профессор Сергей Сергеевич Глаголев

Бессмертие прошедшего

 

Руководимые нашей верой, мы надеемся, что все, что задумано и совершено людьми доброго, некогда станет явным, ясным и бесспорным. Когда Господь приведет во свете тайная тьмы и объявит советы сердечные, прошлое тогда станет как бы настоящим. Но возможно ли это? Не говорим ли мы постоянно, что то, что прошло, не существует более? Вчерашний день не возвратится никогда, как никогда не возвратится к нам наша юность. Мечты поэта о том, как найти дорогу к прошедшему, заканчиваются пессимистическим утверждением: «но, увы, нет пути к невозвратному». Въ таком случае к чему же наша благодарность деятелям прошедшего, наши воспоминания, наши исторические исследования? Все это – занятия несуществующим. Все это: vorbei, vorbei, как говорит рыжекудрая Раутенделейн в «Потонувшем колоколе» Гауптмана. Мы спорим о характере исторических деятелей, о правдивости археологических и геологических реставраций. Мы говорим о научном воссоздании типов вымерших животных, исчезнувших с лица земли народов и языков, мы пытаемся воспроизводить образы Конфуция, Зороастра, Солона, Ликурга. Но к чему создавать копии, когда не существует оригиналов и, следовательно, правдивость копий в точном и строгом смысле не может быть проверена. Тех Афин, где некогда бродил Сократ, где афиняне смеялись над, его окарикатуренном образом в «облаках» Аристофана, где они судили его на смерть и воздвигли ему памятник, тех Афин увидать никто не может, и никто не увидит.

Не увидит ли?

Я думаю, что можно утверждать противное. Я думаю, что те знания, которые мы имеем относительно физического мира, дают основание утверждать, что явления не уничтожаются, что форма их сохраняется вечно, что прошедшее можно наблюдать.

Отодвинемся мысленно на 10 лет назад, от 1914 года обратимся к 1904 г. Все мы были тогда несколько иными. Мы были на 10 лет моложе, наш пульс бился сильнее, наши глаза блистали ярче, наши надежды были светлее, наши планы шире. Теперь начавшие стареться тогда были молодыми. Молодость имеет в себе много хорошего и завидного. И в одном я особенно завидую ей: ей свойственны безотчетные, светлые порывы в неясную даль, ее одушевляют грезы о близкой возможности воплощения царства света, счастья и радости, и если тронутая скептицизмом современная молодежь не так легко увлекается мыслью о скорости общего благополучия, то все–таки в ее представлениях отводится много места мечтам о никогда не омрачающейся благородной радости. Эти порывы в далекую даль и эта вера в грядущее счастье замирают с годами. Но остаются светлые воспоминания о светлых мечтах. К светлым воспоминаниям люди любят обращаться. Но где искать то, что прошло, где искать того, что было в этот день на этом месте 10 лет тому назад.

Ничто не исчезает в природе. Не исчезает материя. Это было сказано в конце XVIII столетия. Не исчезает сила; это формулировано в половине XIX века. Думаю, что теперь можно добавить: не исчезают и явления. В небесном пространстве можно указать пункты, где в нынешний день можно наблюдать все то, что здесь происходило 10 лет назад.

Такой пункт находится в созвездии Дракона. Об этом созвездии говорит Иов, называя его Левиафаном в своей речи, в которой проклинает день своего рождения (Иов. 3, 8). Есть в этом созвездии звезда, обозначаемая греческою буквою ѵ. Въ трубу и даже в хороший бинокль она представляется двойною. Их обозначают, как ѵ1 и ѵ2. Вот, если бы на месте ѵ1 в данный момент находились разумные существа, если бы у них были совершенные инструменты и кто–нибудь из них вздумал бы направить свой телескоп на нашу землю, то он увидел бы, что было здесь с нами 10 лет назад.

