Азбука верыПравославная библиотекапрофессор Александр Павлович ЛопухинОбращение святого апостола Павла. Глава из новой книги английского богослова Фаррара
Распечатать
Скачать как mobi epub fb2 pdf Оригинал (pdf)
 →  Чем открыть форматы mobi, epub, fb2, pdf?


профессор Александр Павлович Лопухин

Обращение святого апостола Павла. Глава из новой книги английского богослова Фаррара

От переводчика

   Есть книги, которые говорят сами за себя несравненно больше, чем, сколько может сказать о них самый благорасположенный критик. Таких книг не много, но тем они ценнее. К таким книгам без спорно принадлежат сочинения англиканского священника (каноника в Вестминстере) Фаррара. Всего пять лет прошло с того времени, как увидело свет первое его сочинение «Жизнь Иисуса Христа» и, однако же, за это корот­кое время, книга эта, успела облететь весь христианский Мир и появиться на всех христианских языках. До настоящего вре­мени она имела одних английских изданий двадцать семь и разош­лась в количестве двух сот тысяч экземпляров. А теперь уже возвещаются новые и разнообразные до бесконечности издания. В конце прошлого года вышло новое сочинение Фаррара: «Жизнь и деятельность ап. Павла» и за короткий срок своего полугодичного существования оно выдержало больше изданий, чем его первое сочинение за соответствующее время. Оно не только в Англии стадо распространяться с невероятной быстротой, но немедленно, после своего выхода в свет, перелетело чрез океан и на американской почве, где пишутся эти строки, выдержало уже четыре различных издания, одно за другим. Два из них дорогие, а два до невероятности дешёвые, народ­ные. Первое издание было двухтомное, в соответствие первому лондонскому изданию, ценою в 6 долларов; за ним следовало однотомное издание в 3 доллара и затем два народных издания (с полным текстом) в 50 и 40 центов или американ­ских копеек. Последнему бедняку теперь оно доступно здесь и всякий бедняк с усердием покупает его.
   В чем тайна такого несравненного успеха этих сочинений?
   Тайна эта глубока и в то же время ясна как день. Она заклю­чается в реакции вечно живого христианского духа против мертвящих оков, которыми усиливался убить его рационализм. Когда глашатаи критического рационализма впервые выступили со своим обновлённым язычеством, то, утомлённый прозой жизни, западноевропейский христианский мир почуял в рационализме как бы новое, живое веяние и с лихорадочною жаждою ринулся к новому источнику. Спрос оказался большим, ему соответствовало и предложение. Западная литература наводнилась «критическими» трудами. Но область критицизма оказалась не беспредельною и скоро критика сказала своё последнее слово в трудах Штрауса и Ренана. Это были верховные и последние пророки критического рационализма. От них начинается пово­рот. Высшей степени напряжения рационализм достиг соб­ственно в Штраусе, когда он всю евангельскую историю объявил чистым мифом. Далее уже некуда было идти, нечего отрицать. Ренан повернул уже назад и стал признавать за евангельской историей реальность, только подкрашенную мифом. Это была уже прямая измена чистому рационализму. Это было началом реакции. И реакция наверно заявила бы себя быстрее и сильнее, если бы рационализм не нашёл для себя опоры в ренановском компромиссе с христианством и осо­бенно в блестящем, романтическом стиле французского писателя.
   Христианско-богословская литература между тем бездейство­вала. Она, как бы врасплох, захвачена была наводнением критицизма. Мало-помалу, однако же, она оправилась и начала противодействовать рационализму. Но это противодействие было отрывочным и частным, и направлялось только против различных, частных пунктов критики. Преимущество в начав­шейся борьбе на стороне рационализма, который имел в свою пользу обаяние новизны и представил цельные, крупные труды. Для противовеса им также нужны были цельные и крупные труды. Потребность в них стала все более и более ощущаться, и они явились, когда время для них вполне созрело. Честь постановки таких трудов принадлежит английской литера­туре. Она стала поставлять их один за другим и перлами между ними являются сочинения Фаррара. За превосходное досто­инство этих трудов ручалась уже английская народность, про­изведшая их. Между тем, как в главном произведении Штрау­са, было слишком много немецкой туманности и тяжеловеснос­ти, а в главном произведении Ренана слишком много французского легкомыслия, в английских трудах не было таких крайностей и они отличались своим ясным и здоровым смыслом. И вот, когда это здравомыслие совпало в Фарраре с сильным талантом, то и явилось в свет произведение, которое, как я выражался в другом месте, «своей здравой критикой затмило туманно-критическое творение Штрауса, а превосходным стилем и великолепным историческим анализом, и обрисовкой исторических условий и обстоятельств, далеко оставило позади себя пресловутого французского автора пресловутой «Жизни Иисуса», вылощенный стиль которого разве уступает только его бесконечному легкомыслию1. От этих трудов новой жизнью повеяло для христианского духа, и он с отрадой остановился на них, вырвавшись из холодных и удушающих оков критического рационализма, который к тому — же год от года все более и заметнее мельчает. Собственным отрицанием, подкопав под собою почву, рационализм теперь уже ищет сомнительной опоры то в грубом материализме, то в обновлённой нирване, т. е. в «философии бессознательного». Реакция побеждает его, и в этом заключается тайна успеха сочинений Фаррара, а ближайшая причина этого конечно в превосходных качествах их.
