как видим, и во второй редакции «Истории» Татищева призыв Никифора к Святославу также фигурирует, хотя и наряду с собственной обидой князя на болгар.

1098

Левченко М. В. Очерки по истории русско-византийских отношений. С. 255. См. также: Пашуто В. Т. Внешняя политика Древней Руси. С. 69.

1099

Согласно Льву Диакону, патрикий Калокир был послан к тавроскифам-росам с приказанием распределить между ними врученное ему золото, количеством около пятнадцати кентинариев, и привести их в Мисию с тем, чтобы они захватили эту страну». – Диакон Лев. История. С. 36–37 .

1100

ПВЛ. Ч. 1. С. 47.

1101

Рыбаков Б. А. Киевская Русь. . . С. 378–379. Выражение этого «союза» историк видит в «переходе к Святославу 80 городов», что произошло «уже при первом появлении русских на Дунае» (там же. С. 379). Если бы было так, как думает Б. А. Рыбаков, то летописец скорее вместо «взя 80 город по Дунаеви» написал бы «прия 80 город по Дунаеви». Слово «взя» означает тут взятие силой, захват, что противоречит мысли о союзе русских с болгарами.

1102

Там же. С. 378.

1103

ПВЛ. Ч. 1. С. 48. А. Н. Сахаров, касаясь вопроса о достоверности данных слов киевлян, замечает: «Мы вовсе не считаем, что это достоверное послание, а не результат, скажем, позднейшей компиляции, однако оно в известной степени представляет собой оценку древним автором ситуации, сложившейся в Подунавье, когда, утвердившись там, Святослав не торопился возвращаться на родину и предпочитал блюсти «чюжея земли», чем заботиться о своей «отчине"» (Сахаров А. Н. Дипломатия Святослава. С. 140). Речь, полагаем, надо прежде всего вести не об оценке древним автором ситуации в Подунавье, а об оценке им поведения Святослава, бросившего киев на произвол судьбы ради княжения в Переяславце.

1104

Там же.

1105

См.: Фроянов И. Я. Киевская Русь: Очерки социально-экономической истории. Л., 1974. С. 63.

1106

См.: Соловьев С. М. Сочинения. Кн.1. С. 160.

1107

См., напр.: Мавродин В. В. Образование Древнерусского государства. С. 272; Левченко М. Ф. Очерки по истории русско-византийских отношений. С. 200, 264; История Византии. Т. 2 С. 233; Толочко П. П. Древняя Русь. . . С. 45, 46; Рыбаков Б. А. Киевская Русь. . . С. 380; Перхавко В. Б. Летописный Переяславец на Дунае // Древнейшие государства Восточной Европы. Материалы и исследования. 1992–1993 годы / Отв. ред.А. П. Новосельцев. М., 1995. С. 176–177. Л. Н. Гумилев полагал, что «появившаяся у Святослава идея устроить новую столицу на окраине своей земли была не так уж нелепа. То же самое сделал Петр Великий, создавший Петербург, в котором сосредоточилась шумная жизнь нового общества» (Гумилев Л. Н. От Руси до России. СПб., 1992. С. 47 См. также: Гумилев Л. Н. Древняя Русь и Великая степь. М., 1989. С. 232). Доказательство путем аналогии, притом весьма вольной в плане правомерности сопоставления исторических явлений, разделенных несколькими эпохами, – не лучший способ познания прошлого. По словам Н. Ф. Котляра и В. А. Смолия, «кроме запальчивого заявления Святослава, скорее всего принадлежащего к тому же к фольклорным вымыслам, у нас нет оснований полагать, что князь намеревался перенести свою столицу на Дунай» Котляр Н. Ф., Смолий В. А. История в жизнеописаниях. Киев, 1990 С. 61.

1108

Подобным образом поступил в свое время Олег, ушедший из Новгорода в Киев, который манил его, как и Переяславец Святослава. По В. В. Мавродину, князя Святослава привлекала «перспектива стать царем Русско-Византийско-Болгарской державы». Город же Переяславец «следует рассматривать в планах Святослава как некий трамплин для овладения будущей четвертой столицей Руси, в состав которой должны были войти и обширные русские земли. и Болгария, и Византия» (Мавродин В. В. Образование Древнерусского государства. С. 274–275). Столь грандиозный план создания мировой державы, приписываемый исследователем Святославу, в' источниках не просматривается. Считаем, что киевский князь об этом не помышлял. – См.: Котляр Н. Ф., Смолий В. А. История и жизнеописаниях. С. 58.

1109

Диакон Лев. История. С. 44.

1110

Там же. По нашему мнению, А. Н. Сахаров несколько суживает замысел Святослава, заявляя, будто «одним из главных условий русско-византийского договора, заключенного Калокиром в Киеве, явилось согласие Византии не препятствовать Руси в ее попытках овладеть ключевыми торговыми позициями на Дунае (в первую очередь Переяславцем), которые издавна имели первостепенное значение для русской торговли» (Сахаров А. Н. Дипломатия Святослава. С. 130). На основании летописных известий и сведений Льва Диакона восстанавливается более обширный план Святослава, возжелавшего стать «владетелем страны мисян», т.е. правителем Болгарии. Поэтому едва ли можно согласиться с М. Н. Тихомировым, полагающим, что Святослав претендовал только «на области в районе Дунайских гирл, вплоть до Доростола», поскольку «занятие этих областей облегчало торговлю Руси с Византией, пути которой неизменно шли вдоль берегов Болгарии». По М. Н. Тихомирову, центром стремления Святослава «была Добруджа, а не вся Болгария» (Тихомиров М. Н. 1) Исторические связи русского народа с южными славянами с древнейших времен половины XVII в. // Славянский сборник. М, 1947. С. 146, 147, 151; 2) Исторические связи России со славянскими странами и Византией. М, 1969. С. 114, 115, 118). В унисон с М. Н. Тихомировым Рассуждает А. Н. Сахаров. «Конечно, – говорит он, – ни о каком завоевании Русью Болгарии не могло быть и речи, и мы присоединяемся к точке зрения тех историков, которые считали, что целью первого балканского похода Святослава являлось овладение лишь территорией нынешней Добруджи, дунайскими гирлами с центром в городе Переяславце». – Сахаров А. Н. Дипломатия Святослава. С. 129.

1111

ПВЛ. Ч.1. С. 49–50.

1112

Мавродин В. В. Образование Древнерусского государства. С. 276.

1113

Сахаров А. Н. «Мы от рода русского. . .». С. 301. См. также: Толочко П. П. Древняя Русь. . . С. 46.

1114

Уместно здесь вспомнить В. Н. Татищева, который писал о том, как Святослав «распорядил о всем правлении и определил старейшего сына своего Ярополка со всею властию в Киеве.. » (Татищев В. Н. История Российская. Т. II. С. 51). Нельзя согласиться с М. В. Левченко, когда он говорит, что Святослав, отогнав печенегов от днепровской столицы и дождавшись смерти Ольги, «посадил своего сына Святополка (?) в качестве наместника Киева» (Левченко М. В. Очерки по истории русско-византийских отношений. С. 264). Будь так, как утверждает М. В. Левченко, Киев из правящего над восточнославянскими племенными союзами центра превратился бы в наместничество, зависимое от Переяславца со всеми вытекающими отсюда последствиями вплоть до данничества. Полагаем, что такого понижения политического статуса Киева не допустила бы местная полянская община, принимавшая активное участие в выработке и проведении политики своих князей. – См:, Фроянов И. Я. Киевская Русь: Очерки социально-политической истории. Л., 1980. С. 123–130.

1115

Соловьев С. М. Соч. Кн.1. С. 155. Правильно С. М. Соловьев истолковал и фразу из речи Святослава «середа земли моей». Он писал: «Здесь очень важно для нас выражение Святослава о Переяславце: «То есть середа Земли моей». Каким образом Переяславец мог быть серединою земли Святославовой? Это выражение может быть объяснено двояким образом: Переяславец в земле моей есть серединное место, потому что туда из всех стран свозится все доброе; Переяславец, следовательно, назван серединою не относительно положения своего среди владений Святослава, но как средоточие торговли. Второе объяснение нам кажется легче: Святослав своею Землею считал только одну Болгарию, приобретенную им самим» (там же). «Второе объяснение» становится еще более вероятным, если под летописным Переяславцем понимать, как предлагает В. Б. Перхавко, Великий Преслав – столичный град Болгарии.– Перхавко В. Б. Летописный Переяславец на Дунае. С. 172–173, 175.

1116

Факт княжения Святослава служит еще одним аргументом в Пользу предположения о Переяславце как Великом Преславе, ибо о княжеском столе в Малом Преславе едва ли могла идти речь. По Словам Л. И. Иловайского, Святослав «завладел самою столицею болгарского царства Великою Преславою, захватил в свои руки сыновей Петра и, признавая царский титул за старшим из них, Борисом, в сущности сделался настоящим государем Болгарии. .. ». – Иловайский Д. Становление Руси. М, 1996. С. 51.

1117

Диакон Лев. История. С. 36.

1118

М. Я. Сюзюмов и С. А. Иванов, комментаторы Истории Льва Диакона, полагают, что описанное византийским автором негодование Никифора «нельзя не счесть лицемерным», поскольку «выплаты были обычным инструментом имперской политики» (Лев Диакон. История. С. 187, прим. 16). И все же в этом негодовании, хотя и лицемерном, отразилось укоренившееся в общественном сознании понимание даннической зависимости как бесчестья, несовместимого с достоинством свободного народа.

1119

Татищев В.Н. История Российская. Т. II. С. 49. В первой редакции историк воспроизвел текст Повести временных лет: «И седе княжа ту в Переяславцы, емля дань на грьцах». – Татищев В. Н. История Российская. Т. IV. С. 127.

1120

Сахаров А. Н. Дипломатия Святослава. С. 138.

1121

Там же. С. 130.

1122

Мавродин В. В. Образование Древнерусского государства. С. 272.

1123

Левченко М. В. Очерки по истории русско-византийских отношений. С. 260–261.

1124

Пашуто В. Т. Внешняя политика Древней Руси. С. 70.

1125

Рыбаков Б. А. Киевская Русь. . . С. 380.

1126

Диакон Лев. История. С. 197, прим. 39.

1127

История Византии. Т. 2. С. 214.

1128

В результате появления на Балканах русского князя Византия-по словам Г. Г. Литаврина, «получила еще более опасного врага, чем болгары». – История Византии. Т. 2. С. 214.

1129

ПВЛ. Ч. 1. С. 50.

1130

О невыполнении Никифором своих обещаний, данных Святославу, говорят и сами греки. – См.: Диакон Лев. История. С. 55–56, 122.

1131

ПВЛ. Ч. 1. С. 50–51.

1132

ПВЛ. Ч. II. С. 317.

1133

НПЛ. М.; Л., 1950. С. 122.

1134

ПСРЛ. Т. IX. С. 37.

1135

См.: Шахматов А. А. О начальном Киевском своде. СПб., 1897. С. 52; Сербина К. Н. Устюжское летописание XVI-XVIII вв. Л., 1985. С. 53.

1136

ПСРЛ. Л., 1982. Т. XXXVII. С. 60.

1137

Срезневский И. И. Материалы для словаря древнерусского языка. СПб., 1903. T. III. Стб. 39.

1138

Татищев В. Н. История Российская. Т. IV. С. 129. Во второй редакции приведен ответ Святослава грекам: «Ежели хотите мир иметь, я с охотою учиню, токмо заплатите по договору, чего неколико лет не изправили» (Татищев В. Н. История Российская. Т. II. С. 52). Версия первой редакции нам кажется более правильной, поскольку соответствует Архангелогородскому летописцу. Да и в Повести временных лет рассказ построен так, что напрашивается вывод о возвращении греческих послов без княжеского ответа.

1139

Татищев В. Н. История Российская. Т. II. С. 52.

1140

ПВЛ. Ч. 1. С. 25.

1141

Там же. С. 39.

1142

Там же. С. 48.

1143

Там же. С. 52.

1144

См.: ПВЛ. Ч.1. С. 248; Художественная проза Киевской Руси ХI-ХIII веков. М., 1957. С. 37; Памятники русской литературы. XI-начало XII века. М., 1978. С. 85; Се повести временных лет. . . С. 73.

1145

НПЛ. С. 123.

1146

Наше предположение становится еще вероятнее, если вспомyить, что меч на Руси X века относился к числу сакральных предметов.– См.: Оятева Е. И. Деревянный меч из древнего Пскова // Древности северо-западной России. СПб., 1995. С. 89–92. Меч символизировал также связь, общение людей. – Маковский М. М. Сравнительный словарь мифологической символики в индоевропейских языках: Образ мира и миры образов. М., 1996. С. 221.

1147

В испытании Святослава дарами А. Г. Кузьмин находит один лищь «сказочный мотив», оставляя в стороне языческие элементы в летописном повествовании. – Кузьмин А. Г. Начальные этапы древнерусского летописания. М., 1977. С. 344.

1148

Об одной из решающих битв Скилица рассказывает: «Завязалась жаркая схватка, и не раз менялось течение битвы (говорят, будто двенадцать раз приобретала борьба новый оборот). . .».– Лев Диакон. История. С. 127.

1149

ПВЛ. Ч. 1. С. 51.

1150

См.: Сахаров А. Н. Дипломатия Святослава. С. 199–200.

1151

ПВЛ. Ч. 1. С. 52–53.