Дело заключается в следующем. Мы видим предметы, потому что лучи света, падающие на них от светящегося источника, отражаются ими, идут от них обратно и попадают в наши глаза. Возбуждая зрительный нерв, они заставляют относить полученное впечатление к исходному пункту луча–к тому предмету, от которого он отражен. Лучи света двигаются со скоростью 300 тысяч километров или около 280 тысяч верст в секунду. На земле не приходится иметь дело с такими расстояниями. Радиус земного шара имеет в длину менее 6000 верст, таким образом прямое расстояние между двумя пунктами на земле не может быть более 12 тысяч верст и, измеряя поверхность земли геодезическими путями, нельзя найти на этой поверхности пунктов, разделенных между собою более, чем 20–тысячеверстным расстоянием. Но расстояния между небесными телами не измеряются такими скромными величинами. Луна–ближайшее к земле небесное тело–отстоит от нее приблизительно на 360 тыс. верст. Значит, свет от нее должен доходить до земли через 1 секунду слишком (2/7), солнце от земли отстоит на 140 миллионов верст, поэтому свет от солнца достигает до земли только в 8 слишком (⅓) минут. Я сказал бы, что мы должны видеть наше солнце на горизонте лишь через 8 минут после его восхода, если бы на самом деле вследствие рефракции мы не видели бы его уже раньше, чем оно всходит. Но минуты нужны свету для того, чтобы переходить от одного тела к другому в нашей солнечной системе. Для сообщения между светилами разных систем они оказываются чересчур недостаточны. Здесь требуются не минуты и часы, и даже–не дни и месяцы, а целые годы. От α в созвездии Центавра свет приходит к нам через 4 года. От α Быка в 6 лет, от β Лебедя в 7 лет, от Сириуса– в 8 лет и от ѵ' Дракона в 10 лет. Во сколько свет доходит от ѵ' Дракона до нас, во столько и от нас он доходит до этой звезды. Лучи солнечного света, 10 лет назад падавшие на нас, отразились от нас и окружавших нас предметов и понеслись в мировое пространство, и вот, часть этих лучей сегодня достигает ѵ Дракона. Это значит, что если бы у обитателей этой звезды были столь совершенные телескопы, что они могли видеть в них сцены нашей домашней жизни, то они увидели бы нас переживавшими время японской войны.

