архим. Агапит

Глава VI. Душевные свойства старца Макария, приобретенные при помощи Божией его трудами и подвигами, и духовные благодатные дарования, скоро доставившие ему большую известность среди людей благомыслящих

После кончины старца о. Леонида главным старцем в Оптиной Пустыни стал скитоначальник и братский духовник иеромонах Макарий, наследник всех добродетелей и духовных дарований своего предместника.

Вера, по апостолу Иакову, от дел являемая (гл.2), вера правая, живая и непоколебимая в Господа Бога и Его всеблагое промышление о всех людях вообще и, в частности, о каждом человеке, была присуща старцу во всю его жизнь. О сем уже отчасти говорено было прежде и будет говориться дальше. Право разумея догматы нашей православной веры, изображенные в Символе веры, а также и евангельские заповеди, обетования и прещения, Правила св. апостолов, постановления св. Вселенских Соборов, великих церковных учителей и святителей с их толкованиями, а равно и учения и наставления преподобных и богоносных отцов наших, о. Макарий крепко защищал их и вразумительно пояснял истины веры и спасения, поучая соблюдать все сие и всех, духовно относившихся к нему. Соединенная с такою верою твердая надежда на неизреченное милосердие Божие и всецелая преданность во св. волю преблагого Господа неотступно сопутствовала ему во всех радостных и скорбных жизненных его обстоятельствах.

Из прочих боголюбезных качеств души старца Макария особенно выдающимся было его глубокое смирение. И поистине его самого можно было назвать воплощенным смирением. Во всех многочисленных его собственноручных письмах проглядывает эта боголюбезная черта его характера. Ибо везде в них он в полном смысле считает себя за ничто. Например, так писал он к одной особе: «Вы возлагаете обязанность (духовного руководства) на меня. Но сколь похвально ваше желание, столь трудно с моей стороны оного исполнение. Не имея свойств на таковое дело и не видя в себе плодов духовных, чему могу других научить? Это очень нередко меня обличает и, заключаясь в границах моего неразумия, дает видеть мое ничтожество. Слова Спасителя нашего: врачу, исцелися сам (Лк.4:23) и слепец слепца аще водит, оба в яму впадут (Мф.15:14) – немало меня устрашают. Привычка моя входить в излишние разговоры и суждения, может быть, нередко и неправильные, но многими непонимаемые, подают повод думать о мне то, чего не имею, и искать чрез меня душевной пользы. Хотя бы я и должен сего отрицаться; но, будучи столь слаб в своем характере, не могу отказывать и, при чувстве моего неразумия – вхожу в их положение, предлагаю от слова Божия и от учения святых отцов; и когда кто получает душевную пользу, то сие происходит действием благодати Божией, не по моему достоинству, но по вере их, им даруемую. Сие написал вам, хотя показать мое ничтожество, впрочем – совершенно в малом виде – и причину, по коей думают некоторые о мне нечто, и дабы вы знали, что я ничего не могу сам собою сделать. Просьба ваша словесная и письменная убеждает меня искать не своих си, а яже ближнего; и, забывая свою худость, по слабости моего характера, не смею вам отказать в вашем прошении. Не полагаюсь на свой разум, но на Бога, вразумляющего и бессловесных, к пользе разумного Своего создания, и искупленного кровию Сына Его, Господа нашего Иисуса Христа, Который, по вере вашей, за молитвами духовного моего отца, силен просветить слепого, показать стезю или предостеречь от стремнин, на пути сем обретающихся. Только прошу вас, и ваши молитвы присовокупите к вспомоществованию в сем высоком и важном предприятии. По скудости моего разума не взыскивайте красноречия; и ежели буду что писать или говорить, не от дел моих и не от разума, но от Писания и святых отцов учения, что Господь подаст помраченному моему уму для пользы вашей, предлагая, по слову св. Иоанна Лествичника: «Что некоторые, шедши путем и попавши сами в тину, других предостерегают, дабы опасались и не замарались тою же тиною и грязью; да чрез сие избавление их и они получат прощение грехов своих» (Степень 26, глава 14)20.

Или в письме к другому лицу старец еще сильнее выражается: «Мне-то горе, бедному! О людях рассуждаю, а сам низлежу во всех злых; и гордости не чужд. Принимаю от подобных себе слепцов ублажение на свое осуждение. А ежели бы вам открыть глаза, и видели бы хотя часть некую моих злых деяний; то воззрети бы не восхотели на такое чудовище. И надобно бы было мне умолчать и внимать себе. Но не знаю, обычай ли мой лукавый или тщеславный, под видом пользы якобы ближних не допускает умолкнуть. Оставляю попечение о своей душе, простираюсь о других; и только знаю, что пишу, хотя и весьма нелегко мне сие. Не знаю, что будет»21. И вообще во всех своих письмах старец Макарий выставляет на вид свою якобы худость и неведение, относя все свои добродеяния, как и подобает, единственно к силе и славе Божией. Смирение его также выражалось в словах и делах, а равно и во всей его внешности: виде, одежде и в каждом движении. Оно было альфой и омегой и всего его учения. Нередко можно встречать в письмах его приводимые им слова преп. Исаака Сирина о великом значении добродетели смирения. «Смирение, – говорит он, – и без дела много прощает согрешений; как, напротив, все наши дела и все добродетели без смирения суетны – не спасут нас»22.