   Новый труд Фаррара составляет как-бы продолжение его первого труда. В первом он воплотил в повествовательной форме высшее слово богословско-научного знания о Христе; теперь он то же самое делает по отношению к величайшему из апостолов. Исполнение одинаково хорошо как в том, так и в другом сочинении. То же богатство научного знания, то же мастерство в обрисовке исторических условий и обстоятельств, та же свежесть красок и художество в живописи. В одном отношении, однако же, новое сочинение едва ли не имеет преимущества над первым. Имея дело с обыкновенным, хотя и богопросвещённым человеком2, автор мог с большей смелостью проникать в душевную, психическую жизнь и открывать там сокровенные мотивы внешних действий. Здесь больше применения могла находить библейская психология. Библейско-психологическая сторона мне представляется самою ценною в труде Фаррара. Она составляет высший цвет библейского знания. Наша отечественная библейская литература ещё далека от неё3. У нас ещё только едва начинается первая ступень научно-библейского знания, едва начинается научное изучение археологии и географии, как внешних условий библейских событий. Следующею ступенью должно быть живое применение данных археологии и географии к библейским событиям, или научно-художественное воспроизведение библейско-исторических образов. Западная литература давно уже достигла этой ступени и подобные произведения бесчисленны. У нас же делались самые робкие и слабые попытки подняться на неё, в отдельных, незначительных статьях. Между тем, такая научно-художествен­ная обработка библейских событий, чрезвычайно важна в смысле сильнейшего впечатления их и связанных с ними нравственных уроков в душе читателя. Одно впечатление мы выносим из чтения отрывочной и краткой летописи, и совсем другое из художественной обработки летописного сюжета в талантливом историческом произведении. Там мы имеем сухой, мёртвый факт, изолированный от почвы; здесь мы видим все условия, произведшие этот факт. То же самое можно сказать и относительно библейских фактов. Благодаря обычной крат­кости, библейские факты часто представляются не связанными и трудно согласуемыми, и это единственно оттого, что все второ­степенные условия и обстоятельства опущены. Эту пустоту и должна наполнить наука в связи с художеством. Это, прежде всего, относится к внешним фактам. Тут пособием могут служить данные археологии, географии, этнографии и т.п. внешних наук. Но то же самое относится и к внутренним фактам, и здесь уже пособием может служить только психология. Это уже будет высшим библейско-научным знанием, и оно-то в новом сочинении Фаррара находит несравненное выражение. Его психологический анализ вводит нас в сокровенную глубь психической жизни, и даёт возможность проследить внутреннюю душевную работу до самого последнего её выражения в данном факте. Сам факт от этого получает новую свежесть и жизненность.
   В предлагаемой главе этот библейско-психологический элемент выступает с особенною яркостью. Мы имеем библейский факт — мгновенное превращение ап. Павла из свирепого гонителя христианства в неутомимого и ревностного его проповедника. Как, такой сильный характер мгновенно сломился и от одной крайности перешёл к другой (рационалисты обыкновенно «крайностью» называют его несравненную ревность о распространении прежде гонимого учения), — для объяснения этого мы имеем только чудо. Но ведь чудо никогда не бывает противоестественным. Оно только сверхъестественно и всегда совершается не без участия естественных, готовых сил. Где же эти силы в данном факте? Они нам не даны в рассказе о нем, кроне некоторых случайных штрихов. А между тем они должны были существовать. Отыскать эти силы, указать и определить их то или другое сочетание, ту или другую работу их, указать причину, вызвавшую это сочетание и эту работу — это составляет задачу библейской психологии. Фаррар исполняет эту задачу с неподражаемым мастерством. Он следить за всеми возможными движениями души Савла, его вопросами и сомнениями — до самого чуда. Его психологический анализ подводит вас к самому чуду, и вы боитесь даже, чтобы он не разложил само чудо на естественные психологические элементы и, однако же, чудо остаётся во всей своей таинственной недоступности и реальности. Естественное и сверхъестественное здесь сходятся так близко, что будто теряется грань между ними и, однако же, эта грань остаётся непроходимой бездной. Законы психологической жизни здесь сохраняют свою полную самобытность, но и чудо сохраняет свой таинственный характер. Психологический анализ открывает только закон взаимодействия между двумя элементами.
   В выборе главы для перевода я руководился, как важностью самого события, так и указанною особенностью этой главы. В самом переводе старался держаться, возможно, ближе к подлиннику. Как первое, так и это сочинение Фаррара написаны высокохудожественным языком. Многие страницы звучать поэтическим ритмом. В руках менее талантливого писателя этот язык легко мог бы перейти в напыщенность и фразёрство. Здесь, напротив — язык в каждом слове дышит жизнью, звучит как серебро, прозрачен как хрусталь. Поэтому, при переводе такой книги недостаточно ограничиваться только справкой с лексиконом о значении слов, как это сплошь и рядом делается в русских переводах; здесь надо вникнуть в тон, уловить гармонию ритма и передать её в соответствующих звуках. Удовлетворить всем этим требованиям в переводе отдельной главы я и не пытался. Русский переводчик в чужой земле окружён самыми неблагоприятными условиями для надлежащего перевода. Тут, за неимением готовых русских переводов, приходилось даже самому перелагать стихи, встречающиеся в главе. Требования эти обязательны только для того, кто возьмётся за полный русский перевод этого ценного труда.
   С внешней стороны пришлось допустить некоторые изменения. Для округлённости очерка главу лучше было начать с последней тирады предыдущей главы и в тексте нужно было сделать, некоторые изменения, впрочем, весьма незначительные, обусловленные изолированностью главы. Для экономии места учёная цитология вся опущена и оставлены только необходимые библейские сноски. Заголовочное четверостишие из Шиллера приведено у Фаррара в немецком подлиннике; для русских читателей я считал удобнее передать его в соответствующих русских стихах.
    А. Лопухин. Нью-Йорк 25 мая 1880 г.
    Силой вольного забвенья
    С прошлым связь свою порвите,
    И в святом все увлеченья
    В жертву новому несите.
    Шиллер
   В Иерусалиме не было больше дела для Савла. Христиане рассеялись из него, а те, которые ещё оставались там, укрылись в недоступные для преследований места. Но молодой ревнитель отеческих преданий не такой был человек, чтобы остановиться на половине дела. Он поразил одну голову гидры, но другие могли вырасти в новых местах. Он вырвал ересь с корнем в священном городе, но семена её попадали на плодородную почву в других местах и могли пышно взойти и разрастись там; поэтому он в своей чрезмерной ярости, по его собственному выражению4, начал преследовать их даже в чужих городах. Дамаск, он слышал, теперь стал главным гнездом этого ненавистного заблуждения; там он мог найти широкое поприще для своей деятельности, тем более что большинство живущих там иудеев признавали над собой главенство синедриона. Он отправился к первосвященнику, неудовлетворённый всеми своими прежними жестокостями, и предстал ему в таком душевном настроении, которое лучше всего определяется выражением, что он «дышал угрозами и убийствами на учеников Господа»5. Первосвященник (по всей вероятности Феофил, возведённый в этот сан Вителлием в день Пятидесятницы в 37 году по Р. X.) был саддукей, сын ненавистного дома Анны. Однако же не у него, а у Савла впервые возникла мысль о преследовании ереси в Дамаске6. Несмотря на то, что ревнитель принадлежал к другой школе и что ответственность за «кровь того человека» должна была пасть и на саддукеев вместе с последователями Гиллеля, Феофил выдал письма, которые уполномочивали Савла устроить судилище в Дамаске и приводить оттуда в Иерусалим в цепях всех, кого он найдёт, мужчин и женщин, для производства над ними высшего суда, примером милости которого могла служить для них участь Стефана. В обыкновенное время, когда иудейская автономия, которая всегда означала иудейскую нетерпимость, была стеснена строгими ограничениями со стороны римского правительства, исполнение такого жестокого поручения было бы невозможно; этот факт представлял бы непреодолимую трудность, если бы одно случайное выражение во втором послании к Коринфянам7 не давало ключа к объяснению данных обстоятельств. Из него видно, что город в то время находился более или менее в руках Арета, могущественного эмира Аравии. В Талмуде же есть указания, что Арет находился в дружественных отношениях с иудейским первосвященником. Таким образом, вот, сколько стеклось различных обстоятельств, чтобы дать Савлу исключительно благоприятный случай приводить христиан из Дамаска на суд синедриона. В другой раз никогда не могло представиться стольких благоприятных обстоятельств для искоренения ереси ненавистных назарян.