То обстоятельство, что свет имеет определенную скорость, само по себе не утверждает, чтобы он мог осветить наше прошедшее и прошедшее других до сокровенных глубин. Ведь и звук двигается с определенною и даже небольшою скоростью, однако мы не можем говорить о сохранении звуков в том смысле, в каком мы утверждаем сохранение геометрических форм и цветовых оттенков явлений. Звуки речей, раздававшихся в этот день 10 лет тому назад, не могли еще достигнуть солнца, если бы звуки шли с той скоростью, с какой они распространяются в воздухе. Быстрее всего звук двигается в стекле (около 5½ верст в секунду). Если бы солнце было соединено с землей стеклянным проводником, то наши речи доходили бы до солнца скорее, чем в месяц. Но на самом деле шум земли никогда не достигает неба. Дело в том, что звуку для того, чтобы пройти от одного пункта к другому, нужно, чтобы эти пункты были соединены материальной средой. Звук распространяется в газах (быстрее всего в водороде – 1280 метр. в секунду.), жидкостях и твердых телах, но звук безусловно замирает в безвоздушном пространстве. Как бы ни звонил колокольчик в безвоздушном пространстве, мы никогда не услышим его звуков. Звуки могут сохраняться фонографом, звуки живут в своих последствиях, так как всякое колебание среды, понятно, производит изменение в состоянии материи. Но земные вопли и стоны, как смех и крики восторга не поднимаются к небу, они замирают в верхних слоях атмосферы. Другое дело – вибрации звучащего тела. Они остаются навсегда напечатанными в пространстве. Музыкант провел смычком по скрипке. Послышался и замер звук, струны натянулись и пришли в прежнее спокойное состояние. Но момент прикосновения к ним смычка уже увековечен во вселенной. Представим себе, что против этого пункта, где произошло движение смычка, поместится наблюдатель через сто лет после происшествия на расстоянии 315,532, 800,000 световых единиц (каждую единицу я принимаю равной 280000 верст). Если это движение было сделано сегодня, то он увидит его, если взглянет на нужный пункт – предполагая, конечно, у него теоретически совершенное зрение – в 2014 году числа такого–то. Образ каждого явления сохраняется во вселенной. От каждой точки предмета в каждый данный момент во все стороны исходит бесчисленное количество лучей, дающих изображение этой точки. Совокупность лучей по одному из каждой точки – дают целый образ предмета. Так как лучи отражаются от предмета непрерывно, то, значит, ими даются изображение всех перемен, которые происходят с предметом. Можно изменять направление лучей. Можно их сблизить между собою, пропуская через выпуклые плотные средины, и тогда предмет представится в уменьшенном виде; можно рассеять лучи, обыкновенно пропуская через вогнутые среды, и образ предмета станет увеличенным, можно преломить направление, можно при помощи середин обесцветить окрашенный предмет – хотя бы радугу, и можно наоборот бесцветному предмету придать яркую окраску. Вообще среда, через которую проходит луч, может изменить и его направление, и его цвет и даже скорость, но два несомненных факта обеспечивающих бессмертие прошедшего, остаются во всей силе. От всякого предмета при всяких условиях, хотя бы в совершенной темноте – непрерывно идут лучи, дающие его изображение, и ни один из этих лучей никогда не может быть уничтожен. Темнота и свет, как тепло и холод – понятия условные, субъективные. Как в природе не существует холода, а есть лишь теплота; так в природе не существует мрака, а есть лишь свет. И свет и тепло имеют различную интенсивность (напряженность). Когда эта интенсивность такова, что мы не можем различать окружающих предметов и испытываем неприятное чувство вследствие того, что окружающая температура значительно ниже температуры нашего собственного тела, мы говорим о мраке и холоде. Но эти мрак и холод суть лишь слабые степени света и тепла. Без тепла и света не может быть никакого существования. Нуль тепла и света, это небытие, немыслимая и не представимая граница бытия. Наше зрение не воспринимает большей части световых лучей, но ведь может быть и более совершенное зрение, чем человеческое, и затем невидимый для человеческого глаза свет при помощи некоторых орудий может становиться видимым. Мы говорим, что бесцветный солнечный луч разлагается призмою на семицветный, но на самом деле этот семицветный спектр заключает в себе только незначительную часть лучей, сливающихся в белом. Солнечный луч заключает еще в себе инфракрасную и ультрафиолетовую части, значительно превосходящие видимую часть. Эти лучи могут быть обнаружены путем химическим. В звездах, приближающихся к нам, инфракрасная часть может становиться видимою, в звездах, удаляющихся от нас, может становиться видимою часть – ультрафиолетовая. Лучи, непрерывно идущие от всех точек всех предметов, могут отражаться, преломляться, поляризоваться, но не могут уничтожаться. Если звук для того, чтобы существовать, нуждается в материальной среде и замирает в пустоте, то световой луч беспрепятственно и без изменений пронизывает пустоту и, наоборот, претерпевает изменения в материальной среде, хотя и остается не уничтожимым. Говорят, свет погас. Это как бы указывает на уничтожение лучей. Но ведь, когда гаснет свет, то лучи от него уже разойдутся и рассуждая теоретически, они затем будут вечно идти от своего источника, как центра, к периферии вселенной. Сила света ослабевает с расстоянием, она обратно пропорциональна квадрату расстояния. Это зависит от того, что один и тот же луч по мере удаления от центра должен освещать все большие и, большие поверхности, которые растут, как квадраты расстояний. Вследствие