епископ Петр (Екатериновский)

III. СОДЕРЖАНИЕ, ОБЪЕМ И ПРЕДЕЛ ОБЕТА ДЕВСТВА

Под словом девство разумеется целомудрие безбрачной жизни. Внешнюю или отрицательную сторону девства составляет жизнь безбрачная – совершенное воздержание от всего, дозволяемого в жизни супружеской; а внутреннюю, положительную сторону девства составляет целомудрие – такая добродетель, которая, обуздывая чувственное пожелание и покоряя его разуму, хранит в чистоте душу и тело.

Чувственное пожелание, проявляющееся в стремлении к распространению своего рода посредством брачного союза, прирождено нашей природе, и когда оно освящено от Бога таинством для законного рождения детей, обуздывается строгим хранением заповедей Божиих и умеряется рассудком, тогда не нарушается им чистота целомудрия. Но по растленности нашей природы, при постоянном, близком поводе и полной возможности удовлетворять этому стремлению в брачном состоянии, трудно человеку подавлять разжжение похоти и избежать неумеренности. Как огонь с трудом погашается, пока есть пища для него; а если отнять пищу у огня, он сам собою погаснет: так и похоть, пока есть пища для нее в брачном состоянии, с большим трудом обуздывается, и нелегко бывает избежать неумеренности и сохранить сердце чистым, свободным от привязанности к чувственным удовольствиям. Если же отнять пищу у похоти, то она легче подавляется. Посему для желающего всецело посвятить себя на служение Богу – с чистым сердцем, достигнуть высшего совершенства, лучше навсегда оставаться в безбрачном состоянии, чтобы чрез отнятие случаев к удовлетворению похоти, легче было подавлять разжжение ее и все нечистые ощущения и влечения плоти к чувственным удовольствиям и таким образом удобнее сохранять чистоту тела и души (1Кор.7:34). В сем-то преимущественно должно состоять целомудрие девства касательно тела! Но оно должно выражаться в скромности слов, взоров, во всех положениях и движениях тела: лежании, сидении, хождении, вообще во всем внешнем поведении, даже в одежде, как сие чувство целомудренной стыдливости.

Особенно же целомудрие девства должно заключаться в чистоте души, по преимущественной важности духа пред телом. «Телесное удаление от всего, дозволенного в брачной жизни, еще не есть совершенное девство. Ибо стремление и приближение к Богу, как Существу духовному, может и должно совершаться собственно в духе; девство же тела отъемлет только препятствия стремлению духовному и пресекает стремления противоположные» (Наставл. о девст. Филарета Митроп.Московск. Христ.Чт.1836г.Ч.IV).

Притом целомудрие тела без чистоты души не может быть хранимо; потому что от нечистых мыслей и ощущений рождающееся нечистое желание легко может перейти и в греховное действие; или же целомудрие тела без чистоты души останется бесполезным. «Если кто, по-видимому, хранит тело свое от растления блуда, – говорит Макарий Великий, – но внутренне прелюбодействует пред Богом помыслами, то он не получит никакой пользы от девственного тела. Ибо всяк, иже воззрит на жену, во еже вожделети ея, уже любодействова с нею в сердце своем (Мф.5:28)» (Доброт.Ч.2.С.71).

Св. Златоуст говорит: «Дева должна быть непорочна не телом только, но и душою, если хочет принять Святейшего Жениха. Ибо деву делает девственницею не одна безбрачная жизнь, но непорочность, целомудрие, уединение от всех, пребывание в молитве, воздержание от сластолюбия и роскошного питания. Хотя тело девы пребывает непорочно, но, если главнейшая часть, т.е. душевные ее мысли оскверняются: чтО пользы, когда по разорении храма остается ограда?» (Нрав.7 на 2Тим. Кн.о девств. Гл.5).

Итак, целомудрие души должно состоять в том, чтобы всегда хранить чистоту ее от возмущений плотской похоти, от нечистых чувствований, помыслов и мечтаний, вообще от всех страстных волнений духа, и главное -не услаждаться ими. А «кто соглашается и допускает в себя злой помысл, тот прелюбодействует в сердце своем с сатаною», – говорит Макарий Великий (В каком располож. должна быть душа к Жениху Иисусу Христу. §26).

Напротив, ум и сердце должно занимать то упражнением в слове Божием, то молитвой и размышлением о духовных предметах; вообще главную и единственную заботу девственника должно составлять то, чтобы только угодить Богу (1Кор.7:32,34). Вот объем целомудрия девства!

Поелику всякая добродетель имеет свои возрасты в чистоте и возвышенности, то и целомудрие имеет различные степени совершенства, которые всякий, желающий хранить девство, должен знать, чтобы достигать высшей степени целомудрия. По словам св. Лествичника «начало непорочности – несоизволение на помысл и безмечтанные, по временам, извержения. Среднее состояние непорочности – естественные движения, при обилии яств, только без мечтаний и извержения происходящие. Совершенная же чистота – мертвенность тела по предварительном омертвении помыслов. Поистине блажен, кто приобрел совершенную нечувствительность ко всякому телу, цвету и красоте» (Леств.15:10,11).

Это уже состояние бесстрастия – высшая степень целомудрия, которого всякий девственник, по возможности, должен достигать. Высокий пример столь совершенного целомудрия можно видеть в св. Симеоне Христа ради юродивом. Он достиг высшей степени целомудрия – бесстрастия, так, что никогда не ощущал в себе вожделения, плоть его была мертва для ощущения похоти, как показывает следующий случай: однажды вбежал он, по своему юродству, в баню к женщинам. По выходе оттуда друг его Диакон спросил, как он там чувствовал себя? Божий человек сказал: «Как дерево среди дерев, так и я был в бане среди нагих женщин, не чувствовал, что имею тело, и не помышлял, что вошел к телам, но весь мой ум был занят Богомыслием» (Чет.Мин.21июля).

Свойства девства

Чтобы девство имело все свое достоинство и было угодно Богу,

1) Оно должно быть хранимо по желанию – удобнее упражняться в делах благочестия: посте, молитве и других, – для благоугождения Богу и получения Царства Небесного (Мф.19:12), для того, чтобы особенная привязанность к земному существу и чувственным удовольствиям не задерживала стремления духа к Богу, а не из пренебрежения к супружеской жизни и желания жить свободнее, беспечнее и т.п., иначе девство не будет иметь высокой цены.

2) Девство не имеет высокого нравственного достоинства, если оно будет просто естественным состоянием, как в младенчестве или в глубокой старости – вследствие охлаждения чувственного жара и омертвения плоти. Ибо что приобретается без подвига, без борьбы духа, что достается само собой – природой, то не имеет нравственного значения, потому что приобретается не по свободному желанию, расположению к чистоте, а вследствие обессиления природы. «Воздержных в старости не должно и называть воздержными (целомудренными), если они не жили воздержно в юности; такие не имеют награды, потому что не имели подвигов. Ибо тех только ожидает слава, которые перенесли славные подвиги», – говорит св. Исидор Пелусиот (Lib.2. Сар.31 de summo bono).

Целомудрие девства, как добродетель, должно быть плодом нравственных подвигов, борьбы духа с плотью в укрощении нечистых пожеланий, чувственных удовольствий, а не следствием насильственного умерщвления плоти каким-нибудь естественным способом, например, скопечеством или другими подобными средствами. Скопечество не только не составляет добродетели и недостойно награды, но даже преступно, как дело неестественное, вне порядка и законов природы. Скопечество противно и понятию целомудрия, которое состоит не в воздержании только от плотского союза, но преимущественно в обуздании похоти плоти, нечистых вожделений и помыслов в душе; а скопечеством не обуздывается похоть, пресекается только возможность обнаружить ее на деле. А от сего пламень чувственного вожделения, никогда не охладевая, еще более возгорается внутри, оскверняет и тело и душу, и делает вместилищем нечистоты, жилищем сатаны. «Бесплодную блудницу, – говорит один подвижник благочестия, – нельзя назвать целомудренной потому только, что она не рождает» (Илия Екдик. Доброт. Ч.4. §134.С.158).