   Снабжённый верительными грамотами Савл отправился в путь, составляющий около 230 вёрст. Путешествие это тогда ве­роятно совершалось точно так же, как оно совершается теперь, на лошадях и мулах, которые необходимы для путешественника по тамошним ухабистым и дурным дорогам, при утомительных подъёмах и спусках, по непрерывно тянущимся крутым холмам. Савл, надо иметь в виду, путешествовал далеко не так, как Спаситель и его смиренные ученики. Проповедуя евангелие бедному люду, они не имели притязания на какое-либо выс­шее земное достоинство, на что-нибудь выше звания плотника назаретского и рыбаков галилейских, и потому ходили пешком с посохами в руках и котомками на плечах из деревни в деревню, подобно другим „людям той страны“, которых так презирали долгополые книжники. Савл был совершенно в ином положении, и небольшая свита, назначенная для него, относилась к нему с тем почтением, которое требовалось вообще в от­ношении к фарисею или раввину, а тем более к доверенному посланнику могущественного первосвященника Феофила.
   Но как бы путешествие ни совершалось, оно не могло занять меньше недели, и даже ярая ревность гонителя едва ли могла из­бавить его от обычной на востоке медленности путешествия. Таким образом, совершая свой путь по трудным и узким доро­гам, Савл был обречён на целую неделю невольных раз­мышлений. До сих пор он вращался в вихре обыденных занятий, оставлявших очень мало времени для спокойного размышления. Те деятельные розыски, домашние обыски, непрерывные судбища, постоянная распорядительность по исполнению наказаний, заключению в тюрьмы и даже быть может деятельное участие в избиении камнями мужчин и женщин, — все это, поглощало всю его деятельность и не давало ему времени прямо в лицо взгля­нуть трудному вопросу, или вникнуть в тайные предчувствия, которые начинали подниматься в его душе8. Гордость — гордость системы, природная гордость, обычная гордость самостоятельного мыслителя, исключительная национальная фарисейская гор­дость, в которой он воспитался — запрещала ему серьёзно по­думать, не заблуждался ли он, наконец. Без смирения нет искренности; без искренности не может быть любви к истине. Савл чувствовал, что он не мог и не хотел убедиться, не мог и не хотел допустить, чтобы весь опыт его тридцатилетней жизни был лишь ничтожной паутиной, и чтобы вся подзакон­ная праведность его была истасканной ветошью. Он не мог и не хотел допустить возможности, чтобы такие люди, как Пётр и Стефан, могли быть правы, между тем как люди подобные ему и членам синедриона могли заблуждаться; или чтобы Мессия мог быть каким-то назарянином, который был распят как злодей; или чтобы после стольких веков ожидания Мессии, так что вся религиозная жизнь еврея вращалась на ожидаемом пришествии Его, Израиль вдруг мог оказаться спящим и даже умертвил Мессию, когда Он, наконец, пришёл. Если подобные сомнения на момент вторгались в его мысли, то презрительная самоуверенность немедленно изгоняла их, и они искупались новою ревностью против обольстительного яда ереси, которая подобно змею дерзает заползать в сердца даже самих её гонителей. Что, как не дьявольское внушение, могло насильно возобновлять в его сознании слова и аргументы этих хулителей закона и храма? Но он ни за что не позволит себе снизойти в положение, какого ни будь заблуждающегося бродяги! Никогда не спустится до уров­ня невежественных людей, которые не знают закона и про­кляты за это!9
   Но навязчивые сомнения не удалялись от него. Пока у него было что делать, он мог рассеивать вторгающиеся мысли страстью и деятельностью. Но когда его дело закончилось, когда в Иерусалиме уже некого было преследовать, тогда эти сомнения опять стали сгущаться вокруг его, и он явственно слышал приближение их, как явственно слышатся звуки от подкрадывающихся шагов в пустом чутком пространстве. Не это ли и распаляло его ярость, и заставляло его „дышать угрозами и кровью»? Не это ли отчасти и побудило его идти к коварному саддукею и просить о новом поручении? Этот труд во имя закона, он на­деялся, избавить его от затруднительного состояния воли, мучив­шейся в борьбе против жгучих терзаний и разрушительных предчувствий.
   Теперь же, когда он день за днём двигался к Дамаску, мог ли он избавиться от собственных мыслей? Со своими спут­никами он не мог разговаривать; они просто назначены были ему для исполнения его приказаний. Они были подчинённые, простые сторожа синедриона, быть может, караульщики храма, невежествен­ные левиты, все дело которых должно было состоять только в том, чтобы па возвратном пути конвоировать несчастную партию трепещущих еретиков. Пустота же мысли, при которой удобно живёт большинство людей, для Савла, можно быть уверенными, была невозможною вещью. Он не мог не размышлять; мудрецы заповедовали религиозному иудею размышлять о началах и обетованиях закона. С того времени, как он встретился со Стефаном, быть может теперь в первый раз он имел полный досуг, спокойно и серьёзно объять весь вопрос, пользуясь дорожным уединением, при чем его мысли не могли быть сбиваемы с дороги влиянием фарисейских единомышленников. Он принуждён был войти в тайное судилище своей собственной сове­сти и поставить себя пред ним. Торжественность этого сурового судилища была гораздо страшнее и приговор его беспристрастнее, чем в синедрионе или в ареопаге, пред которым ему приходилось после стоять. Если в характере есть только какая-нибудь серьёзность; если червь порчи или порока не источил ещё всего сердца, которое не ветряно и не низко по природе, то чьё миросозерцание, чья нравственная жизнь не пере­вернулись бы совершенно — для многих переворот совершился бы уже в этот момент — под давлением серьёзных размышлений в течение нескольких дней непрерывного досуга?