того, что свет с расстоянием ослабевает он, наконец, становится не видным, но... не видным для нашего слабого зрения. Как бы ни ослабило его расстояние, нулем он стать не может. На какое большое число вы не разделите единицу, она не сделается нулем, так и напряженность какого – либо источника света, если мы разделили ее на какое угодно число, выражающее квадраты верст, не превратится в ничто. Пусть такой свет невидим для нашего глаза, но он видим по существу и может стать видимым и для нас. Число всех видимых звезд на обоих полушариях для нормального глаза равно приблизительно 5500. Свет от остальных миров неуловим для невооруженного зрения. Но число звезд, видимых в современные телескопы, определяется приблизительно в 100 миллионов. Но что такое эти телескопы в сравнении с возможно совершенными телескопами? И, однако, они расширяют для нас сферу видимого почти в 20 тысяч раз (в 18181,81818)… Несомненно, что как бы ни был слаб луч, идущий от того или другого предмета, он при помощи каких – либо искусственных приборов может быть замечен. Но вот вопрос: не могут ли лучи, идущие от предмета при прохождении через какую – нибудь среду, быть погашены совсем? Среда поглотит их? Свет лампы и даже солнца не проникает сквозь стену, следовательно, он поглощается ею. Позволительно думать, что среда, как и пространство, только ослабляет, но не уничтожает силу лучей. Золото непрозрачно, но сплошные листовые золотые пластинки прозрачны, они сообщают даже особенную зеленую окраску проходящему чрез них свету. По мере того, как пластинка становится толще, ее проницаемость становится слабее, при известной толщине эта проницаемость становится неуловимой, однако она не делается нулевой. Но нам могут сказать, что это наше предположение, которое хотя и не опровергнуто, однако и не доказано. Но думается, что теперь можно считать доказанным, что непрозрачных середин в абсолютном смысле этого слова не существует, что есть лучи, проникающие через всякие преграды. Типом таковых лучей являются X лучи Рентгена. Въ декабре 1895 года телеграф поведал всему свету об открытии Рентгена. Сущность его заключается в следующем. Если через стеклянную трубку с крайне разреженным воздухом пропустить сильный электрический ток, то явится свет, направляющийся как бы от отрицательного полюса к положительному (так как отрицательный полюс называется катодом, то и этот свет назван катодным, но лучи Рентгена не тождественны с катодными лучами). Оказалось, что в состав этого света входят лучи невидимые для глаза и проникающие через средины, считавшиеся непрозрачными. Опыт, до которого без сомнения трудно было додуматься и который в существе своем необыкновенно прост, доказал это. Рентген покрыл трубку плотным черным картоном, так, что свет трубки не проникал через него и в комнате, где не было другого источника света, воцарился мрак. Но перед трубкой Рентген поместил флюоресцирующий экран. Что это такое? Физика знает группу явлений, носящих общее имя люминесценция. Им обозначается тот факт, что существуют тела, испускающие свет, не сгорая и не будучи раскалены, т.е. при низких температурах. Люминесценция – это холодный свет. Флюоресценция – один из видов люминесценции. Флюоресцирующими называются тела, которые издают свет при воздействии на них световых лучей. Экран, покрытый таким флюоресцирующим составом, Рентген поместил перед покрытою трубкой. Экран стал светиться. Значит, невидимые лучи проникли через непроницаемый для света покров и воздействовали на поверхность экрана. Далее открылись другие любопытные явления. Если между трубкой и экраном помещалась рука, то свет за рукою ослабевал, а там, где в руках находятся кости, исчезал почти совсем, так что они своею темнотой резко выделялись на экране. Кости, невидимые в теле, становятся видимыми на экране. Дальнейшим и естественным благом в открытии Рентгена была фотография невидимых вещей. Рентгеновские лучи, проходя через дерево, задерживаются металлом. Если пропустить их через деревянную копилку, наполненную монетами на свето – чувствительную пластинку, то, монеты обрисуются на ней. Рассмотрение недодержанных и передержанных пластинок, полученных от воздействия рентгеновских лучей, показывает, что преграды задерживают, но не останавливают совсем этих лучей. На недодержанной пластинке обрисовываются только контуры руки, но не видно ее костей, на передержанной, наоборот, контуры исчезают и остаются видны лишь кости. Рентген нашел, что непрозрачность середин для Х-лучей приблизительно пропорциональна плотности этих середин. Но этим законом утверждается, что рентгеновские лучи проникают через всякую преграду. Пусть сила рентгеновского луча, прошедшего через неуловимо тонкую пластинку Урана (наиболее непрозрачного тела и вместе с тем имеющего наибольший атомный вес – 240), равна малой величине х, во сколько бы тысяч раз мы не увеличивали толщину пластинки и, следовательно, на сколько бы тысяч мы не делили величину х, эта величина никогда не станет нулем. У рентгеновских лучей найдены еще замечательные свойства: они не отражаются, не преломляются, не поляризуются. Может быть все это только приблизительно, но во всем этом мы видим, что имеются лучи, на которые средины, через которые они проходят, оказывают наименьшее действие и которые, однако при всей своей удобопроницаемости сохраняют образы тех середин, через которые проходят и потому, значит, сохраняют образы вещей и явлений. Но рентгеновские лучи, как лучи катодные, ультрафиолетовые, инфракрасные и, наконец, видимые лучи семицветного солнечного спектра, конечно, далеко не выражают собою всех лучей, существующих во вселенной.