1152

Гумилев Л. Н. Древняя Русь и Великая степь. М., 1989. С. 236.

1153

Там же. С. 236–238; См. также: Гумилев Л. Н. От Руси до России. С. 49.

1154

См.: Фроянов И. Я. 1) Об историческом значении «крещения Руси» // Генезис и развитие феодализма в России. Проблемы идеологии и культуры. К 80-летию проф. В. В. Мавродина / Отв. ред. И. Я. Фроянов. Л., 1987. С. 43–46; 2) Начало христианства на Руси // Курбатов Г. Л., Фролов Э. Д., Фроянов И. Я. Христианство: Античность, Византия, Древняя Русь. Л., 1988. С. 214–217.

1155

См. с. 335–337 настоящей книги.

1156

Гумилев Л. Н. Древняя Русь и Великая степь. С. 234.

1157

ПВЛ. Ч. 1. С. 48.

1158

Самовольный уход князя из города и вопреки желанию его населения вызывал реакцию полного неприятия такого властителя. «Лишается нас», – говорили в подобных случаях. И это было очень серьезным обвинением, которое делало невозможным дальнейшее княжение провинившегося. Кроме того, военная неудача князя ассоциировалась в языческом сознании «киян» с прекращением по отношению к нему благоволения богов. Такой властитель не мог дать благополучие Киевской общине, и потому был не только нежелателен, но и опасен.

1159

ПВЛ. Ч. 1. С. 52.

1160

Там же. С. 53.

1161

См. напр.: НПЛ. С .123–124; ПСРЛ. Т. IX. С. 38.

1162

Татищев В. Н. История Российская. Т. II. С. 53; Т. IV. С. 129–130.

1163

ПСРЛ. Т. XXXVII. С. 61.

1164

Соловьев С. М. Соч. Кн.1. С.159–161.

1165

Татищев В. Н. История Российская. Т. 1. С. 111.

1166

А. Г. Кузьмин думает, что здесь «вопреки логике изложение перебивается сообщением о предупреждении Свенельда». Исследователь находит здесь «прерванное повествование», т.е. вставку, произведенную летописцем в процессе редакторской работы.– Кузьмин А. Г. Начальные этапы древнерусского летописания. С. 345.

1167

В. В. Мавродин отмечает наличие конников в войске Святослава, хотя и считает, что средством передвижения воинства русов были не столько лошади, сколько однодеревные суда (Мавродин В. В. Начало мореходства на Руси // Очерки по истории феодальной Руси. Л., 1949. С. 74, 77). И все же он не отрицает присутствие «конной дружины» в войске Святослава.– Мавродин В. В. 1) Образование Древнерусского государства. С.286; 2) Начало мореходства. С. 78.

1168

Так считал и Б. Д. Греков, у которого читаем: «Заключив с Византией мир, Святослав отправил своего воеводу Свенельда с войском в Киев, а сам остался зимовать в Белобережье, на Дунае». (Греков Б. Д. Киевская Русь. М., 1953. С. 467). Драматичную, но вместе с тем фантастическую версию развивает Л. Н. Гумилев, согласно которому Святослав и «его языческие вельможи» после поражения в Болгарии стали избивать находившихся в войске христиан, обвиняя их в постигшей русов неудаче. «Уцелевшие христиане и воевода Свенельд бежали степью в Киев», а князь с «верными языческими воинами пошел речным путем» (Гумилев Л.Н. Древняя Русь и Великая степь. С. 237–238). Это, впрочем, не мешает Л. Н. Гумилеву называть Свенельда «верным сподвижником» Святослава.– Там же. С. 234.

1169

Ср.: Карамзин Н.М. История Государства Российского. Т. 2. С. 139; Соловьев С. М. Сочинения. Кн. 1. С. 160; Мавродин В. В. 1) Образование Древнерусского государства. С. 286; 2) Древняя Русь (происхождение русского народа и образование Киевского государства). Л., 1946. С. 212; Артамонов М. И. Воевода Свенельд // Культура Древней Руси / Отв. ред. А. Л. Монгайт. М., 1966. С. 33. Гумилев Л. Н. От Руси до России. С. 48.

1170

ПВЛ. Ч. 1. С. 52.

1171

Артамонов М. И. Воевода Свенельд. С. 33.

1172

Анализ летописного материала позволяет сделать вывод о том, что Свенельд конфликтовал и с отцом Святослава князем Игорем. – См.: Кузьмин А. Г. Начальные этапы древнерусского летописания. С. 336–337.

1173

Гумилев Л. Н. Древняя Русь и Великая степь. С. 238.

1174

См.: Гумилев Л. Н. 1) Древняя Русь и Великая степь. С. 236, 237; 2) От Руси до России. С. 49. Д. И. Измайловский недоумевал по поводу бездействия Киева. Он писал: «Князь, конечно, поджидал помощи из Киева. Но, очевидно, или в Русской земле в то время дела находились в большом расстройстве, или там не имели точных сведений о положении князя, – помощь ниоткуда не приходила». – Иловайский Д. Становление Руси. С. 59.

1175

Гумилев Л. Н. От Руси до России. С.49.

1176

ПВЛ. Ч.1. С.53.

1177

Тихомиров М. Н. Русское летописание. М., 1979. С.65.

1178

В татищевской Истории находим подтверждение тому. В первой редакции после известия об убийстве Люта в древлянских лесах Олегом следует текст: «О том бысть межи има ненависть. Свеналд разгневася на Ольга... » (Татищев В. Н. История Российская. Г.IV) С.130). Во второй редакции сказано еще яснее: «За сие отец Лютов Свеналд озлобился на Ольга вельми...». – Татищев В.Н. История Российская. Т.П. С.53.

1179

На эту деталь обратил внимание С.М. Соловьев. Он писал: «Олег, говорит предание, осведомился, кто такой позволяет себе охотиться вместе с ним, и, узнав, что это сын Свенельдов, убил его. Зачем предание связывает части действия так, что Олег убирает Люта тогда, когда узнает в нем сына Свенельдова? Если бы Олег простил Люту дерзость, узнав, что он сын Свенельда – Именитого боярина старшего брата, боярина отцовского и дедовского, тогда дело было бы ясно; но летопись говорит, что ег убил Люта, именно узнавши, что он сын Свенельда...».– Соловьев С. М. Соч. Кн.1. С.162.

1180

He исключена здесь попытка затушевать тему о Свенельде. О что в летописании эта тема дебатировалась, свидетельствуют наблюдения А. Г. Кузьмина, согласно которым летописец и в описании гибели Игоря и в рассказе о происшествиях, связанных с князем Святославом, «весьма путано излагает события, вероятно, стремясь выгородить Свенельда. В этом, очевидно, заключалась заинтересованность одного из летописцев, весьма близко стоявшего к событиям, причем приверженцу Свенельда приходилось иметь дело с уже записанными версиями, передававшими основную канму событий, быть может, более достоверно, или во всяком случае благожелательно к Святославу.» – Кузьмин А.Г. Начальные этапы древнерусского летописания. С. 346.

1181

ПСРЛ. Т.41. С.20.

1182

См., напр.: ПСРЛ. Т.IX. С.38; ПСРЛ. М.; Л., 1949. Т.ХХ. С.356.

1183

Татищев В Н. История Российская. Т.IV. С.130.

1184

Татищев В Н. История Российская. Т.II. С.53.

1185

Карамзин Н. М. История Государства Российского. С.140.

1186

Соловьев С.М. Соч. Кн.1. С.161–162.

1187

Костомаров Н. И. Исторические монографии и исследования, СПб., 1863. Т.1. С.74.

1188

Мавродин В. В. Образование Древнерусского государства. С. 292.

1189

Артамонов М. И. Воевода Свенельд. С.34.

1190

Толочко П. П. Древняя Русь... С.48.

1191

Тихомиров М. Н. Русское летописание. С.59.

1192

Рыбаков Б. А. Древняя Русь: Сказания. Былины. Летописи. М., 1963. С.181.

1193

ПСРЛ. Т.IX. С.39. См. также: Татищев В. Н. История Российская. Т.II. С.54; Т.IV. С.130.

1194

ПСРЛ. Т.IX. С.39.

1195

Татищев В. Н. История Российская. Т.IV. С.130. Во второй Редакции запись выглядит так: «Пришли послы от грек и подтвердили мир и любовь на преждних договорах, обесчеваяся погодную дань платить, а Ярополк обесчался на грек, болгор и Корсунь У Воевать и в потребности грекам со всем войском помогать».– Татищев В. Н. История Российская. Т.П. С.54.

1196

ПСРЛ. Т.IX. С.39.

1197

ПВЛ. Ч.1. С.58.

1198

Там же. С.59.

1199

Похоже, что в рассказ о походе Владимира на болгар вплелись фольклорные мотивы. – См.: ПВЛ. Ч.П. С.329.

1200

ПСРЛ. Т.41. С.23. Возможно, под «уроком» здесь надо понимать определенную («уреченную») договором единовременную плату, т. е. контрибуцию.

1201

Cм. с.321–322 настоящей книги.

1202

ПВЛ. Ч.1. С.34.

1203

Там же. С.50.

1204

Там же. С.51.

1205

Новосельцев А. П. Восточные источники о восточных славянах и руси VI-IХ вв.// Новосельцев А. П. [и др.]. Древнерусское государство и его международное значение. М., 1965. С.397.

1206

Там же. С.399.

1207

Там же.

1208

Там же. С.405.

1209

Об отличии дани от полюдья см. с.448–484 настоящей книги.

1210

ПСРЛ. М., 1962. Т.1. Стб.24. Идентичный текст заключен в Повести временных лет, дошедшей до нас в составе Ипатьевской копией. – См.: ПСРЛ. М., 1962. Т.Н. Стб.17.

1211

НПЛ. М.; Л., 1950. С.107.

1212

ПСРЛ. СПб., 1862. Т.IX. С.15.

1213

См.: ПСРЛ. СПб., 1856. Т.VII. С.270.

1214

Татищев В. П. История Российская в семи томах. М.; 1964. Т.IV. С.114. Во второй редакции слово «устави» историк заменил словом «возложи», подчеркнув тем самым долгосрочную данническую зависимость восточнославянских и финских племен от Олега. – Татищев В. П. История Российская в семи томах. 1963. Т.П. С.34.

1215

Карамзин Н.М. История Государства Российского в двенадцати томах. М., 1989. Т.1. С.100.

1216

Соловьев С. М. Соч. Кн.1. С.133.

1217

Беляев И.Д. История Новгорода великого от древнейших времен до падения. М., 1864. С.222.

1218

Троцкий И.М. Возникновение Новгородской республики// Изв. АН СССР. Сер.7. Отд. общественных наук. 1932. №4, С. 279–282.

1219

Греков Б. Л. Борьба руси за создание своего государства. М. 1945. С.52–53.

1220

Мавродин В В. Образование Древнерусского государства. Л., 1945. С.226.

1221

Насонов А.Н. «Русская земля» и образование территории Древнерусского Государства. М., 1951, С. 43.

1222

Пашуто В. Т. Особенности структуры Древнерусского государства//Новосельцев А. П. [и др.]. Древнерусское государство и его международное значение. М., 1965. С.87.

1223

Толочко П. П. Древняя Русь: Очерки социально-политической истории. Киев, 1987. С.24.

1224

Котляр Н.Ф. О социальной сущности Древнерусского государства IX – первой половины X в.// Древнейшие государства Водочной Европы. Материалы и исследования. 1992–1993 годы/ Отв.ред. А.П.Новосельцев. М., 1995. С.42.

1225

Котляр М. Русь язичницька: бiля витокiв схiдносв'янськоi цивiлiзацii. Киiв, 1995. С. 118.

1226

Петрухин В. Я. Начало этнокультурной истории Руси IX-Х1 веков. М., 1995. С.92. 95.

1227

Пархоменко В. А. У истоков русской государственности. Л. 1924. С.81.

1228

Достаточно сказать, что в книге Н.Ф.Котляра имеется отдельный раздел с характерным названием «Почав ставити мiста i встановив данини», где рассматривается державно-государственное строительство Олега. – Котляр М. Русь язичницька... С-П., С. 121.

1229

См.: Шахматов А. А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах. СПб., 1908. С.457; Приселков М.Д. История русского летописания Х1-ХУ вв. Л., 1940. С. 18, 19, 25, 31–33.

1230

См.: Фроянов И. Я. Мятежный Новгород: Очерки истории государственности, социальной и политической борьбы конца IХ- начала XIII столетия. СПб., 1992. С.101.

1231

А. А. Шахматов обнаружил в Архангелогородском летописце более древнюю передачу известий Начального свода, чем в Новгородской Первой летописи, а тем более – в Повести временных лет. Вот почему этот летописец казался ему «весьма важным источником при исследовании нашего летописания» (Шахматов А. А. О начальном киевском летописном своде// ЧОИДР. 1897. Кн.3. С.52). Правда, А. Н. Насонов отмечал, что «в ходе дальнейших разысканий он (А. А. Шахматов. – И. Ф.), по-видимому, пришел к мысли, что источник этот (Устюжский свод) слишком поздний, чтобы можно было использовать его для решения поставленной задачи, и в последующих трудах он к нему почти не прибегал» (Насонов А. Н. История русского летописания XI-начала XVIII века: Очерки и исследования. М., 1969. С.21). Однако современные издатели Устюжского летописного свода, учитывая редакторскую отделку составителя (всякого рода сокращения, осмысления и подновления текста), все же усматривают в нем огромную ценность, так как этот памятник донес до нас более древнюю и полную редакцию Начального свода, отражение которой нигде больше не встречается. – Устюжский летописный свод (Архангелогородский летописец). М., Л., 1951. С. 5; См. также: Сербина К.Н. 1) Устюжский летописный свод// Исторические записки. 1946, т. 20, С. 260–263. 2) Устюжское летописание. 1985. С. 33, Тихомиров М.Н. Русское летописание. М., 1979, С. 49–51.