   Итак, можно быть вполне уверенным, что, когда Савл день за днём подвигался вперёд при свете утреннего солнца или под блеском ярких звёзд восточной ночи, мысль его работала упорно. Она то уходила назад в далёкое прошлое, то сумрачно загля­дывала в будущее. Вспоминались счастливые годы в родном Тарсе, когда он ребёнком бегал по берегам серебристого Цидна; счастливые часы в школе Гамалиила, где впервые засияла пред его душой слава Моисея и Соломона, закона и храма, священства и избранного народа. Золотые были дни, когда он слушал об обетованном торжестве Мессии, и когда ему говорили, как близок тот день, в который святая земля станет владычицей царств, и высокомерная крепость Рима, которая теперь так гнетёт подчинённые ему народы, разлетится как черепок. Но не поблекло ли что-нибудь из блеска этих юношеских мечтаний? Что сделала для него праведность закона? Жил он, насколько касалось людей, честною жизнью. Он был чрезмерно ревностен, чрезмерно не укоризнен в преданиях отцов, но какую внутреннюю радость доставили они ему? Какое просвещение? Какое избавление от „за — кона его членов», который, чтобы он ни делал, упорно воюет против закона его духа? Его грехи гордости и страсти, его сла­бости, — разве не накажет за них ревнивый Бог? Да есть ли и вообще, какое ни будь средство против подзаконного проклятия „смерти»? Возможно ли вообще, какое ни будь избавление от этой непрерывной борьбы природы, не удовлетворяющейся собою и потому волнующейся подобно возмущённому морю? Обеспечено ли будет это избавление даже пришествием Мессии? Для народа это пришествие будет торжеством и победой; будет ли оно тем же и для личностей, будет ли миром совести, оправданием, избавлением от тяжкого рабства, забвением прошлых грехов, укреплением человека в его земной слабости?
   И по душе его молнией сверкнула мысль, что эти назаряне, которых он преследует и убивает, говорят, что всё это со­вершилось. Для них Мессия пришёл, и значит, они нашли мир. Правда, что их Мессия был, презираем и отвергнут; но не было ли это исполнением того, что сказано о слугах Иеговы в том пророчестве, на которое они постоянно ссылаются и которое обещает именно то, в чём белее всего нуждается его возмущённая совесть?
   Он взял на Себя наши немощи, и понёс наши болезни, а мы думали, что Он был, поражаем, наказуем н уничижён Богом. Но Он изъязвлён был за грехи наши, и мучим за беззакония наши; наказание мира нашего было на Нём, и ранами Его мы исцелились. Все мы блуждали как овцы, совратились каждый на свою дорогу; и Господь возложил на Него грехи всех нас10.
   Эта тирада из Исаии давала другой вид пониманию Мес­сии, отличный от того, которому его учили. Но раввины говори­ли, что все пророчества мессианские. Иисус быть распять. Рас­пятый Мессия — это ужасная идея; но хуже ли это того, как если — бы Мессия был прокажённым? И, однако же, идеальный слуга Ие­говы называется прокажённым11. Но если телесные качества Его ниже тех, каких вообще ожидал Израиль, то, несомненно, нрав­ственные качества, духовные особенности должны быть бесконечно возвышенные, как он и слышал это от ненавистных галилеян. Они говорили — и это были поистине благословенные сло­ва — о Мессии, что чрез Него они получили прощение грехов. Если это, правда, то, какое бесконечное блаженство наступило бы; безнадёжность тяжёлой борьбы кончилась бы навсегда. И закон обещает жизнь за совершённое послушание12. Но достигал ли кто когда-нибудь и мог ли кто достигнуть этого совершенного послушания?13 Было ли оно в языческом мире, который хотя и не имеет закона Моисеева, но имеет свой собственный закон природы? Было ли оно в иудейском мире? Увы, сколько глу­бокого разочарования заключается даже в одном этом вопросе! Анна, Каиафа, Феофил, Измаил Бен Фаби — составляют ли они образец праведности законной? А если, что также верно, и Из­раиль не достиг закона праведности, то на что оставалось наде­яться? О, счастливь тот, кому прощена подзаконная праведность, грехи кого покрыты! Блажен тот, кому Господь не вменяет греха! Какое блаженство — иметь вблизи себя бесконечного Бога, который казался всегда так далеко, видеть Его лицо, не затенённое облаками, не чрез сверкающий столп огня, но как че­ловек видит лицо своего друга! О, такой человек достиг бы пристанища от бури, покрова от непогоды, «тени от высокой скалы в земле жаждущей»14!
   И вот он с чувством угрызения все более и более заме­чали, что он неудержимо стремится по скользкому пути в об­ласть того самого учения, которое он смертельно гнал. Для этих назарян их Сын человеческий — действительный образ невидимого Бога. Прав ли он быль в таком случае, стараясь ис­требить веру столь чистую, столь возвышенную? Ересь ли она или нет, но что она чиста и возвышенна, этого он не мог не при­знать. Лицо Стефана, которое при его глазах облито было небесным светом, когда оно истекало кровью, неотвязчиво преследовало его, как оно преследовало его и после, о чём есть достоверные свидетельства. Мог ли Моисеев закон вдохнуть такой божественный энтузиазм? Мог ли он исполнить страдальцев таким непостижимым спокойствием, такою светлою надеждой? И где во всем Пятикнижии он мог найти наставления столь нежные, уроки столь дивные, любовь столь невыразимую, побуждения столь властные и неодолимые для души, как эти люди нашли в словах и в любви их Господа? Эти блаженства, которые он от них слышал, эти дела исцеляющей любви, о которых свидетельствуют столь многие, эти притчи, исполненные божественного просвещения, эти нравственные и духовные истины Учителя, который, хотя народ и распяль Его, говорил так, как никогда не говорил человек. Кто же был Тот, который вдохновись этих простых рыбаков и невежественных мытарей мудростью, недоступ­ной Гиллелю или Гамалиилу? Кто же был Тот, к кому Его последователи, умирая, обращали свой последний взор и воссылали свою последнюю молитву, Кто разливал над ними из отверстых небес несказанную славу и мир, превосходящий разумение? Кто был Тот, который по их заявлению воскрес из мёртвых; чьё тело, как известно, исчезло из гробницы в скале, в которую оно было положено; о котором эти честные галилеяне (они скорее готовы умереть, чем солгать) свидетельствовали, что они видели и слышали Его, что Он являлся им в саду, в горнице, на открытой дороге, четырём из них на туманном озере и более чём пятистам сразу на галилейской горе? Мог ли быть правым тот путь, который привёл его к преследованию их? Могло ли быть Божьей волею то, что заставило его идти по дороге упоенной кровью? Требовалось ли от него произ­водить те ужасы, когда он присуждал жену и мать в темни­цу и видел, как грубые слуги синагоги безжалостно бичевали людей, жизнь которых была любовью, смирением и святостью? Не заблуждался ли он, наконец, не принимал ли гордости за правоверие, ярости за ревность? Не избивал ли он святых зем­ли, тех, которые блистали добродетелью? Не был ли прав Гамалиил, когда он высказал возможность, что, восставая против этих людей, можно оказаться противником Божиим?
