архим. Агапит

Глава XX. Старец Макарий уклоняется от настоятельской должности и архимандритского сана и слагает с себя некоторые обязанности. Его любовь к вере и Церкви Православной и ревность по вере и благочестию. Благодарное письмо за это к нему от Московского митрополита Филарета. Следит старец за духовною литературою и с великим участием относится к отечественным событиям. Скорби старца в последние годы его жизни и разрешение недоумений по сему случаю

Выше упомянуто было, что стечение народа в Оптиной Пустыни при старце о. Макарии было очень велико. Но оно от времени до времени все более и более увеличивалось. Особенно во множестве посещали Оптину Пустынь имевшие вообще расположение к сей обители и лично к старцу Макарию отличавшиеся своим благочестием жители городов Болхова и Мценска Орловской губернии. Известный бывший настоятель Болховского монастыря, соименный старцу Макарию (ревностный сибирский миссионер между инородцами), архимандрит Макарий (Глухарев), указывал даже многим на Оптинского старца Макария как на своего преемника в их Волховском монастыре. Вследствие этого после кончины сего приснопамятного о. архимандрита, последовавшей в 1847 году, депутация болховских граждан прибыла в Оптину Пустынь, с тем чтобы просить старца Макария дать свое согласие на занятие в сане архимандрита настоятельской должности в Волховском монастыре, именуемом также Оптинским128; а о. игумена Моисея – чтобы отпустил его к ним. Но смиренный старец решительно отказался от этой чести. Узнав же, что о сем уже сделано, помимо его согласия, представление высшему духовному начальству, он поспешил отклонить его чрез некоторых благотворителей обители при посредстве одной высшей духовной особы.

Между тем, телесные силы старца батюшки о. Макария с течением времени все более и более ослабевали, а трудов ему все более и более прибавлялось. Часто усталый, измученный долгим занятием с народом, едва переводя дыхание, не имея сил не только говорить, но и произнести внятно одно слово, возвращался он с монастырской гостиницы в скит со своего ежедневного подвига. С грустью смотрели близкие к нему иноки на такое его изнеможение и нередко пробовали упрашивать его поберечь себя ради их и других многих, которым дорога была его жизнь. Просили, по крайней мере, сократить переписку, видимо истощавшую его силы еще более устной беседы. «Что же мне делать? – отвечал любвеобильный старец, – не писать вовсе нельзя; а отвечать одним и обижать молчанием других, я этого не в силах». Иногда старец, казалось, как бы падал духом под тяжестию своего креста; но это лишь казалось так. Ибо благодать Божия, немощных врачующая и укрепляющая, всегда была присуща его духу, подавая крепость ослабевавшим его телесным силам. В самом деле, принимая в соображение вообще слабое здоровье старца, его ежедневные, почти непрерывные труды, нередко посещавшие его болезни и преклонные лета, – нельзя было не сознаться, что только сила Божия могла подкреплять измождалую плоть его для перенесения столь великих и многообразных трудов.

Не раз, однако, чувствуя крайнее изнеможение и упадок сил телесных, старец и сам решался прекратить вовсе умножавшуюся ежегодно свою духовно-назидательную переписку; но, по примеру своего духовного вождя и учителя, старца о. Льва, и, конечно, не без тайного извещения воли Божией, побеждаемой силою и горячностию любви к страждущим различными душевными и телесными болезнями, видя при том умножение недугов общественных, более же всего по смирению, не посмел сам сойти с определенного ему Богом креста, на который возвела его та же христоподражательная любовь, пока не испустил он на нем свой дух.

Кроме того, при умножавшемся год от году числе посетителей для старца все ощутительнее и ощутительнее становилось лишение уединения. «Молва, молва, – писал он к своим севским родственницам, – и ежедневная молва. Когда опомнюсь? Когда избавлюсь от помрачения и войду в себя? Не знаю. Пожалейте меня и помолитесь, чтобы я избавился от обольщения и себя, и других. Только и знаю, что толкусь да молвлю, и всякий день на гостиную сколько раз схожу; и не видно исходу. Одни уезжают, а другие наезжают; а я, грешный, везде поспел. Горе, да и только! Душа гладна без пищи; читать времени мало; да и то, какое чтение в смятении? Ну, что делать? Надо потерпеть; а кто знает, когда позовут в вечность? Лета, слабость, все сближает к тому; а я нерадею. Господи, помилуй и спаси, по неизреченному милосердию Твоему!» Особенно же чувствовалось старцем лишение уединения, когда благоприятные обстоятельства указали время приступить к изданию книжных трудов блаженной памяти старца Паисия Величковского. Неоднократно батюшка о. Макарий высказывал это своим близким ученикам и знакомым. Однажды, еще в 1847 году, бывши в доме гг. Киреевских в их имении – селе Долбине, старец и им высказался о сем. Это подало Ивану Васильевичу мысль построить для старца уединенный домик в их владениях129. По отъезде батюшки о. Макария в обитель Иван Васильевич немедленно сообщил эту мысль своей супруге; а она передала о сем старцу и просила на то его согласия. Старцу так приятно было это предложение, что тогда же он сам приехал благодарить за оное радушных долбинских владельцев. В то же время избрано было им и место для сего домика, в глубине березовой рощи, отстоявшей в версте от господской усадьбы. Домик окончен был постройкою весной 1848 года, и старец приглашен был хозяевами на его освящение. Войдя в него в первый раз с келейником своим о. Иларионом, старец пропел: «Достойно есть, яко воистину блажити Тя, Богородицу...» – и опять благодарил хозяев за их усердие. С тех пор он, испросив дозволения духовного начальства, по временам посещал устроенный для него домик, проводя в оном каждый раз по нескольку дней с кем-либо из своих учеников для ничем не развлекаемого занятия – приготовления к изданию святоотеческих книг.

