архим. Агапит

Глава XVIII. Чудодейственный рассказ Шамординской Амвросиевской женской пустыни схимонахини Юлии Гурьевой о старце Макарии, вместе и о другом замечательном Оптинском подвижнике – страдальце иеродиаконе Мефодии

Рядом с рассказом господина Д.Л. помещается здесь другой интересный и тоже подлинный рассказ шамординской схимницы матушки Юлии Гурьевой, скончавшейся в первом десятилетии сего, XX, века, собственноручно записанный ею, о старце батюшке о. Макарии и иеродиаконе Мефодии. Подлинная рукопись озаглавлена так: «Из моих детских воспоминаний об Оптинском старце батюшке отце Макарии».

Навсегда, говорит схимница, остался у меня в памяти светлый образ покойного старца батюшки Макария. Когда я его узнала, мне было всего 14 лет от роду. Попала я в Оптину по особенному случаю, со своими давно уже теперь покойными родителями. Это было в год начавшейся страшной Крымской кампании, когда за недостатком офицеров покойным Государем Николаем Павловичем издан был указ – всех окончивших курс в классических гимназиях и пригодных к военной службе гимназистов выпускать в полки прямо офицерами. Для этого назначены были и экзамены раньше времени. Кончились они у нас в Калужской гимназии в феврале. Мой старший брат был один из назначенных к производству как отлично кончивший курс гимназии, притом атлетического сложения, несмотря на то что имел только 16 с половиной лет. Таково было и его собственное непреодолимое желание быть военным. Все наши предки старших в роде сыновей отдавали в военную службу. Так и мои родители старшего сына с детства предназначали быть военным; а меньший брат должен был оставаться при родителях. Но Бог судил иначе. Окончив экзамены, брат мой представлен был, по просьбе моего отца, в драгунский полк, где уже давно служил отцов племянник, наш двоюродный брат Д.К., которому мой отец хотел препоручить юного офицера. Но вот мой брат на радостях, катаясь на масленице, сильно простудился и слег в постель. Не быв прежде никогда больным и не привыкши лежать, он долго не поддавался недугу и тем обманывал себя и свою мать, страстно его любившую и ходившую за ним. Между тем, болезнь была серьезная – воспаление легких, которая от несвоевременного медицинского пособия обратилась в скоротечную чахотку. Через две недели дни его уже были сочтены. Болезнь шла быстро в юном организме. Через месяц он уже был покойник и лежал на столе, именно в тот день, когда пришла бумага о принятии его в драгунский полк. Горе отца невозможно было описать; а про мать и сказать трудно. Сын этот ее был первенец, которого она так любила, что при нем как будто у нее других детей и не существовало. Правду сказать, что покойный брат мой по своему характеру и стоил этой любви. Никакое баловство матери не могло испортить этого простого, доброго мальчика. Умер он с замечательным присутствием духа, с христианским полным напутствием, которого сам пожелал. Испросив у всех в доме прощения и примирившись со всеми, чувствуя сам приближение смерти, последнюю ночь уговорил свою мать пойти отдохнуть, говоря, что ему очень хорошо, и без нее мирно отошел ко Господу. Утром никто не решался сказать ей о смерти сына. Но она сама взошла к нему и лишь только увидала бездыханное его тело, как тотчас же лишилась рассудка. Она неистово хохотала, плясала, рвала на себе одежду, волосы, силилась поднимать покойника, открывала ему глаза; при панихидах ломала свечи, бросала их в образа и Бог знает что говорила; даже хула вырывалась у нее на Господа.