Оберегая от кичливости одну свою духовную дочь, старец писал ей: «Пишешь: кажется тебе, что ты смиренна и терпелива. Какое наше смирение? – волчье; а терпение – гнилое».

Не стыдился старец Макарий, по смирению своему, высказывать пред людьми свое как будто малодушие и боязнь силы бесовской. Находился он однажды, как это и часто бывало, при старце о. Леониде, когда сей последний еще был жив. Вот привели к ним обоим некую бесноватую женщину. Смело и со строгостью подошел к ней о. Леонид. Бесноватая тотчас стала неистово кричать. А старец о. Макарий, как бы из боязни, показывая вид робости и прячась за о. Леонида, говорил: «Боюсь, боюсь!..» Бесноватая же, или, вернее сказать, бес в женщине, услышав это, кричит: «Врешь, врешь! Не боишься! Уж меня-то ты не обманешь!»

По слову св. Исаака Сирина, «несть смиренномудр, точию мирный: а не сый мирен, ниже смиренномудр есть»23. А потому смиренный старец Макарий был мирен всегда и со всеми и никогда и ни на кого не скорбел, хотя бы что и претерпел от кого-либо. С каким, например, смиренным расположением сердца принимал он известие, что кто-либо отзывался о нем с худой стороны! «Слава Богу, – говорил он обычно своим ученикам, – он один только и уразумел обо мне правильно. Это Бог возвестил ему обо мне. Вы же прельщаетесь, считая меня нечто быти. Разве не помните сказанного: Горе, егда добре о вас рекут вси человецы? [Лк.6:26] И горе тому, чья слава выше дел его! А это духовные щетки, стирающие нашу нечистоту душевную». Или так писал он в письме к своим севским родственницам: «Надобно пожалеть и о м.Р. И она также находится в подвиге: не победивши страстей, имеет стужение и видит себя обиженною. А в этом я ее хвалю, благодарю и отдаю честь, что она, бывши слепа и очарована, прозрела и увидела меня в таком виде, каков я есмь, – грешник. Похвалу, которую она приносила мне, обратила в укоризну и тем хотя мало облегчила тяжесть мою, которою я тяготею, принимая ложную славу и имея имя выше дел моих»24. Словом, как преуспевший в добродетели смирения, он не только не опечаливался, а паче радовался, слыша злословие, поношение и укоризны, и по заповеди Спасителя молился за таковых. Осуждения же кого-либо бегал, как яда змеиного.

Это глубокое смирение старца Макария, как корень и основание всякого добра, привело к нему и весь светозарный собор евангельских добродетелей.

Любовь старца, коею он возлюбил от всей души своей паче всего Господа своего и ближнего своего, как самого себя, была поистине пламенная и деятельная. Она заключала в себе те свойства истинной любви, о которых говорит св. апостол Павел: Любы долготерпит, милосердствует, любы не завидит, любы не превозносится, не гордится, не безчинствует, не ищет своих си, не раздражается, не мыслит зла, не радуется о неправде, радуется же о истине: вся любит, всему веру емлет, вся уповает, вся терпит. Любы николиже отпадает (1Кор.13:4–8).

Исполненный такой любви, старец проливал обильно милость свою прежде всего на всех духовных чад своих, объемля их душою своею и нетесно вмещая в сердце своем. По примеру премилосердого нашего Спасителя и Искупителя, он не отвращался ни от кого, приходившего к нему и просившего милостыни духовной или телесной, и никого не отпускал от себя, не оказав по возможности внимания к его нужде. С какою, например, отеческою любовию в свое время он принял в скит и успокаивал до самой кончины одного брата, который некоторое время, по наущению вражию, злословил его и досаждал ему! Случалось еще, что иной брат в обители чем-либо немоществовал, но по его виду нельзя было считать его больным. Прочие братия обыкновенно говорили старцу: «Какой он больной? Притворяется, не хочет работать, и больше ничего». Но любвеобильный старец в таких случаях отвечал: «Ну, а я не могу не верить»25. Так, любовь всему веру емлет. [Кор.13:7]

Рассказывал о себе оптинский старожил о. игумен Марк26: «Вскоре по поступлении моем в Оптину я захворал лихорадкой. Болезнь моя продолжалась около двух лет. Больницы в то время в обители не было, и больные из братии лежали в своих кельях. Тогда я вполне убедился, какою великою, истинно отеческою любовию проникнуто было сердце старца батюшки о. Макария по отношению к братиям скита и монастыря, и в особенности больным. Несмотря на то, что к нему ежедневно приходили во множестве посетители разного пола и сословия, он всегда находил время обойти всех больных братий и каждого из них обласкать, успокоить и утешить».

Тот же, прибавим к сему, о. игумен Марк сказывал, что, будучи уже иеродиаконом, он стал смущаться помыслами выйти из Оптиной Пустыни; но вместе с тем, зная святость старца Макария, опасался лишиться молитвенного его предстательства пред Богом и духовного окормления. И вот однажды он объяснился в этом старцу. Тот ответил: «Если останешься на этом месте и пребудешь тут до смерти, буду ходатайствовать за тебя пред Богом; а если выйдешь куда, сам смотри!» Так о. Марк и остался в Оптиной.