1232

ПСРЛ. T.XXXVII. С.57.

1233

С. М. Соловьев называл их острожками. – Соловьев С.М. Соч Кн.1. С.133.

1234

См.: Тимощук Б. А. Восточные славяне: от общины к городам. М., 1995. С.183, 185.

1235

НПЛ. С.107.

1236

Там же.

1237

ПСРЛ. Т.1. Стб.23.

1238

ПСРЛ. Т.2. Стб.17.

1239

ПСРЛ, Т.2. Стб.17

1240

Греков Б.Д. Борьба Руси... С. 53.

1241

Срезневский И.И. Материалы для словаря древнерусского языка. СПб., 1903, Т. 3, стб. 1274–1276.

1242

См. Фроянов И. Я. Мятежный Новгород... С. 69.

1243

Разделял эту версию и автор настоящих строк. Такова, увы, была сила традиции. – См.: Фроянов И.Я. Данники на Руси//Ежегодник по аграрной истории Восточной Европы. 1965 г., М., 1970, С. 34.

1244

ПВЛ. М.; Л., 1950 . Ч.1. С.20.

1245

Там же.

1246

Там же.

1247

Татищев В.Н. История Российская. Т.II. С.34.

1248

По мнению А. П. Новосельцева, «формулировка летописи «иде Олег на Северяне, и победи Северяны» говорит о том, что какая-то часть северянской знати оказала сопротивление Киеву. Почему? Вероятно, потому, что и Олег был чужеземец (варяг). Но, возможно, приходится считаться с местным сепаратизмом и существованием местного князя. Последнему же власть слабеющего каганата казалась удобнее, нежели власть поднимающегося Киева» (Новосельцев А. П. Древнерусско-хазарские отношения и формирование территории Древнерусского государства// Феодализм в России. Сб.статей и воспоминаний, посвященный памяти академиКа Л. В. Черепнина/ Отв.ред. В.Л.Янин. М., 1987. С.197). На наш вгляд, следует говорить о сопротивлении Киеву не «какой-то части северянской знати», а всех северян, не желавших подчиняться новым даньщикам и предпочитавших свободу даннической зависимости, от кого бы она не исходила.

1249

ПСРЛ. Т.XXXVII. С.57.

1250

С. М. Соловьев отмечал, что Олег наложил на северян «только легкую дань, чтобы показать им выгоду русской зависимости перед Хазарской», – Соловьев С. М. Соч. Кн.1. С.134.

1251

См.: Фроянов И. Я. 1) Киевская Русь: Очерки социально-политической истории. Л., 1980. С.21–22; 2) К истории зарождения Русского государства// Из истории Византии и византиноведении Л., 1991. С.76.

1252

Ср.: Рапов О. М. 1) К вопросу о земельной ренте в Древней Руси в домонгольский период// Вестн. Моск.ун-та. Сер.История 1968. №1. С.58; 2) Княжеские владения на Руси в X – первой половине XIII в. М., 1977. С.26, 28; Черепнин Л. В. Русь. Спорные вопросы истории феодальной земельной собственности в IХ-ХV вв.// Новосельцев А. II., Пашуто В. Т., Черепнин Л. В. Пути развития феодализма (Закавказье, Средняя Азия, Русь, Прибалтика). М., С.149–155; Свердлов М. Б. Генезис и структура феодального общества в Древней Руси. Л., 1983. С.82; Котляр П. Ф. О социальной сущности Древнерусского государства... С.42, 43; Тимощук Б.А. Восточные славяне: от общины к городам. С.181, 183, 185.

1253

По представлениям древних людей данничество было сопоставимо с рабством. Зависимость данников являлась позором и унижением достоинства народа, оказавшегося в даннической неволе. Историкам это давно было ясно, См., напр.: Эверси Ф. Г. Древнейшее русское право в историческом его раскрытии. СПб., 1935. С.40.

1254

Рапов О. М. Княжеские владения... С.28.

1255

См.: Свердлов М Б. Из истории системы налогообложения в Древней Руси// Восточная Европа в древности и средневековье. Сб. статей/ Отв. ред. Л.В. Черепнин. М., 1978. С. 146.

1256

Мавродин В. В. Образование Древнерусского государства С.227.

1257

В противном случае были бы излишни показания летописца «почерне куне», «по щьлягу». У В.Н. Татищева записано, что Олег «возложил» дань на древлян «по черне куне от дыма», а на северян – «по щьлягу от плуга». Татищев В.Н. История Российской... Т.2, С. 34.

1258

ПВЛ. Ч.1. С.31.

1259

ПСРЛ. М., 1995. Т.41. С.14.

1260

ПСРЛ. Т.IX. С.26.

1261

НПЛ. С.109; ПСРЛ. Т.ХХХVIII. С.58.

1262

Татищев В. Н. История Российская. Т.П. С.44.

1263

ПВЛ. Ч.1. С.31.

1264

Фраза «болши Олговы» является намеком на фиксированный, но никак не произвольный характер дани. Иначе бессмысленно было бы так говорить.

1265

НПЛ. С.109; ПСРЛ. Т.IX. С.26–27.

1266

НПЛ. С.110.

1267

Артамонов М. И. Воевода Свенельд// Культура Древней Руси/ Отв.ред. А.Л.Монгайт. М., 1966. С.30. Исследователь имеет в виду лишь запись 942 года, оставляя без внимания аналогичное сообщение под 922 годом.

1268

ЧерепнИ11 л. В. Общественно-политические отношения в древней Руси и Русская Правда// Новосельцев А. П. [и др.]. Древнерусское государство и его международное значение. М., 1965. С.146.

1269

Сходная точка зрения у Б.А.Рыбакова: когда в 945 году Игорь «отправился собирать древлянскую дань сам, летописец ни одним намеком не показал, что этим попираются права Свенельда. У варяга их просто не было – он получал содержание, а не бенефиций».– Рыбаков Б. А. Киевская Русь и русские княжества XII-XIII вв. М., 1993. С.326.

1270

Именно этим, по нашему мнению, объясняется повторное указание летописца на передачу дани с древлян Свенельду, хотя ученые обычно здесь видят следы вставок и небрежной сшивки разных источников.

1271

НПЛ. С.109.

1272

Там же.

1273

Там же. С. 110.

1274

Черепнин Л. В. Общественно-политические отношения... С.146.

1275

См.: Фроянов И. Я. Киевская Русь: Очерки социально-политической истории. Л., 1980. С.86–87.

1276

Там же. С.8–63.

1277

Фроянов И. Я. Киевская Русь: Очерки социально-политической истории. С.316–318.

1278

Фроянов И. Я. Киевская Русь: Очерки социально-политической истории. С.190.

1279

К числу важнейших статей по части расходов на общественные нужды относилась покупка боевого снаряжения для воинов народного ополчения. В этой связи несомненный интерес представляет татищевское известие, согласно которому «войско Игорево Свинелдовой власти просили Игоря, чтоб велел им дать оружие и одежды или пошел бы с ними на древлян, где князь и они смогут довольно получить» (Татищев В.Н. История Росиийская, т. 2, С. 44). Сообщения В.Н. Татищева согласуется с некоторыми летописными свидетельствовами, касающихся хотя и других обстоятельств, но близких по сути. Так, когда Владимир «отверг виры» и начал «казнити разбойников», княжеские советники сказали ему: «Рать многа; оже вира, то на оружьи и на коних буди». Князь ответил: «Тако буди». Тут же летописец роняет примечательную фразу: «И живяше Володимер по устроенью отьню и дедню» (ПВЛ. Ч.1. С.37). Этим подчеркнута традиционность приобретения военного снаряжения на общественные средства, управляемые в данном случае публичной властью.

1280

ПВЛ. Ч.1. С.39.

1281

Татищев В. Н. История Российская. Т.II. С.44.

1282

НПЛ. С.110; ПСРЛ. Т.41. С.14; ПСРЛ. Т.XXXVII. С.58

1283

ПВЛ. Ч.1. С.39.

1284

Слова «первая дань» надо понимать, как первоначальная, прежняя дань, установленная раньше (см.: Срезневский И. И. Материалы для словаря древнерусского языка. СПб., 1895. Т.II. Стб.1766; Словарь русского языка XI-XVII вв. М.,1988. Вып.14. С.207). Иное толкование предложил А. А. Шахматов, согласно которому летописная фраза «примысляше к первой дани» означала, что дань у древлян была уже собрана кем-то, а Игорь пришел к ним, чтобы взять вторую по счету дань. Сборщиком первой дани, по догадке исследователя, являлся Свенельд, «изодевший» своих отроков «оружьем и порты» (Шахматов А. А. Разыскания... С.362–264). При этом он исходил из мысли, что Свенельд, получив раз от Игоря право сбора дани в древлянской земле, пользовался потом данным правом постоянно. Выше мы видели, что это не так. Другое дело – источник обогащения воеводы и его людей. Судя по летописному рассказу, то была дань. Так, по крайней мере, позволяет думать логический строй речи игоревых дружинников, которые, указав своему князю на благоденствующих свенельдовых отроков, предлагают ему вместе идти за данью, намекая, что отроки Свенельда «изоделися» тоже благодаря дани. Но это не значит, что Свенельд тогда брал дань именно с древлян. Его данниками могли быть уличи или другие покоренные Киевом племена. Однако мысль А.А. Шахматова воспроизводится и в современной исторической литературе. Так, Л.В. Данилова пишет о вторичном после Свенельда походе Игоря за данью к древлянам. – Данилова Л.В. Сельская община в средневековой Руси. М., 1994, С. 189.

1285

См.: ПВЛ., Ч.1, С. 39; НПЛ, С. 110; ПСРЛ, Т. 41, С. 14; ПСРЛ, Т. XXXVII, С. 58.

1286

Фроянов И. Я. Киевская Русь: Очерки социально-политической истории. С.188–191.

1287

Там же. С.66.

1288

ПВЛ. Ч.1. С.40.

1289

Там же.

1290

ПСРЛ. Т.41. С.14.

1291

Следует согласиться с Б.А.Рыбаковым, когда он по поводу событий 945 года в Древлянской земле говорит, что дань «была издавна тарифицирована», что Игорь «увеличил ее, примыслил новые поборы к «первой дани"». Князь «стал нарушителем установившегося порядка, преступил нормы ренты» (Рыбаков Б. А. Киевская Русь.. . С.327, 328). Здесь все верно, кроме притягательной для Б. А. Рыбакова феодальной ренты.

1292

ПВЛ. Ч.1. С.40.

1293

См.: Фроянов И. Я. 1) О событиях 945–946 гг. в Древлянской земле и Киеве (в свете этнографических данных)// Историческая Этнография. СПб., 1993; 2) Древняя Русь: Опыт исследования истории социальной и политической борьбы. М.; СПб., 1995. С.49.

1294

Черепнин Л .В. Общественно-политические отношения... С. 147.

1295

Там же. С.147–148.

1296

Там же. С.148.

1297

Некоторые современные исследователи настолько увлечены «классовым подходом», что даже «выделение знати из среды свободных» в родоплеменном обществе воспринимают как «первоначальные элементы социально-экономического расслоения». – См.: История крестьянства СССР с древнейших времен до Великой Октябрьской социалистической революции. М., 1990. Т.2. С.19. ;

1298

См.: Неусыхин А. И. Дофеодальный период как переходчая стадия развития от родоплеменного строя к раннефеодальному// Проблемы истории докапиталистических обществ/ Под ред. В. Даниловой. М., 1968. Кн.1.

1299

И. И. Ляпушкин верно замечал, что политику в Древлянской 3емле определял народ. – Ляпушкин И И. Славяне Восточной Европы накануне образования Древнерусского государства (VIII – первая половина IX в.). Л., 1968. С.169. См. также: фроянов И.Я. Киевская Русь: Очерки социально-политической истории. С. 126–127.

1300

См. с.448–484 настоящей книги.

1301

См.: Фроянов И. Я. Киевская Русь: Очерки социально-политической истории.

1302

Абрамович Г. В. К вопросу о критериях... С.66–67.

1303

ПСРЛ, Т. 1, Стб. 56; Т. 2, Стб. 54.

1304

НПЛ, С. 111.

1305

Абрамович Г. В. К вопросу о критериях... С.66–67, прим.44.

1306

Ляпушкин И. И. Славяне Восточной Европы... С.169; См. Фроянов И. Я. Киевская Русь: Очерки социально-политической истории. С.126–127.

1307

Пашуто В. Т. Летописная традиция о «племенных княжения* и варяжский вопрос// Летописи и хроники. 1973. М., 1974. С. 106.

1308

Костомаров Н. И. Исторические монографии и исследования. СПб., 1872. Т.12. С.9.

1309

ПВЛ. Ч.1. С.42.

1310

В. Н. Татищев сообщает, что Ольга, став с войском около Искоростеня, к «другим городом послала воевод» (Татищев В История Российская. Т.Н. С.46). Если это действительно было, то не исключено, что киевские «воеводы» подчинили и обложили данью остальных древлян, пока княгиня осаждала Искоростень» В таком случае Ольга могла говорить и правду.