Но сего малого успокоения для слабеющего телесными силами старца Макария было недостаточно. Желая устранить от себя хозяйственные хлопоты, сопряженные со званием начальника скита, чтобы иметь более свободы для занятий духовных, старец неоднократно просил настоятеля обители о. игумена Моисея сложить с него начальническое бремя; но по просьбе его и братий отсрочивал свое намерение. Наконец, в 1852 году старец возобновил прежнее свое прошение. Но так как о. игумену известно было, что в скором времени он должен был почтен быть саном архимандрита, то старец и на сей раз получил от него такой ответ: «Уж погодите; вот, слышно, нам шапку хотят дать; так уж повремените». Шапка действительно в скором времени о. игумену была дана, и в следующем 1853 году старец Макарий передал должность начальника скита скитскому иеромонаху о. Пафнутию. Это было 30 ноября, в тот самый день, в который 14 лет тому назад он принял над скитом начальство. Собрав скитскую братию в церковь, старец объявил, что он по соизволению настоятеля о. архимандрита Моисея слагает с себя звание скитоначальника. После совокупной молитвы с поминовением на оной поименно о здравии и спасении всех скитских братий старец с земным поклонением испросил у всех прощения. Также и братия взаимно прощались со старцем, принимая в то же время благословение у нового начальника.

Подробнее об этом обстоятельстве так писал старец к своим севским родственницам: «Слава Богу! Ныне кончилось 14 лет моему управлению скитом, хотя и недостоин сего именования, – но помощию Божиею, заступлением и покровительством Матери Божией и угодника Божия, Крестителя Христова Иоанна, за молитвами отца нашего архимандрита Моисея, и игумена Антония, и всех отцов и братий наших протекло время скоротечно. Хотя во многом и погрешал и братию оскорблял и во многом соблазнял, но любовию их был покрываем; а их послушанием и понуждением себя все дела внешние исполнялись. О душевных же преуспеяниях и немощах знает Сам Бог и коегождо совесть. Спаси их, Господи, и меня молитвами их помилуй! Итак, нынче, после поздней обедни, мы с о. Пафнутием пошли к о. архимандриту, я получил благословение на увольнение (по предварительном о сем совещании), а он – на вступление в управление. Зашли к о. Антонию; получили и его благословение, потом в нашем храме, вкупе с собравшеюся братиею, отслужили Божией Матери с акафистом молебен и св. Иоанну Предтече130, и после краткой беседы, приличной к сему, я просил у них прощения, благодарил за их любовь и послушание и поручил их новому начальнику, прося, чтобы имели и к нему послушание и любовь. И теперь, благодарение Господу, чувствую некоторое успокоение. А вы поздравьте меня с сим, давно желанным моим расположением к оставлению сего, хотя малого, начальства».

Скитский летописец по этому поводу сделал такое замечание: «Перемена сия (передача начальства над скитом), разумеется, лишь внешняя. Но все-таки мысль, что батюшка слабеет, понемногу слагает с себя бремена, чтобы легче шествовать к своему отечеству (небесному), для нас тяжела, и невольно слеза катится из глаз; а сердце леденеет от мысли о разлуке с отцом и благодетелем».

Правда, что перемена эта была только внешняя; потому что порядок жизни духовной в скиту, как и вообще во всей обители, чрез эту перемену нисколько не изменился. Новый начальник заботился более о внешних порядках и потребностях скита, нисколько не выходя из послушания блаженному старцу, который обращался с ним как с одним из скитских братий, даже и осыпал его иногда за что-либо укоризнами. Такова была сила благодати Божией, действовавшая в старце Макарии! Она невольно покоряла сердца и начальственных лиц.

По заведенному в скиту порядку, начальник скита утверждается и в должности братского духовника всей обители. Так было и с о. Пафнутием. Он обыкновенно исповедовал братию и некоторых мирян. Может быть, с того же времени, а может быть, и еще раньше, старец Макарий оставил и духовническую должность: то есть уже никого не исповедовал, а только старчествовал, то есть принимал от приходивших к нему откровение помыслов и преподавал советы и наставления, как противостоять жестокой и неотдышной брани от находящих бесовских худых помыслов и как удобнее жить по заповедям Божиим, изложенным в Святом Евангелии, уча тому словом и делом, главнее же всего – примером собственной смиренной жизни. Все же внимание и старание старца, главным образом, обращено было к искоренению в относившихся к нему гордости и происходящего от оной злопомнения и к насаждению в душах их смирения. Так, например, писал он к своей севской племяннице м. Мелании: «Вини себя и за то, что не имеешь любви к М.П., ибо Господь повелел и врагов любить. Любовь и смирение, кроме всех дел, спасут нас. Духовная война мудрена. Враг хитер и силен. А кто вооружится на него смирением, против того и минуты постоять не может. Но смирение стяжать – много труда и внимания нужно. Ибо враг противится сему и наводит все противное оному. А сколько пагубно злопомнение, читай у св. Иоанна Лествичника и аввы Дорофея и Зосимы». И во всех почти письмах проводятся старцем Макарием эти мысли. Потому и собрание всех его писем поистине можно назвать учением о терпении, самоукорении, смирении и любви.