Еще рассказ о. игумена Марка о том, как был снисходителен старец Макарий к немощным и падшим: «Жил во времена старчествования о. Макария в Оптиной иеромонах Мелхиседек27. Вообще он был весьма исправен, но иногда подвергался страсти винопития. Несмотря на это, старец отечески поддерживал его и покрывал его своею любовию. Случилось даже однажды, что во время подпития о. Мелхиседек впал в неприличный монашескому сану проступок, который мог послужить поводом к раздражению старца. Но вместо угроз и обличений старец сам принес ему чаю и сахару, ободрил его, успокоил и, духовно восстановив, не допустил, таким образом, впасть в уныние и отчаяние. О. Мелхиседек лично рассказывал мне о сем со слезами».

Старец Макарий хотя по смирению своему не любил высказывать перед другими своих добрых качеств, но письмоводителю его, о. Андрею Глушкову,28 приходилось иногда слышать из уст его такие слова: «Я всех люблю: и птичек люблю, и коровок люблю, и лошадок люблю». Получив однажды жалобу от монастырского эконома, что посланный им на какое-то дело брат сильно утомил лошадей скорою ездою, старец сделал строгий выговор виновному, объявив все неприличие для инока ради удовлетворения своей личной прихоти или из тщеславия относиться с жестокостью к бессловесным животным, вопреки Св. Писанию, которое называет блаженными тех, кто милует и скотов. Вообще, подобно бывшему своему старцу Площанской пустыни схимонаху Афанасию, и о. Макарий показывал большую сострадательность ко всякой бессловесной твари. Так, в зимнее время, сожалея об остающихся без пищи птичках, старец, по своему обыкновению, приказывал келейникам сыпать для них ежедневно на приделанную извне к окну его келлии полочку конопляных семян. И довольное количество синичек, коноплянок и маленьких серых дятлов слеталось пользоваться благодеянием старца. Заметив же, что большие птицы, сойки, стали обижать мелких беззащитных птичек, зараз поедая то, что им стало бы на целый день, старец, пиша нужные письма, сам по временам поднимался со стула, чтобы стуком в окно прогонять хищников. Но видя, что это не помогает, он уже велел сыпать зерна в банку, из которой мелкие птички легко могли доставать их, влетая в оную; сойкам же стало неудобно обижать их.

Тот же упомянутый здесь письмоводитель старца Глушков сказывал: «Видя однажды, что старец особенно благодушествует, я обратился к нему с такими словами: «Батюшка! Как бы я был счастлив, если бы Господь привел мне быть по смерти хоть в последнем уголке, только в том месте, где вы будете». Опустив руки и обернувшись ко мне лицом, старец довольно серьезно посмотрел на меня через очки свои и наконец проговорил: «О! Желаешь? Хорошо!» Замечательно, что предсмертная болезнь о. Антония (бывшего о. Андрея Глушкова) была схожа, хотя, может быть, несколько, с предсмертной болезнию старца Макария. Так, думается, по закону правды Божией, чтобы наслаждаться в вечной жизни хотя отчасти одинаковыми со старцем Макарием благами, должно было о. Антонию хотя отчасти потерпеть и одинаковую с ним болезнь.

Продолжим речь о душевных свойствах старца Макария. Он был кроток и долготерпелив. Никогда не был он в смущении и не увлекался страстию гнева; разве только иногда оскорблялся за нарушение заповедей Божиих, памятуя слова царя-пророка: Гневайтеся, и не согрешайте (Пс.4:5). Обличая кого-либо, он запрещал с тихостию, наставлял и поучал с любовию, долготерпел с надеждою исправления согрешающих. Не любил старец похвал, в особенности если слышал, что его считают святым. С такими людьми он строго обращался, показывая даже вид гнева. Так, шел однажды по монастырю монах Серапион. Но вот останавливает его какой-то странник и начал рассказывать, что он был крепко нездоров; но явившийся ему во сне какой-то старец исцелил его и велел сходить в Оптину Пустынь помолиться. На вопрос, какой он видом, странник стал объяснять. В это самое время из-за Владимирской церкви показался старец Макарий, который направлялся из скита к настоятельскому корпусу. Увидев его, странник с радостию воскликнул: «Вот он! Вот этот самый!» И с этими словами хотел было подойти к нему. Но о. Серапион, остановив странника, сам захотел передать старцу рассказ его, желая тем, со своей стороны, оказать ему честь. Пока речь шла о сильной болезни странника, старец слушал со вниманием. Но лишь дошло дело до чудесного им исцеления, старец переменил свой взор и, не дав рассказчику докончить историю, разразился над ним палочным ударом, не стал более слушать, отвернулся и ушел.

Еще подобный рассказ. Шел однажды старец Макарий по гостиному двору для обычного своего посещения прибывших богомольцев. Случившаяся тут какая-то простая старушка, почитавшая его за святого человека, положила на землю свою палочку, стала на колени и начала на него молиться. Увидев это, старец – этот добрый, ко всем благожелательный и снисходительный старец, – грозно схватив палку, несколько раз ударил ею старуху по спине. Та, забыв свою молитву и святость старца, едва уплелась от него. Но после эта же старушка получила от благостного старца вразумление и утешение.