   Так день за днём его душа все более и более переполня­лась тревожными сомнениями, его воображение преследовалось сце­нами жестокости, которые вопреки всей его ревности терзали его душу, и так он все далее и далее ехал к Дамаску. При обыкновенных обстоятельствах он мог бы интересоваться горо­дами и картинами, которые приходилось проезжать: Вифлеем и Сломом; бархатно зелёными полями, расстилающимися у подошвы горы Горизина; гробницей и источником Иакова; Бефсаном с его воспоминаниями о несчастной кончине старого царя, от которого получил название сам город; голубыми отливами Галилейского озера с его бесчисленными воспоминаниями о том назаретском Пророке, последователей которого он старался истреблять. Но в течении этих дней, если я правильно сужу, единственным его желанием было двигаться поскорее и усиленной деятельностью из­бавиться от мучительных мыслей.
   И вот близок уже был конец пути. Гора Хермон давно уже сверкала пред путниками, а вон и цепь Антиливана. Они проехали голую, меловатую, волнистую равнину и достигли деревни Каукаб или «Звезда». Отсюда открывается вид, который поражает красотой глаза утомлённого путника. Благодаря золотоструйной Абан и извилистому Фарпару, протекающим по обе­им сторонам горного кряжа, пустыня цветёт подобно розе. Вместо серых и каменистых пустырей, вы начинаете проходить под трепещущими тенями вековых маслин. Внизу, из тихого моря зелени, среди листвы ореховых, гранатовых и пальмовых дерев, поднимаются террасообразные кровли и сверкающие купола незапамятно-многовекового города, красота которого во все века сравнивалась с красотою Божьего рая. Там, среди садов и ро­щ с роскошнейшими плодами, орошаемых прозрачными водами и позолоченных лучами не шелохнущегося утра, выглядывал этот «глаз востока», как называли Дамаск в древности. К этой-то стране потоков, к этому городу источников, к этому Божьему раю поспешал теперь Савл — не с вестью милости, не для того чтобы увеличить счастье и красоту этого уголка, но для того чтобы бичевать, убивать, заключать в темницы, и именно тех быть может его обитателей, которые были наиболее смиренны, наиболее благородны, наиболее чисты сердцем. А Савл, при всей его на­стойчивости в достижении цели, был человек с хрупкой нежностью в характере. Ревность и увлечение могли подвинуть его на дела же­стокости, но они никогда не могли подавить в нем инстинктов сочувствия к человеку и отвращения к страданию и крови. Можно ли сомневаться после этого, что при виде мерцающего, подобно (по восточной метафоре) «пригоршне жемчугов в сосуде из смарагда», города-ещё сильнее он почувствовал отвращение к своему нечистому делу, и ещё больнее стали раны от угрызений совести?
   Был полдень, а в Сирии полуденное солнце светит прямо над головой нестерпимым пламенем; безоблачное небо пышет как расплавленная медь; побелевшая земля блещет подобно же­лезу в печи; воздух при вдыхании дрожит и жжёт как бы проникнутый тонким пламенем. Чтобы Савл и его спутники продолжали свой путь даже в такие часы, для этого надо пред­положить в них мучительное нетерпение, страстную торопливость. В это время дня обыкновенно путешественник отдыхаете в та­верне или лежит под покровом своей палатки. Но ведь движениями этой партии управлял Савл, а он нетерпеливо спешил.
   И вдруг — кончилось всё: кончились нетерпеливая поспеш­ность, мучительная борьба, страшная миссия, яростное ослепление, лихорадочное желание подавить сомнения преследованием. Вокруг их вдруг заблистал сильный свет с неба. Его видел не только Савл, но и все спутники. Надо иметь в виду, что си­рийское полуденное солнце ни чем не можете быть превзойдено в своём блеске; но этот свет с неба был ещё поразитель­нее в своей яркости и ещё пронзительнее в своём пламени. Вместе со светом до спутников Савла донёсся какой-то страш­ный, но невнятный голос. Как бы каким-то грозным мановением с неба они все были повергнуты в оцепенении на землю. Когда другие встали и отчасти оправились от ужаса, Савл лежал ещё на земле. Они видели, что произошло что-то страшное. Если бы мы могли спросить их, что это такое, то более чем сомнительно, чтобы они в состоянии были объяснить нам. Если бы им стали говорить, что это был или внезапный ударь грома, или необыкновенно яркий блеск электрического пламени, или ослеп­ляющий, удушливый, доводящий до бешенства порыв сирокко, во­обще какое ни будь редкое явление, невиданное прежде, — они бы не знали что думать. Видение было не для них. Они видели свет ярче полуденного, они слышали, и слышали с ужасом, не­ведомый шум, который потряс мёртвое затишье полудня; но они не были обращены этим явлением. Для иудея вся земля была исполнена видимыми слугами Бога. Ветры — Его духи; пламень огненный — Его вестники; гром — голос Господень, потрясающий кедры, даже кедры Ливанские. Небесный голос мог снизойти к иудею в звуках, которые никто кроме него не мог понимать. Другие могли утверждать, что был гром тогда, когда говорил с ним ангел15.