Сам же старец все эти добродетели показывал в себе на деле. Его любовь, можно сказать, обнимала весь род христианский, и в особенности близкое его сердцу дорогое отечество. Как ревнитель единой истинной православной веры Христовой, он радовался о благотворном влиянии ее на сердца православных. «Слава Богу! – писал он к своим в Севск, – православная наша вера одушевляет и утешает сердца наши. Хотя и скудны мы делами, но не отпадаем надежды на милосердие Божие; и будем вопить к Нему, да спасет нас, ими же весть судьбами!» Или в другом письме: «Благодарение Господу, что вы проходите время св. поста мирно и спокойно. Господь утешает вас при слушании церковного богослужения, которое Церковь так премудро расположила и устроила, наставляема Духом Святым». Напротив, старец очень скорбел об усиливавшемся еще в его время распространении различных религиозных заблуждений и нравственной порче вообще среди русского общества. Например, так писал он к вышеозначенным родственницам: «В настоящее время мы читаем «Об отношениях римской церкви к другим церквам» Авдия Востокова. И как горько видеть все проделки папы и его воинства – иезуитов и пропаганды! Сколько он делал ухищрений в достижении главенства пап и непогрешимости их и во многих нововведениях догматических в Церкви, по отпадении от Греческой Церкви! А наша Церковь стоит в чистоте учения Христова и апостольского и святых вселенских соборов. А они внесли ереси. И наша Церковь считает их еретиками. А они до сих пор усиливаются распространять свои еретические учения в нашу любезную и православную Россию. И многие из аристократов уже увлеклись их учением, перешед в католицизм, и стараются собратий своих туда же увлекать. Допущена была веротерпимость; а ныне уже и проповедь возникает их ложного еретического учения».

О предстоявшем браке одной из родственниц старца с католиком он писал: «К. пишут и радуются о предложении, сделанном М. католиком. Но я этому не радуюсь. А если совершится (брак) без присоединения его к нашей Церкви – то сильно скорблю. Я написал им, что нет моего благословения. Они так равнодушны к своей религии, – пишут, что «мало разницы», и не понимают, что может произойти от различия веры и в супружестве, и в воспитании детей. Одно то, что приступают к Чаше Христовой разномысленно, и другие многие догматы уже разъединяют их союз дружбы и единомыслия. А чтобы он после обратился, это сомнительно. Напротив, у них мысль на Западе и во всех их, чтобы и всю Россию окатоличить. И уже к этому многие приступают; и из наших, принявших их веру, князья Гагарин и Голицын пишут брошюры и высылают в Россию... Какая же тут надежда на счастливую судьбу? Разве только одно холодное равнодушие к вере подаст ложный и мнимый покой. Я этого не желаю». А по совершении брака вопреки воле старца он писал: «Как же не больно для меня видеть в членах моего родства смешение с еретиками! Я на них не сержусь, но болю о них; а писать к ним нс хочу. Пустое и тщетное пустословие! Они не послушались, соединились с еретиками; и теперь не послушают о присоединении их к нашей Церкви».

О католической пропаганде и об опасности от нее Православию в России старец и еще писал: «Какое везде смятение и восстание на нашу Православную Церковь! Не помню, писал ли я к вам: вышла недавно книжка – 158 страниц мелкой печати, осьмушкою, напечатана в Париже, сочиненная каким-то нашим кн. Голицыным. Силится доказывать от наших книг о главенстве папы и о прочих догматах, что западная латинская – истинная, а Православная Греческая Церковь – отступила. Призывает Российскую Церковь к соединению с западною и с папою. И все это натяжно и ложно. Право, горько и скорбно сердцу было читать такое нападение на Церковь – и от кого же? От своих чад. Конечно, не всякий поверит, а паче из утвержденных в вере; но равнодушные к вере, а паче еще хромлющие аристократы, верно, ядом сим напоятся и уклонятся туда. А между тем, книг, верно, уже распущено не малое количество по России. Всякий, едучи из-за границы, привезет эту книгу, как драгоценность. Вот как наша Церковь страдает! Овцы взяли, или берут на себя, самочинную обязанность учения и не хотят слушать пастырей Церкви, прелазят инуде в ограду и распудят овцы. Но, Господи, не предаждь нас до конца, Имени Твоего ради, но утверди Церковь Твою Православную на неподвижном камени заповедей Твоих и учении Св. Вселенских соборов, в согласии с Греческою Церковию, от коей мы и веру приняли».

Еще: «Ко мне пишет один ревностный наблюдатель: в Америке составилось какое-то общество под именем мормонов, особенное христианство. Многоженство позволено, и отличаются трудолюбием. Целая провинция собралась, до полумиллиона. Начальнику их будто бы ангел дал новую библию, или Златую книгу. В ней всякая смесь христианских догматов и отступление от истины. В Германии проповедуется явно полухристианство, подобное древнему арианству. Страшно сказать: Божество и чудеса Спасителя нашего Господа Иисуса Христа не признаются. И это лжеучение распространяют самые пасторы лютеранские посредством печатных книг. Оно вкрадывается повсюду. В Европе теперь большая часть юношества образованного не верит ничему, кроме своего ума. Папа старается всех привести в католицизм; и один наш князь и иезуит Гагарин издал брошюру: Может ли быть Россия окатоличена? Вот в каком бедствии находится наша Церковь и всяк правоверующий, а особенно юное поколение! Но идол нашего времени – неслыханная роскошь – заставляет всех желать и искать богатства. Железные дороги, телеграфы, купечество всемирное! Благородство осмеяно. Все это к чему ведет? Бог знает. Ныне сделались модными словами: допотопное, всемирное... К чему эти слова клонятся? Разумели да разумеет!.. Не должны ли мы сближаться друг с другом любовию и смирением? Да не постигнет нас неготовых час смертный, а горшее оного – ослепление помраченное, разливающееся по вселенной! Как нам не благодарить Господа, что удостоил нас отлучиться от мира и сохраниться в православной вере! При частом столкновении с людьми противомудрствующими долго ли поколебаться уму и увлечься в их мнения? Что нередко случается со многими. Итак, будем благодарить Господа сердцем и усты, и дела благими – миром, любовию и смирением».