Въ последние годы ХІХ-го столетия открыты лучи Беккерелевские. Оказывается, что некоторые редкие металлы непрерывно испускают из себя лучи, производящие действия, аналогичные лучам Рентгена. Въ начале ХХ-го столетия открыты непрерывно исходящие и всюду проникающие лучи радия. Подсказывается мысль, что каждый предмет посылает от себя лучи самостоятельные, так как в каждом предмете происходит молекулярное движение частиц, хотя эти лучи, вообще говоря, и неуловимы. Но во всяком случае мы имеем перед собой тот несомненный факт, что от каждой точки каждого предмета непрерывно в пространство посылаются отраженные лучи, эти лучи не могут погибнуть, по крайней мере, некоторые виды их. То обстоятельство, что среда, через которую они проходят, вообще влияет на них, не только не враждебно нашему желанию, чтобы образы всего прошедшего сохранялись в мире, напротив, наилучшим образом содействует этой цели, потому что вследствие, его лучи, отражают в себе все происходящее и встречающееся на пути.

Представим себе, что мы – центр мира. Это может казаться очень притязательным, но, чтобы нас не обвинили в неумеренной гордости, мы должны заявить, что и каждое малейшее селение с равным правом может претендовать на то, чтобы именовать себя таким центром. Пределов пространства мы не видим, не знаем, не представляем; вселенная представляется нам шаром, не имеющим периферии, центр такого шара можно мыслить в каком – угодно пункте. Мы естественно избираем тот, в котором находимся сами. И вот, мы представляем, от нас ко всем пунктам периферии вселенной летят всевозможные лучи. Населим отдаленные миры воображаемыми наблюдателями наших деяний. Если бы лучи пронизывали всевозможные преграды, не изменяясь, то они прошли бы и сквозь глаза наших предполагаемых наблюдателей, и те бы не увидели ничего. Но среда воздействует на лучи, и в конце концов они оставляют след на глазах наблюдателей. Вследствие разных воздействий наблюдатель может увидеть нас не в том месте, где мы находимся, не с той окраской и – если хотите –может быть даже искаженными, подобно тому, как искажается наш образ в цилиндрических и конических зеркалах или – что проще и ближе всего – как искажаются наши фигуры в отражениях поверхности самовара. Но физика учит нас, что затемненный, искаженный и перемещенный образ наш при помощи искусственных орудий может быть представлен наблюдателю в своем настоящем виде. Свет от земли на расстоянии миллиона верст от нее в миллион раз слабее, чем на расстоянии от нее в 1000 верст. Это зависит от того, что на таком расстоянии тот же свет должен распределяться на поверхности, имеющей в миллион раз большие размеры. Но собирательное стекло может сконцентрировать лучи с поверхности в один квадратный метр на поверхности в один квадратный миллиметр, и к ним возвратится в миллион раз большая яркость. Белый луч солнца, прошедший через рассевающую призму, распадается на семь лучей, но мы можем на эти лучи направить собирательное стекло, и из него снова выйдет один чистый бесцветный луч. Я сказал выше, что мы видим солнце раньше восхода и вообще видим его выше того места, на котором оно находится. Это происходит вследствие преломляющего действия атмосферы, но мы можем смотреть на солнце в стекло, соответственно отклоняющее его книзу, и тогда увидим его там, где оно действительно находится.

Я клоню эту речь к выяснению того, что для сохранения образа явлений нужно только, чтобы сохранялись лучи, идущие от явлений. Эти лучи всегда представляют собою образ истины, что бы с ними ни случилось в дороге. Я уподобил бы их верным вестникам древних царей с опасностью жизни, темными и извилистыми путями переносивших тайны от одного двора к другому. Но в двух отношениях лучи отличаются от этих вестников. Во–первых, лучи не могут погибнуть, во–вторых, лучи точно воспроизводят образ факта, но от самого добросовестного и талантливого исследователя и описывателя явлений всегда ускользает многое. Фотография, как видимых, так и невидимых лучей, есть только крайне несовершенная утилизация того, что могут дать эти лучи. Фотография изображает на поверхности то, что происходит в пространстве. Явления 3-х измерений она сводит к 2-м. Получается собственно не изображение явления, а то, что на геометрическом языке называется сечением. Конус, пересеченный плоскостью, может дат в сечении окружность, эллипс, треугольник и сфотографированный с некоторых точек зрения он дает эти фигуры. Понятно, что они далеко не тождественны с предметом. Но лучи несут нефотографический, а, если позволительно выразиться, фото скульптурный образ предмета.