После того как совершили над покойником установленный Св. Церковью чин погребения, перевезли тело его в наше родовое имение. По совету докторов решили и мать перевезти в деревню, дабы отдалить ее из города и того дома, где скончался мой брат, думая, что на его могиле будет ей легче. Но не так вышло. В деревне она нисколько не пришла в себя; а сделалось с нею еще труднее. Лишенная сна, она тайком уходила ночью на могилу, когда мы, истомленные уходом за нею днем и обманутые ее мнимым спокойствием, засыпали, разрывала руками мерзлую землю, надеясь, должно быть, откопать покойного. Не раз мы находили ее там, лежавшую на могиле, застывшую, и приводили домой. Так продолжалось до июня месяца. В июне, до начатия полевых работ, мы имели обыкновение ездить погостить к моему дяде, родному брату отца, имение которого было в восьми верстах от Оптиной Пустыни. Но странно, несмотря на близость обители от имения дяди, родители мои никогда туда не заезжали. В этот раз мой отец, за болезнию матери, не хотел ехать к дяде гостить; а вызвал его к себе. Дядя приехал и, увидев мою мать в ненормальном состоянии, стал уговаривать отца моего непременно повезти ее в Оптину Пустынь, где часто сам говел постами, к батюшке отцу Макарию как старцу святой жизни – что и было моим отцом исполнено. Мы всей семьей поехали, взяв с собою одну нашу соседку, немолодую уже девушку, очень богомольную, желавшую после смерти ее матери поступить в монастырь и жаждавшую увидать блаженного старца, о котором давно шла большая слава. Прибыли мы в Пустынь утром и остановились в деревянной гостинице. Узнали, что старец перед вечерней имеет обыкновение приходить на гостиницу к тем, кому требуется его духовная помощь, и что также выходит он иногда из скитских ворот и тут же подле скита занимается с народом, преимущественно с женским полом, которому вход в скит издавна запрещен. Таким образом, мы пошли навстречу старцу; а с нами и много народу пошло из номеров. Мать моя шла машинально с нами, понурив голову, как бы не сознавая, куда ее ведут и что вокруг нее делается. Так довели мы ее до того места, где боковая дорожка выходит на главную дорожку, ведущую из монастыря в скит. Тут пришлось нам остановиться; потому что сам старец приближался уже к нам со множеством сопровождавшего его народа. С ним были и монашествующие, и миряне обоего пола. Старец шел на гостиницу. Батюшка остановился и окинув глазами всю нашу толпу, быстро мимо всех подошел к моей матери и резко, как-то торопливо спросил ее: «Что с тобой?» Она, сверх нашего ожидания, подняв на него глаза, сказала, заплакав: «Я лишилась сына». «Ну, что ж? – сказал старец все тем же тоном, – каких лет?» На ее ответ – шестнадцати с половиною лет – он весело проговорил: «Отрок давно уже во святых». Эти же самые слова старца Макария пришлось мне слышать про моего брата с лишком через 30 лет и от батюшки о. Амвросия, которому, рассказывая свою жизнь, я случайно упомянула и о том, как наяву приходил мой брат ко мне в девятый день после своей смерти, чтобы утешить меня в скорби по нем. Но продолжаю свой главный рассказ: затем батюшка о. Макарий обернулся к моему отцу и спросив, в каком номере мы остановились, пристально взглянул на меня, стоявшую за отцом, и так же торопливо и резко, строго спросил: «Ты романы читаешь?» Я покраснела до корня волос и ответила: «Нет». Только перед отъездом в Оптину, утащив у отца ключ от его библиотеки, я вытащила какой-то старинный роман, украдкой прочла его от доски до доски и назад положила ему. От того так сильно и покраснела я пред испытующим взглядом старца. «Смотри, – продолжал он, погрозившись на меня пальцем, как на ребенка, – ты романы не читай, тебе это неполезно». Тут же со мной стояла какая-то московская барышня лет 17-ти, как видно было, очень бойкая и светская особа. Она сказала: «А я вот, батюшка, всегда читаю романы», – и хотела что-то добавить. Но старец, прервав ее, сказал: «Я без тебя знаю, что ты читаешь, тебя и не спрашиваю, а вот той говорю не читать». «А вот, – сказал мой отец, – и мой меньшой сын», – указывая на стоявшего с нами мальчика. Тогда этому моему брату всего было 9 лет. Он был толстенький мальчик, белый, розовый, особенно полны были у него щеки. Батюшка о. Макарий ухватился за них и, слегка тряся его, приговаривал: «А ты смотри, молодой человек, не женись без благословения маменьки». И всегда в последующие разы, встречая моего брата, батюшка повторял ему одно и то же. Конечно, тогда казалось это странным. Мой брат был еще ребенок. Но через 16 лет после того нам с матерью пришлось вспомнить слова старца батюшки Макария. Мой брат 25 лет женился, не по желанию и благословению матери, на девушке, хотя и образованной, но не из своей среды, и был с нею несчастлив – что как бы и сократило его век.

Встреченный нами на дорожке старец пошел с нами на гостиницу. Взяв мою мать за руку, он увел ее в наш номер, где и остался беседовать с нею наедине. Так он делал в продолжение недели, или во все время нашего пребывания в Оптиной, ежедневно приходя к нам. В конце недели он заставил всех нас говеть, назначив духовником отца Паисия, тогдашнего монастырского духовника.