Еще в том же духе и смысле писал старец к неизвестному лицу: «Что делается в мире, до нас еще меньше доходит. Но подобные, описанные вами случаи до глубины потрясают душу. Говорю это собственно не о себе, но вообще о братиях наших, подвизающихся и еще могущих подвергнуться прелести врага, ищущего поглотити всякого, не внимающего и предающегося суете мира и чувственности. И враг столько дерзок, что ополчается на мать нашу, Святую Соборную и Апостольскую Православную Кафолическую Церковь; различными средствами старается поколебать ее то папизмом, то лютеранизмом, то вольнодумством. Но Церковь наша пока еще хранима благодатию Божиею, и врата адова не одолеют ей (Мф.16:18). Бедствия претерпевает; но, по слову святого апостола, подобает бо и ересем в вас быти, да искуснии явлени бывают в вас (1Кор.11:19). Будем бодрствовать и стоять на твердом камени веры нашей Православной Церкви. Сами себе, и друг друга, и весь живот наш Христу Богу предадим!»

В другом письме к тому же лицу писал старец так: «Изъясняете замечания ваши о нашем времени, находящемся в движении и волнении: чего-то ищут доброго и нового. Но как оного ищут? И где хотят найти? Цивилизация и прогресс! А на православную религию (веру) не обращают внимания. А на оной-то основывается все наше блаженство, и временное, и вечное. Умные, ученые, образованные люди хотят веровать по-своему, а не как учит нас Православная Церковь. Учение Церкви непогрешимо, хотя в исполнителях оного и найдутся погрешающие. Но часть не есть целое; а насмешники над погрешающими обращают язык свой на всю Церковь; а в Церкви все наше благо и спасение. Таинства церковные суть проводники в Царство Небесное; служители оным и совершители – духовенство, на которое так нагло и ядовито нападают образованные умники и заражают немощных, а паче напояют сим ядом юношество...» и далее.

Еще в ином письме: «Что делать? Нынче темная сила крепко вооружается против света истины, и разум силится взять верх над верою и противляется Церкви; но, по слову Господню, врата адова не одолеют ей (Мф.16:18). Хотя и многие увлекаются в сети лукавнующих, а паче жалкое юное поколение напояется горьким ядом мнений сопротивных; которые еще пагубный яд свой распространяют и в простонародии чрез вредные брошюры, пускаемые в народ для чтения вместо нравоучительных и нравственных наставлений. Жаль бедную, любезную нашу матушку Россию, если, по слову вашему, жатва эта скоро поспеет под серп! Если же это неминуемо должно быть, то верующим надо молиться милосердному Господу, да отвратит праведный гнев Свой от нас... и не дай, Господи, нам дождать и видеть несчастные случаи, если они будут у нас. Благодетельная Европа научила нас внешним художествам и наукам, а внутреннюю доброту отнимает и колеблет православную веру; деньги к себе перетягивают. Не могу ничего судить право. Вижу только, что мы больны душевно и не видим этого». Об успехе же католической пропаганды между православными старец писал так:

«О преимуществе пропаганды римской церкви пред православною и благотворительных оной заведениях должно заметить, что как причиною отпадения ее от Православия было властолюбие и другие человеческие цели и расчеты: то и все ее действия расстроены тем же недугом и теми же видами; и нет в них предприятий чистых по Бозе и по совести, как в Церкви Православной. Оттого-то действия последней скромны и негромки. Загляни в историю времен Фотия, Патриарха греческого, который обратил Болгарию в христианство, и увидишь, что тогда делали паписты и для чего. И доселе продолжается то же. Паписты не заботятся обращать турок в христианство, а стараются совращать православных греков и болгар с истинного пути. Действия их всегда основывались и основываются большею частью на лжи и происках».

И в других письмах писал старец о том же предмете с великой скорбию. Все это писано было в 50-х годах XIX века.

Вследствие такой ревности по вере и благочестию старец Макарий удостоился получить от Московского митрополита Филарета следующее писание: «Преподобный отец Макарий! Приветствую Вас и отца настоятеля Вашей обители; и всему братству Вашему мир и благословение Божие, и непреткновенное, под осенением благодати Божией, течение по пути спасения и совершенства! Благословенна сострадательная скорбь Ваша о восстании на Православную Церковь людей, иже от нас изыдоша, но не беша от нас [1Иоан.2:19]. Молитесь, да Господь непобедимою Своей помощью охранит ее и утешит, и нас, смиренных, утешит о ней и с нею. Православная Церковь, всегда воинствующая на земли, многие веки в отечестве нашем покровительствуемая, ныне, по грехам нашим, приближается к тому, чтобы вновь явиться гонимою.

Утверждение на Тя надеющихся, утверди, Господи, Церковь, юже стяжал еси честною Твоею кровию.