То же должно сказать и о скопечестве.

Содержание, объем и предел обета нестяжательности

Добровольная нищета или нестяжательность состоит в отвержении мира и всего земного, и по духу Евангельскому есть жизнь распятая для мира. Инок должен быть подобен распятому на кресте, который в предсмертных томлениях не желает уже ничего временного, не заботится о земном, а помышляет только о вечном. Так и монах, отрекшись от мира и дав обет добровольной нищеты и нестяжательности, не только не должен ничего земного приобретать, но и желать и заботиться о мирском. Посему отречение от мира и нищета должны простираться и на внешнее и на внутреннее состояние монаха. По словам Аввы Пафнутия, египетского подвижника, «нищета и отвержение мира – троякого рода: по телу, когда человек пренебрегает всеми, без изъятия, благами мира; по нравам, когда оставляет прежние пороки, страсти душевные и плотские; по уму, когда мысль, оставляя все настоящее и видимое, созерцает только будущее, и вожделевает невидимого» (Cassian.collat III.С.6).

1) Отвержение мира по телу или внешняя нищета, по учению Василия Великого (Простран. прав. отв. на вопр.8 с.276 в слав.изд.), состоит в совершенном отречении от мира, т.е. в оставлении имения, занятий мирскими делами, мирских почестей и званий, родственников, всех связей с мирскими людьми и места жительства в мирском обществе (отсюда – удаление в монастырь – в общежитие, или уединенное пустынножительство). поелику же монах, как существо телесно-духовное, пока живет в теле на земле, не может совершенно отказаться от нужд телесных, не может не удовлетворять необходимым потребностям тела: то для сего он по необходимости должен пользоваться многими земными вещами, между коими, впрочем, необходимые для нас в течение сей временной жизни, каковы, например, пища и одежда, должно отличать от полезных только на время, каковы, например, художества и различные удобства жизни, и от таких, которые служат для удовольствия. Последние два рода вещей монах должен вовсе оставить и пользоваться только необходимым. Но у монаха, как человека слабого, больного по причине расстройства грехом человеческой природы, много может быть различных нужд, удовлетворения которых требует иногда действительная немощь, а часто и болезненная прихоть. Посему, восстановляя нравственное здравие расстроенной грехом природы своей, монах должен мало помалу сокращать число нужд своих, должен приучать себя как можно менее иметь нужды в земных благах, и заранее добровольно расставаться с тем, что рано или поздно против воли нашей отнимет у нас смерть, чтобы разлучение с ними при смерти не было соединено со скорбью души, и сердце не осталось с ними на земле по привязанности к ним, по словам Спасителя: идеже есть сокровище ваше, ту будет и сердце ваше (Мф.6:21). Ибо житейские нужды наши суть узы, привязывающие нас к земле. По своей прихоти желая больших удобств в жизни, мы через то умножаем наши нужды, а нужды умножают нашу зависимость от земного, нашу привязанность к земному, наши слабости. Ибо употребление земных благ возбуждает и усиливает похотение, а через то растут страсти, которые не иначе могут быть умерщвлены, как только посредством добровольного лишения удовольствий и выгод житейских. Посему-то и должно не только не искать больших удобств, но приучать себя к лишению различных выгод в жизни и позволять себе пользоваться только вещами необходимыми для удовлетворения существенных потребностей, без чего невозможно было бы жить на земле. Число вещей, служащих для удовлетворения необходимым нуждам нашей земной жизни, Апостол Павел ограничивает только пищею и одеждою: имеюще пищу и одеяние, сими довольны будем (1Тим.6:8). Но и сих вещей должно желать и искать не для удовольствия и прихоти, а только для сохранения жизни и здоровья. Вообще должно пользоваться ими с мудрою умеренностью, которая никогда не должна выступать за пределы действительной необходимости; пользоваться так, чтобы земные блага, которые человек употребляет в свою пользу, служили как бы ступенями для восхождения к Подателю оных, напоминали о благости Божией, и таким образом возбуждали в человеке любовь и благодарность к Отцу Небесному.

Посему необходимым, неизменным правилом касательно внешней нищеты для монаха должно быть следующее: по отречении от мира не только не приобретать и не иметь у себя ничего такого, в чем нет необходимой нужды в настоящее время, но, по возможности, более и более ограничивать и самые необходимые потребности жизни. Вот общее правило, от исполнения которого монах никогда не должен уклоняться. По сему общему правилу строго поступали все св. подвижники всех времен и на основании оного предписывали частные правила для монахов касательно нестяжательности. «Отцы, – говорит прп. Кассиан, – относили к числу житейских забот и попечений все то, что превышает необходимость ежедневного пропитания нашего и непременные потребности тела; так, например, когда стараемся всеми мерами приобрести два или три солида (золотые монеты), между тем как и один был бы достаточен для наших нужд; когда заботимся о стяжании трех или четырех одежд, между тем как для употребления днем и ночью довольно было бы двух; или когда бы для жительства достаточна была одна или по крайней мере две келий, увлекаясь житейской гордостью и пышностью, стараемся строить четыре или пять, и притом великолепные и обширные без всякой надобности» (Collat.IX.С.5).

По правилам св. подвижников одежда должна быть не драгоценная, не пышная, но соответственная духовной нищете монаха. Он должен не тщеславиться ею, но и в одежде являть смиренномудрие. А кто желает лучших одежд – в отличие от прочих, тот отпадает от любви и смиренномудрия, говорит Василий Великий (Простр. отв. на вопр.22. Подвиж. устав. Гл.30).

Не разноцветная, а черная – сообразная с нравственным состоянием монаха, потому что черной одеждой, по словам Симеона Солунского, означается житие имеющих печаль по Богу, истинно кающихся, сетующих и плачущих о прогневании Бога своими грехами (Гл.52).

Не многочисленная, а только нужная для употребления церковного и домашнего. Вообще, кроме необходимых для употребления вещей, никто ничего не должен иметь у себя (Пахом. Велик. Наставл.29. Христ.Чт. 1847г. Ч.26. Симеон Новый Богосл. Доброт.Ч.1.Гл.9,§134).

По правилам подвижников, касательно пищи монах не должен иметь ничего лишнего, что превышает настоящую дневную нужду, например, не должен иметь у себя в келий и куска хлеба для другого дня, тем более не должен заботиться о заготовлении пищи на многие дни, по заповеди Спасителя (Мф.6:25–34). Те, которые запасают хлеб для другого дня и далее, обнаруживают свое неверие в Промысл Божий17.

Если и о хлебе непозволительно много заботиться, то тем более непозволительно монаху приобретать богатство даже под каким-либо благовидным предлогом – для подаяния милостыни и странноприимства18, кроме того, что нужно на общую монастырскую потребность, да и то из послушания, а не по собственному произволу (Чин монаш. постриж. в бол. требн.).

Да и самые необходимые вещи, по правилам св. подвижников (Василий Великий. Сл.2 о подвиг. иноч. Кассиан.1.4.С.13), монах не должен почитать своей собственностью, потому что он и сам не свой, но принадлежит Богу, Которому посвятил себя обетом самоотвержения; не должен даже и называть вещи своими, но все признавать общим, равно принадлежащим всей братии в монастыре, так, чтобы каждая вещь, например, одежда, по словам Василия Великого (Сл. 2 о подвиг, иноч.), служила к употреблению всех и не имела владетеля. Самые даже слова: мое и твое не должны быть произносимы между монахами, говорит св. Златоуст (Advers. oppugn. vitae monast.I.III.§10), но все них должно быть общее: стол, жилище, одежда, самая душа должна быть у всех общая. По словам Василия Великого у всех должно быть одно сердце, одна воля, одно желание, и все общежитие должно составлять как бы одно тело, составленное из многих членов (Слово 2 о подв. иноч.).