Похвалу для себя старец даже называл клеветою. Так, писал он в Севск к своим племянницам: «Я не ожидал от тебя, м. Мелания, такой клеветы, какою ты меня клевещешь. Откуда ты взяла такие оскорбительные и ложные взносить на меня клеветы? Считать меня живоносным источником, точащим не знаю что такое, и последним столпом монашества оставшимся? О горе мне, грешному! Напротив, не только не столп, но самая немощная, иссохшая от греховного зноя, былинка; и не живоносный источник, а греховное блато, источающее смердячую воду. Это я вижу в себе истинно так; и неложно должно бы говорить и мыслить: Беззакония моя аз знаю, и грех мой предо мною есть выну (Пс.50:5). Как погляжу на прошедшее и на настоящее, только и есть греховное усыпление и нерадение. Нет, суд человеческий несправедлив, а суд Божий истинен. Ежели вы что видите в письмах моих, то сие не мое, но по вере вашей от Бога даруемое вразумление»29.

Был старец Макарий и милостив. Великое милосердие являл он к бедным. Многие бедные и слабые здоровьем монахини почти содержались на его счет. Он помогал им и деньгами, и бельем, и другими необходимыми вещами. Рассказывая о старце Макарии, келейник его, вышеупомянутый о. Иродион, между прочим говорил: «О. Макарий вел себя иначе, нежели о. Леонид (его предшественник-старец). Последний действовал открыто, на глазах у всех, и не старался скрывать своих добрых благотворительных действий, а о. Макарий скрывал себя. Никогда не подавал он денег или вообще не оказывал помощи при всех открыто, но делал это всегда уединенно, идя, например, по лесу или еще каким-нибудь способом, глаз на глаз с бедняком». Так, бывший скитский пономарь, монах (впоследствии – иеросхимонах) Савватий передавал следующее. «Занят я был, – говорил он, – одним делом за скитскими воротами. Около скита в это время стояла какая-то бедная девочка с набранной ею для продажи земляникой. Вдруг выходит из скита батюшка о. Макарий. Завидев у бедной ягоды, он начинает с нею торговаться: «Что просишь? Что просишь?» Та говорит: «Гривеньчик пожалуйте, батюшка». Но батюшка, заметив, что неподалеку от него я тут нахожусь, чтобы скрыть свое добродеяние от меня, отвечает: «Дорого, дорого! Пятак, бери пятак! Больше не дам, больше не дам!» А сам сует ей в руку рубль серебряный».

Незлобие и простота старца были поистине младенческие. Обладая такими боголюбезными качествами и вследствие этого находясь всегда в мирном душевном расположении, старец Макарий желал видеть и поддерживать мир и между присными духовными чадами своими и всячески старался искоренять немирствие, если замечал в ком. Так, например, писал он к своим севским племянницам-монахиням: «Приятно, что теперь мирно между вами. Совсем другая жизнь мирная против смущенной. Для того было и Господне пришествие, чтобы мир даровать нам. Но мы оный погубляем своими страстями, действуя оными противу естества. И знаем, что должно подвизаться против них, но при случае – все в сторону; и разум помрачается, и сила изнемогает, врагу возмущающу; а помощь Божия не действует за гордость и возношение наше. Потечем, братие и сестры; не будем тратить данного нам времени на приобретение вечного блаженства; доколе будем увлекаться страстьми? Я уже не говорю о телесных потребах и немощи в служении. Это есть немощь телесная, хотя и оная должна нас смирять; но о душевных страстях – гордости, тщеславии, от коих рождаются ярость, злоба, зависть, смущение, неустроение и разорение всякого порядка и благого устроения. Вот каков этот диавольский недуг! Сколько же мы имеем против оного врачевства? Но, увы! Туне оставляем и не прилагаем благовременно к язвам нашим»30. Одной посетившей старца Макария монахине, неизвестно только какой и по какому случаю, он сказал: «Да благословит тебя Господь тем миром, которым Он благословил святых Своих апостолов!» «После того, – передавала означенная монахиня, – я ощущала такой невозмутимый мир и такую духовную в сердце сладость, что в продолжение целой недели я не знала, где находилась – на земле или на небе. Мир этот неземной и после продолжался еще с месяц, но только в меньшей мере»31.

При сих, описанных здесь главных добродетелях, старец Макарий был исполнителем и всех прочих евангельских добродетелей. А укрепляла их и совершенствовала всегда сопутствовавшая им молитва. Она была у старца непрестанная. Восклицания: «Боже милостивый! Мати Божия! Иисусе мой!» и т. п., сопровождаемые вздохами, часто излетали из уст его на правиле келейном, в беседе с посетителями, за письменным столом, на пути, во время отдохновения, даже, как свидетельствовали в свое время келейники его, и во время самого сна, по слову Писания: Аз сплю, а сердце мое бдит (Песн.5:2). Страдая иногда бессонницей, старец и совсем оставался по ночам без сна или часто просыпался. Причем подмечено было, что, как только пробуждался он, тотчас прибегал к благодарению и прославлению имени Божия, пока снова забывался. И вообще ум его, как делателя умно-сердечной молитвы, всегда соединен был с Богом; от какого делания лицо его цвело духовною радостию и сияло любовию к Богу и ближним.