Прошу молитв Ваших о моем недостоинстве и немощи, пребывая с искреннею, яже о Господе, к Вам любовию. Филарет, м. Московский. Мая 11, 1859. Посылаю Вам обличение на одно из восстаний против Православной Церкви».

При всех своих почти непрерывных, многотрудных занятиях и ослабевающих силах телесных старец Макарий находил время и возможность следить за духовною литературою. Он получал все в его время издававшиеся духовные журналы и периодические издания, как-то: Творения св. отцов, Христианское и Воскресное чтения, Православный собеседник, Православное обозрение, Странник, Духовную и Домашнюю беседы. Из четырех последних предпочитал Духовную беседу и Домашнюю. Кроме того, интересовался вновь издававшимися книгами духовного содержания и при случае делал о них свой отзыв. Так, прочитавши «Письма о христианской жизни» известного епископа Феофана, Затворника Вышенского, вскоре по выходе их из печати, старец писал о них к одному лицу: «Книжку «Письма о христианской жизни» я знаю и ожидаю скоро оной присылки. Я ее прочитал, но еще не всю. Книга очень хороша; но о молитве в некоторых местах очень смело сказано, как-то: в сердце иметь ум, и что это всякий может делать, искать в себе теплоту и прочее. Неопытные примутся за это и ничего не найдут, смутятся; а мало-мало кто ощутит, увлечется и впадет в прелесть. Святые отцы говорят, что на это требуется много времени, подвига, труда и наставника непрелестного; и что в чистую молитву един от тысячи токмо достигает; а еже по оной един от тьмы. Это слова св. Исаака Сирина. Он же пишет во 2-м слове, стр. 13 и 14: «Кто прежде обучения в первой части – деяния, приступает ко второй – видения, которое состоит в духовном поучении и молитве, на того гнев Божий находит; там увидите почему», и далее: «яже Божия, глаголет, сама от себе приходит, тебе не ощущающему. Ей, но аще место будет чисто, а не скверно. Аще ли зеница очесе души твоея чиста несть, да не посмееши воззрети на округ солнца, да не лишишися и самыя тоя малыя зари, яже есть простая вера и смирение, и исповедание сердечное, и малыя дела, яже по силе твоей, и отвержен будеши», и проч. (Слово 2-е, стр.14). Молитва умная есть высшая всех деяний, по слову св. Григория Синаита. И кто безстудне и дерзостне хотяй к Богу внити, и исповедати Его чисте, и стяжати Его в себе нудясь, удобь умерщвляем есть сицевый от самех бесов, аще попустится; и далее (в главах Григория Синаита о безмолвии, глава 7, «О прелести»). И пишут св. отцы: «Кто проходит молитву и воздержание, на тех сильно и яростно нападают бесы; и если мы не имеем на них оружия – смирения, то удобно низлагают». Ныне много издано книг о сем деянии. Добротолюбие и другие отеческие книги вам известны; но надобно проходить оное с наставником, а не самочинно. Старец Паисий в письме к Софронтиевскому старцу Феодосию пишет, что он о издании отеческих книг и радостию, и страхом одержим, а почему? Прочтите сами в житии старца Паисия к архимандриту Феодосию письмо на странице 265 первого издания. У нас есть написана статья в предостережение от самочинного делания сего; но времени нет исправить, а хотелось бы и издать. Не думайте, чтоб я осуждал книжку оную. Я нахожу в других материях очень преполезной и исполненной истины. А как вы просили моего мнения, то я и сказал откровенно – что нашел. Надобно попроще: молитвою Иисусовою нужно молиться всем и отгонять помыслы; но не искать ничего, кроме помилования. А Господь, даяй молитву молящемуся, даст и умную молитву, по слову Петра Дамаскина. А то у врага много подсад, и подвижников обольщает под видом истины ложными действиями. Впрочем, искренно желаю, чтобы во всем принесла пользу сия книжка. Спаси, Господи, написавшего оную».

Каждое крупное событие отечественное вызывало глубокое сочувствие в отзывчивой душе старца Макария. Известная неудачная Севастопольская кампания в пятидесятых годах прошлого века приковывала к себе его внимание. Несмотря на свои постоянные недосуги и немощи телесные, во время осады Севастополя он просил прочитывать себе известия о ходе ее из «Московских ведомостей», и при каждой радостной вести или подающей на успех надежду радовался как дитя и славил Бога; а при вести о неудаче скорбел и тужил молитвенно. 1854 года 16 октября старец так писал к одному близкому лицу: «Война сатаны против Креста продолжается и чем кончится, Единому Господу известно. Конечно, нам это наказание за грехи наши, однако с милостию и покровом Божиим. Аще не бы была Его защита и покров, что бы могли они сделать с такою сильною армадою и полчищем католицизма, протестантства, исламизма, при таком нечаянном и неожиданном нападении?! Право и истинно слово Господне. Если бы мы исполняли волю Его, то (исполнялось бы): поженет един тысящи и два двигнета тьмы (Втор. 32:30)... Надобно нам молиться Господу и умилостивлять Его покаянием и благим житием. Да сохранит Господь Православную нашу Церковь и чад ее, братий наших, подпавших мусульманскому игу и мнимо-христианскому тиранству. Они, бедные, теперь без защиты. Вся Европа обрушилась на нас и на них. Один Бог наш помощник и покровитель; и Он да будет нам во спасение. Воззовем к Нему в скорбях сих, и услышит нас. Он силен и ныне коня и всадника ввергнуть не в Чермное, а в Черное море, и избавить людей Своих от горькой работы умного фараона, и тристаты его совокупленные уничтожить. Но что наше умствование? Мы должны повергаться пред величеством славы Его в бездну смирения и ожидать, да будет воля Его на нас».