Собор Второпервый 6 правилом определил: «Монахи не должны иметь ничего собственного, но все им принадлежащее должно обращаться в собственность монастыря. Ибо блж. Лука о верующих во Христа и представляющих собой образ монашеского общежития говорит: яко ни един от имений своих глаголаше свое быти, но бяху им вся обща (Деян.4:32). Из Четьих-Минеи видно, что правила св. Отцев строго исполнялись в древних монастырях. Так например, прп. Кирилл Скифопольский в описании жизни Евфимия Великого говорит, что в лавре св. Евфимия и в обители прп. Герасима Иорданского была удивительная нестяжательность. Подвижники так мало заботились о мирских вещах, что не имели у себя ничего, кроме одной одежды, не имели даже двух одежд; а постель была не другое что, как рогожа. Посему они, выходя из монастыря в отдаленные пустыни на четыредесятницу, не затворяли келий, чтобы, кто захочет, без всякого препятствия мог войти и взять из их маловажных вещей что угодно. Никто ничего из имения не называл своим, но все у них было общее (Христ.Чт.1834г.ч.15).

Такие же правила можно видеть и в нашем отечестве, например, в обители прп. Кирилла Белозерского. При жизни сего святого никому не позволялось иметь что-либо в келий, кроме самых нужных вещей, и называть что-нибудь своим, но все у них было общее. А денег не только никто не имел, кроме общего хранилища, но и не говорили о них. Сам прп. Кирилл носил одежду из многошвейного рубища (Чет.Мин.9июня).

В древности великие подвижники, удаляясь из монастырей в отдаленнейшие пустыни на большее безмолвие, не брали с собой лишней одежды, иногда уходили без куска хлеба. Пища их была – древесные плоды или травные корни, где только случалось находить их. А когда одежда их ветшала, подвижники не заботились приобрести другую, как видно в житии Марка Фраческого, Онуфрия В. и других. Жилищем их были какие-нибудь пещеры, а иные скитались в пустынях, подобно Сыну Человеческому, не имея даже где и главу приклонить (строгие подвижники в древности и обители себе часто строили в пустынях, на горах, островах – местах суровых, некрасивых и скудных – для того, чтобы при суровости места и климата сноснее была строгость подвижнической жизни, чтобы монахи, умерши для мира, не искали себе утешения в земном, а стремились к одному Богу и в Нем одном искали себе утешения).

Итак, если Господь повелевает не заботиться о том, что есть и пить, или чем одеваться, то до какой меры простирается сия заповедь? – спрашивает Василий В. – Сия заповедь, отвечает он, как и всякая заповедь, простирается даже до смерти; ибо и Господь послушлив был до смерти (Вопр.206. Крат.Прав. Лист.395 в слав.изд.).

Вот предел внешней нищеты! Хотя бы даже пришлось потерпеть голод, наготу и болезнь от недостатка вещей, нужных для жизни, и тогда не должно смущаться сим. Ибо претерпевая скорби от недостатка вещей, монах терпит ради Бога – для исполнения Богоугодного обета нестяжательности. Потому-то монах никак не должен до возмущения души, с оставлением главного своего дела, заботиться о заготовлении для себя денег или каких-нибудь вещей на долгое время вперед, – на время старости или болезни, и в них полагать надежду безбедной, спокойной жизни; ибо проклят человек, иже надеется на человека, или на какую-либо тленную вещь, и от Господа отступит сердце его, – говорит Господь устами Пророка Иеремии (17:5); но при умеренных трудах всю надежду должно возлагать на одного Бога с уверенностью, что Он все нужное для поддержания жизни и здоровья всегда будет доставлять всем, которые оставляют все земное, временное ради Царствия Небесного, и которые возлагают на Бога все попечение о внешней своей жизни, чтобы без развлечения совершеннее благоугождать Ему. Ибо Господь, говорит Василий Великий, на себя принимает попечение о посвятивших себя Ему, и за то обещает Царство Небесное (Крат.прав. Отв.207).

В сем отношении поучительный пример в назидание братии рассказывал один египетский подвижник: «Один садовник жизни благочестивой трудами рук своих снискивал себе пропитание, весь дневной прибыток иждивал на милостыню; а себе оставлял только нужное для пропитания себя в настоящий день, и таким образом жил без забот, спокойно, всегда благодаря Бога. Сатана, завидуя его добродетели милосердия и нестяжательности, начал внушать ему такие помыслы: «собирай себе деньги, чтобы не терпеть тебе нужды в пропитании, когда состаришься или подвергнешься болезни». Садовник и собрал себе кувшин денег. Но скоро, по смотрению Божию, начала у него гнить нога так сильно, что он сколько ни употреблял врачебных средств к излечению ее, и деньги все, прежде собранные, раздал лекарям на лекарства, но все без пользы. Наконец, отчаявшись в человеческой помощи возвратить себе здоровье, и видя неизбежную опасность смерти, в горести он обратился к Богу и молился с горькими слезами: помяни, Господи, прежние труды мои, когда я благотворил бедным, и помилуй меня! Тогда Ангел Господень, явившись ему ночью, сказал: а где твои деньги, которые ты собирал, и где твоя надежда на них? Тогда вразумленный садовник со скорбью раскаяния молился: согрешил, Господи, прости меня; больше уже не буду так делать. После сего Ангел, прикоснувшись к ноге, исцелил ее, и садовник, к удивлению всех, рано поутру встал и пошел опять на прежние свои труды, прославляя Бога, и на Него возлагая надежду во всем» (Pelag. I.VII.21. Rosweid. P.584. de vitis Patrum Eremitarum).

Питаясь от собственных трудов, пустынники иногда ничего не принимали без крайней нужды от мирян, возлагая свою надежду на Бога. Так рассказывают: «Какой-то мирянин принес было деньги одному пустыннику, жившему в уединении около 60 лет, и говорил ему: возьми это на свои нужды, потому что ты уже состарился и ослабел от болезни. А старец сказал ему: после шестидесятилетнего моего пребывания здесь ты пришел отнять у меня моего Питателя. Вот сколько времени был я в недуге и ни в чем не нуждался! Бог все подавал и питал меня; так для чего же мне и теперь оставлять упование на Него, и брать то, в чем я не нуждаюсь? – и не взял деньги» (Pelag. I.VII.20. pag.584. Rosweid.).

По сей-то причине – для утверждения монахов в надежде на Бога, и для того, чтобы не дать повода к малодушию и ропоту и избавить от излишней заботливости о внешней жизни, в древности в монастыре никому не позволялось даже и просить какой-нибудь вещи. Монах должен оставаться в той мысли, что, если какая вещь ему на пользу, и он достоин иметь ее, и это угодно Богу, то Бог внушит настоятелю и духовному отцу дать ему вещь. А если и нужная, по-видимому, вещь не дается ему, то пусть рассуждает так: «Верно, Богу это неугодно, потому что или я недостоин сего, или вещь не на пользу мне будет» (Симеон.Н.Богосл. §17.141. Доброт.Ч.1), и этой мыслью и преданностью воле и Промышлению Божию да успокаивает себя. «Что касается до телесной потребности, – говорит авва Дорофей, – если кто достоин утешения, то и сарацынскому сердцу внушит Бог оказать ему милость по его потребности, если же кто недостоин, или не на пользу ему будет удовлетворение, то не найдет себе покоя, хотя бы сотворить для него и новое небо и новую землю» (Посл.3. Лист.123. на об. в слав.изд.).

Но «кто отрекся жены, имения, славы и пр., тот соделал монахом только человека внешнего, а не внутреннего, – говорит св. Максим Исповедник, – отрекшийся же и от порочных помыслов и страстей сделал таковым и человека внутреннего» (Сотн.4.§ 50. О любви).