1311

ПВЛ. Ч.1. С.42.

1312

ПСРЛ, Т. 41, С. 16–17.

1313

В рассказе летописи слышится, по словам Н. И. Костомарова, «Та племенная вражда, которая существовала между полянами – Русью и древлянами». – Костомаров Н. И. Исторические монографии и исследования. СПб.; М., 1881. Т.13. С.105.

1314

Летописец Переяславля Суздальского вместо воев многих и храбрых называет «воиньство многое». – ПСРЛ, Т. 41, С. 16.

1315

Там же.

1316

См.: Фроянов И. Я. Киевская Русь: Очерки социально-политической истории. С.188–191.

1317

ПВЛ. Ч.1. С.43.

1318

Бахрушин С. В. «Держава Рюриковичей»// Вестник древней истории. 1938. №2, С.94.

1319

Мавродин В. В. Образование Древнерусского государства. С.251.

1320

Греков Б. Д. Киевская Русь. М., 1953. С.301.

1321

Там же. С.302.

1322

Черепнин Л.В. Общественно-политические отношения.. .С.150.

1323

Рапов О. М. Княжеские владения на Руси в X – первой половине ХIII в. М., 1977. С.27.

1324

Рыбаков Б. А. Киевская Русь... С.363.

1325

Там же. С.363, 364.

1326

ПСРЛ. Т.41. С.17; Татищев В. Н. История Российская. Т.II С.46.

1327

ПВЛ. Ч.1. С.43.

1328

Гиляров Ф. Предания русской начальной летописи. М., 1878. С.242.

1329

Карамзин Н.М. История Государства Российского. С.270, прим.377.

1330

Там же.

1331

Там же.

1332

Там же. С. 123. Заметим, кстати, что Ю.А. Гагемейстер также относил «ловища» и «становища» к разряду памятников пребывания Ольги и ее сына в землях древлянских. Гагемейстер Ю.А. Розыскания о финансах древней России. СПб., 1833. С. 15.

1333

Язычники верили, что если они «воевали между собою, то не только люди, но и боги принимали участие в этой борьбе. Не следует думать, что это лишь поэтический вымысел. У древних это было очень определенное и чрезвычайно глубокое верование... Древние были твердо убеждены, что боги принимают участие в сражении; воины защищали богов, и боги защищали воинов. Сражаясь против неприятеля, каждый был убежден, что вместе с тем он сражается против богов враждебной гражданской общины. Боги эти были чужими, их разрешалось ненавидеть, оскорблять, побивать, их можно было брать в плен». – Фюстель де Куланж. Гражданская община древнего мира. СПб., 1906. С.226–227. См. также: Фроянов И. Я. Начало христианства на Руси// Курбатов Г. Л., Фролов Э.Д., Фроянов И. Я. Христианство: Античность. Византия. Древняя Русь. Л., 1988. С.294–296.

1334

См.: Кобищанов Ю.М. Полюдье: явление отечественной и всемирной истории цивилизаций. М., 1995. С.28, 37, 54, 83, 87, 90, 132, 150, 173, 209, 229, 254–264.

1335

Там же. С.54.

1336

ам же. С.47. «По сути своей охота в сознании язычников Представляла собой своеобразный сакральный акт, сопровождаемой жертвоприношением, а преследование зверя по следу представилось как стремление к Высшему Началу. ..».-Маковский М.М. Сравнительный словарь... С.256.

1337

Карамзин Н.М. История Государства Российского. Т. 1, С. 270, прим. 377.

1338

См.: Анучин Д.Н. Сани, ладья и кони как принадлежность похоронного обряда. М., 1890. «При чем тут сани?– спрашивал Б.Д. Греков и отвечал: «Я думаю, что сани – это вещественное доказательство (предмет материальной культуры) того, что Ольга действительно ездила по Новгородской земле. Сани эти берегли в Пскове, подобно тому, как в Ленинграде оберегался ботик Петра, в Новгороде хранилась баржа Екатерины и т.д. Ольга ездила в этих санях. Летописец это очень хорошо знал или крепко в это верил.» Историк дал рационалистическое описание на манер современных понятий. Для него сани – лишь предмет материальной культуры, тогда как их потаенный сакральный смысл, привычный людям Древней Руси, остался им незамеченным.

1339

ПСРЛ. Т.41. С.17.

1340

Говорит он и о хозяйственных заботах княгини, упоминая принадлежащее ей село и «перевесища», но все-таки главное свое внимание обращает на памятные места, отмеченные ее личный присутствием.

1341

ПВЛ. Ч.1. С.43.

1342

Татищев В. Н. История Российская. Т.II. С.46.

1343

Тихомиров М. Н. Крестьянские и городские восстания на Руси ХI-ХIII вв. М., 1955. С.30.

1344

Черепнин Л .В. Общественно-политические отношения. . .С.149.

1345

3имин А. А. Феодальная государственность и Русская Правда// Исторические записки. 76. 1965. С.241–242.

1346

Свердлов М.Б. От Закона русского к Русской Правде. М., 1988, С. 76–77. Согласно В.Я. Петрухину, «древлянское восстание и смерть Игоря оказываются стимулом для установления государственных правовых норм от Среднего Поднепровья до Новгорода...». – Петрухин В.Я. Начало этнокультурной истории Руси. С. 151.

1347

По В. Н. Татищеву, Ольга шла по Лревлянской земле, «уставляя порядок». – Татищев В.Н. История Российская. Т.II. С.46.

1348

Срезневский И. И. Материалы для словаря древнерусского языка. СПб., 1903. Т.III. Стб.1275.

1349

Там же. Стб.1258.

1350

ПСРЛ. Т.41. С. 17.

1351

Зимин А.А. Феодальная государственность... С. 241.

1352

Об ошибочности этого мнения см. с. 175–177, 178–181 настоящей книги.

1353

ПРП.,М., 1952, вып. 1, С. 86.

1354

Там же.

1355

Зимин А.А. Феодальная государственность... С.240–241.

1356

Однако В.Я.Петрухин утверждает, что ольгиной «реформе подвергается и архаическое государственное право (полюдье, и «племенные» традиционные нормы, послужившие правовым основанием для казни Игоря» (Петрухин В. Я. Начало этнокультурной истории Руси... С.151). За этими словами у автора нет серьезного анализа источников. Само понятие «архаического государственного права» нам представляется надуманным. Непонятно далее, почему это право существует отдельно от «племенных традиционных норм». Ведь и то и другое, как явствует из работы В. Я. Петрухина было следствием развития даннических отношений, имея, таким образом, один источник.

1357

ПВЛ. Ч.1. С.86.

1358

3имин А. А. Феодальная государственность... С.241.

1359

Константин Багрянородный. Об управлении империей. М., 1989. С.51.

1360

3имин А. А. Феодальная государственность... С.241. См. также: Черепнин Л. В. Общественно-политические отношения... С 150–151.

1361

Рыбаков Б. А. Киевская Русь... С.364–365.

1362

Там же. С. 365.

1363

Фрэзер Дж.Дж. Золотая ветвь. М., 1980. С.225.

1364

См.: Фроянов И. Я. 1) О событиях 945–946 гг. в Древлянской Земле и Киеве; 2) Древняя Русь... С.63–73.

1365

ПСРЛ. Т.41. С.16.

1366

ПВЛ. Ч.II. С.303.

1367

Колесов В. В. Мир человека в слове Древней Руси. Л ., С.199.

1368

См.: Бенвенист Э. Словарь индоевропейских социальных терминов. 1.Хозяйство, семья, общество. 2.Власть, право, религия. М., 1995. С.207–208; Байбурин А. К. Жилище в обрядах и представлениях восточных славян. Л., 1983; Попович М. В. Мировоззрение древних славян. Киев, 1985; Рыбаков Б. А Язычество Древней Руси. М., 1987. С.460–517.

1369

Рыбаков Б. А. Язычество Древней Руси. С.517.

1370

ПВЛ. Ч.1. С.43.

1371

Там же.

1372

«Серу с огнем» упоминает Житие Ольги (Карамзин Н.М История Государства Российского. Т.1. С.269, прим.374). О сере сообщают и поздние летописи (ПСРЛ. Т.IX. С.28; ПСРЛ Т.XV. М., 1965. Стб.61). Толковали церь как серу В.И.Даль и И.И.Срезневский (Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка. М., 1956. Т.IV. Стб.579; Срезневский И. И. Материалы для словаря древнерусского языка. Т.III. Стб.1460). Другое мнение у Д. С. Лихачева, который замечает, что «слово «церь» очень часто неправильно переводилось как «сера». Так было переведено слово «церь» в «Толковом словаре» В.Даля и в «Материалах для словаря древнерусского языка И.И. Срезневского. Однако, как указывалось в лингвистической литературе, этот перевод был подсказан Далю и Срезневскому поздними летописцами ХV-XVI в., заменившими (едва ли не по созвучию только) слово «церь словом «сера». На самом деле слово «церь» означает «трут». Именно в этом значении слово «церь» сохранилось в современном белорусском языке...» (ПВЛ. Ч.П. С.303). Следует заметить, что В. И. Лалю и И. И. Срезневскому можно добавить и других ученых понимавших «церь» как «серу» (см., напр.: Соловьев С. М. Соч. Кн.1. С.147). В.Н.Татищев называет и трут и «серу горючюю» (Татищев В.Н. История Российская. Т.П. С.46). Д.С.Лихачев забывает, что В. И. Даль составил свой «Толковый словарь» на основе живого народного языка. В словаре «вовсе устарелые речений исключены, если только особые уважения не заставили об них упомянуть; но много старинных слов и поныне живут в народе, хотя их мало знают, и они приняты в словаре» (Лаль В. Толковый словарь живого великорусского языка. М., 1956. Т.1. С.XVII, XXX). Любопытное свидетельство об использовании серы в схожем случае сохранила Сага о Харальде Суровом: «Когда Харальд приплыл на Сикилей, он воевал там и подошел вместе со своим войском к большому городу с многочисленным населением. ... У горожан было довольно продовольствия и всего необходимого для того, чтобы выдержать осаду. Тогда Харальд пошел на хитрость: он велел своим птицеловам ловить птичек, которые вьют гнезда в городе и вылетают днем в лес в поисках пищи. Харальд приказал привязать к птичьим спинкам сосновые стружки, смазанные воском и серой, и поджечь их». – Стурлусон Снорри. Круг земной. М., 1980. С.405.

1373

Жертвоприношения посредством сожжения птиц имели место и у других древних народов. – См.: Кобищанов Ю. М. Полюдье: явление отечественной и всемирной истории цивилизаций. С.25.

1374

Впрочем, можно вообще сомневаться в городском пожаре, выданном прилетевшими с огнем в свои гнезда птицами. Это сомнение порождает сам летописец. Сперва он говорит, что вернувшиеся в голубятни и под стрехи голуби и воробьи подожгли весь город: «и не бе двора, идежи не горяше». Но затем, сообщая о взятии Ольгой «града» заявляет, что княгиня «взя град и пожьже и» (ПВЛ. 4–1. С.43; ПСРЛ. Т.П. Стб.48). У него, следовательно, Искоростень сгорает дважды.

1375

См.: Фроянов И. Я. 1) О событиях 945–946 гг. в Древлянской 3емле и Киеве; 2) Древняя Русь... С.71–72.

1376

ПСРЛ. Т.1. Стб.60.

1377

ПСРЛ. Т.II. Стб.48–49.

1378

Черепнин Л.В. Общественно-политические отношения.. .С.149; Зимин А. А. Феодальная государственность... С.240–242.

1379

Юшков С. В. Эволюция дани в феодальную ренту в Киевском государстве в Х-ХI веках// Историк-марксист. 1936, №5. С.135; Мавродин В. В. Образование Древнерусского государства. С.250; Рыбаков Б. А. Киевская Русь... С.367; Петрухин В. Я. Начало этнокультурной истории Руси... С.151.

1380

Срезневский И. И. Материалы для словаря древнерусского языка. Т.1. Стб.1080; Словарь русского языка ХI-ХVII вв. М., Вып.1. С.208; Словарь древнерусского языка (ХI-ХIV). М., 1991. Т.IV. С.93.

1381

Шанский Н.М., Иванов В. В., Шанская Т. В. Краткий этимологический словарь русского языка. М., 1971. С.346.

1382

См.: Преображенский А. Г. Этимологический словарь русского языка. М., 1959. Т.П. С.85; Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. М., 1971. Т.III. С.295.

1383

Воронин Н. Н. К истории сельского поселения феодальной Руси. Погост, свобода, село, деревня. Л., 1935. С.27.

1384

Там же. С.24.

1385

Там же. С.24, 26.

1386

Романов Б. А. Изыскания о русском сельском поселении эпохи Феодализма// Вопросы экономики и классовых отношений в Русском государстве ХII-ХVII веков/ Отв. ред. И.И.Смирнов. М.; Л., 1960. С.342.

1387

Там же. С.415.