Каждый предмет можно рассматривать, как систему точек. Если мы от какой–либо точки его проведем мысленную прямую, положим, в 280 тысяч верст расстояния и затем из остальных точек проведем мысленные прямые параллельные с первой и также имеющие длину в 280 тысяч верст, то точки, которыми будут оканчиваться эти прямые, дадут тот же самый предмет в том же самом виде и направлении на световой единице расстояния от самого предмета. Такие прямые, иначе говоря, прямолинейные световые лучи и идут непрерывно от каждой точки предмета, но они идут не в одном направлении, как в нашем примере, а во всех направлениях. Вследствие этого не только от каждой точки идут лучи в пространство, но и в каждой точке пространства пересекаются лучи, идущие от всех точек предмета. Поэтому вовсе не нужно иметь больших глаз, чтобы видеть большие предметы, нужно только иметь хорошие глаза.

Но если от каждого предмета исходят мириады лучей, если эти лучи переплетаются, пронизываются взаимно, то не должна ли в конце концов представиться глазам хаотическая пестрота тонов и контуров вместо ясных и раздельных образов? Непосредственный опыт дает нам ответ на этот вопрос. Бесчисленное количество лучей падает теперь в глаз каждого из нас, и, однако, картина, которую каждый видит, определенна и отчетлива. В этом факте мы можем видеть поучительный пример того, как иногда полезна не только сила, но и слабость. Вследствие слабости нашего органа зрения многие лучи не возбуждают в нем заметного раздражения, таким образом, он воспринимает действие не всех, а сравнительно немногих. Много условий помогает человеку в деле правильного представления тех предметов, лучи от которых он воспринимает. Я не буду воспроизводить по этому вопросу страниц из учебников по физиологической оптике. Позволю себе высказать лишь одну догадку. Мне думается, что между лучами, идущими от одного предмета, существует некоторая связь аналогичная, – но, разумеется, не тождественная той, которая существует между частицами предмета. Может быть, эта связь проявляется в сходстве воздействия на глазной нерв и в чем–либо еще. И вследствие этого мы и обособляем предметы, связываем одни и разделяем другие. Это обособление предметов одного от другого есть, ведь, нечто совершенно иное, чем пространственные и цветовые различения. Однако слабость нашего глаза если и представляет выгоды в одном отношении, оказывается невыгодна во многих других. В природе лучи не смешиваются, это является необходимым условием и незыблемым залогом сохранения образов явлений, но наш глаз и может смешивать и действительно постоянно смешивает лучи. Млечный путь кажется нашему глазу целым, хотя на самом деле состоит из мириадов целых отдельных миров, солнечный луч кажется белым, между тем, как он есть сумма лучей всевозможных цветовых оттенков. Для несовершенного человеческого духа более совершенный орган зрения оказался бы непосильным бременем. Нужно, чтобы между орудием и тем, кто его употребляет, существовало правильное соотношение. Мы видим теперь, как бы сквозь тусклое стекло (Кор. 13, 12), но мы представляем возможность существования более чистых и более ясных очей. И мы утверждаем, что такие очи, созерцая небесные пространства, созерцали бы вместе с тем всю мировую историю. Небесное пространство – это экран, на котором время – бесстрастный летописец вселенной – вечными световыми буквами записывает все, абсолютно без всяких пропусков, все, что происходило в мире.