Из бесед старца, к сожалению, у меня почти ничего не осталось в памяти. Я еще была так молода, да и мало интересовало меня это. Притом он больше оставался один с моею матерью, которой нужна была его духовная помощь. Следствием чего было то, что она, пробыв подле него с неделю или, может быть, дней десять, выехала из Оптиной совсем здоровой. Ее безутешное, отчаянное горе обратилось в тихую грусть. Приехав домой, она стала заниматься понемногу своими семейными делами. Старец дал ей правило читать Псалтирь (растолковав, что это за книга), Евангелие по нескольку и Апостол. Велел соблюдать посты: понедельник, среду и пятницу и все, конечно, четыре поста главных, которые тоже у нас, кажется, не соблюдались, разве Великий.

Затем, вероятно, рассказывая старцу про себя, мои родители упомянули, что в нашем имении был большой каменный храм, который по какому-то неудовольствию с духовенством был закрыт и более 40 лет стоял запертый; а приход, вероятно, тогда же, причислен был к соседнему селу. Много было чрез это неудобств и греха. Помещик соседнего села, куда приписали наш приход, был лютеранин и не обращал никакого внимания на православный храм, который был тесен, сыр и холоден. Не давали даже дров для отопления его. Народ нашего села, можно сказать, почти был без церкви; да и ходить в другое село было далеко. Наш же упраздненный храм стоял в центре прихода и был просторный; но от него оставались одни стены. Иконостасы двух алтарей разрушились, образа от сырости облупились и очень мало их оставалось; престолы упали. Столько лет храм был заколочен, и никто туда не входил. Утварь церковная вся перевезена была в тот храм, куда приписаны были прихожане нашего села; а утварь была редкая для сельской церкви: напрестольный крест с 30-ю или более частицами св. мощей, Евангелие, жалованное Царем Алексеем Михайловичем, в царствование которого и был освящен наш храм. Вот батюшка о. Макарий и посоветовал моим родителям хлопотать пред епархиальным архиереем сначала о возобновлении упраздненного храма, а потом и о переводе своего прихода. Так они и исполнили. По его благословению, всю часть наследства моего покойного брата употребили они на храм, устроив в нем новый придел во имя Ангела брата. По молитвам старца, все это им удалось. Вскоре по освящении храма отец мой скончался замечательной кончиной, а мать до самой своей смерти заботилась о храме и поддерживала его. В то же время она исполняла и все назначенные ей старцем правила, была большая постница и богомольная. Но я зашла несколько вперед.

После первого нашего посещения Оптиной Пустыни мы еще два года кряду ездили в эту обитель Петровками готовиться к принятию Св. Христовых Таин. В последний наш приезд отец мой, идя к утрени после проливного дождя, поскользнулся с лестницы крыльца гостиницы, которая тогда была круче, чем теперь, и не закрыта фонарем, и ударился сильно правым боком о перила, что и было началом его предсмертной болезни; а через год он умер от рака, образовавшегося от ушиба. Наш отъезд в этот раз из Оптиной, по случаю ушиба отца, несколько замедлился. Замедлению этому как я, так и опять сопровождавшая нас богомольная барышня, наша соседка, были очень рады. С первого раза Оптина Пустынь сделала на меня глубокое впечатление. Что-то, как давно забытое или спавшее во мне, проснулось. Я тянулась ко всем оптинским службам, полюбила своего кроткого духовного отца Паисия, который научил меня, как молиться, креститься. Затем, окруженная монашенками, которые тогда подолгу живали около старца и к которым я бегала, – имела я удобство видеть у них старца Макария, который с гостиницы часто заходил к ним. Не помню, были ли они белевские или севские, но стояли они в Шаховском корпусе и работали тогда одежду на престол в скит. Они меня полюбили и ласкали; много говорили о монашеской жизни, предлагая и мне избрать эту жизнь, и даже решились сказать об этом моей матери. На что она ответила: «Не знаю, как отец; а я бы с радостью отдала ее в монастырь». Мне тогда было 16 лет. Произведенное на меня монастырем впечатление не прошло у меня и после проведенной мною зимы в Москве у моего другого дяди, брата матери, который старался меня возить, куда только можно было по моим юным годам, и веселить. Не решаясь сама спросить старца батюшку Макария насчет своей судьбы по своей крайней застенчивости, я решилась предложить ему мысленный вопрос. Дело было так: пришел батюшка к нам в номер и стал что-то рассказывать моим родителям. Знаю только одно, что рассказ был не подходящий к моим мыслям. Я пристально устремила на него свои полудетские глаза с вопросом: идти ли мне в монастырь. Думала я с верой, что если старец действительно прозорлив, как говорили – то и на мой мысленный вопрос ответит, что мне надо. По вере и было мне. Старец вдруг обернулся в мою сторону; проведя глазами вокруг моей головы, он торопливо и довольно громко сказал: «Мы еще сначала выйдем замуж, да и за того, за кого не ожидаем». Затем и продолжал свой рассказ. Никто, кроме меня, и не заметил вставленных им слов. Мне же они попали прямо в сердце и все перевернули во мне. «Ну, уж этого, – подумалось мне, – никогда не будет; не любя, я не пойду замуж; как это так?» И я, смущенная, вышла из комнаты.