1388

Там же. С.341–375. Точку зрения Б. А. Романова среди новейших исследователей разделяет Б.А. Тимощук: «К территориальным единицам относятся погосты. О их сущности среди исследователей нет единого мнения. Все же, учитывая то, что погосты устанавливались князьями, следует присоединиться к тем исследователям, которые полагают, что погост – это территориальная единица, образованная князьями для фискальных и административных целей» (Тимощук Б. А. Восточнославянская община VI-вв. н.э. М., 1990. С.106). В другой своей работе Б.А.Тимощук снова возвращается к погостам и дает более развернутую картину их строительства князьями, которые в процессе «окняжения земли» ликвидировали общинные и надобщинные центры и ввели административно-территориальные округа – волости, разделив последние «на ряд административно-фискальных округов, которые в летописях, начиная с X в., упоминаются как погосты». По мнению Б. А. Тимощука, «каждый податной округ-погост имел свой центр, т. е. место, где останавливались «погостить» приезжие люди, в том числе собиратели податей. Центром погоста мог стать развитом общинный центр» (Тимощук Б. А. Восточные славяне: от общины к городам. С.186–187). Взгляд Б. А. Романова на погосты принимал и автор этих строк. – См.: Смерды в Киевской Руси// Вестник Ленинградского ун-та. 1966, № 2. Серия истории, языка и литературы. Вып.1. С.72.

1389

Насонов Н.А. «Русская земля» и образование территорий Древнерусского государства. М., 1951. С.96.

1390

Черепнин Л. В. Русь. Спорные вопросы истории феодальной и земельной собственности в IХ-ХV вв.//Новосельцев А. П., Пашуто В. Т., Черепнин Л . В. Пути развития феодализма (Закавказье, Средняя Азия, Русь, Прибалтика). М., 1972. С.150.

1391

Там же.

1392

Там же. С.152, 153.

1393

Мавродин В.В. Образование Древнерусского государства. С. 251.

1394

Там же.

1395

Зимин. А.А. Феодальная государственность... С. 241.

1396

Свердлов М.Б. Генезис и структура феодального общества в Древней Руси. Л., 1983. С. 64.

1397

Там же.

1398

История крестьянства Северо-Запада России. Период феодализма. СПб., 1994. С.27–28.

1399

Платонова П. И. Погосты и формирование системы расселения на северо-западе Новгородской земли (по археологическим данным). Автореф. канд. дисс. Л., 1988. С.16.

1400

Рыбаков Б. А. Киевская Русь... С.364.

1401

Там же.

1402

Там же. С.365.

1403

Данники (данщики?), приезжающие в погост, получали, по Б.А. Рыбакову, еды столько, «колико черево возьметь». Образ насыщающегося данщика показан ему, очевидно, статьей 74 Пространной Правды, предписывающей выдавать княжескому должностному лицу и сопровождающему его отроку мяса и другой еды, «что има черево возметь». Нам могут сказать, что это – мелочь, на которую не следует обращать внимание. Но из-за таких «мелочей» теряется историческая конкретность характеризуемых исследователем событий и явлений прошлого.

1404

См., напр.: Петрухин В.Я. Начало в этнокультурной истории... С. 157. В подтверждение своей догадки М.Б. Свердлов ссылается на летописца, который якобы отметил, что «при Ольге погосты были по всей земле». (Свердлов М.Б. Генезис и структура... С. 64.) Если быть точным, то надо сказать, что летописец говорит о ловищах княгини «по всей земле», но не о погостах (ПВЛ, Ч. 1. С. 43). Это,– во-первых. Во-вторых, нельзя утверждать, сто слова «по всей земле» означают по всей Руси. То могла быть Новгородская земля, куда ходила Ольга. Но и данное предположение условно, поскольку летописец сообщает об «уставлении» погостов только по Мете и, возможно, по Луге, хотя это и спорно. Не случайно И. Е. Забелин, цитируя соответствующее место из Повести временных лет, замечал: «Из этого места летописи видно, что Ольга уставила погосты только по Мете, а не по всей Новгородской Области. По крайней мере расширять, распространять смысл этого места без натяжек нельзя». – Забелин И. Опыты изучения русских древностей и истории. Исследования, описания и критические статьи. M., 1872 . Ч.1. С.549.

1405

Колесов В. В. Мир человека в слове Древней Руси. Л., 1986.

1406

Шанский Н.М., Иванов В. В., Шанская Т. В. Краткий этимологический словарь русского языка. М., 1971. С.112.

1407

См.: Преображенский А. Г. Этимологический словарь русского языка. М., 1959. Т.1. С 152; Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. М., 1964. Т.1. С.447; Черных П. Я. Историко-этимологический словарь современного русского языка. М., 1993. 5.1. С.210; Колесов В. В. Мир человека. .. С.65–66.

1408

Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. Т.1. С. 447; Бенвенист Э. Словарь индоевропейских социальных терминов. С.79.

1409

Колесов В. В. Мир человека... С.65.

1410

Там же.

1411

Там же. С.66, 67.

1412

Данилова Л. В. Сельская община в средневековой Руси. С. 24.

1413

Поршнев Б. Ф. Социальная психология и история. М., 1979. С.99–100.

1414

Там же. С.100–101.

1415

Колесов В. В. Мир человека... С.64.

1416

См.: Фрэзер Дж. Дж. Золотая ветвь. М., 1980. С.222–226.

1417

См.: Фроянов И. Я. 1) О событиях 945–946 гг. в Древлянской 3емле и Киеве. С.108–109; 2) Древняя Русь. .. С.65–68.

1418

Косвен М.О. Очерки истории первобытной культуры. М., 1953. С.128.

1419

Путешествие Абу Хамида ал-Гарнати в Восточную и Центральную Европу (1131–1153). М., 1971. С.32–33.

1420

Заходер Б. Н. Каспийский свод сведений о Восточной Европе. М., 1967. Т.П. С.63.

1421

Там же.

1422

Исследователи устанавливают племенное родство финно-угров Верхнего Поволжья с населением Приуралья. Много общего они находят в их религиозной идеологии, домостроительных традициях, в керамике и элементах одежды. Все это говорит о том, что культурные и этнические связи жителей «Верхнего Поволжья и Приуралья, возникшие, по-видимому, еще в неолитическую эпоху, продолжали существовать вплоть до начала II тысячелетия н.э.» Имела место и миграция приуральских племен в область верхнего Поволжья. Отдельные волны этой миграции достигали побережья Белого моря и Прибалтики. – См.: Горюнова Е.И. Этническая история Волго-Окского междуречья. М., 1961. С.144, 148, 149.

1423

См.: Пименов В. В. Вепсы: Очерки этнической истории и генезиса культуры. М.; Л., 1969. С.18–52; Третьяков П. Н. У истоков древнерусской народности. Л., 1970. С.143, 145.

1424

Колесов В. В. Мир человека... С.65, 66, 67.

1425

Там же. С.66.

1426

См.: Фроянов И.Я. Мятежный Новгород: Очерки истории государственности, социальной и политической борьбы конца IX-начала ХIII столетия. СПб., 1992. С.126–129.

1427

Юшков С. В. Эволюция дани в феодальную ренту в Киевском государстве в Х-ХШ вв.//Историк-марксист. 1936, №5 С. 135–137.

1428

Рыбаков Б. А. Киевская Русь... С.364.

1429

История крестьянства Северо-Запада России... С.27. Эта идея восходит к Н.М. Карамзину, заявлявшему, будто Ольга, находясь в Новгородском крае, «разделила землю на погосты или волости; сделала без сомнения все нужнейшие дела государственного блага по тогдашнему гражданскому состоянию» (Карамзин Н.М. История Государства Российского. Т.1. С.123). Знаменитого историографа можно понять, поскольку российская история у него это прежде всего деяния государей, что естественно для ученого, работавшего почти двести лет назад. Но по отношению к современному исследователю такой подход выглядит, по меньшей мере, странным.

1430

Мы говорим лишь о финно-угорских племенах потому, чго древние летописцы относят «уставление» Ольгой погостов только на землях по Мете и Луге (см.. ПСРЛ. Т.1. Стб.60; ПСРЛ Т.II. Стб.48; НПЛ. С.113). Правда, может показаться, что эти летописцы, заключая рассказ насчет хождения Ольги по Мете, сообщают о ее погостах «по всей земли». Полагаем, что «вся земля» – это обойденные княгиней земли по берегам Меты и Луги, где она «уставила» погосты. Однако уже поздние летописат ли расширили ареал ольгиных погостов, находя их «по всей земли Рустей и Новгородстей» (ПСРЛ. Т.IX. С.29). И все же мы отдаем предпочтение свидетельствам древних летописей. Едва ли «погостная система была распространена в середине – второй половине X в. по всей территории Северо-Запада», а тем более – «по всей , территории Древнерусского государства» (История крестьянства Северо-Запада России... С.27–28). «Погостная система», связаная с данничеством, возникла не сразу, а постепенно, и не везде, а только там, где киевские правители собирали дань, причем и здесь она появилась не повсеместно, а выборочно. В Древлянской земеле, по верному наблюдению Б.А. Рыбакова, Ольга погостов по себе не оставила (Рыбаков Б.А. Киевская Русь... С. 364). Она указала места сбора дани (погосты) на территории финно-угорских племен Новгородской земли.

1431

Со временем термин «погост» наполнялся новым содержанием и стал, в частности, обозначать и административно-территориальный округ, а также центр его. В этом значении, по-видимому, данный термин фигурирует в договорных грамотах Великого Новгорода с князьями, где встречаем такую клаузулу: «а смерд поидеть в свои погост, тако пошло в Новегороде» (ГВНП. М.; Л., 1949, № 6, 9, 15, 19, 22, 26). Смерды здесь – давние плательщики дани, являвшие собой сперва покоренные военной силой иноязычные племена, а затем – их представителей, насильственно переселенных на коренные новгородские земли (см.: Фроянов И. Я. 1) Смерды в Киевской Руси// Вестник Лениградск. ун-та. 1966, №2. Серия истории, языка и литературы. Вып.1; 2) Киевская Русь: Очерки социально-экономической истории. Л., 1974. С.119–126). Весьма характерна и показательна связь смердов, стоящих вне коренной «господствующей общности» (Данилова Л. В. Сельская община в средневековой гуси. С. 154), с погостами и данью. Нить этой связи тянется, несомненно, ко временам княгини Ольги, когда погосты приобретали значение мест, куда свозилась дань.

1432

Тут мы решительно расходимся с Б.А.Рыбаковым, который писал: «В социологическом смысле первоначальные погосты представляли собой вынесенные вдаль, в полуосвоенные края, элементы Княжеского домена. Погост в то же время был и элементом феодальной государственности, так как оба эти начала – домениальное и государственное – тесно переплетались и в практике, и в юридическом сознании средневековых людей» (Рыбаков Б. А. Киевская Русь... С.366). На наш взгляд, историк наделяет «первоначальные погосты» такими свойствами, каких они не имели.

1433

Юшков С. В. Эволюция дани... С.137, 138.

1434

См.: Фроянов И. Я. Киевская Русь: Очерки отечественной историографии. Л., 1990. С.152–153.

1435

ПСРЛ. Т.1. Стб.60.

1436

ПСРЛ. Т.1. Стб.48.

1437

НПЛ. С.113.

1438

ПСРЛ. Т.XXXVII. С.59.

1439

Свердлов М. Б. Из истории системы налогообложения в Древней Руси// Восточная Европа в древности и средневековье/ Отв. Ред. Л. В. Черепнин. М., 1978. С.146.

1440

Срезневский И. И. Материалы для словаря древнерусского языка. СПб., 1895. Т.П. Стб.546–547; Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. М., 1971. Т.III. С.108.

1441

Шанский Н.М., Иванов В. В., Шанская Т. В. Краткий этимологический словарь... С.300.

1442

«Размеры дани-окупа, – замечал М.А.Дьяконов, – определяются уже с древнейшего времени: иначе не могло, конечно. и быть». – Дьяконов М.А. Очерки общественного и государственного строя Древней Руси. СПб., 1912. С.184.

1443

Дьяконов М. А. Очерки... С.184–185.

1444

О связи оброка с данью свидетельствует финское слово «арчакка» – измененное в соответствии с финским произношением русское слово «оброк» и означающее «дань».-См.: Шаскольский И.П. Емь и Новгород в XI-XIII веках// УЗ ЛГУ. Сер. истор. наук. Вып.10. Л ., 1941. С.102; Мавродин В. В. Происхождение русского народа. Л., 1978. С.106.

1445

История первобытного общества. Эпоха классообразования/ Отв.ред. Ю. В. Бромлей. М., 1988. С.424.

1446

В этой связи, кроме приведенных фактов (см. с.407–411 настоящей книги), вспоминается свидетельство Повести временных лет По Ипатьевской летописи о том, что Ольга, взяв древлянский Искоростень, «старейшины города ижьже» (ПСРЛ. Т.П. Стб.48). То и было, несомненно, ритуальное жертвенное сожжение знатных людей врага. О предании огню старейшин Искоростеня сообщает и летописец Переяславля Суздальского. – ПСРЛ, Т. 41. С. 17.

1447

Есть основания полагать, что убийство Игоря было не просто казнью, а ритуальным умерщвлением, или жертвоприношением (Фроянов И.Я. Древняя Русь... С.55–56). По словам Ю.М. Кобищанова, киевского князя древляне подвергли «жестокой ритуальной казни», привязав к стволам двух священных берез (Кобищанов Ю.М. Полюдье... С.250). Ритуальные мотивы улавливает здесь и В.Я.Петрухин. – Петрухин В.Я. Начало этнокультурной истории Руси... С.148.

1448

См.: Фроянов И. Я. Древняя Русь... С.53–73.