Это есть совершенное отвержение мира, или нищета, без которой одна внешняя нищета, или отвержение мира и земных вещей вовсе недостаточны, не составляют совершенства. Совершенное отвержение более всего должно быть по сердцу; а отвержение по телу служит только пособием для достижения первого. Потому отвержение мира по телу и переселение из мирского общества в монастырь само по себе еще не принесет никакой пользы, если с ним вместе не будет соединено и отвержение по сердцу. Ибо, не очистив своего сердца от пороков и страстей, не можем достигнуть высшего евангельского совершенства – николи же отпадающей любви, хотя бы и все имение расточили, нечистое, порочное сердце не может иметь чистой, совершенной любви. Об отвержении по телу Апостол так говорит: аще раздам вся имения моя, и аще предам тело мое, во еже сожещи е, любве же не имам, никая польза ми есть (1Кор.13:3). Апостол как бы так говорит: «Если я раздам все имение мое на пропитание бедных, по Евангельской заповеди: аще хощеши совершен быти, иди, продаждь имение, и дажд нищим, и имети имаши сокровище на небеси, и гряди в след Мене (Мф.19:21), – если, говорю, отвергну таким образом все, так чтобы совершенно ничего не оставалось для меня; если к сему присоединю и мученичество, а между тем буду нетерпелив, или гневлив, или ненавистлив и завистлив, или горд, или буду оскорбляться обидами от других, или стану требовать своего, или помышлять о зле, или нетерпеливо и неохотно буду переносить случающиеся со мной неприятности и роптать: то совершенно бесполезно для меня будет отвержение по внешнему человеку, тогда как внутренний мой человек еще весь в пороках и страстях; когда, отвергши имущество мира сего, которое само по себе ни худо, ни добро, но есть нечто безразличное, не буду стараться отвергнуть и пагубное имение порочного сердца, и достичь высшей любви, которая долготерпит, милосердствует, не завидит, не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своих си... вся терпит, которая, наконец, чтителю своему никогда не попускает впадать в произвольные грехи (1Кор.13:4–8): тогда нет никакой для меня пользы. Посему, если желаем достигнуть высшего совершенства, то как по телу оставили мы родителей, родину, богатство и мирские удовольствия, так должны отвергнуть и все вредное имущество сердца» (Мысли сии заимствованы из беседы аввы Пафнутия Кассиан. Сollat.III.С.7).

Итак, по отношению к сердцу и нравам отвержение мира должно состоять в том, чтобы отвергнуть все пороки и страсти, оставить прежние худые наклонности и привычки, все мирские обычаи и нравы, так чтобы по нравам, говорит прп. Кассиан (Lib.II.С.3), дойти до состояния детской евангельской простоты (Мф.18:3–4), прямодушия и искренности; отвергнуть всякую мирскую пышность, величавость в образе жизни и поступках, мечтательность о своем достоинстве, жить в уничиженном виде и неизвестности, никогда ни в чем не брать себе преимущества и власти над другими, тем более не требовать себе уважения, но поставлять себя ниже всех и по достоинству, и званию в обществе. Если же когда и случится взять первенство в должности над другими, то не иначе, как только из послушания, по долгу христианской любви – заботиться о благосостоянии и спасении ближних; никогда однако же не приписывать сего достоинства своей личности, и смотреть на это не как на действительное преимущество пред другими, а как на труд, предприемлемый для пользы других, как на обязанность служить другим в деле спасения их, по словам Спасителя: аще кто хощет в вас вящший быти, да будет всем раб и слуга (Мф.20:26–27).

Далее – духовная нищета или отвержение мира и земных вещей по сердцу должно простираться на расположения, желания и мысли, именно должно состоять в том, чтобы не только не желать приобретать того, что оставлено в мире, но даже не иметь и пристрастия к тем вещам, которые удержаны по нужде для употребления, например, к одежде, сосудам и т.п. (Прп. Петр Дамаск. Доброт.Ч.3.С.12).

Ибо пристрастие и к малым и ничтожным вещам опять привязывает наше сердце к миру, подобно тому, как орел, спустившись с небесной высоты вниз за добычею, хотя и одним ногтем зацепит за сеть, не возможет уже опять взлететь на высоту. «От того-то и бывает, – говорит авва Моисей, – что некоторые, оставив свое многочисленное имение, но не оставив прежнего пристрастия к вещам, после возмущаются, гневаются и за маловажные вещи, например, за ножик, грифель, перо и пр., и с такой бережливостью хранят свои книги, что никому не дают их и читать, даже и прикасаться к ним не позволяют; потому всегда и во всем остаются без пользы; от чего бы можно им приобретать приращение в терпении и любви, в том они находят случай к нетерпеливости и своей погибели. Потому такие никогда не могут достигнуть высшего совершенства, высшей любви, изображаемой Апостолом (1Кор.13:1–10)» (Cassian.Сollat.1.С.6).

В сем отношении авва Дорофей прекрасное наставление дал своему келарю: «Если не хочешь впадать в ярость и злопомнение, – говорит святой Дорофей, – то отнюдь не имей пристрастия к вещам, и не беспокойся много о каком-нибудь сосуде, не пренебрегая впрочем им. Если кто хочет взять у тебя, давай; если же по неосторожности, или как-нибудь случайно, разобьется или затеряется, не печалься. Но это должен делать не по небрежению о монастырских сосудах, но по желанию сохранить себя без смущения. Сего же можешь достигнуть, когда будешь всем распоряжаться не как своим, но как Божиим имуществом, которое вверено тебе для употребления. А если не будешь иметь такого разума, то непрестанно будешь и сам смущаться и других смущать» (Наставл. келарю. В конце его творений, в слав.изд.).

В расположении своем ко всему мирскому монах должен быть подобен мертвецу, который ничего земного уже не желает и не имеет пристрастия к земным вещам. Так о святом Арсении Великом рассказывают, что когда греческий император Аркадий предоставлял ему брать дань с Египта для своего монастыря, он отвечал императору: «Арсений не требует этого, потому что он давно уже умер для мира» (Чет.Мин.8 мая. Подобн. см. Достоп. сказ. о подв. св.отц. §29. Об Арсении).

Если же и нужно когда пользоваться какими вещами, то пользующийся ими монах, по Апостолу, должен быть как непользующийся (1Кор.7:31), т.е. о получении какой-нибудь вещи не радоваться и о потере не печалиться. Равно должен не иметь привязанности и к внешним достоинствам, не восхищаться похвалами, почестями, и не оскорбляться бесчестием, уничижением; но в том и другом случае быть в одинаковом расположении духа, по словам аввы Пимена (Скит. Патер. и Чет.Мин.), уподобляться мертвецу или истукану, который, когда его хвалят, не превозносится, когда поносят, не гневается, и ни на то, ни на другое ничего не отвечает. Однажды Макарий Египетский для наставления своего ученика приказал ему идти на кладбище и ругать мертвецов. Когда ученик это сделал, авва спросил его: что сказали тебе мертвецы? Ученик отвечал: ничего. После сего авва приказал ему идти и хвалить мертвых. Когда ученик исполнил, то авва опять спросил: что сказали мертвецы? Ученик отвечал: опять ничего. Тогда авва Макарий сказал ему: так и ты будь мертв, если хочешь спастись. Когда ругают тебя, молчи, не сердись, а когда хвалят, не превозносись, даже и не думай, подобно мертвому, ни об оскорблениях, ни о похвалах, и спасешься» (Достоп. сказан. о подв. св.отц. §23.С.148).