По временам старец приходил в состояние духовного восторга, особенно при размышлении или в беседе о неизреченных судьбах Промысла Божия, о его великой и присносущной силе и Божестве. Тогда он, если был в келлии один, запевал какую-либо из своих любимых церковных песней, как, например: «Покрываяй водами превыспренняя Своя, полагаяй морю предел песок и содержай вся, Тя поет солнце, Тя славит луна, Тебе приносит песнь вся тварь, яко Содетелю и Творцу во веки» (Трипеснец в Великий четверг, на повечерии, песнь 8); или – песнь, в которой с особенною силою и вместе краткостью выражено таинство Св. Троицы: «Приидите, людие, Триипостасному Божеству поклонимся...» (Славник на Господи воззвах в праздник Пятидесятницы); или один из догматиков, в коих воспевается неизреченное и недоуменное таинство воплощения Сына Божия и послужившая оному таинству чистая Матерь Еммануилова, как, например: «Кто Тебе не ублажит, Пресвятая Дево...», «Царь Небесный...» и пр. А иногда в летнее время, вышедши из келлии с костылем в руках, несмотря на окружавший его народ, прохаживался по скитским усаженным цветами дорожкам и, переходя от цветка к цветку, погружался в созерцание премудрости Творца, от творений познаваемого, что-то тихо напевая про себя. Так же и в то время, когда находило на душу его облако печали или являлось чувство томности в духе – ибо, как известно, и совершенные в жизни духовной мужи не могут быть всегда в неизменном душевном устроении, – старец любил утешать себя во время сей духовной брани пением церковных песен.

Имел еще старец обыкновение, когда для него можно и удобно, во время Страстной седмицы, на утрени петь среди церкви, как заведено в Оптиной Пустыни, светилен: «Чертог Твой вижду, Спасе мой, украшенный...» И как он пел? Казалось, что слово вижду имело в устах его подлинное значение и что пение его выражало то, что в самом деле видели его душевные очи. Старческий голос дрожал от возбуждения чувства духовного, слезы катились по бледным его ланитам; сердца же слушавших проникались умилением. Невольно присутствовавшим в это время в храме Божием почитателям старца могла приходить мысль: «Тебе ли, земной ангел и человек небесный, облеченному в одежду смирения, вопиять ко Господу: одежды не имам, да вниду в онь?» Но сам старец вполне чувствовал свою греховность пред Тем, пред Коим самое небо нечисто (Иов.15:15). Ибо, как сказано, и праведник седмижды в день падает (Притч.24:16). Такие смиренные чувства выражал старец и в письме к своим севским племянницам-монахиням: «13-е апреля (1853 г.). Нынешнее умиленное пение: «Се Жених грядет в полунощи» и «Чертог твой вижду, Спасе мой, украшенный, и одежды не имам да вниду в онь», – должно бы смягчить окамененные сердца наши, или сказать – мое окамененное сердце. Не знаю, что о ком сказать, но свою нищету ясно вижу и хотя единым гласом дерзаю вопить ко Господу: «Просвети одеяние души моея, Светодавче, и спаси мя!» (светилен). Знаю, чувства утешительные даруются претерпевшим за исполнение заповедей Божиих от людей, от плоти и от бесов, и исправльшим сердце свое противлением страстям и достигшим любви. А на испачканной и на изорванной хартии сердца нашего благодать не написует своих законов и не сподобляет утешения. А когда и посетит благодать хотя малою искрою своего действия, то мы не можем сохранить оную в смирении, а требуем огня, попаляющего страсть гордости и тщеславия или предшествующим, или последующим искушением32, – да смиримся и познаем, как немощны наши силы. Я о себе так понимаю и то отчасти, помрачен сый страстьми. А ежели и вы в себе усмотрите что подобное по сему рассуждению: то постарайтесь об исправлении – каждая себя и друг друга поддерживающе советом и делом, и исполнится на вас: Брат от брата помогаем, яко град тверд и высок (Притч. 18,1933.

С переходом в Оптинский скит старец Макарий отказался от священнослужения, ибо, по косноязычию и страдая в то же время занятием духа, не мог ясно выговаривать возгласы, тем менее произнести целую ектению или должное поминовение на великом входе Св. Литургии всех членов Императорской фамилии34. Вместо сего он всегда однажды в месяц причащался в алтаре Св. Христовых Таин с глубоким и трогательным умилением. По принятии же Святейших Тела и Крови Господних он, как передавали современные ему монахи, буквально обливался слезами.

Заметим еще, что мужам духовным, украшенным описанными высокими добродетелями, при непрестанной умно-сердечной молитве, всегда присуща бывает память смертная с последующими грозными для грешных и отрадными для праведных обстоятельствами. Насколько живо памятовал о смерти старец Макарий, можно видеть из его письма к своему дяде по случаю кончины дядиной матери, а его – старца – бабушки. Вот оно:

«Милостивый государь и почтеннейший дядюшка, Павел Иоакимович! 20 января (год неизвестен) достигло руки моей письмо, возвестившее грустную весть – кончину почтеннейшей бабушки А.П. Слава милосердому Господу, сподобившему ее переселиться из этой жизни в лета столь преклонные и в белой одежде искреннего раскаяния и исповедания грехов своих, неся на себе печать святого елеосвящения и в себе Христа причащением Его Святых и Животворящих Таин! Благодарю вас за подробности ее преставления; ибо они единогласно обнадеживают меня в ее вечном благополучии. Благодарю за то, что не сокрыли от меня чувств вашего горестного сердца; ибо люблю печалиться с опечаленными. Всевозможное сострадание есть непременная обязанность, которою я должен любви вашей, отыскавшей меня и в сем удаленном, безмолвном и безызвестном уголке.