1449

См.: Фроянов И. Я. Начало христианства на Руси// Курбатов Г. Л., Фролов Э. Л., Фроянов И. Я. Христианство: Античность. Византия. Древняя Русь. Л., 1988. С.227–230.

1450

Дьяконов М. А. Очерки... С.184.

1451

Киевские правители старались ослабить противоречия между Полянской общиной и покоренными ею племенами, чтобы предотвратить распад межплеменного союза, выгодный Киеву. Упорядочение сбора дани как раз и являлось одним из средств сохранения этого союза.

1452

См.: Лихачев Д. С. Поэтика древнерусской литературы. М., 1979. С.256–257.

1453

Поэтому мы не можем согласиться с Б.А. Рыбаковым в том, что время княгини Ольги «было временем усложнения феодальных отношений, временем ряда запомнившихся реформ, укреплявших и юридически оформлявших обширный, чересполосный княжеский домен от окрестностей Киева до впадающей в Балтийское Море Луги и до связывающей Балтику с Волгой Меты» (Рыбаков Б. А. Киевская Русь... С.367). Об окрестностях Киева вообще неуместно говорить, ибо под данью находились не поляне, а соседние с ними восточнославянские племена. Наведение порядка по сборе дани не стоит смешивать с «усложнением феодальных отношений» и устройством «княжеского домена». Мы не согласны и с Н. И. Костомаровым в том, что «Ольга первая является в истории с некоторыми признаками государственности; это видно из установления дани и уроков. До тех пор не было никакого установления: брали сколько хотели. У Ольги разбойничий наезд стал заменяться подобием закона. Мы едва ли ошибемся, если скажем, что великая княгиня Ольга поступила так вследствие знакомства с приемами греческой образованности, которое должно было произойти после крещения» (Костомаров Н. И. Исторические монографии и исследования. СПб., 1872. Т. 12. С. 11). В даннической политике Ольги нет признаков государственного строительства, а в ее отношении к покоренным племенам – приемов «греческой образованности» См.: Фроянов И. Я. Древняя Русь... С.57–83.

1454

ПВЛ. Ч.1. С.46–47.

1455

Там же.

1456

Там же. С.58.

1457

Там же.

1458

См.: Рыбаков Б. А. Киевская Русь... С.258–284.

1459

ПВЛ. Ч.1. С.59.

1460

Там же. С.42.

1461

Там же. С.43.

1462

Кобищанов Ю.М. Полюдье... С.237.

1463

Петрухин В.Я. Начало этнокультурной истории Руси. С.158–159.

1464

Юшков С. В. Очерки по истории феодализма в Киевской Руси М.; Л., 1939. С.46–47.

1465

См.: Тихомиров М. Н. Древнерусские города. М., 1956. С.294.

1466

См.: Рыбаков Б. А. Киевская Русь... С.363; Горский А. А. древнерусская дружина. М., 1989. С. 35. Толочко П.П. Древнерусский феодальный город. Киев, 1989. С. 86.

1467

Насонов А. Н. «Русская земля» и образование территории Древнерусского государства. М., 1951. С.53–54. С А. Н. Насоновым по этому вопросу спорил М. Н. Тихомиров, но, как нам кажется, неудачно. – См.: Тихомиров М. Н. Древнерусские города. С.294–295.

1468

Михайлова И. Б. Малые города Южной Руси в VIII – середине XIII в. Канд.дисс. СПб., 1993. С. 105–130.

1469

См.: Фроянов И. Я. Мятежный Новгород... С.46–56.

1470

О пребывании Ольги в Вышгороде говорил в свое время и В.А. Пархоменко. Он не находил оснований считать княгиню феодальной собственницей. «Из того, – писал он, – что летопись связывает имя «Ольжичи» с княгиней Ольгой и ей приписывает пребывание в городе Вышгороде, вряд ли можно сделать вывод о том, будто Ольга была «землевладелицей-феодалкой"». Пархоменко В. А. Характер и значение эпохи Владимира, принявшего христианство// Учен. зап. Ленинг. ун-та. Серия исторических наук. Вып.8. Л., 1941. С.204.

1471

Вот почему нельзя согласиться с Д. И. Иловайским, когда он говоря об обложении жителей Искоростеня «тяжкими поборами», утверждал: «Две трети этих поборов определены на Киев, т. е. великому князю и его мужам; а одна треть на Вышгород, т. е. матери Святослава и ее дружине; ибо княгини русские также имели свои дружины» (Иловайский Д. Становление Руси. М., 1996. С.44). Это мнение дореволюционного ученого могли бы поддержать современные сторонники идеи феодализации Руси X века. Но, по нашему разумению, оно искажает смысл летописного повествования.

1472

См.: Фроянов И. Я. 1) Киевская Русь: Очерки социально-экономической истории; 2) Киевская Русь: Очерки социально-политической истории; 3) Киевская Русь: Очерки отечественной Историографии. См. также: Данилова Л. В. Становление системы государственного феодализма в России: причины, следствия// Система государственного феодализма в России. Сб.статей. 1. М., 1993.

1473

Рапов О М. К вопросу о земельной ренте в Древней Руси в домонгольский период// Вестн. Моск. ун-та. Серия IX. История. 1968, № 1. С.61.

1474

Шапиро A. Л. О природе феодальной собственности на землю // Вопросы истории. 1969, № 12. С. 69.

1475

Там же. С. 67–69.

1476

Першиц А. И. Данничество // IX Международный конгресс антропологических и этнографических наук (Чикаго, сентябрь, 1973) Доклады советской делегации. Отд. оттиск. М., 1973. С. 8. В другой своей работе исследователь, впрочем, скажет: «На Руси сбор дани с покоренных славянских и неславянских племен уже в Киевский период стал трансформироваться в феодальные повинности». – Першиц А. И. Данничество // Социально-экономические отношения и соционормативная культура. М., 1986. С. 46.

1477

Следует согласиться с Л. В. Даниловой в том, что «первым» формами зависимости и эксплуатации в среде восточного славянства были формы, связанные с межплеменными различиями» (Данилова Л. В. Сельская община в средневековой Руси. С. 137). Зависимость и эксплуатация на межплеменной основе оставались главными в сфере господства и подчинения на протяжении всей истории родоплеменного строя до его падения.

1478

Мавродин В. В. Образование Древнерусского государства и формирование древнерусской народности. М., 1971. С. 66–67.

1479

Свердлов М. Б. Из истории системы налогообложения в Древней Руси. С. 145.

1480

Горемыкина В. И. К проблеме истории докапиталистических обществ (на материале Древней Руси). Минск, 1970. С. 39. См. Также: Горемыкина В. И. Возникновение и развитие первой антагонистической формации в средневековой Европе (Опыт историко- теоретического исследования на материале варварских королевств Западной Европы и Древней Руси). Минск, 1982. С. 63–64.

1481

Данилова Л. В. Сельская община в средневековой Руси. С. 179.

1482

См.: Мавродин В. В. Советская историография Древнерусского государства // Вопросы истории. 1967, № 12; Советская историография Киевской Руси. Л., 1978. С. 128–141.

1483

См.: Бахрушин С. В. 1) К вопросу о русском феодализме // Книга и пролетарская революция. 1936, № 6; 2) Некоторые вопросы истории Киевской Руси // Историк-марксист. 1937, № 3; 3) «Держава Рюриковичей» // Вестник древней истории. 1938, № 2; Рубинштейн Н. Л. 1) Рецензия на книгу «Памятники истории Киевского государства» // Историк-марксист. 1938, № 1; 2) От редакции // Пресняков А. Е. Лекции по русской истории. Т. 1. Киевская Русь. М., 1938. С. IV; Пархоменко В. А. Характер и значение эпохи Владимира, принявшего христианство.

1484

Бахрушин С. В. «Держава Рюриковичей». С. 95.

1485

Там же.

1486

Там же. С.96. Взгляды С. В. Бахрушина на социально-экономическое развитие Киевской Руси, отвергнутые школой Б. Л. Грекова, постепенно возвращаются в науку (см.: Проблемы социально-экономической истории феодальной России. К 100-летию со дня Рождения С. В. Бахрушина / Отв. ред. А. А. Преображенский. М., 1984. С. 4; Дубровский А. М. Освещение социально-экономической истории феодальной России в трудах С. В. Бахрушина/ Там же. С. 12). Необходимо отдать должное историку и по части его идей в области истории Древнерусского государства, придающих сейчас новый импульс исследованиям восточнославянской государственности.– См.: Фроянов И. Я. Мятежный Новгород... С. 10.

1487

Пархоменко В. А. Характер и значение эпохи Владимира. . . С. 209.

1488

Насонов А Н. «Русская земля» и образование территории Древнерусского государства. С. 216. На самом деле того объединения Киева с Новгородом, о котором говорили А. Н. Насонов и многие другие исследователи, не было. – См.: Фроянов И. Я. Мятежный Новгород. . . С. 111–126.

1489

Там же. С. 6.

1490

Там же. С. 6, 217. Л. В. Данилова полностью разделяет эти соображения А. Н. Насонова. Она пишет: «Установление дани, особенно с тех пор, как были учреждены опорные пункты ее сбора, один из ведущих факторов в формировании восточнославянской государственности, на что совершенно справедливо обращено внимание в капитальном труде А.Н.Насонова, посвященном образованию территории раннесредневекового государства». – Данилова Л.В. Сельская община в средневековой Руси. С. 179. Л. В. Данилова могла бы указать и на идейных предшественников А. Н. Насонова в досоветской историографии, в частности, на Д. И. Иловайского, который писал: «Обязанности подчиненных племен к Киевскому князю, конечно, выражались данью, которую ему платили; князь то давал им суд и расправу и защищал от нападения соседних народов. Эти взаимные отношения представляли первобытный вид того государственного порядка, который развивался впоследствии на Русской земле». – Иловайский Д. Становление Руси. С. 43.

1491

Данилова Л. В. Сельская община в средневековой Руси. С. 179.

1492

Там же. С. 178. Однако едва ли можно согласиться с Л. В. Даниловой в том, что «племена-победители присваивали территорию вместе с находившимся на ней населением» (Там же. С. 169). Племена-победители, по нашему мнению, посягали не на земли побежденных, а на их свободу и труд, что выливалось в «ополонение челядью» и присвоение материальных ценностей в виде дани. Вспомним слова Ольги о древлянах, которые «ялися по дань, и делають нивы своя и земле своя» (ПВЛ. Ч.1. С. 42). Из этих слов никак не следует, что княгиня присвоила земли данников себе в собственность. Древляне, хотя и платят дань, но остаются на своей земле. Иначе и быть не могло, поскольку для «первобытного человека родовые земли – не просто «угодья», где можно добывать себе пищу, но атрибут его личности, воплощение его силы (букв, «могущества»), исходящей из общего источника, т. е. опять-таки земли рода. Образно (для нас) говоря, «стратегические ресурсы» первобытного общества–родовая, магическая по своей природе сила, но никак не нечто вещественное. Земля – только талисман, символ, который содержит в себе эту жизненную силу» (Белков П Л. Раннее государство, предгосударство, протогосударство: игра в термины? // Ранние формы политической организации: от первобытности к государственности / Отв. ред. В. А. Попов. М., 1995. С. 185) Поэтому, чтобы в древности завладеть территорией, нужно было либо согнать с земли ее население, либо истребить его полностью.

1493

Кобищанов Ю. М. Полюдье: явление отечественной и всемирной истории цивилизации. М., 1995.

1494

Там же. С. 236. Мысль о полифункциональности полюдья разделяют и некоторые историки средневековой Руси. – См. напр.: Назаров В. Д. Полюдье и система кормлений. Первый опыт классификации нетрадиционных актовых источников // Общее и особенное в развитии феодализма в России и Молдавии. Проблемы Феодальной государственной собственности и государственной эксплуатации (Ранний и развитой феодализм). Чтения, посвященные памяти академика Л. В. Черепнина. 1. М., 1988. С. 164.

1495

Кобищанов Ю. М. Полюдье. . . С. 236.

1496

Там же. С. 240.

1497

Кобищанов Ю. Μ. Священные цари // Традиционные и синкретические религии Африки. М., 1986. С. 199.

1498

Кобищанов Ю. М. Полюдье. . . С. 240.

1499

Не отделяют дань от полюдья и другие этнографы. См., напр.: Попов В. А. «Хождение в Абомей в сухое время года», или к вопросу об инверсиях полюдья // Ранние формы политической организации. . . С. 331, прим. 7.

1500

Соловьев С. М. Соч. Кн. 1. С. 215–216.

1501

Дьяконов Μ. Очерки общественного и государственного строя древней Руси. СПб., 1912. С. 185.

1502

Там же.

1503

Приселков Μ. Д. Киевское государство второй половины X в. по византийским источникам // Учен. зап. Ленингр. ун-та. Серия исторических наук. Вып. 8. 1941. С. 235, 236.

1504

Мавродин В. В. Образование Древнерусского государства. Л., 1945. С. 244.

1505

Там же. С. 155.

1506

Там же. С. 244.

1507

Мавродин В. В. Образование Древнерусского государства и формирование древнерусской народности. М., 1971. С. 66.

1508

Там же.

1509

Рыбаков Б. А. Первые века русской истории. М., 1964. С. 36–37.

1510

См.: Рыбаков Б. А. 1) Смерды // История СССР. 1979, № 2; Киевская Русь и русские княжества XII-XIII вв. М., 1993. С. 278, 318–329.