Отвержение мира по уму состоит в том, чтобы не только не иметь беспокойных забот о земном, но и мыслями не рассеиваться по земным предметам из пустого любопытства. Главным же предметом занятия должно быть: непрестанное самовнимание, бдение над собой, или духовное трезвение, иначе – хранение сердца от страстных помыслов и чувствований; чтение Священного Писания (Григор.Син. Доброт. Ч.1.Гл.9) и писаний отеческих, особенно тех, которые научают духовной брани с невидимыми врагами, духовному трезвению и умственной молитве; также священные песнопения; в рукоделии, вообще в телесных трудах можно упражняться только в случае изможения душевных сил от продолжительных умственных занятий, – для того только, чтобы не быть в праздности. А самое главное занятие должно составлять постоянное Богомыслие; сюда могут относиться: устная и умственная молитва и благоговейное размышление о божественных предметах. Предметом размышления может быть и видимый мир, который, по словам Апостола (Рим.1:20), проявляет невидимые свойства Божий, Его вечную силу и Божество, и, по словам Псалмопевца (Пс.18:2), небеса поведают славу Божию, творение же руку Его возвещает твердь. Но чтобы размышление вернее приносило духовные плоды: утверждало веру, надежду, возбуждало благочестивые чувствования, расположения и усердие к подвижничеству; то лучше заниматься размышлением об истинах откровенных, из коих одни пробуждают в душе страх греха, и заботливость об очищении сердца и преуспеянии в добродетели. Таковы: смерть, по всеобщем воскресении страшный суд, и вечное мучение грешников. Размышление о вечном блаженстве праведных возбуждает и укрепляет надежду на благость Божию, которая прольет целое море своих щедрот в Царстве Небесном на тех, которые в сей жизни верно служат Богу. Оно возбуждает также усердие к добродетели, и сильное желание и стремление к небесным обителям, к наслаждению невыразимыми райскими красотами, а равно побуждает и к тому, чтобы все земное оставить и почесть за уметы (Флп.3:8). Некоторые из откровенных истин особенно сильно возбуждают живейшие чувствования любви и благодарности к Богу, радости и благоговейного удивления и пр. Таковы: безмерная любовь Бога Отца, по которой Он так возлюбил мир, что предал и Единорородного Сына Своего для нашего спасения (Ин.3:16), и безмерная любовь Сына Божия, по которой Он, воплотившись, принял на себя все наши немощи, претерпел страдания и крестную смерть за нас, для нашего спасения, предоставил нам все средства – из врагов Божиих сделаться сынами Божиими, избавиться от проклятия и вечного мучения, и получить на небе такие блага, ихже око не виде, и ухо не слыша, и на сердце человеку не взыдоша, яже уготова Бог любящим Его (1Кор.2:9). Предметом размышления могут быть также дела благотворительности, образцы добродетелей и учение Иисуса Христа; равно действия Божественного промышления, открывающиеся как в целой Церкви, так и в собственной нашей жизни, по которым Господь предохраняет нас от многих зол, наделяет бесчисленными дарами естественными и благодатными, и дивным образом устрояет наше спасение и т.п. При глубоком размышлении о сем нельзя не воскликнуть с ап. Павлом: о глубина богатства и премудрости и разума Божия! (Рим.8:31–39;11:33). Размышление о божественных предметах по степени возвышенности различно: от простого рассудочного размышления восходит до восторженного созерцания19.

Много было таких подвижников, которые старались достигнуть такого состояния, чтобы ни во внешней, ни во внутренней своей природе ничего не слышать, никаких не ощущать движений, кроме одной мысли, которая бы, как струя света, была неподвижно устремлена к Богу и возвышалась до созерцания божественных предметов. Во время Богомыслия возвышаясь до созерцания, великие подвижники, по словам аввы Пафнутия, до того бывают восхищены к горнему, что не только не воспринимают в себя образов внешних предметов и не слышат звуков голоса говорящих при них, даже не ощущают и положения своего телесного; но, вознесшись мыслями к невидимому, подобно Еноху ходят с Богом на небе, где в таком состоянии будет вечное их пребывание20.

Содержание, объем и предел обета послушания

Обет послушания вообще требует добровольного, совершенного подчинения себя во всем воле другого, с решительным отвержением собственной воли и собственного разумения.

По учению святого Иоанна Лествичника (степ.4) «послушание есть совершенное отречение от собственной своей души, явственно обнаруживаемое в телесных действиях; есть гроб воли и воскресение смирения, отложение своего разумения, при богатстве оного; недоверчивость к самому себе во всех добрых делах даже до конца жизни». По словам преподобного Иоанна Кассиана, послушник должен быть подобен распятому на кресте (Instit.lib.IV.С.35). Как распятый на кресте сам собой не может ходить и делать что-нибудь, если другой не будет приводить его в движение: так и послушник ничего не должен делать по своей воле, по своему разумению, но все исполнять по воле другого.

Таким совершенным послушанием инок прежде и больше всего обязан Богу, как Творцу, Верховному Владыке и Искупителю, по воле Которого он должен мыслить, желать и действовать. Для сего инок со всей внимательностью всегда и во всем должен, по словам Апостола, искушать, что есть воля Божия благая и угодная, и совершенная (Рим.12:2), чтобы не сделать чего-либо по своей воле в противность воле Божией, и идти прямым путем к Царству Небесному. Но сам собой, по ограниченности и слепоте естественного разума, под влиянием страстного сердца, которое часто слепо, под видом добра, избирает злое, – человек не может всегда правильно познавать волю Божию, и что Богу угодно и для спасения полезно; оттого часто избирает для себя вредное, тем более, что не способен хорошо познавать самого себя – свое духовное состояние, свои склонности и потребности. Другой же со стороны гораздо лучше может видеть все это, говорит Василий Великий (Отв.на вопр.119 и отв.на вопр.276. Подв.Уст.).

Иное и добрым представляется нам, но, может быть, не угодно сие Богу; чем думаем угодить Богу, тем самым иногда прогневляем Его, и не замечаем, как погибаем. Так, например, Саул принесением жертвы думал угодить Богу, между тем сим самым оказал только непослушание и прогневал Бога (1Цар.10:1;15:19–23). Самая важность предмета – возвышенность и трудность духовной жизни, неизвестность лучшего, удобнейшего, безопаснейшего пути для восхождения к высшему духовному совершенству, а при сей неизвестности – опасность падения или заблуждения без опытного путеводителя, наветы хитрых врагов нашего спасения, угрожающие нам на пути к Царству Небесному и не примечаемые нами, – все это заставляет не полагаться на самого себя, не доверять себе, но во всем пользоваться руководством опытного наставника. Кто может безопасно пройти дальний и незнакомый путь без проводника? Кто сам собой без учителя может изучить труднейшую науку или искусство? А христианская жизнь труднее всех наук. Хотя имеем верховного Наставника – Иисуса Христа и Святого Духа, способствующего нам в немощах наших (Мф.23:8;Рим.8:26); но сей-то Божественный Наставник и благоволил устроять наше спасение посредством Своих служителей, и дал нам овы убо Апостолы, ... овы же пастыри и учители к совершению святых, в дело служения, в созидание тела Своего (Ефес.4:11–12). Поэтому ожидать непосредственного научения Божия значило бы искушать Бога, идти совершенно вопреки Его воле и подвергаться постоянной опасности самообольщения, прелести от бесов, и совращения с истинного пути. Да если бы кто и верно разумел путь спасения и умел предотвратить прочие опасности на сем пути, то и тогда остается еще та опасность, что при произвольном, по собственному разумению, избрании дела даже прямо доброго, водимся своеволием и самоугодливостью. Послушание, по словам святого Лествичника, в том и состоит, чтобы не верить себе даже и в добром до конца жизни. Посему для лучшего уразумения и исполнения воли Божией во всех делах, и для безопасного и скорейшего восхождения к высшему совершенству и Царству Небесному святые отцы в непременную обязанность поставили: каждому монаху в монастыре избрать сведущего в духовной жизни наставника и жить в полном послушании ему, без его же воли совершенно ничего не делать по своему разумению и произволу21.

Собор Второпервый вторым правилом определил: «Отнюдь никого не сподоблять монашеского образа без присутствия при сем лица, которое должно принять его себе в послушание, с обещанием иметь над ним начальство, и пещись о душевном его спасении» (См.Номокан. в больш.Требн.).

Таковое-то послушание наставнику собственно и составляет монашеское послушание.

По назначении настоятелем опытного наставника послушник, совершенно отвергнув свою волю и разумение свое, по учению Василия Великого, должен всецело предаться его распоряжению, и поступать по его воле во всех делах не только внешних, но и внутренних – мыслях, чувствованиях и намерениях; не только в делах важных, но и маловажных, даже и таких, которые с первого взгляда представляются мало полезными, или низкими и противными нашей воле (Подвиг.иноч. Сл.1,с.164 на об. в слав.изд.). Так например, Павел Препростой по приказанию Антония Великого плел и опять расплетал корзины; черпал воду из колодезя целый день, и, по-видимому, без нужды, без цели выливал на землю (Rufin. de vit. Patr.1.1. С.30. Паллад. Гл.28. apud Rosweid. de vitis Patrum Eremit.).