В этот раз, как бы в подтверждение старцевых слов, моя знакомая барышня, приезжавшая с нами в Пустынь, случайно узнала, что в оптинской больнице, которая тогда находилась при Владимирской церкви, лежит много лет разбитый параличом иеродиакон Мефодий. В народе говорили, что он хорошей жизни и предсказывает. Одни передавали, что во время службы с ним сделался паралич и он остановился на словах: «Господи, помилуй!» Другие же говорили, что это был его обет, кроме слов – «Господи, помилуй» ничего не говорить. Моя знакомая неотступно стала меня тащить к нему в больницу. Народ ходил к нему во множестве в полдень. И так как это было единственное время, когда пускали к нему – то от множества народа около него бывало тесно. Я – признаюсь в своей глупости – ужасно боялась таких. Да еще кто-то успел напугать меня наружным его видом. А больше всего я боялась, что он скажет мне вперед что-нибудь такое страшное. Но отделаться от своей знакомой я не могла. Она резонно доказывала мне мою глупость и почти насильно притащила меня в больницу. Налево, как взойдешь, был коридор, и крайняя келлия была его. Когда мы взошли, народ стоял и в коридоре, и в его келлии. Протиснуться сквозь толпу было трудно; но мы все-таки прошли. Я же подумала в себе: если я его увижу издалека и он покажется мне страшным – то уйду, и собралась было бежать. Не успела я это подумать, как раздался хохот больного, и он приподнялся с войлока, на котором лежал на полу. В его келлии не было ни койки, ни даже скамейки, он тогда лежал на полу уже 26 лет. Плаксивым голосом закричал о. Мефодий: «Господи, помилуй! Господи, помилуй!» – и, показав правой рукой, чтобы раздвинулась толпа, громко смеясь, показывал пальцем здоровой правой руки на меня. Другая рука и нога были у него парализованы. Это продолжалось до той поры, пока меня, рабу Божию, чуть не силком подвели к нему. Я, перепугавшись, опустилась перед ним на колена. Он правой рукой обнял мою голову и, смеясь, поцеловал в лоб. Затем говоря: «Господи, помилуй!» – выслал всю толпу народа вон и велел запереть дверь, оставив меня с моей знакомой подле себя. Весело смеясь, он приказал подать себе стоявший у него на окне букет роз. И когда моя знакомая подала их ему, он выдернул несколько белых роз, сунул их мне в руку; и, взяв мою руку и моей знакомой, прикрыл их, не помню, или полой халатика своего, или манатейкой, и, поя: «Господи, помилуй!» – обвел наши руки три раза. Ясно было, что он указывал мне на венчание. Затем он, весело смеясь, показывал мне, что я буду счастлива в семейной жизни. Трудно передать, почему я его понимала. Потом он, сделав серьезный вид, показывал мне одну привычку моего мужа, когда он, бывало, задумается, и которая тогда только бросилась мне в глаза, когда я близко его узнала. Невольно мне вспоминался тогда уже умерший о. Мефодий. После того болящий весь как-то преобразился. Лицо его сделалось серьезно-благоговейно. Взглянув на образ Спасителя, стоявший в углу его келлии – единственное ее украшение, – он как-то строго, не то молитвенно, указал мне на Спасителя и, предавшись весь молитве, снял с руки своей четки и надел их на мою левую руку, поя совсем уже другим тоном: «Господи, помилуй!» Я поняла, что под конец моей жизни случится со мной что-то иное, и я должна буду кончить монастырем. Наконец, хлопнув меня рукой по голове, он опять с серьезным выражением лица взял четки свои назад и, указав на дверь, тотчас отпустил нас. Мы же, поцеловав в первый и последний раз его ручку, ушли. Больше я его не видала, равно как и батюшку о. Макария.