К тому же лицу старец еще писал: «О делах Европы и войне нынешнего времени рассуждать я не могу и со своей стороны не смею делать больших заключений, кроме того, что война эта есть перст Божий и бич, наказующий нас, уклонившихся от правого пути и идущих строптивым, широким и пространным, отводящим в пагубу. Многие положившие живот свой на брани, верно, получат оставление грехов, и многие увенчаются нетленными венцами славы небесной; а оставшиеся ближние их, да и все вообще, страдая о сем сердцем и терпя во многом нужду, невольно оставят роскошь и утвердятся в вере. Судьбы Божии для нас непостижимы, и Ему Единому ведома будущая вся, как прошедшее и настоящее. Буди воля Его святая на нас; но мы должны молиться, да милостив будет к нам, грешным, и помилует мир».

Смиренно предаваясь в волю Божию при неблагоприятных для России известиях о войне, старец, по обычаю своему, переносился мыслию к брани духовной. Так, он писал к своим севским родным: «Я знаю, что вы находитесь в борьбе, и сильная война – не меньше Севастопольской. Но там оружие: медь, железо, сталь, свинец, чугун, порох, огонь, хитрость и сила человеческая; а у нас оружие другого рода: вера, упование на Бога, самоукорение, смирение, терпение, молитва и всеобъемлющая любовь. Оставляя сие оружие, впадаем в руки сопротивных, и они сокрушают душевные наши кости, повергают и томят в узах смущения и злопомнения. А тут мучители: зависть, рвение, поречение благого и весь злой собор страстей без милости мучат. Надобно же нам не оставлять спасительных оружий и оными низлагать сопротивных, научаясь брани на практике».

Но вот скоро, одно за другим, последовали горестные отечественные события. В самый разгар войны, 18 февраля 1855 года, скончался Государь Император Николай Павлович. Неожиданная весть о его кончине вызвала у старца обильные слезы. Причем он, как передавал в свое время один современный ему монах-старик, высказал такую мысль, что Император Николай держал Россию в железных руках и этим сдерживал пагубное своеволие своих подданных, а что ожидавшаяся после него свобода, всегда приводившая и приводящая людей к необузданному своеволию, должна принести России православной великий вред. Теперь мы и видим это на самом деле. Впрочем, скорбь свою о потере сего Государя старец растворял утешительным размышлением о его христианской кончине. Так, писал он в 1855 году к своим родным в Севске: «24-е февраля. На сих днях прочитал манифест нового Государя Александра II. Нельзя было без слез читать о кончине Государя Николая I. И в такую великую эпоху для России! Сохрани, Господи, нашу православную веру и Святую Русь от нашествия иноплеменных и от злого их умысла... смирить (то есть унизить) Россию. Будем молить Господа помочь нашему новому Императору и христолюбивому воинству. Час смертный близ есть, а мы не готовы. Как предстанем пред суд Божий? Вот люди умирают; и много знатных лиц в короткое время не стало. А над всеми и отец великого семейства – целой России, Император наш, Николай Павлович, благоговейно отошел ко Господу, исполнив долг христианина – исповеди и причастия Пречистых Таин Христовых; пребыл в полной памяти до самой смерти. Давал наставления Наследнику и семейству, потом попросил у Наследника Крест с распятием; благоговейно поцеловал несколько раз и, сказав: «Буди воля Твоя, Господи!», скончался. При велией скорби о лишении отца отечества утешительно слышать о такой его христианской кончине, подающей надежду, что в вечности удостоится блаженства. О чем Св. Церковь и все мы молим Господа, да упокоит душу его в Царствии Небесном!»

Вскоре затем дошло до старца другое горестное известие – о взятии неприятелями Севастополя. Услышав об этом, старец зарыдал, как любящий отец, потерявший единородного сына. Упав на колени пред образом Богоматери, он долго молился пред Нею без слов.

В первых числах мая 1857 года старец Макарий в сопровождении о. Леонида Кавелина посетил Малоярославецкий монастырь по просьбе настоятеля оного, о. архимандрита Никодима, и на возвратном пути чрез Калугу был у преосвященного Григория, который в это время возложил на старца установленный для священнослужителей за минувшую войну бронзовый на владимирской ленте крест. Таким образом, старец к концу временной жизни своей украшен был двумя крестами – золотым наперсным и бронзовым. Сопровождавший старца о. Леонид (он же и скитский летописец) в летописи сделал при сем следующее замечание: «По своему благоволению батюшка навестил в Хлюстинской богадельне моего больного брата. Причем один больной, лихвинский мещанин, который, как временно (по словам надзирателя) приходит в ярость и бешенство и потому при нашем приходе лежал привязан к стене, увидя батюшку, возопил: «Преподобне отче Макарие! Моли Бога о нас». Был ли то дух пытливый, действовавший в отроковице, ходившей за апостолами (Деян.16:17,18), или сей больной – юрод Христа ради, не знаю. Сообщаю лишь для памяти факт. Никто не предуведомлял о нашем прибытии, и имя батюшки не было произносимо во время его там пребывания. Возвратились домой (в скит) благополучно в 3 часа. Много народу ожидало батюшку на гостинице; а крест на него возложен был как бы прообразом крестов духовных, которые ожидали его по возвращении и ведомы лишь Богу и приближенным».