   Но то, что произошло теперь, назначалось не для спутников Савла16; оно назначалось только для него; и он только один мог быть сознательным свидетелем того, что он видел и слышал. Они могли сказать только; что свет сиял с неба, но для Савла это был свет от Того, кто есть луч от света, к ко­торому никто из людей приблизиться не может17. А относительно того, что он видел и слышал, он никогда не колебался. Это было основой и тайной его внутреннего бытия; это было неизменным убеждением его души; это было величайшим кризисом и самым знаменательным моментом его жизни. Другие могли вда­ваться в разные толкования или робко высказывать сомнения; Савл же твёрдо знал. В этот момент Бог открыл ему Свою тайну и Свой завет. Бог обрёл его; Он поверг его на землю как бы в пылу победоносного гнева — но для того, чтобы привести его к торжеству, на которое с умилением зрят ангелы и люди18. Бог говорил с ним, поверг его во тьму среди полудня — но для того только, чтобы зажечь полуденный свет в полуночном мраке его сердца. С этого момента Савл был обращён. Над ним совершилась полная, бесповоротная, коренная перемена и преобразила его. Бог призвал его, «открыл в нём Сына Своего»19, дал ему милость и власть стать апостолом для язычников, послал его проповедовать веру, которую он досель разрушал, озарил его сердце, чтобы «просве­щать познанием славы Божией в лице Иисуса Христа»20.
   Вся тайна этой мощной перемены заключается в одном факте в том, что в этот страшный момент он видел Господа Иисуса Христа21. Ему, гонителю, ему, как некоему извергу22, явился воскресшей, прославленный Иисус. Он быль пленён Христом. На этом явлении основывалась вся его вера; на этом за­логе воскресения, — бессмертия для него самого и для тех умерших, которые умирают во Христе, — держались все его на­дежды23.
   Крепость этого убеждения сделалась руководящей силой для всей последующей жизни Павла. Он рассказывает, что, когда блеск славы засиял над ним, он был повергнут на землю и оставался в таком положении, пока голос не повелел ему встать; и когда встал, глаза его были ослеплены; он открыл их, но ничего не видел. Если бы его самого спросили о том, о чем долго спорили в новейшее время, именно, было ли явление ему воскресшего Христа объективным или субъективным то я убеждён, он даже не понял бы вопроса24. Правда, он употребляет для этого именно события термин «видение». «Я не был непослушен небесному видению» — говорит он царю Агриппе. Но слово, употреблённое для названия «видение», означает «ходящее видение»; он поистине видел и слышал, и принял откровение и посланничество от воскресшего Христа. Разве сущ­ность чуда становится менее чудесною от его объективности, на которую выражения, по-видимому, решительно указывают? Разве глаз и ухо единственные органы, которыми проводятся к душе определённые и достоверные истины? Не самые ли, напротив, сла­бые и ненадёжные они органы, и не более-ли всего подлежат они обману? Глазам спутников Павла Бог открылся ослепительным светом, их ушам страшным шумом; но для души Своего из­бранного слуги Он был, видим в неизреченной славе, и гово­рил на еврейском языке. Но вошли ли эти видение и голос ненадёжными органами чувств, или посредством представлений, бесконечно более интенсивных, более живых, более реальных, бо­лее неотразимых и убедительных для духа, который только и распознает духовные предметы, — это вопрос, которому только те придадут важность, для кого душа есть не что иное, как материальный организм, которые не признают других верных сношений между человеком и его Творцом, кроме тех, что проис­ходят посредством несовершенных чувств, и которые не могут себе представить ничего реального, кроме того, что можно схватить обеими руками. Один факт остаётся выше всякой гипотезы, имен­но, что обращение св. Павла было чудом в высочайшем смысле этого слова, таким чудом, духовные последствия которого про­стирались на все последующие века истории человечества.
   Три раза повторяющихся у ап. Павла в рассказах об этом событии могут быть найдены незначительные вариации, вполне согласуемые и совершенно неважные; но в повествовании о главном факте нет ни тени разнообразия и нет возможности для сомнения. А главный факт, о котором ап. Павел постоянно рассказывал, состоит в том, что после нескольких дней пути, когда они уже приближались к Дамаску, произошло какое-то необычай­ное явление, которое показалось, им как бы огненным пламенем и вместе со сверхъестественным шумом остановило их на пути; в этом свете, распростёртый на земле, Свал видел человеческий образ и слышал человеческий голос, говорящий ему: «Савл, Савл (замечательна живость этого впечатления, которое сохраняется во всех формах рассказа), что ты гонишь Меня? Трудно тебе идти против рожна». Но в этот страшный момент Савл не узнал говорившего ему, Которого он никогда не видел на земле. «Кто ты, Господи?» — сказал он. «Я Иисус Назарянин, Которого ты гонишь»25. «Иисус Назарянин!» Почему прославленный собеседователь принимает здесь имя Своего униженья на земле? Почему Он не сказал, спрашивает Златоуст: «Я Сын Божий; Слово, бывшее изначала; Тот, Который сидит одесную Отца; Тот, Который в образе Божием; Который распростёр небеса, сотворил землю; Тот, Который уравнял море; Который создал ангелов; Который везде и всё наполняет; Тот, Который привечен и был рождён»? Почему Он не высказал все эти свои возвышенные титла и свойства, а сказал только: «Я Иисус Назарянин, Которого ты гонишь» — из земного города, из земного жилища? А потому, что гонитель не знал Его; если бы он знал Его, то не преследовал бы. Он знал не то, что Он рождён от Отца, а лишь то, что Он происходил из Назарета. Если бы Он сказал ему: „Я Сын Божий, Слово изначальное; Тот, Кто создал небо», — Савл мог бы ответить, что он преследовал не Его. Если бы Он высказал ему эти необъятные, светлые и возвышенные свойства, Савл мог бы сказать, что Тот не был распят. Но чтобы дать ему знать, что он гонит Того, Который стал плотью, Который принял вид раба, Который умер и погребён, Он называет Себя именем Своего земного происхождения: «Я Иисус Назарянин, Которого ты гонишь». Таким образом, Кого он гнал, это был Мессия, это был небесный пастырь его души, Который, чтобы направить его блуждающие стоны на правый путь, держал в Своих руках невидимый рожон, против которого он подобно строптивому волу тщетно шёл и боролся.