Св. Иоанн Дамаскин показал высокий пример послушания своему наставнику, когда по его приказанию своими чистыми руками очистил все нечистые места в монастыре (Чет.Мин.4дек.).

Послушник должен оказывать послушание своему отцу в делах не только удобоисполнимых, но и самых трудных (Кассиан. instit.I.IV.с.26).

Должно оказывать послушание даже и в таких делах, которые с первого взгляда представляются не совсем правильными, несогласными с доброй нравственностью, или, по словам св. Лествичника, противными нашему спасению, зная, что грех за это понесет авва, приказавший сделать (Леств.4:32); он отдаст отчет пред Богом за поступок послушника, говорит авва Дорофей (В вопр. и отв. С.112 в славян.изд.).

Так, один брат рассказывал: ходил, дескать, я однажды к авве Иосифу. В монастыре его была прекрасная смоковница. Поутру он сказал мне: пойди, ешь. А была пятница; я не пошел ради поста. После того, умоляя, спрашивал я старца: ради Бога разреши мое недоумение: вот ты сказал мне: пойди, ешь; а я ради поста не пошел; и стыдясь за твое повеление, размышлял в себе, с каким бы намерением это сказал мне старец? Что мне должно было делать, когда ты сказал: пойди? Старец отвечал: отцы сначала говорят братиям не прямо, но более наоборот, и если видят, что братия исполняют такие приказания, тогда говорят прямо истину, уверившись, что братия послушны во всем (Достоп. сказ. о подв. св.отц. §5,с.114).

Однажды авва ученику своему Муцию приказал бросить в реку сына своего, жившего с ним. Муций, тотчас схватив сына, понес в реку, чтобы исполнить приказание своего аввы. Но авва, видя его послушание, приказал ему возвратиться (Кассиан. instit.1.IV.С.27).

Послушник должен делать все, что ни прикажет авва, и делать так именно, как приказано, ничего не опуская и не прибавляя; иначе, если кто, говорит Василий Великий, прилежно исполняет приказанное, но делает нечто и сверх приказания аввы, как самому захочется, то он достоин мзды самоугодия и непокорности (Подвиж. прав. Вопр.118.С.370 в слав.изд.).

По своей воле, без дозволения аввы, инок ничего не должен делать и самого маловажного, безразличного, например: есть, пить, спать, говорить с кем-нибудь, идти куда-нибудь и т.п. «Если кто без ведома архимандричья станет мыть одежду свою или другого, то без благословения да будет», – говорит Василий Великий (Кратк. настав. 33,с.434).

По правилам Пахомия Великого «никто никуда не должен выходить без благословения отца. Без ведома отца, говорит св. Пахомий, не бери ни у кого из братии никакой вещи. Никто не должен полагаться на себя одного, и предпринимать что-нибудь новое без совета с отцом» (Христ.Чт.1827г.Ч.26.§30,41,48).

Без ведома аввы послушник не должен делать даже и доброго дела, например, определять себе время для воздержания от пищи и пития (Василий Великий. Сл.2.О подвиг. иноч. С.257), или подавать милостыню, или принимать что-нибудь от других (Симеон Нов.Богосл. Доброт.Ч.1. §16.88.Вопр.138.С.375).

Ибо всякое самочинное установление, говорит Василий Великий, опасно, чуждо благочестью, потому что может быть от тщеславия, от самоугодливости (Вопр.138.С.375).

Посему и в добром не должно доверять себе – не думать, что «такое-то дело, очевидно, доброе, так можно исполнить его и без ведома отца» (Авва Дорофей. Как наставлять братию. с.105 на об.).

Но если и есть усердие сделать что-нибудь богоугодное, то должно прежде спросить своего отца, и, как прикажет, так и сделать. «Когда был я в общежитии, – рассказывает о себе авва Дорофей, – во всем открывался старцу авве Иоанну; никогда не смел сделать что-нибудь без его совета. Бывало, внушал мне помысл: не то же ли скажет тебе и старец? Для чего еще хочешь беспокоить его? Я отвечал помыслу: проклят ты, и твое ведение. Ибо что ты знаешь, то знаешь от бесов. Посему ходил я и спрашивал старца; и случалось иногда, что старец говорил то же, что и у меня было в мыслях; тогда помысл говорил мне: что? – не то же ли и я говорил тебе? Не напрасно ли ты беспокоил старца? Но я отвечал помыслу: теперь знаю, что это хорошо, теперь это происходит от Св. Духа; а твой совет был худ, потому что происходил от бесов и от страстного состояния. Таким образом, не испросив совета, я никогда не позволял себе слушаться своего помысла» (Наставл. о том, что не должно располагать собой по собств. разуму. С.42 на об.).

Очевидно же, немедленно должно отвергать помыслы худые и влечения страстного сердца и отсекать такое свое хотение. «Например, если кто, проходя небольшое расстояние, – говорит авва Дорофей, – видит что-нибудь, а помысл скажет ему: посмотри туда, а он скажет помыслу: не хочу смотреть; то таким образом отсекает свое хотение и не обращает внимания. Еще, если находит празднословящих, и скажет ему помысл: скажи и ты такое-то слово, а он не говорит: то отсекает свое хотение. Или когда помысл внушает спросить у повара: какое кушанье готовит для обеда, а он не спрашивает: то отсекает свою волю, и проч. Кто таким образом всегда отсекает свою волю в малом, тот привыкает без труда отсекать ее и в большом, ни в чем не иметь своей воли, а исполнять только волю Божию; и отсекая пристрастие к своей воле, мало-помалу достигает беспристрастия, а от беспристрастия приходит в бесстрастие» (Сл. О отверж. мира. С.19 на об. в слав.изд.).

Поелику же ближайшая цель послушания та, чтобы удобнее пресечь злонравие души, скорее обессилить греховные наклонности, дать доброе направление умственной и нравственной деятельности, образовать и утвердить нравственно-добрый характер, и прямым, безопасным путем восходить к высшему духовному совершенству: то послушник, по учению св. отцов, должен всегда сказывать своему авве все, что когда делает, или как исполнил какое-либо приказание своего отца, или что когда намерен сделать, чтобы и по неведению не погрешать в чем-нибудь – в мыслях, чувствованиях, намерениях, или в образе совершения какого-либо дела, и тем не воспрепятствовать преуспеянию в нравственном совершенстве. Для сего послушник должен всегда открывать старцу все помыслы, чувствования, намерения, – все внутреннее состояние, все внешние дела с подробным объяснением всех обстоятельств, времени, лиц, предмета, образа исполнения дела, расположения и цели каждого поступка, чтобы старец мог видеть все внутреннее его состояние, его потребности, свойства, и сообразно с духовным его возрастом и нуждами, предписывать ему правила деятельности, чтобы старец мог знать, какими средствами успешнее возводить его к высшему совершенству. По учению Антония Великого, «монах, если можно, должен откровенно сказывать старцам, сколько он делает шагов, или сколько капель пьет в своей келье, чтобы как-нибудь не погрешить и в этом» (Достоп. сказ. о подв. св. отц. §38).

Св. Иоанн Кассиан говорит, что «мы должны открывать отцам не только то, что делаем, но и что помышляем, и ни в чем не доверять своему разумению, но во всем последовать совету старцев и признавать добрым или худым только то, что они признают таковым. Св. отцы не сами от себя, но от Бога и Божественных Писаний предали последующему роду во всем спрашиваться опытных» (Collat.П.С.10. и Послан. к Леонт. Доброт.С.176).

«Послушник, – говорит Каллист, патриарх Константинопольский, – должен приносить совершенное и истинное исповедание настоятелю, потому что при пострижении, как бы предстоя пред страшным престолом Христовым, пред Богом и св. Ангелами, вместе с другими обетами Богу дали мы обещание исповедывать тайны сердца» (Доброт.Ч.2.Гл.15).

Таким образом, открывая старцу все внутреннее свое состояние, все дела и всю жизнь располагая по его воле, послушник обязан повиноваться ему даже до смерти, т.е. хотя бы и исполнение дела послушания превышало силы его, хотя бы даже соединено было с опасностью смерти, говорит Василий Великий (Кн.2.Подвиж.Уст. Вопр.116. С.296 на об.).