1511

Горемыкина В. И. Возникновение и развитие антагонистической формации в средневековой Европе (Опыт историко-теоретического исследования на материале варварских королевств Западной Европы и Древней Руси). Минск, 1982. С. 63.

1512

Данилова Л. В. Сельская община в средневековой Руси. М., 1994. С. 180.

1513

Там же. С. 181.

1514

См.: Фроянов И. Я. Киевская Русь: Очерки отечественной историографии. Л., 1990. С. 148–171.

1515

А. П. Новосельцеву кажется, будто раннее упоминание о людье, кроме сочинения Константина, содержится и в «русских источниках», под которыми он разумеет запись Повести временных лет «под 945 годом, когда древляне убили киевского князя» (Новосельцев А. П. Арабские источники об общественном строе восточных славян IX в.-первой половины X в. (полюдье) // Социально-экономическое развитие России. Сб. статей к 100-летию со дня рождения Николая Михайловича Дружинина / Отв. ред. С. Л. Тихвинский. М., 1986. С. 23). Это, по меньшей мере странно, поскольку Повесть временных лет говорит о дани, а не о полюдье. А. П. Новосельцев, по всей видимости, исходит из распространенного в литературе представления о полюдье как объезде подвластного населения с целью сбора дани. Это и позволяет ему находить полюдье там, где его нет, т. е. чересчур вольно обращаться с источником, привнося в него чуждые ему элементы. А. П. Новосельцев поступает примерно так, как Б. А. Рыбаков, который заявляет, что «путешествие ради сбора дани носило название «полюдья». Летописец избегает этого слова, хотя и поход Игоря, стоивший ему жизни, и поездка Ольги по Деревской земле точно соответствуют этому термину» (Рыбаков Б. А. Смерды. С. 39). Но так можно доказать все, что захочется.

1516

Приселков М. Д. Киевское государство второй половины X в. .. С. 228. «Константин Багрянородный передает в греческой транскрипции древнерусский термин πολυδια», – замечает А. А. Горский.– См.: Горский А. А. Древнерусская дружина. М., 1989. С. 96.

1517

Константин Багрянородный. Об управлении империей. М., 1989. С. 51.

1518

Черепнин Л. В. Спорные вопросы истории феодальной земельной собственности в IX-XV вв. // Новосельцев А. П., Пашуто В Т., Черепнин Л. В. Пути развития феодализма (3акавказье, Средняя Азия, Русь, Прибалтика). М., 1972. С. 152. Весьма спорную трактовку сообщения Константина о полюдье предложил М. Ю. Брайчевский. Слово «полюдье» в греческом тексте он считает не русским словом и производит его от греческого «полис» – «город». Отсюда у М. Ю. Брайчевского «полюдия» – «городки», «феодальные замки». Оказывается, Багрянородный рассказывает не о круговом объезде росами подвластных Киеву восточнославянских земель, а о том, что феодальные собственники разъезжались на зиму по своим замкам, где жили, эксплуатируя зависимых крестьян (Брайчевский М. Ю. По поводу одного места из Константина Багрянородного // Византийский временник. Т. XVII. М.; Л., 1960 С. 144–145). Надо сказать, что в вопросе о «городках» Константина ученый не оригинален. Еще Л. Нидерле производил πολυδια от греческого πολδιоυ, , якобы «маленький городок», против чего возражал М. Фасмер. – См.: Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. М., 1971. Т. III. С. 321–322.

1519

Константин Багрянородный. Об управлении империей. С. 316 По А. П. Новосельцеву, «отношения между Киевом и другими землями регулировались договорами (русское «ряд», греческое «пакт отчего Константин Багрянородный именует большинство славян «пактиотами Киева»). Этими же договорами определялось право великого князя на полюдье – основной источник благосостояния ранних киевских князей и их дружины (руси). Но, очевидно, не все области находились в одинаковом положении» (Новосельцев А. П. Образование Древнерусского государства и первый его правитель // Вопросы истории. 1991, № 2–3. С.1 5). За термином «пактиоты», полагает В. Я. Петрухин, скрывались те, кто выплачивал дань по договору-«пакту». – Петрухин В. Я. Начало этнокультурной истории Руси IХ-ХI веков. М., 1995. С. 146.

1520

Ср.: Развитие этнического самосознания славянских народов в эпоху раннего средневековья. М., 1982. С. 322; Новосельцев А. П. Арабские источники. . . С. 26; Горский А. А. Древнерусская дружина. С. 96.

1521

Рыбаков Б. А. Киевская Русь... С. 318.

1522

Константин Багрянородный. Об управлении государством. С. 291–292.

1523

См.: Янин В. Л. Новгородские акты XII-XV вв. Хронологический комментарий. М., 1991. С. 135.

1524

ГВНП. М.; Л., 1949. № 81. С. 140.

1525

Приселков М. Д. Киевское государство второй половины X в.... С. 236.

1526

Древнерусские княжеские уставы XI-XV вв. М., 1978. С. 141.

1527

Приселков М. Д. Киевское государство второй половины X в. . . С. 236.

1528

Дьяконов М. А. Очерки... С. 185; ПРП. М., 1953. Вып. II. С. 46: Щапов Я. Н. 1) Смоленский устав князя Ростислава Мстиславича // Археографический ежегодник за 1962 год (к 70-летию академика М. Н. Тихомирова). М., 1963. С. 41; 2) Церковь в системе государственной власти древней Руси // Новосельцев А. П. [и др.]. Древнерусское государство и его международное значение. М., 1965 С. 280; 3) Княжеские уставы и церковь в древней Руси ХI-ХV вв. М., 1972. С. 148; 4) Государство и церковь Древней Руси Х-ХIII вв. М., 1989. С. 78–79; Алексеев Л . В. 1) Устав Ростислава смоленского 1136 г. и процесс феодализации Смоленской земли // Slowaniew dziejach Europy. Poznan, 1974. С. 109; 2) Смоленская земля в IX-XIII вв.: Очерки истории Смоленщины и Восточной Белоруссии М., 1980. С. 110.

1529

Древнерусские княжеские уставы ХI-ХV вв. С. 142–143.

1530

Там же. С. 143.

1531

См.: Дьяконов М. А. Очерки... С. 185.

1532

Нельзя поэтому согласиться с А. И. Роговым и Б. Н. Флорей в том, что полюдье – это «наезды дружины на земли восточнославянских объединений, лежавших за пределами «Русской земли», во время которых дружина, взимая дань, «насиляше» местное население» (Развитие этнического самосознания... С. 105). Полюдье не было связано с насилием, поскольку в основе его лежал «дар» – Добровольные приношения людей своим правителям.

1533

Алексеев Л. В. Смоленская земля... С. 110. См. также: Алексеев Л. В. Устав Ростислава смоленского... С. 110.

1534

Алексеев Л. В. Смоленская земля. .. С. 110.

1535

Алексеев Л. В. Устав Ростислава смоленского. . . С. 109.

1536

См.: Фроянов И. Я., Дворниченко А. Ю. Города-государства Древней Руси. Л., 1988. С. 212–217.

1537

См.: Фроянов И. Я. 1) Смерды в Киевской Руси // Вестн. Ленингр. ун-та. 1966, № 2; 2) Киевская Русь: Очерки социально-экономической истории. Л., 1974. С. 113–126.

1538

ПСРЛ. М., 1962. Т. 1. Стб. 408–409. См. также: ПСРЛ. М., 1995. Т. 41. С. 120.

1539

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 408; Т. 41. С. 120.

1540

Рыбаков Б. А. Киевская Русь. . . С. 277–278.

1541

Рыбаков Б. А. Смерды. С. 40.

1542

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 408.

1543

ПСРЛ. Т. 41. С. 120.

1544

Рыбаков Б. А. Смерды. С. 40.

1545

Характерен в этой связи сам термин «полюдье», восходящий к слову «люди». На языке восточных славян «люди» есть «свободные члены рода, свои среди своих» (Колесов В. В. Мир человека в слове Древней Руси. Л., 1986. С. 144). Важно подчеркнуть, что в эпоху родового быта «людьми» называли «своих» (Там же). В Лревней Руси люди выступали как «свободные подданные, народ, подвластный, но «свой"» (Там же. С. 141). Отсюда и полюдье – это сбор со «своих», но не с «чужих». Последние, как мы знаем, платили дань.

1546

См., напр.: ПСРЛ. Т. 1. Стб. 386–387.

1547

Данилова Л. В. Сельская община. . . С. 184, прим. 133.

1548

См.: Фроянов И. Я. Смерды в Киевской Руси.

1549

ПСРЛ. Т. 1. Стб. 374.

1550

ПВЛ. М.; Л., 1950. Ч.1. С. 143.

1551

НПЛ. М.; Л., 1950. С. 104.

1552

Рыбаков Б. А. Киевская Русь... С.318.

1553

Пережиточный характер оно приняло, по всей видимости, позднее, или за пределами древнерусского периода нашей истории. – См.: Назаров В. Д. Полюдье и система кормлений. Первый опыт классификации нетрадиционных актовых источников // Общее и особенное в развитии феодализма в России и Молдавии. Проблемы феодальной государственной собственности и государственной эксплуатации (ранний и развитой феодализм). Чтения, посвященные памяти академика Л. В. Черепнина. Тезисы докладов и сообщений. 1. М., 1988. С. 163–170.

1554

См.: Фроянов И. Я. 1) Киевская Русь: Очерки социально- экономической истории; 2) Киевская Русь: Очерки социально-политической истории. Л., 1980; 3) Мятежный Новгород: Очерки истории государственности, социальной и политической борьбы конца IX-начала XIII столетия. СПб., 1992; 4) Древняя Русь. Опыт исследования истории социальной и политической борьбы М.; Спб., 1995.

1555

См.: Фроянов И. Я. Киевская Русь: Очерки социально-политической истории. С. 118–149.

1556

Рыбаков Б. А. Киевская Русь. . . С. 329.

1557

Рыбаков Б. А. Смерды. С. 46.

1558

Отсюда понятно, почему исследователь связывает с полюдьем сообщения восточных авторов о насилиях, чинимых русами над славянами. – Рыбаков Б. А. Киевская Русь... С. 329.

1559

Новосельцев А. П. Арабские источники. . . С. 23.

1560

См.: Фроянов И. Я. Киевская Русь: Очерки социально-политической истории. С. 11–13.

1561

Новосельцев А. П. Арабские источники. . . С. 24.

1562

Там же. С. 25.

1563

Поэтому поляне были освобождены от полюдья киевских князей. – Там же. С. 24.

1564

В согласии с этой мыслью А. П. Новосельцев, подобно Б. А. Рыбакову, иллюстрирует восточнославянское полюдье ссылками на тексты Ибн-Русте и Гардизи, где говорится о насильственном изъятии русами у славян пищевых продуктов. – Новосельцев А. П Арабские источники... С. 25.

1565

Новосельцев А. П. Древнерусское государство // История Европы с древнейших времен до наших дней. В 8-ми томах. М., 1992 Т. 2. С. 201, 203. Об исчезновении полюдья говорят и другие исследователи. «На смену полюдья приходит «повоз» –поступление дани от общин непосредственно в княжеские крепости», – заявляет Б. А. Тимощук. – См.: Тимощук Б. А. Восточные славяне: от общины к городам. М., 1995. С. 239.

1566

Горский А. А. Древнерусская дружина. С. 33–34.

1567

Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. М., 1964. Т. 1. С. 484; Этимологический словарь русского языка. М., §1973. Т. 1. Вып. 5. С. 13–14.

1568

Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. Т. III. С. 321.

1569

Но это не означает, что полюдье развивается из дани, как считает А. А. Горский.– См.: Горский А. А. Древнерусская дружина. С. 33.

1570

См.: Этимологический словарь русского языка. Т. 1, вып. 5. С. 13–14.

1571

Там же. С. 14. См. также: Machek V. Etimlogicku slovnik jazyka ceskeho a slovenskeho. Praha, 1957. S. 80.

1572

По Б. А. Рыбакову, «полюдье – архаичный институт, восходящий, по всей видимости, еще к концу родоплеменного строя» (Рыбаков Б. А. Смерды. С.м39). Правильнее, по нашему мнению, было бы сказать, что полюдье восходит к эпохе расцвета родоплеменного строя.

1573

Ср.: Горский А. А. Древнерусская дружина. С. 39.

1574

Рыбаков Б. А. Смерды. С. 46.

1575

Древние германцы. М., 1937. С. 64. А. Я. Гуревич полагает, что добровольность приношений, о которой говорит Тацит, «могла быть иллюзорной: в случае если вождь обладал значительным могуществом, сомнительно, чтобы кто-либо в племени решился бы не почтить его подарком» (Гуревич А. Я. 1) Древненорвежская вейцла (из истории возникновения раннефеодального государства в Норвегии) // Научные доклады высшей школы. Исторические науки. 1958, № 3. С. 144; 2) Свободное крестьянство феодальной Норвегии. М , 1967. С. 122–123). Довод А. Я. Гуревича звучит неубедительно. Чем могущественнее и удачливее был вождь, тем желаннее он был как правитель, а значит, тем искреннее и неподдельнее становились дары, ему приносимые. Ведь могущество и сила вождя, по языческим понятиям, есть могущество и сила племени. – См.: Леви-Брюль Л. Сверхъестественное в первобытном мышлении. М., 1994. С. 65, 197–200.