   Когда Говорящий из неприступного света поверг его на землю с мучительным сознанием этой страшной истины, он услышал вслед за тем: «Встань и иди в город, и сказано будет тебе, что тебе надобно делать».
   В такой форме, с незначительной разницею, слова эти передаются в повествовании св. Луки и в речи самого Павла пред царём Агриппой. Из этой речи видно, как будто больше было говорено. Но тут можно спросить, мог ли Павел после первого ужасающего вопроса: «Савл, Савл! Что ты меня гонишь?» — вопроса, который как бы огнём опалил его сердце, сам определить, сколько откровения, преобразившего его жизнь, он получил в те моменты, когда он, ослеплённый и трепещущий, лежал на земле, и сколько в последующие часы — глубокой внешней тьмы и блистающего внутреннего света. В летописях человеческих жизней были примеры многих духовных кризисов, сходных с этим по своей поразительной неожиданности и окончательной бесповоротности. Для многих восстание от греховной смерти есть медленный и долгий процесс; но другие переходить от смерти к жизни одним переломом убеждения, одним энергичным порывом. Такие моменты вечность ужимают в час, и час растягивают в вечность.
   Когда страшные предостережения Божии горят пред душой в пламенных буквах, то она может читать эти предостережения и знать их значение во всей полноте, но она не знает и не заботится о том, каких форм были эти буквы. Как анатом может отделять каждый мускул и обнажать каждый нерв организма и все-таки будет бесконечно далёк от открытия начала жизни, так критик и учёный могут разгадывать тёмные слоги и спорить о возможных разностях их чтения, но не их дело толковать их. Чтобы истинно понимать такие духовные опыты, для этого сказания о них мы должны читать при свете, который не на земле, а блистает с неба.
   Савл встал другим человеком: он упал в смерть, а встал в жизнь. Он упал во мрак временных вещей, а встал с возвышенным сознанием вечных. Он упал гордым, нетерпимым, преследующим Иудеем, а встал смиренным, сокрушённым в сердце, кающимся христианином. В этот момент новый элемент превзошёл в его бытие. Отселе, по его собственному глубокому и любимому выражению, он был «во Христе». Бог обрёл его; Иисус говорил с ним и одним мановением изменил его из ярого фарисея в истинного ученика, из убийцы святых в апостола языков. Это было новое рождение, новое творение. Когда мы читаем повествование об этом и если мы имеем хоть одну искру благочестия в душе, не должны ли мы снять сапоги со своих ног, потому что место, на котором мы стоим, святое место?
   Савл встал, но всё вокруг него было темно. Ослепительное видение миновалось, а вместе с ним не стало видно и сверкающего города, зеленеющих садов, палящего полудня. Изумлённые и испуганные спутники взяли его за руку и повели к Дамаску. Он думал войти в город со всею важностью посланника от синедриона, встретить почётный приём не только в качестве великого «ученика мудреца», но даже и в качестве представителя власти, которую все Иудеи считали наисвященнейшею. Он думал оставить город, быть может, среди масс восторженных соотечественников, в сопровождении многочисленной партии схваченных им ненавистных назарян. Как же не похоже все это было теперь! Его вели чрез городские ворота — разбитого, отверженного, трепещущего, и он уже не дышал угрозами и убийствами, а жаждал только, чтобы его научили, что ему делать, и был нижайшим братом среди тех, кого он думал истреблять.
   Его отвели в дом иуды, на длинной улице, которая идёт чрез город и до сох пор ещё называется Прямою. Там с мучением в душе, в слепоте, в телесных страданиях, в умственном возбуждении, без пищи и питья, Савл лежал три дня; а блеск поразившего его света постоянно предносился пред его темными глазами, и звуки того укоряющего голоса все ещё гремели в его ушах. Никто не может сказать, что пережила его душа в эти три дня, какие пронеслись по ней воспоминания прошлого, уроки для настоящего и наставления для будущего. Его прежняя жизнь, его прежнее я вырваны были с корнем; но хотя он был новым творением, кризис никогда не проходить без возбуждения, без потрясения и затмения. Наконец буря его душевного состояния нашла облегчение в молитве; в мирном видении ему представлялось, что тот из братий, посещение которого он напрасно ожидал, пришёл и исцелил его. Брать этот был Анания, христианин, но такой христианин, которого уважали все Иудеи, и поэтому мог свободно явиться среди фарисейских приверженцев, которыми, надо полагать, Савл был ещё окружён. Не без боязни, однако же, Анания решился на это посещение. Он слышал о ярости Савла в Иерусалиме и его свирепых намерениях относительно христиан в Дамаске и даже о письменных полномочиях от первосвященника, находившихся ещё у Савла в руках. Он слышал также о том, что случилось с ним на дороге, но это не могло вполне победить его естественного недоверия. Божественное внушение тогда пришло на помощь милосердию того, кто как христианин чувствовал долг веровать во всё и уповать на всё. Господь обратился к нему в видении и сказал, что этот безжалостный гонитель будет избранным сосудом, чтобы возвещать имя Христово пред язычниками, царями и сынами Израиля. «И я покажу ему, сколько он должен пострадать за имя Моё» — говорило видение. Добрый Анания не медлил долее. Он вошёл в дом Иуды, и хотя уже самое появление его дышало миром, он обратился к страдальцу с дорогим приветствием брата и, возложив на его затемнённые глаза, велел ему встать, смотреть и быть исполненным Св. Духа. «Крестись и омой грехи твои, призвав имя Господа Иисуса» — прибавил он. Слова благословения и доверия были исцелением для возбуждённых нервов и болящего сердца страдальца. Тотчас же «как бы чешуя отпала от глаз его». Он встал и прозрел, принял пищи и укрепился; от рук своего смиренного брата принял таинство, которым он допускался в полное общение новой веры. Он сталь членом церкви Христовой, истребление которой целые месяцы было самым страстным его желанием и непреклонной целью жизни.
   Беседа, которую он вёл с Анания и, несомненно, с другими братьями, водворила в нём сладостное спокойствие после потрясающих моментов обращения. Анамния наверно более и более укреплял его в высоком назначении, которое указал ему голос откровения. Что сталось с его поручением; как он поступил с письмами первосвященника; как отнеслись ко всему этому его подчинённые; какие тревожные вести понесли они назад в Иерусалим; какими глазами смотрели па него иудейские синагоги в Дамаске — мы не знаем, но мы знаем, что для него становилось все более и более ясным, что «Бог переизбрал его, чтобы он познал волю Его, увидел Праведника, и услышал глас из уст Его, и был Ему свидетелем пред всеми людьми о том, что он видел и слышал»26. Выход его из города был уже не таким, о каком он прежде мечтал: в страшной опасности быть схваченным или убитым, он спущен был в корзине, в окно за городскую стену!