Но какие ожидали старца духовные кресты, или, попросту сказать, скорби, о сем читатели увидят далее; а теперь посмотрим, как относился старец к ожидавшим Россию преобразованиям – освобождению крепостных крестьян и грамотности среди простого народа. Так, он писал: «В освобождении собратий наших крестьян, или просто христиан, от крепостного состояния мы должны видеть отеческий Промысл Божий, умилосердившийся над ними. А многие из владельцев охотно сроднились с сею мыслию и ожидают переворота, не смущаются за лишение многих доходов, а некоторые, также немалое число, скорбят, помышляя, что не будут иметь средств к привычной роскошной жизни, которыми они пользовались от трудов тысячи рук людей, кои сами лишались нередко чрез то нужного пропитания. Роскошь, конечно, умалится, которую можно назвать оружием диавола к погибели душ человеческих. Но что будет со свободными и как они воспользуются оною свободою – это еще нам неизвестно. Вы правильно рассуждаете, что может быть то и то... Но вот что неизвестно: какой принесет плод эта грамотность, вводимая в простонародие. Мы теперь уже видим в казенных поселянах, которые научились грамоте: побудет кто из них писцом и окажется неспособным или по какому-либо случаю лишится места – то он уже не пахарь, и отец не имеет надежды на подпору своей старости. На это возражают: если все будут грамотными, то этого не может быть. Ну, хорошо. Они научатся грамоте; а что будут читать? Повыпустят книг: «Смех», «Пустозвон» и подобных. Какое они могут иметь влияние на нравственность? Что будет тогда – увидим. Да будет воля Господня на всех нас!» Или еще: «Сердце обливается кровию при рассуждении вашем о нашем любезном отечестве России, нашей матушке. Куда она мчится? Чего ищет? Чего ожидает? Просвещение возвышается, но мнимое. Оно обманывает себя в своей надежде. Юное поколение питается не млеком учения Святой нашей Православной Церкви, а каким-то иноземным мутным, ядовитым заражается духом. И долго ли это продолжится? Конечно, в судьбах Промысла Божия написано то, чему должно быть, но от нас сокрыто, по неизреченной Его премудрости. А, кажется, настает то время, по предречению отеческому: «Спасаяй да спасет свою душу!»

Интересен и весьма назидателен взгляд старца Макария на современное ему монашество – что весьма приложимо и к нашему времени. Так, писал он 5 июля 1860 года, незадолго до своей кончины, к одному иерарху: «При взгляде на нынешний образ жизни монашества, как мы далеко уклонились от того пути, который нам показан в отеческих учениях, – сердце болезнует! И вместо того чтобы искать доброго бисера, сокровенного на селе сердец наших, довольствуемся одною внешностию. А чтобы подвизаться на страсти, мали и редцы обретаются; и чрез слабости наши бываем соблазн миру, вместо того чтобы быть свет миру. Вы изволите замечать, что охота к чтению отеческих книг начала истребляться в монахах. Вот это и служит причиною к расслаблению; так как нет побуждения к деятельной иноческой жизни. Может быть, и есть из новоприходящих, что имеют ревность и желание спастися; но, видя примеры слабости, прежде осуждают их, потом и сами порабощаются оным, не имея верного окормления и отвержения своей воли и разума – что могло бы привести их к смирению, как сильному оружию на все вражии сети. Немудрено, что и в религиозных журналах нынешнего времени проявляется что-то такое невыгодное о жизни монашества. А о других литературных изданиях нечего и говорить! И все это разливается по всему христианскому миру, который не смотрит на свои слабости, а зорко взирает на монашеские и малые недостатки. Впрочем, мы не должны обвинять судящих нас, но находить в себе вины, смиряться, приносить покаяние; и Господь силен спасти и извести изо рва оного, виденного преподобным Пахомием, скорбьми, напастьми и болезнями. Хотя и горестно смотреть на наши слабости; но многие, приходящие в обитель, обретают защиту от стрел вражиих, коим могли подвергаться в мирской жизни. Только, сколько мог я заметить, неполезно и опасно слишком юных принимать (в монастырь); ибо они более подвергаются влиянию слабой стороны и, навыкнув худому, не скоро могут прийти к истинному пути, так что ни к монастырю, ни к миру не бывают способны. На сих днях мне случилось слышать сравнительный пример иноческой и мирской жизни. Один странник безногий ползком обошел многие монастыри и на вопрос одного монаха, как он находит монастырскую жизнь в сравнении с мирскою, отвечал: «Не все равные обители; но думаю так: луг когда огорожен, то и трава на нем растет хорошо; а вне ограды бывает потоптана и поедена». Простой, но разительный пример! Еще ободряет нас писанное Иоанном Карпафийским к индийским инокам утешительное слово131. Надобно молить Господа, да сохранит иноческий чин в нашем любезном отечестве и подаст силу и крепость к побеждению видимых и невидимых врагов христианству и монашеству132.