В ту же осень неожиданно к нашим соседям вернулся с Кавказа служивший там их брат, сильно расхворавшись лихорадкой. Он находился там во все время Крымской кампании и был в деле. Война уже оканчивалась, и ему беспрепятственно выдан был отпуск. Познакомившись по близости с нами, он вскоре сделался любимцем и другом моего отца, который был уже сильно болен и доживал свой последний год жизни. Гость наш был вдвое старше меня по летам и вполне серьезный человек. Потому мне и в голову не приходило, чтобы его выбор пал на меня. Его постоянное присутствие в нашем доме я приписывала дружбе с ним моего отца, и ничего насчет себя не приходило мне в голову. За десять дней до своей смерти отец сам выдал весь секрет. Вследствие его болезни мы с матерью по целым ночам около него не спали, сидя при нем по очереди. И вышло так: сидела я над ним вечер; затем разбудила мать и, посадив ее, тут же при них и заснула. Отец ночью окликнул меня, но я со сна тотчас не ответила. Слышу, он говорит матери: «Я забылся сейчас и вижу во сне: пришел ко мне святой угодник Божий Николай. (Замечательно, что храм, возобновленный моими родителями, был во имя Николая Чудотворца, и образ его чудотворный там.) Угодник говорит мне: «Я тебе приготовил дом узенький и длинный; через десять дней я тебя возьму». Я бы умер спокойно, – продолжал отец, – если бы она (назвал меня) вышла за того-то; я бы, говорю, спокойно умер, оставив ее и всю семью на его попечение». Я замерла на месте и молчала.

Ровно через десять дней после своего сновидения отец мой скончался. Часа за три до смерти он, благословив всех нас, плакавших, повторил мне свою просьбу и пожелал, чтобы я дала ему в этом обещание. Я согласилась положиться на волю Божию, если она на это будет. Через восемь месяцев после кончины отца я уже была замужем. Мать моя, родные мои и родные его – все единодушно были рады этому браку. Таким образом, свершилась надо мной воля Божия, и исполнилось предсказание Оптинского старца, батюшки о. Макария124: я вышла замуж, за кого и не ожидала. Через много после того лет я спросила об этом уже другого Оптинского старца, батюшку Амвросия: «Почему это так вышло? У меня ведь, как мне казалось, было призвание к монастырю; а старец (Макарий) указал на замужество». «Нет, нет, – ответил мне серьезно батюшка о. Амвросий, – ты была нужна в миру».

Года через два или три после смерти отца мать моя ездила в Оптину к батюшке о. Макарию со своей невесткой, женой ее брата. Это было уже незадолго до кончины старца. Ездила же с матерью эта моя тетка просить его совета и благословения на развод ее дочери с мужем и на выход ее в замужество за другого. Старец серьезно сказал, приведя текст из Евангелия от Марка: Аще жена пустит мужа, и посягнет за иного, прелюбы творит (Мк.10:12). И в другом месте – от Матфея: Иже пущеницу поймет, прелюбодействует (Мф.5:32). И добавил: «Если же не послушаешь и выйдешь замуж за другого, последует большое наказание – счастия не будет; нет на это моего благословения». Но моя двоюродная сестра не послушалась, развелась с мужем и вышла за другого. Года через два после сего она лишилась рассудка. И хотя не была она в доме умалишенных, так как у нее был известный пункт умопомешательства и огромные средства к жизни, и потому муж ее содержал ее дома; но все-таки видно было в этом для них обоих великое Божие наказание. И только лет через 17 Господь взял страдалицу к Себе из сей временной жизни.

* * *

124

А вместе и о. Мефодия.



Источник: Агапит (Беловидов Андрей Иванович; схиархим.; 1843-1922). Жизнеописание оптинского старца иеросхимонаха Макария / [Архимандрит Агапит; Коммент. Е. Болдиной и др.]. - М. : Отчий дом, 1997. - 415,[1] с., [16] л. ил., факс. : ил.; 24 см.; ISBN 5-7676-0035-X

Комментарии для сайта Cackle

Ищем ведущего программиста. Требуется отличное знание php, mysql, фреймворка Symfony, Git и сопутствующих технологий. Работа удаленная. Адрес для резюме: admin@azbyka.ru

Открыта запись на православный интернет-курс