Потеряв человека, даем мы ему настоящую цену, дражайший П.И., может быть, увеличиваем оную. С моим зачатием написывался внутри меня закон разрушения; на каждый вновь образующийся член смерть накладывала свое грозное клеймо, говоря: «Он мои!

Цепь дней моих есть цепь больших или меньших страданий; каждый новый день моей жизни есть новый шаг, приближающий меня к истлению. Приходят болезни, и трепещущее сердце вопрошает их: предвестники ли вы только моей кончины, или уже дана вам власть разлучить тело от души разлукою горькою и страшною. Иногда умственное мое око, развлеченное суетою, оставляет созерцание моей печальной участи; но едва встретится какое-либо внезапное скорбное приключение, опять быстро притекает к моему любимому поучению, как младенец к сосцам матерним, к поучению о смерти; ибо в истинной печали сокрыто истинное утешение, и благоразумное памятование смерти расторгает смертные узы!

Ты, Которого неизреченной благости мы создание! Скажи нам: почто жизнь нашу Ты растворил горестями? Неужели Твое милосердие не трогается нашими страданиями? Почто даешь мне бытие и потом восхищаешь оное мучительною смертию?

«Не услаждаюсь Я, – вещает Бог, – твоими болезнями, о человек! Но из семени скорбей твоих и твоих печалей желаю произрастить для тебя плоды вечного и величайшего наслаждения. Не в твоем единственно теле запечатлел Я закон смерти и разрушения – запечатлел оный в каждом предмете сего видимого мира. Я заповедал всему свету вопить тебе, вместе с твоим телом, что жизнь сия не есть жизнь истинная и настоящая, что нет в сем мире ничего постоянного, к которому могло бы привязаться твое сердце любовию непредосудительною. Когда ты не внемлешь грозному гласу всей вселенной, тогда отеческое Мое благоутробие, непрестанно тебе желающее неограниченных благ, заставляет Меня поднять жезл наказания; тогда томлю тебя искушениями, измождаю недугами, угрызаю скорбями, дабы ты, оставив безумие, сделался премудр, оставив тени, за коими гоняешься, припал к стопам истины и вместе к стопам спасения. Моя неизреченная благость и человеколюбие недомысленное заставили Меня восприять плоть. Моим уничижением Я открыл роду человеческому величие Божества (Ин.14:9). Претерпев крест ради спасения человеческого, кого хочу привлечь к Себе, того сперва поражаю скорбями и стрелами скорбей умерщвляю его сердце к временным сладостям. Жезл наказания есть знамя любви Моей к человеку. Так, еще прежде уязвлял Я страданиями сердце раба Моего Давида; и когда поток искушений отрешил его от мира, тогда некоторое дивное размышление, некоторые необыкновенные мысли явились в ум его и заняли оный. «Помыслих, – пишет он, – дни первыя и лета вечная помянух и поучахся: то есть взглянул на мимошедшие дни моей жизни, и они мне показались мгновенным сном, быстро исчезнувшим явлением, мертвою жизнию; потом воспомянул о вечности, стал сличать ее с краткостию прошедшей моей жизни, и, сравнив бесконечное с кратчайшим временным, вывел результат. Какой же результат сей? Убо образом ходит человек, обаче всуе мятется[Пс.38:7], то есть сколько человек ни суетится, сколько ни заботится о разных временных приобретениях, однако все сие напрасно; ибо не престает он быть на земле некоторым кратким явлением, гостем, странником. Таковые чувства и размышления удалили его от мира страстей. Он начал поучаться в законе Господнем день и ночь и стремиться к познанию себя и Бога, как жаждущий елень на источники прохладных вод. Как царь, он имел возможность всех временных наслаждений; но когда вкусил сладости внутренних благ, тогда забыл снести и самый хлеб свой.

Написал я вам, любезный дядюшка, мои чувства, если противные светскому разуму, то по крайней мере искренние, а искренность может быть утешительною во время печали.

Усопшая родительница ваша завещала вам пред кончиною быть добрым христианином. И я вам этого желаю от всего моего сердца. Тогда смерть потеряет в очах ваших свой грозный вид и соделается только некоторым приятнейшим переходом от временных скорбей к бесконечному наслаждению. Она принесет вас в чертоги, в коих обитает теперь, как мы с некоторою достоверностию угадываем, ваша почтенная родительница. Самая печаль об умерших, озаренная светом истинного разума, истаевает, а на месте оной зачинает прозябать благое упование, утешающее и веселящее душу. Фанатизм стесняет образ мыслей человека; истинная вера дает ему свободу. Сия свобода обнаруживается твердостию человека при всех возможных счастливых и несчастливых случаях. Меч, рассекающий наши оковы, есть очищенный ум, видящий во всяком случае его истинную, сокровенную, таинственную причину. Достигает сей цели всякий, кто устремится к ней рассматриванием своего ничтожества с трепетным прошением Божественного покровительства и помощи.