Но какие же у смиренного старца Макария, всегда мирного в духе молитвенника, были скорби, или кресты духовные? Писал он однажды к своим севским родным: «У меня скорбей нет; скорби мои – грехи». Однако к концу жизни посетили старца и скорби. Они состояли в том, что между ним и настоятелем монастыря о. архимандритом Моисеем, всегда жившими в мире и обоюдной искренней любви, произошел некий разлад, который, впрочем, как сейчас увидим, происходил не от сердечной нерасположенности друг к другу, а от разных взглядов на дела. Так, например, о. настоятель любил производить в монастыре постройки, по-видимому, даже излишние, а для сего по необходимости сводил монастырский лес и вводил обитель в долги, которых и без того было много. Старец же Макарий, наоборот, как выше было сказано, по любви к природе желал лес сберегать, и не затевать лишних построек, и не увеличивать без особенной нужды монастырского долга. Передавалось об этом и самому о. настоятелю; а он только, бывало, скажет: «Да, уж не человек создан для дерева, а дерево для человека», – и затем продолжал свое дело. Время, однако, оправдало предприятия о. архимандрита Моисея. Все, по-видимому, излишние, его постройки впоследствии оказались годными и нужными, и долги обительские вскоре после его кончины были уплачены одним благодетелем, имевшим большое расположение к о. архимандриду Моисею, и к брату его о. игумену Антонию, и вообще ко всей Оптиной обители. Заметим кроме сего, что, производя, по-видимому, излишние постройки, о. архимандрит мог быть еще и в таком убеждении: если он, заслуженный и всеми уважаемый настоятель, ради монастырских построек сведет некую часть леса; то все это ему будет прощено и высшим начальством, и своим братством, или, по крайней мере, не будет для него остановок в деле; преемнику же его, новому настоятелю, пришлось бы по этому поводу понести немалые скорби – ему совсем бы могли запретить сводить лес, несмотря на крайнюю в том нужду, или, по крайней мере, дело это могло бы сильно тормозиться.

Еще: о. архимандрит Моисей, отчасти по недостаткам бедной в то время Оптиной Пустыни, отчасти же, вероятно, и по склонности к подвижнической жизни, хотел между братиями искоренить чаепитие. Придет, бывало, к нему какой-либо брат попросить чайку; настоятель встретит его такими словами: «Тебе чаю?» «Да, – скажет, – пожалуйте, батюшка». Ответит: «Чаю воскресения мертвых», – и не даст. И начнет увещевать брата, говоря, что травка эта, именуемая чаем, привозится из страны иноземной, от народа языческого, и потому небезгрешно христианам, в особенности монахам, употреблять ее. Старец же Макарий, видя среди людей ослабление нравов, не сочувствовал в этом о. настоятелю и, напротив, говорил, что вследствие более и более укореняющейся в людях привычки пить чай искоренить между монахами чаепитие уже невозможно, да и спасение вовсе не в том состоит, чтобы не пить чаю. Но о. настоятель продолжал действовать по-своему.

Затем старец Макарий усиливался обратить внимание о. настоятеля на более важное упущение по обители, именно: что при отправлении служб церковных певчие монахи спешно стали петь и свободно стали держать себя на клиросах, отчего, по замечанию старца, терялось благоговение к церковным службам. Но должно заметить, что, во-первых, пение все-таки было не очень спешное; а во-вторых, о. архимандрит Моисей был уже в преклонных летах – и стар, и слаб. Выстаивать ежедневно и без протяжного пения долгие оптинские службы для утружденных ног его, как можно думать, было обременительно. А кроме того, как трудно было ему управляться с певчими, можно заключать из того, что, по его же словам, при обращении с певчими, да и с прочими братиями, во время своего долгого настоятельствования он очень много потерпел скорбей. Потому, вероятно, теперь уже он не столько обращался к виновным со словом назидания, сколько тайно молился о вразумлении их на полезное, как и всегда это было у него в обычае, оберегая в то же время себя от расстройства душевного.

Таким образом, всегда и во всех делах безусловно покорный старцу Макарию и по смирению своему принимавший его советы как бы из уст Самого Бога, о. архимандрит Моисей теперь стал действовать совершенно вразрез старческим советам; так что батюшка о. Макарий, всегда и всех склонявший к миру и боголюбезному послушанию и никак не ожидавший сего от добрейшего о. настоятеля своего, до того огорчен был его поступками, что в присутствии близкого своего ученика и преемника по старчеству, иеромонаха Амвросия, с тугою сердечною сказал: «Эх! Должно быть, за грехи мои Господь наказывает меня». Все же это, как выше сказано, показывает, что разлад между старцем о. Макарием и настоятелем о. архимандритом Моисеем не имел существенной важности, так как не основывался на недоброжелательстве их друг к другу. Подтверждается это и тем, что, как далее увидим, по кончине старца Макария о. настоятель воздал почившему заслуженную им великую почесть при искренней сердечной скорби о потере сего великого духовного вождя и светильника.

* * *

128

По древнему народному преданию, как Оптина Козельская Пустынь, так и Волховский Оптин монастырь основаны одним бывшим разбойником, Оптою, который, по рассказам оптинского старожила иеросхимонаха Иова, скончавшегося во второй половине прошлого, XIX, века, пострижен был в схиму с именем Макария и скончался и погребен в Козельской Оптиной Пустыни.

129

Построенный гг. Киреевскими домик по кончине старца Макария с согласия владельцев перевезен был на дачу Белевского женского монастыря и поставлен там на память о старце.

130

Во имя сего святого основан Оптинский скит.

131

Блаженного Иоанна Карпафского Слово подвижническое и весьма утешительное к инокам, находившимся в Индии. В славянском Добротолюбии. Издается Оптиною Пустынью на русском языке особым листком.

132

Письма старца Макария к монахам. Письмо 2-е.



Источник: Агапит (Беловидов Андрей Иванович; схиархим.; 1843-1922). Жизнеописание оптинского старца иеросхимонаха Макария / [Архимандрит Агапит; Коммент. Е. Болдиной и др.]. - М. : Отчий дом, 1997. - 415,[1] с., [16] л. ил., факс. : ил.; 24 см.; ISBN 5-7676-0035-X

Комментарии для сайта Cackle