Высокий пример совершенного послушания своему отцу показал Иоанн, ученик аввы Павла. Однажды авва Павел приказал Иоанну идти на кладбище, где жила гиена, и если она нападет на него, связать ее и привести к нему. Иоанн, не умея ослушиваться старца, и не представляя того, что гиена может растерзать его, тотчас пошел, и в точности исполнил приказание старца – привел на привязи гиену (Достоп.сказ. о подв. св.отц. С.122).

О св. Савве рассказывают: авва, видя ревность Саввы в послушании, однажды хотел испытать его: приказал ему войти в печь и вынуть из огня одежду, положенную туда для осушения. Усердный послушник, важность послушания, как дела Божия, предпочитая собственной жизни, тотчас бросился в огонь, и с одеждой без вреда вышел из печи (Чет.Мин.5дек. и Sulpit. Seuer. in 1 dialogo de virtut. S.Martini).

Но в приказаниях подобного рода наставнику надобно иметь благоразумие и осторожность.

Свойства послушания

Чтобы послушание имело твердое основание, полное достоинство и успех в нравственном усовершенствовании, оно должно иметь следующие свойства или условия:

В основании послушания должно быть глубокое смирение – сознание недостаточности и удобопогрешительности собственного разумения, по которой никто сам от себя не может и помыслить что-нибудь доброе (2Кор.3:5); сознание бессилия воли в деле добра, по которому сами собой ничего не можем сделать доброго без помощи благодати Божией, и – сознание нечистоты и испорченности сердца, невольно влекущего немощного человека ко злу. Живое сознание скудости и неосновательности собственных понятий должно побуждать послушника не доверять своему разумению под опасением безуспешности в духовном усовершении, или даже заблуждения, самообольщения; должно убедить его в необходимости иметь благоразумного наставника в Божественной истине, опытного руководителя к Царству Небесному; сознание нечистоты и испорченности сердца, и слабости воли, не сильной противиться греховным наклонностям, должно побуждать отвергнуть свою волю, которая при превратном направлении сердца может довести до погибели; должно заставить искать посторонней помощи и совершенно подчиниться другому для удобнейшего пресечения греховных влечений, для лучшего направления и утверждения на истинном пути к Царству Небесному; а потому всякое доброе дело приписывать не себе, но благодати Божией, помогающей верному послушнику не за собственные его заслуги, а за молитвы духовного его отца. Вообще сознание собственной худости, слабости и греховной нечистоты должно пробуждать в душе послушника глубокое чувство сокрушения и самоуничижения пред Богом и всеми людьми. Без этого послушание будет непрочно и безуспешно.

Для полноты самоотвержения и совершенства послушания и его пользы необходимо иметь искреннее расположение – по наставлениям старца узнавать и исполнять единственно волю Божию, никогда не желать, чтобы все было по нашему желанию, не настаивать, чтобы наставник предписывал нам дела послушания, какие бы нам нравились; иначе, по словам св. Лествичника, не будет никакой пользы от послушания (Леств.4:32). По словам аввы Дорофея, послушник должен стараться направлять свое сердце по воле Божией – желать, чтобы, как Бог благоволит чрез старца открыть Свою волю, так и исполнять; ибо при таком расположении Бог благоволит открывать Свою волю через наставника. «Если кто хочет поистине исполнять волю Божию всем сердцем, – говорит св. Дорофей, – то Бог никогда не оставит его, но непременно наставит по Своей воле. Подлинно, если кто направит свое сердце по воле Божией, то Бог и отрока малого научит, как возвестить ему Свою волю» (Наставл. о том, что не должно располагать собой по собств. разуму. С.44 на об.).

Для сего нужно только молить Бога (пред вопрошением аввы), чтобы Он чрез старца научил Своей воле, и не смотреть на нравы своего наставника, но все попечение возложить на Бога, Который и чрез ослицу открывал свою волю Валааму» (Леств.26:110).

«Если же кто не хочет исполнять волю Божию по истине, – говорит авва Дорофей, – то, хотя к Пророку пойдет, Бог даст в сердце Пророку отвечать ему по его развращенному сердцу, как говорится в Св. Писании: иже аще удалится от Мене, и положит мысли своя на сердце своем, и приидет к Пророку, еже вопросити ему Мене: Аз Господь отвещаю ему, в немже держится он. И Пророк аще прельстится и речет слово, Аз Господь прельстих Пророка того (Иез.14:7,9)22.

Посему мы должны всей силой направлять себя по воле Божией и не доверять своему сердцу, пристрастному, легко располагающемуся ко злу под видом добра (Настав, о том, что не должно располагать собой по собств. разуму. С.44).

При таком расположении сердца, очевидно, необходимо иметь полную веру к наставнику, чрез которого Бог открывает Свою волю; ибо всяко, еже не от веры, грех есть (Рим.14:23), – необходимо иметь несомненную веру, что все, что наставник возвещает и повелевает, есть воля Божия, заповедь Божия (Авва Дорофей в вопр. и отв. С.112), которая есть живот вечный (Ин.12:50); и взирая на него, по словам Каллиста, патриарха Константинопольского (Доброт.Ч.2.Гл.14), не как на человека, а как на Самого Христа, все принимать от него, как от Самого Бога23, по учению Спасителя: слушали вас Мене слушает, отметаяйся вас Мене отметается (Лк.10:16). Потому должно принимать все от наставника без пытливости, без исследования причин, чтобы не родилось от того сомнение, которое может препятствовать усовершенствованию в духовной жизни (Кассиан. О постановл. монаш. Кн.4.Гл.25. Христ.Чт.1844г. Февраль). По мере веры и усердия к наставнику послушник будет получать от Бога вразумление в воле Божией и просвещение. «Человек советует ближнему, как знает, – говорит прп. Марк Подвижник, – а Бог действует в слышащем так, как он веровал» (Доброт.Ч.1.§78).

Самое свойство веры от послушника требует ни в чем не противоречить наставнику, хотя бы в приказаниях его была какая-нибудь видимая неправильность, но все принимать с детской простотой, и исполнять как дело Божие, как волю Божию, со страхом Божиим, со всей готовностью24, искренностью и точностью25, – без опущения и прибавления, без превозношения и ропота, без пренебрежения даже к делу, по-видимому, низкому; ибо проклят человек, творяй дело Господне с небрежением (Иер.48:10). По словам Ефрема Сириянина, должно исполнять дело послушания беспрекословно – подобно тому, как кроткий скот без противления повинуется своему господину, следуя за ним, куда бы ни повел его (Сл.13.С.342. в слав.изд.).

По учению Василия Великого, послушник должен быть чистым орудием исполнения воли своего аввы – подобно тому, как художник по своей воле движет орудием (Подвиж. устав.Гл.22,с.468 на об. и с.469).

«Будь, – говорит он еще, – верное сокровище добродетелей, и вместо ключа имей язык духовного твоего отца. Он пусть отверзает уста твои для принятия хлеба, и заключает» (Сл.1.С.167 на об. кн.2).

«Как кузнецу вручается железо, так я предаюсь тебе, преподобнейший отец,» – говорил Исидор настоятелю, когда сей требовал от него упражнения в послушании (Леств.4:23).

Таково должно быть послушание духовному отцу, а в лице его Самому Богу!

Поелику же с любовью к Богу тесно соединяется любовь и к ближним, то с послушанием наставнику и настоятелю монастыря должно быть также соединено послушание и всем вообще людям – старшим, равным и меньшим, и послушание во всем, кроме греха и тех случаев, когда послушание равным в одно и то же время нельзя совместить с послушанием начальству; – надлежит исполнять поручения их с усердием, как волю Божию (Василий Великий. Отв.114. Кратк.Прав. и отв.303. Исаак Сир. С.125. в слав.изд.).