   В золочение позволю себе сказать о важности факта обращения ап. Павла, как доказательства истинности христианства. Важность его так велика, что её невозможно и преувеличить. Тот факт, что он одним порывом убеждения перешёл от тьмы к свету, от одного направления жизни к другому совершенно противоположному, не только характеризует человека, но и доказывает силу и значение христианства. Тот самый человек, который только что пред тем преследовал христианство с ожесточённейшей ненавистью, вдруг уверовал в Того, чьих последователей он старался истреблять, и стал от этой веры «новым творением»: что это такое как не победа христианства, которой оно было обязано ничему другому как обаянию своей собственной внутренней силы? Из всех обращавшихся к вере во Христа не было другого примера, в котором бы испанское начало прорвалось с такою быстротой и силой чрез все враждебные ему начала и с такою полнотною водворило своё господство. Отселе для Павла христианство заключилось в одно слово «Христос». И о чем же он свидетельствует касательно Иисуса? Почти о каждом отдельном первостепенном факте касательно Его воплощения, жизни, страданий, тайной вечери, суда, распятия, воскресения, вознесения и небесного прославления27. Уже около двух тысяч лет прошло с того времени и яркость исторических событий блекнет и даже самые очертания их обесцвечиваются, по мере того как они удаляются в седую глубь веков. Но разве наши современные критики более проницательны, более враждебны и более стараются ниспровергнуть истинность христианства, чем этот великий законник, почётный раввин, посланник синедриона, передовой ум школы, этот еврей — учёный как Гиллель, патриотичный как Иуда Гавлонский, пылавший ревностью о законе как Шаммай? Он не был отделён от этих событий веками времени. Он не мог быть ослеплён ярким блеском торжествующего христианства. Он ежедневно вращался между людьми, которые лично следили жизнь Распятого от Вифлеема до Голгофы; не только между Его простосердечными последователями, но и между Его учёными и могущественными врагами. Он говорил с первосвященниками, которые присудили Христа к распятию; он убивал последователей, которые плакали над Его гробницей. Он сам чувствовал и наблюдал в других весь невыразимый ужас, который для всякого правоверного иудея заключался в мысли о Мессии, «висящем на древе». Он то и дело слышал доводы, которыми Анна и Гамалиил доказывали, что Иисус был обманщик народа 28. События, на которые ссылались апостолы в доказательство Его божественности, происходили при полном свете современного знания, на глазах у всех. Савлу не приходилось иметь дела с неустойчивыми теориями критицизма или с нападками на подлинность текста. Он мог обращаться с расспросами не к древним документам, а к живым людям; он мог анализировать не отрывочные летописи, а доказательства, бывшие на лицо. Он имел под руками тысячи средств, чтобы исследовать действительность или недействительность воскресения, которое он дотоле так открыто и страстно отрицал. Принимая эту полуистреблённую им веру, он все терял в мире и ничего осязательного не выигрывал. И, тем не менее, вопреки всего, подавленный убеждением, противостоять которому он чувствовал себя не в силах, — Савл-фарисей стал свидетелем воскресения, проповедником креста.

1   «Церков. Вестн.» 1879 г. №49: «Путевые заметки русского псаломщика из Лондона».
2   Девизом для сочинения служат слова Златоуста: «Хотя и Павел, а всё же человек был».
3   Вообще так, но и в этом отношении блестящая попытка была сделана преосвященным Иннокентием херсонским в его «последних днях» жизни Спасителя. — Прим. ред.
4   Деян. 26:11.
5   Деян. 9:1.
6   Деян. 9:2.
7   2 Кор. 11:32.
8   Смотри Римл 7:8, 9, 10. Это картина душеного состояния ап. Павла не воображаемая только, от всего подобного как в «жизни И. Христа», так и в этом труде я тщательно воздерживался. Она вытекает как прямое и необходимое заключение из его собственных посланий и из упрёка ему.
9   «трудно тебе идти против рожна» Слова эти, следующие за вопросом «что ты гонишь Меня?» с неподражаемою краткостью выражают мысль «не ви­дишь ли ты, что Я гонитель, а ты гонимый? Что это за рожон? Действительного, осязаемого рожна для него не было, кроме рожна, который подставляла ему его собственная совесть. Угрызения совести, тоска от каких то неотвязных предчувствий — причиняли ему беспокойство, которое давно уже давало ему знать, что он идёт не правым путём. С внешней и внутренней стороны это было аналогично тем предостережениям, которые «запретили безумие» месопотамского волшебника. Валаам также опытно узнала, какая страшная вещь «идти против рожна». На упорную внутреннюю борьбу ап. Павла указывается также в Гал. 1:15, где «призвание» предшествует «откровению».
10   Ис. 53:4-6
11   Ис. 52:14, 53:4. По евр. «Поражённый» Сн. Лев. 13:13.
12   Лев. 18: 5; Галат. 3:12.
13   Римл. 10:5.
14   Ис. 32: 2.
15   Иоан. 12:29.
16   Диян. 9:7. Сн. Дан. 10:7.
17   1Тим. 6:14-16; 2 Кор. 12:1.
18   2 Кор. 2:14.
19   Деян. 22:21; 26:17, 18; Гал. 1:15,16.
20   2 Кор. 4:6.
21   1 Кор. 9:1; 15:8.
22   1 Кор. 15:8.
23   1 Кор. 15:10-29.
24   2 Кор. 12:1, 2.
25   Деян. 9и сл.; 22и д., 26к д.; 1 Кор. 15:8.
26   Деян. 22:14, 15.
27   См. между другими местами: Рим. VIII:3, 11, 1 Тим. III:16, Римл. IX:5; 2 Кор. I:5; Кол. I:20, XI, 3; 1 Кор. I:23; II, 2, V, 7; X, 16, Гал. VI:19; Ефес. II:13, Римл. V:6; VI, 4, 9; VIII, 11; XIV, 15; XV, 3, 1 Кор. XV; Рим. X:6; Кол. III:1, Ефес. II:6; 1 Тим. III:16 и пр.
28   Иoan IX, 16, X, 20.