...За все слава премилосердому Богу, изливающему нам во всяком случае неизреченные блага, ибо источник благости не может источать из Себя никаких других волн, кроме благостных, не понимая коих, человек часто ропщет на Всеблагого. И.М.»35

В своих письмах к севским своим племянницам старец Макарий нередко любомудрствует о скоротечности настоящей жизни и о вечности будущей и Страшном Суде Божием. Так, например, писал он 2 ноября 1854 года: «Время течет нечувствительно; и не видим, как оно летит, измеряемо секундами, минутами, часами, днями и далее; и всякая секунда приближает нас к вечности. Мы, зная это, плохо печемся о том, как предстать и дать отчет нелицеприемному Судии. Чувственность помрачает ум наш. Все наше попечение и помышление о том, чтобы доставить покой телу; а о душе мало радим – страстей не искореняем, и даже не противимся им; и от того лишаемся мира и покоя душевного...» Или 19 ноября того же года: «...Мятемся, колеблемся, смущаемся; и все протекает, как река, и уносит все прошедшее, как будто и не было; весьма немногое история и повествования частные оставляют на память о былом. Нынешний день оканчивается в моей жизни 66 год, а завтра начнется 67. Но что это в отношении к вечности? Меньше, нежели капля в море. Но какая будет вечность, о сем надобно теперь подумать и просить милосердого нашего Создателя и Искупителя, да милостив нам будет в день судный и сподобит десного стояния. А как-то мы плохо о сем думаем, будто и вечности не будет. Так и жизнь проводим – заповеди преступаем и истинного покаяния не имеем. Господи, помилуй!» Или 1 января 1857 года: «Чего мы ищем, чего желаем? Конечно, спасения, Царствия Божия. А чем оно приобретается? Вам довольно известно. Долгий ли наш век? Кто нам сказал, что и до завтра доживем? По нынешним же бедным временам многие ожидают великих переворотов и, может быть, предшествующих всемирному огненному потопу: то кольми паче надобно нам сближаться любовию и смирением, дабы слово Божие не исполнилось на нас: иссякнет любы многих (Мф.24:12). Подумайте о сем получше и не ищите каждая своя си, но яже ближнего к созиданию». Или в январе 1859 года: «Я-то 71 год 2 месяца прожил. Надобно бы с пророком мыслить: Помыслил дни первыя, и лета вечная помянух и поучахся (Пс.76:66). Что прошедшее? Как день вчерашний; а вечность некончаемая. Как же я живу? Горе мне, грешному! Помилуй, Господи, и даруй прочее время живота нашего в мире и покаянии скончати; христианскую кончину, непостыдну, мирну и добрый ответ на Страшном Судище Христовом получит»36. И еще во многих местах этих писем старец писал все о том же и о том же.

Все исчисленные здесь добродетели старца Макария, не исключая и памяти смертной, суть, конечно, дары Божии, по слову Господа: без Мене не можете творити ничесоже (Ин.15:5); подаются же они Богом исполнителям святых заповедей Его, изложенных в Святом Евангелии; а таков и был старец Макарий. Но и еще Всеблагий Господь ущедрил верного раба Своего другими высокими духовными дарованиями, одно из коих есть дар духовного рассуждения. Для объяснения того, как существенно необходимо ищущему спасения сие рассуждение, сам старец обыкновенно указывал на сказание о даре рассуждения одного из древних скитских отцов, аввы Моисея, заимствованное сим последним со слов преподобного Антония Великого. Сказание это находится в славянском Добротолюбии, в слове святого Кассиана к Леонтину игумену о св. отцах скитских и о рассуждении. Покойный старец Макарий особенно любил это слово и, бывши уже в предсмертной болезни, укреплялся им духовно, прося читать оное одного из своих учеников. Это было последнее для него чтение из отеческих писаний, в которых, по слову преподобного Нила Сорского, он полагал свою жизнь и дыхание.

Для того чтобы и читатель яснее мог судить о значении сего дара рассуждения, выписывается следующее место из славянского Добротолюбия, но только в русском переводе. «Рассуждение, – сказал авва Моисей, – не есть какая-либо малая добродетель, но одно из значительных дарований Св. Духа, о которых говорит апостол: Овому Духом дается слово премудрости, иному же слово разума, о том же Дусе: другому же вера, тем же Духом: иному же дарования изцелений... другому же разсуждения духовом... (1Кор.12:8,9,10). Потом, окончив исчисление духовных дарований, (апостол) присовокупил: вся же сия действует един и тойже Дух. Итак, рассуждение не есть земной или малый, но величайший дар Божией благодати, которому если инок не последует всею силою со тщанием и не навыкнет рассуждению твердым помыслом входящих в него духов: то по необходимости придется ему, как заблудшемуся в ночи, впадать не только в ямы лютейшего зла, но и претыкаться на прямых путях и ровных местах».37 И далее... А св. Иоанн Лествичник определяет рассуждение так: «Рассуждение есть совесть неоскверненная и чистое чувство. Оно находится в одних только чистых сердцем, телом и устами»38. Сей-то высокий дар сообщил Господь и блаженному старцу Макарию на пользу общую. При помощи сего-то дара каждому из приходивших к нему на откровение своей совести иноков и мирян подавал он приличное немочи врачевство, предлагая всем просившим у него духовные советы и наставления правые и истинные, по учению святых и богоносных отцов наших.