Ефрем Сириянин говорит: «Один брат говорил: я просил у Бога такого смиренномудрия, чтобы, когда брат мой велит мне сделать какое-нибудь дело, сказать помыслу: это господин твой, послушай его; если и другой брат что-нибудь прикажет, опять сказать: это брат господина твоего; если же и отрок, опять сказать: послушай сына господина твоего» (Сл.14.С.347 на об. в славян.изд.).

Только показанным образом исполняемые обеты девства, нестяжательности и послушания могут возводить к высшему духовному совершенству.

* * *

17

Иероним в жизни Илариона Великого. Кассиан collat.XVIII.с.7. Здесь надобно заметить, что сими правилами касательно нестяжательности строго запрещается каждому монаху, живущему в общежитии на общем монастырском содержании, только приобретение собственности; но не запрещается приобретение и заблаговременное заготовление на будущее время всего нужного для общей монастырской потребности. Иначе, ждать от Бога всего нужного для жизни – пищи и одежды, и оставлять обыкновенные средства к пропитанию, значило бы искушать Бога – требовать от Него постоянных чудес. Иногда удостаивались сего только великие подвижники, своей святой жизнью угодившие Богу и заслужившие Его особенное благоволение. Но и они не отвергали обыкновенных, естественных средств к пропитанию.

18

Святой Феодор, епископ Едесский, говорит: «Вступив на подвижническое поприще, не желай иметь богатства и для раздаяния убогим; ибо это есть коварство лукавого, посредством которого он возбуждает тщеславие и развлекает ум попечением о многом. Прими странного с благим расположением и преподай ему утешительное слово. Таким образом ты можешь получить награду страннолю-бия» (Доброт,ч.4.§50). Подвижники не позволяют монахам заботиться о стяжании имения для того, чтобы это не ослабляло надежды на Бога и усердия к духовным подвигам. Опыт показывает, что кто заботится об имении, тот не может приучиться к смирению и послушанию, не может быть доволен бедностью и строгостью монастырской жизни, помышляя о стяжании и роскоши, не может долго и жить в монастыре, будет переходить из одного места в другое, ища больших выгод для себя.

19

Святой Григорий Синаит говорит: «Начало умственной молитвы есть действие, т.е. чистительная сила Духа и тайное священнодействие ума; средина есть просветительная сила и видение; а конец есть исступление и восхищение ума к Богу» (Доброт, ч.1. гл.111). Подобн. см. Лествицу инока Феофана (Доброт, ч.1. в конце).

20

Кассиан. collat. III. С.7. Столь возвышенное состояние, очевидно, есть состояние восторженное; потому оно не может быть состоянием человека постоянным, и доступно только для немногих избранных. Но чтобы, по возможности, достигать такого состояния, нужно находиться в уединении, ограждать чувства от впечатления внешних предметов и втечения в душу чувственных образов, слух ограждать от шума и суеты мирской, взор от различных соблазнов, вообще не увлекаться любопытством – что-нибудь видеть, или слышать, или говорить без нужды не только о предметах безразличных, но и о таких, которые хотя бы и представлялись добрыми сами по себе, но речь о которых может быть или не ко времени, или не к лицу; постоянно же нужно хранить ум от развлечения и занимать его Богомыслием. Блж. Диадох говорит: «Как жар скоро выходит из бани от частого отверзания дверей, так и теплота сердца скоро хладеет от частых безвременных разговоров»; внимание к себе развлекается от рассеяния чувств по внешним предметам, и нарушается спокойствие духа, необходимое для духовного трезвения и Богомыслия (Доброт, ч.4. гл.70. Посему нужны – одинокое пустынножительство, отшельничество, затворничество, молчальничество и т.п.

21

О необходимости послушания и избрании опытного наставника в духовной жизни говорят: Василий Великий (Подвиж. устав. С.468–469.Гл.22.Отв.119.с.370. в слав.изд.), св.Иоанн Лествичник (с.2 на об.15. Степ.4.с.29), авва Дорофей (сл. о том, что не должно располагать собой по собств. разуму: с.39–40,42–43,19,20,105. в слав.изд.), св.Иоанн Кассиан (Послан. к Леонтию с.174 на об.176. Доброт.), Петр Дамаскин (сл.8.с.73 на об.кн.2.с.10,12 на об.Доброт.), Каллист, патриарх Константинопольский (гл.14,15.Доброт.), Григорий Синаит (гл.8.15.Доброт.), Феодор, епископ Едесский (гл.40–46. Доброт.), Симеон Новый Богослов (во многих местах Доброт.), Пролог.29 октября, с.212. Св.Ефрем Сириянин говорит: «Если видишь юного, по своей воле восходящего на небо, то удержи его, ибо польза ему будет от сего» (сл.35.с.58. сл.21 и с.410 на об. в славян. изд.). Наставником может быть или духовный отец, или какой-нибудь опытный старец. Если же нельзя найти опытного старца, которому бы можно было вполне предаться для руководствования в духовной жизни, то св. отцы (например, Петр Дамаскин, кн.1,с.15. Доброт., Нил Сорский. Скитск. устав. Сл.11) советуют найти, по крайней мере, единодушного брата, ревнующего по благочестии, чтобы друг другу открывать свое состояние, поверять свои мысли и пользоваться взаимными советами, и без совета ничего не делать. Ибо спасение есть во мнозе совете; брат от брата помогаем, яко град тверд (Притч.11:14;18:19).

22

Один послушник спросил своего старца: можно ли мне иметь у себя два сольда (золотые монеты) на случай телесной слабости? Старец, провидя его непременное желание иметь их, сказал: да, можно. Послушник, пришедши от старца в свою келью, начал смущаться помыслами, – искренно ли сказал ему старец. Встав, опять пошел к нему и просил сказать искренно. Старец сказал ему: я видел твое сильное желание иметь сольды, потому и сказал, что можно иметь. Но никак нельзя одобрить того, чтобы иметь у себя больше, нежели сколько надобно для настоящей нужды. Ты на сольды полагаешь свою надежду. Но ужели Бог не заботится о нас? Лучше возложим попечение о нас на Бога, ибо Он Сам заботится о нас. (Rufin.I.III.с.69. apud Rosweid. pag.512.)

23

По свидетельству св. Лествичника (4:25), однажды настоятель для пользы других захотел испытать и показать послушание одного поседелого старца иеромонаха Лаврентия; без всякой вины, с притворно-грозными словами, во время обеда вызвал его из-за стола, приказал стоять пред трапезой, как будто за какую вину. Послушный старец стоял два часа. Когда после сего спросили его: что он помышлял в это время, не гневался ли? Старец отвечал: в лице своего пастыря представляя Иисуса Христа, я думал, что повинуюсь не его повелению, но Божию, и отнюдь не имел никакого худого мнения о нем.

24

По словам Василия Великого, должно исполнять дело послушания с такой готовностью и расположением, с каким отрок, томимый голодом, повинуется кормилице, зовущей его к принятию пищи; или с каким расположением человек, желающий сохранить жизнь в случае опасности смерти, повинуется тому, кто подает ему средства к спасению; вернее же сказать, послушник еще более должен повиноваться, потому что будущая жизнь превосходнее настоящей. (Крат.прав.Отв.166). Так Марк, ученик аввы Силуана, показал редкий пример готовности к послушанию. О нем рассказывают, что когда авва вызывал его из келий, он, занимаясь письмом и начав писать букву «О», не докончил ее, но тотчас выбежал из келий на голос аввы. (Rufin.I.III.С.143. apud Rosweid. pag.520).

25

Один великий старец, однажды,, ученика своего Иоанна, отличавшегося послушанием, послал на работу, дав немного хлеба для пропитания. Ученик, пошел на работу, и, исполнив, что было ведено, возвратился, не почав хлеба. Старец, увидев хлеб, сказал Иоанну: что же ты, чадо, не ел хлеба, который я дал тебе? Ученик, поклонившись старцу, сказал: прости меня, отче; когда ты посылал меня, то не благословил меня и не дал мне повеления есть этот хлеб; потому я и не вкушал от него. Старец, подивившись рассуждению брата, благословил его. (Луг духовн. блж. Ин. Мосх. Гл.55). Вот пример точности!

Комментарии для сайта Cackle