1576

См.: Колесницкий Н. Ф. К вопросу о раннеклассовых общественных структурах // Проблемы докапиталистических обществ / Отв. ред. Л. В. Данилова. М., 1968. Кн. 1. С. 623.

1577

Свердлов М. Б. Общественный строй славян в VI – начале VII века // Советское славяноведение. 1977, № 3. С. 56.

1578

Там же.

1579

И в одном и в другом были заинтересованы широкие круги соплеменников вождя, поскольку жертвоприношения и ритуальные пиры имели важное общеплеменное значение.

1580

Фроянов И. Я. Киевская Русь: Очерки социально-политической истории. Л., 1980. С. 16–17.

1581

Константин Багрянородный. Об управлении империей. С. 51.

1582

См.: Ардзинба В. Г. Ритуалы и мифы древней Анатолии. М , 1982. С. 22.

1583

Там же.

1584

Там же. С. 169.

1585

Там же.

1586

Там же.

1587

Кобищанов Ю. М. Полюдье и его трансформация при переходе от раннего к развитому феодальному государству // Отв. ред. Б. А. Рыбаков. М., 1987. С. 145.

1588

Ардзинба В. Г. Ритуалы и мифы. . . С. 169. Кобищанов Ю. М. 1) Священные цари. С. 199. 2) Полюдье и его трансформация. . . С. 146.

1589

Кобищанов Ю. М. Полюдье и его трансформация. . . С. 140–141. В другой своей работе Ю. М. Кобищанов пишет: «Сакральный смысл полюдья заключается в том, что священный царь (или вождь-жрец), обходя со свитой и жрецами подвластные ему земли, укрепляет свою силу в святилищах и вместе с тем «передает» землям плодородие». – Кобищанов Ю. М. Священные цари. С.199. См также: История первобытного общества. Эпоха классообразования/ Отв.ред. Ю. В. Бромлей. М., 1988. С.424.

1590

Ардзинба В. Г. Ритуалы и мифы... С. 22.

1591

Там же. С. 170.

1592

Там же.

1593

Кобищанов Ю. М. Полюдье и его трансформация... С. 136. Необходимо подчеркнуть, что это «изъятие» базировалось не на принуждении, а на взаимном согласии сторон, нуждающихся друг в друге. Мы не можем поддержать ΙΟ. М. Кобищанова, когда он говорит, что полюдье являлось отчуждением прибавочного продукта на месте его производства «в виде дани» (Там же.) Не беремся судить об иных народах, но у восточных славян полюдье представляло собой «отчуждение прибавочного продукта» в виде добровольных приношений, даров «людей» своему властителю-князю, а не дани, которая изымалась, как не раз отмечалось нами, силой у покоренный оружием соседних племен и народов.

1594

Там же. С. 140.

1595

Ардзинба В. Г. Ритуалы и мифы... С. 170; Кобищанов Ю.М. Полюдье и его трансформация... С. 140.

1596

Кобищанов ΙΟ. М. Полюдье и его трансформация... С. 136.

1597

Новосельцев А. П. Арабские источники... С. 24.

1598

Новосельцев А. П. Восточные источники о восточных славянах и руси VI-IX вв. // Новосельцев А. П. [и др.]. Древнерусское государство и его международное значение. М., 1965. С. 389.

1599

Рыбаков Б. А. Киевская Русь... С. 277–278. К вятичам относят свидетельство Ибн Русте и другие исследователи (см., напр Кобищанов Ю. М. Полюдье и его трансформация... С. 146; Горский А. А. Древнерусская дружина. С. 34). А. П. Новосельцев не согласен с такой племенной привязкой (Новосельцев А. П. 1) Арабские источники. . . С. 24; 2) Восточные источники. . . С. 393–394). Для нас неважно, к какому восточнославянскому племени относится известие Ибн Русте. Намного существеннее то, что он ведет речь о союзе родственных племен. – См.: Рыбаков Б. А. Киевская Русь. . . С. 277; Горский А. А. Древнерусская дружина. С. 34.

1600

Рыбаков Б. А. 1) Первые века русской истории. М., 1964. С. 29–30; 2) Новая концепция предыстории Киевской Руси // История СССР. 1981, № 2. С. 52; 3) Киевская Русь... С. 278.

1601

Рыбаков Б. А. Киевская Русь... С. 278.

1602

См.: Мавродин В. В., Фроянов И. Я. Об общественном строе восточных славян в свете археологических данных // Проблемы археологии. Вып. II. Л., 1978. А. П. Новосельцев называет в данной связи большую родственную семью, сохранявшуюся у славян VIII – XI вв. – Новосельцев А. П. Восточные источники. . . С. 395.

1603

Замечательно, что статья 13 Краткой Правды среди похищенных предметов выделяет одежду («порт»), причем в одном ряду с конем и оружием, игравшими в языческих верованиях восточных славян важную роль. Об особом значении одежды в сознании язычников свидетельствует факт выставления в киевских церквах «портов» первых русских князей. – ПСРЛ. М., 1962. Т. 1. Стб. 418.

1604

Гуревич А. Я. Богатство и дарение у скандинавов в раннем средневековье (некоторые нерешенные проблемы социальной структуры дофеодального общества) // Средние века. М., 1968. Вып. 31. С. 184.

1605

Там же. С. 186. См.: Леви-Брюль Л. Сверхъестественное в первобытном мышлении. С. 258.

1606

Одежда, по убеждению древних людей, настолько была связана с ее владельцем, что, например «одеяние священного царя убивает тех, кто им пользуется». Одно прикосновение мужчины к женской одежде казалось пагубным. Оно ослабляло мужчину настолько, что он не мог иметь успеха «ни на охоте, ни в рыбной ловле, ни на войне» (Фрэзер Дж. Дж. Золотая ветвь. М., 1980 С. 237). Согласно древним верованиям, от одежды людей исходила магическая сила, которую старались улавливать. Примечательно, что «одежда связывалась с символикой узла», а сам узел означал единение Неба и Земли, различных микро- и макромиров (Маковский Μ. М. Сравнительный словарь мифологической символики в индоевропейских языках: Образ мира и миры образов. Μ., 1996. С. 245, 246, 334). Заслуживает внимания и тот факт, что слово «узел» было связано со значением «жертва» (там же. С. 351, 352) Поэтому взимание одежды можно рассматривать как жертвенный дар.

1607

Б. Α. Рыбаков и А. П. Новосельцев связывают с восточнославянским полюдьем еще два свидетельства восточных авторов о русах (Рыбаков Б. А. Киевская Русь. . . С. 329; Новосельцев А. П. Арабские источники. . . С. 25). Первое из них принадлежит Ибн Русте, а второе – Гардизи: «Они [русы] не имеют пашен, а питаются лишь тем, что привозят из земли славян»; «всегда 100–200 из них [русов] ходят к славянам и насильно берут с них на свое содержание, пока там находятся». Эти свидетельства, как нам представляется, не имеют отношения к полюдью – добровольным приношениям, собираемым восточнославянскими князьями в «своих» Племенных союзах. Они должны привлекаться при изучении даннических отношений среди восточного славянства. – См. с. 362–363 Настоящей книги.

1608

Это «кружение» (объезд) могло осуществляться вдоль пограничья с «чужими» землями, или территорией соседних этнополитических образований. В. Л. Назаров усматривает здесь реализацию «нерасчлененной» идеи о «суверенитете и собственности на землю главы раннеклассового образования». Вот почему, согласно В. Л. Назарову, символичен «не просто факт объезда подвластной ему территории, но объезда по периметру границ или близкому маршруту... Этому соответствует известный по источникам более позднего времени обряд установления границ путем обхода с выполнением определенного ритуала при земельных конфликтах. Следует предполагать, что импульс к развитию представлений о суверенных и собственнических правах давали усложнение и обоснование функций полюдья наряду с усложнением структуры корпорации лиц, обеспечивающих полюдьем свое существование (не говоря о религиозном факторе)» (Назаров В. Л. Полюдье и система кормлений. . . С. 164). Нам представляется, что в данном случае именно «религиозный фактор» должен быть поставлен на первый план, а не собственнические интересы «главы раннеклассового образования». Объезд сакральным правителем подвластной ему территории «по периметру границ или близкому маршруту» означал периодически возобновляемое табуирование (или освящение – см.: Фрэзер Дж. Дж. Золотая ветвь. С. 262) земли, призванное обеспечить живущим на ней людям защиту от внешних враждебных сил и благоденствие. –См.: Ардзинба В. Г. Ритуалы и мифы... С. 22: Кобищанов Ю. М. Полюдье. . . С. 247, 248, 250.

1609

Важное значение имели ритуальные пиры, где происходило «причащение» едой и хмельными напитками, совершались жертвприношения, связанные с отправлением религиозного культа. – См. Бенвенист Э. Словарь индоевропейских социальных терминов. I. Хозяйство, семья, общество. II. Власть, право, религия. М., 1995 С. 66; Гуревич А. Я. Свободное крестьянство. . . С. 126, 127.

1610

См.: Фроянов И. Я. Киевская Русь: Очерки отечественной Историографии. Л., 1990. С.162, 164, 167–168.

1611

Кобищанов Ю. М. Полюдье и его трансформация... С. 151.

1612

Там же. С. 136.

1613

Там же.

1614

Там же. С. 145.

1615

Отсюда у него рассуждения о полюдьях у древлян и уличей, которые, согласно летописи, давали дань, а не полюдье.

1616

См.: Фроянов И. Я. Мятежный Новгород: Очерки истории Государственности, социальной и политической борьбы конца XII- начала XIII столетия. Спб., 1992. С. 122–123.

1617

Ср.: Новосельцев А. П. Арабские источники... С. 24. Красноречивы в этом отношении некоторые детали, содержащиеся в документе более позднего времени – жалованной грамоте князя Мстислава Владимировича и его сына Всеволода новгородскому Юрьеву монастырю. Князья пожаловали обители волость Буйцы «съ данию, и съ вирами, и съ продажами» (ГВНП. С. 140, № 81). Чернецам, следовательно, было предоставлено право сбора названных волостных доходов (см.: Аграрная история Северо-Запада России. Вторая половина XV-начало XVI в. Л., 1971. С. 68, 85; Фроянов И. Я. Киевская Русь: Очерки социально-экономической истории. Л., 1974. С. 78–79). Но когда речь заходит о полюдье, Мстислав говорит: «А яз дал рукою своею и осеньнее полюдие даровьное, полътретиядесяте гривьн святому же Георгиеви». Как явствует из источника, монастырь сам собирает волостные доходы в виде даней, вир и продаж, тогда как полюдье получает непосредственно от самого князя («дал рукою своею»), В этом мы слышим отзвук древней традиции неразрывной связи князя с полюдьем.

1618

См.: Фроянов И. Я. Киевская Русь: Очерки социально-экономической истории. С. 85–87.

1619

См.: Щапов Я. Н. 1) Церковь в системе государственной власти... С. 302, 303–307; 2) Государство и церковь Древней Руси. С. 77–79.

1620

Щапов Я. Н. Церковь в системе государственной власти С. 280.

1621

Историк приводит свидетельства о церковной десятине, содержащиеся в Повести временных лет, Новгородской Первой летописи, сокращенном виде Пролога, Памяти и похвале князю Владимиру Иакова Мниха, Уставе князя Владимира, Житии князя Владимира и др. – Шапов Я. Н. Государство и церковь Древней Руси... С. 76–77.

1622

Щапов Я. Н. Государство и церковь Древней Руси... С. 78–79.

1623

Леви-Брюль Л. Сверхъестественное в первобытном мышлении. М., 1994, С. 348.

1624

Первобытный стиль мышления, мотивации поведения первобытных людей обнаруживаются даже у современного человека. По наблюдениям Л. Леви-Брюля, «в нашем обществе не исчезли представления и ассоциации представлений, подчиненные закону сопричастности. Они сохраняются, более или менее независимые, более или менее ущербные, но неискоренимые, бок о бок с теми представлениями, которые подчиняются логическим законам. Разумение в собственном смысле стремится к логическому единству, оно провозглашает необходимость такого единства. В действительности, однако, наша умственная деятельность одновременно и рациональна и иррациональна: пра-логический и мистический элементы сосуществуют с логическими» (Леви-Брюль Л. Сверхъестественное в первобытном мышлении С. 371). Примечательны в данной связи и слова К. Леви-Строса: «Все цивилизации, считающиеся (справедливо или ошибочно) высокоразвитыми– христианство, ислам, буддизм и, в несколько ином плане, цивилизация технического прогресса, ныне сближающая их, – по мере своего распространения вбирали в себя элементы «первобытного образа жизни, «примитивного» мышления, «примитивного» поведения которые всегда были объектом антропологических исследований. Незаметно для нас такие «примитивные» элементы видоизменяют эти цивилизации изнутри» (Леви-Строс К. Первобытное мышление. М·· 1994. С. 31). Тем больше оснований для сближения явлений, относящихся к различным этапам развития архаических обществ.

1625

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 21. С. 164.

1626

Там же. С. 108.

1627

Социально-экономические отношения и соционормативная культура. М., 1986. С. 36.

1628

Лавров Л. И. Этнография Кавказа. Л., 1982. С. 76. См. также: Социально-экономические отношения и соционормативная культура. С. 37.

1629

История первобытного общества. Эпоха первобытной родовой общины / Отв. ред. Ю. В. Бромлей. М., 1986. С. 405.

1630

Лавров Л. И. Этнография Кавказа. С. 71–72.

1631

Не случайно «в самой глуб