Наконец, всем и каждому видно было, что сообщены были от Господа старцу Макарию и дарования исцелений, и прозрения будущего и вообще сокровенного. Каковые дары, по замечанию Вышенского Затворника епископа Феофана, суть дары апостольские, выше коих на земле уже ничего нет. Примеры же сих высоких дарований читатели увидят далее в своем месте.

Таким образом, описываемый старец, по замечанию вышеупомянутого о. игумена Марка, по духовной зрелости своей вполне соответствовал унаследованному им от предместника своего старца Леонида проходимому им высокому служению, был аввою в полном и истинном смысле этого слова. Его смиренное слово, хотя и не всегда было красноречиво, тем не менее оно было слово сильное, властное и действенное; так что невольно покоряло сердца всех, искренно желавших и искавших духовного преуспеяния и спасения. Пред ним невольно преклонялись все благорассудительные от мала до велика.

Еще при жизни старца Леонида, как выше было сказано, все относившиеся к нему привыкли смотреть на о. Макария как на его духовного друга и сотаинника, хотя по смирению сей последний и вчинял себя в число учеников его; привыкли получать письма, писанные рукою о. Макария и скрепленные общею подписью обоих старцев в знак полного их единодушия и единомыслия. Все относившиеся к старцу Леониду были в то же время духовными детьми и о. Макария, как духовника обители. Наконец, во время предсмертной своей болезни, продолжавшейся с лишком пять месяцев, старец Леонид всем пользовавшимся его духовными советами, иночествующим и мирянам, прямо указал на о. Макария как на своего преемника по старчеству. И потому все относившиеся к старцу Леониду после его кончины, нимало не колеблясь, стали обращаться за духовными советами к о. Макарию и, видя в нем те же духовные дарования, а главное – ту же отеческую любовь, сердобольное участие в их духовных нуждах, умение радоваться с радующимися и плакать с плачущими, скорое решение недоумений и искусство во врачевании душевных недугов, – с радостью сообщали о сем другим своим знакомым. И потому слава о старце Макарии быстро разносилась по всем концам Руси православной и привлекала к нему множество желавших пользоваться от него мудрыми советами устно и письменно.

* * *

20

Письма старца Макария к монахиням. Часть 4. Письмо 1.

21

Письма старца Макария к монахиням. Часть 5. Письмо 53.

22

Слова св. Исаака Сирина. Слово 46.

23

Св. Исаака Сирина слово 89.

24

Письма старца Макария к монахиням. Часть 3. Письмо 65.

25

О сем передавал старец иеросхимонах Амвросий.

26

О. игумен Марк, достигши в Оптиной Пустыни иеромонашеского сана, был некоторое время настоятелем Мешовского Георгиевского монастыря; а после возвратился опять в Оптину Пустынь и прожил здесь на покое немалое время. Скончался 1909 года 18 марта в преклонных летах.

27

Иеромонах Мелхиседек из духовного звания, родился в 1809 году. По окончании курса в Калужской семинарии принял монашество и жил сначала в Мещовском Георгиевском монастыре; был несколько времени учителем духовного училища; а в 1842 году, вследствие каких-то неисправностей, указом Духовной консистории переведен был под надзор в Оптину Пустынь. Всегда он проявлял особенную ревность к подвижничеству, но эта ревность, по неведомым судьбам Божиим, многократно растворялась попустительною смиряющею слабостию, подвергавшую его многим стенаниям и воздыханиям, на которые наконец призрел Всеблагий Господь и даровал ему остаток дней провести в мире и отойти из сей жизни с благим упованием 22 октября 1870 года, 61 года от роду.

28

Андрей Иванович Глушков – малоярославецкий помещик, впоследствии скитский иеродиакон Антоний, по случаю серьезной болезни во второй половине шестидесятых годов прошлого XIX века удалился к своим родным в город Малоярославец и там скончался; погребен в Малоярославецком Николаевском монастыре.

29

Письма старца Макария к монахиням. Часть 3. Письмо 83.

30

Письма старца Макария к монахиням. Часть 3. Письмо 126.

31

Передавал о сем скитский рясофорный монах старожил о. Петр Иванов.

32

В других письмах старец Макарий писал часто повторявшиеся и его преемником старцем Амвросием слова: «Всякому доброму делу или предшествует, или последует искушение».

33

Письма старца Макария к монахиням. Часть 3. Письмо 71.

34

В первой половине XIX столетия как на ектениях великой и сугубой, так и на великом входе Св. Литургии поминались поименно все члены Императорского дома.

35

Письма старца Макария к мирским особам. Письмо 47.

36

Все эти выдержки из 3-го тома писем старца Макария к монахиням. Письма 103, 106. 135 и 155.

37

Славянское Добротолюбие. Часть IV.

38

Лествица. Слово 26. Главы 4 и 2.



Источник: Агапит (Беловидов Андрей Иванович; схиархим.; 1843-1922). Жизнеописание оптинского старца иеросхимонаха Макария / [Архимандрит Агапит; Коммент. Е. Болдиной и др.]. - М. : Отчий дом, 1997. - 415,[1] с., [16] л. ил., факс. : ил.; 24 см.; ISBN 5-7676-0035-X

Комментарии для сайта Cackle