«Какая природа этих лучей? Что они такое? Уже в V столет. до Р. X. Демокрит из Абдеры (род. 460 г.) так ответил на этот вопрос: из предмета исходят истечения, представляющие собою телесные изображения предмета – είδολα (Teoph. de sens. 57). В новое время Ньютон повторил несколько в измененном виде теорию Демокрита. Светящиеся тела, по его взгляду, испускают из себя особого рода вещество, состоящее из отдельных частиц, двигающихся со скоростью света. Но еще ранее Ньютона Гюйгенс высказал положение, что явление света суть результат колебания особого вещества, наполняющего мир эфира, каковые колебания вызываются светящимся телом. Теперь взгляд, что свет есть результат волнообразного движения эфира, считается общепринятым. Кто знает, может быть, недалек тот день, когда и теория мирового эфира отойдет в область истории. Но во всяком случае она не отойдет в прошедшее, не передав много будущему. Математическая оптика, построенная на ней, останется, электрооптическая теория, рассматривающая световые явления, как вид электрических, позволительно думать, также сохранится. Бесспорен факт, на который наводит мысль об эфире, хотя может быть при подробном выяснении факта сама теория эфира должна быть отвергнута, что все частицы вселенной, что все ее самомалейшие атомы связаны между собою неразрывною связью, что вселенная есть действительно космос. Мы можем мыслить, что каждый атом связан со всеми остальными атомами мира неразрывными нитями, находящимися в состоянии напряженности и натянутости. Понятно, что раз мы переместим наш атом на самомалейшую долю миллиметра, нити, связующие его со вселенной, потянут в ту же сторону весь мир, перемещение малейшей частицы на малейшее расстояние вызовет некоторые изменения, неуловимые, не исследуемые для нас в самых отдаленных уголках мира. Жест, который я делаю сейчас рукою, через восемь лет так или иначе отзовется на явлениях на поверхности Сириуса. Но вот, что еще открывается в природе. Каждое явление не только влияет на все другие, но и открывает себя другим. Природа устроена так, что причину каждого явления можно созерцать. Об этом свидетельствуют органы чувств. Один предмет, воздействуя на другой, в то же время сообщает другому свой образ. Не всегда у этого другого имеются органы для восприятия этого образа, но вообще такие органы могут существовать. Причина, действуя так или иначе, сообщает тому, на что действует, свой образ. В сущности, это понятно. Все то, что воздействует на нас, сообщает нам знание о себе. Когда в благородной борьбе один школьник повергает другого на землю, он нередко обращается к поверженному с словами: «теперь ты меня знаешь или будешь меня знать». Там, где есть психический элемент, воздействие одного на другого есть всегда откровение себя другому. Так оказывается и в природе. Вчерашние явления, создавая нынешнее положение вещей, открываются в своих действиях. Но и эти вчерашние явления носят на себе образы создавших их событий третьего дня. Эти в свою очередь влекут за собой образы создавших их причин. Только причины все более и более отходят в даль в пространстве. Если на современном политическом строе европейских государств сказалось сильное влияние французских событий конца XVIII и начала XIX столетия, то для созерцания этих событий исследователю самое удобное поместиться теперь на звезде, α созвездия Аргуса, свет от которой доходит в 100 с значительным лишком лет до земли. Перед ним теперь стали бы проходить кровавые события великой революции и те, которым нравится мысль об обитаемости миров, должны допустить возможность, что в настоящее время какой –либо обитатель α Аргуса с замиранием сердца может быть следит в телескоп за тем, как везут на эшафот Дюбари или Марию Антуанету. Двигаясь от настоящего пункта в каком угодно направлении, со скоростью превосходящей скорость света, мы проследим без всяких пропусков все, что происходило на этом месте от начала бытия. Но мы можем представить иной глаз: глаз, взор которого сразу обнимает все пространство вселенной. Такой видит не только то, что происходит, но и все то, что когда-либо происходило в мире. Он созерцает мир и историю мира. В конце XVII столетия Ньютон и Кларк развили своеобразную теорию, по которой пространство есть орган ощущения божества – sensorium Dei. Мысль эта – неверная в ее грубо материалистической форме – хороша как образ, как метафора. Все происходит в пространстве и если пространство само по себе есть орган ощущения, то тогда Тот, Кому принадлежит этот орган, знает абсолютно все, Его представление бытия или Его мысль о бытии тождественно с бытием. Мы не знаем, что такое пространство; не знаем, что такое лучи, пронизывающие пространство по всем направлениям, несущиеся в безмерном количестве от всех точек всех вещей. Наши физические теории и формулы может быть тоже только метафоры истины. Но не метафорой, а истиной, думается, должно признать положение существует не только то, что есть, но и все то, что было.

С глубокой древности и до настоящих дней развиваются теории о круговороте явлений во вселенной. Об этом круговороте учили буддисты, стоики, материалисты прошлого времени и настоящих дней. Мир представляется последним, как бессмысленное perpetuum mobile, в нем происходит лишь перемещение вечно неизменного вещества, и если все возможные перемещения осуществлены, они с безнадежною последовательностью должны начать повторяться снова. Эта теория бессмысленного круговорота стоит в противоречии со всем, что мы знаем о природе. Ни один факт в ней не повторился и не мог повториться два раза. Ни одна будущая весна не будет тождественна ни с одной прошедшей, никогда земля не была два раза на одном и том же месте в мировом пространств. И мы уже не там, где были ¼ часа назад, мы подвинулись на 3¾ градуса к востоку, мы несколько приблизились к солнцу и вместе с солнцем мы несколько приблизились к созвездиям Лиры и Геркулеса. И никогда снова не вернуться нам на старое место. Родство и сходство явлений имеем мы, но не их тождество. Отсюда и пространство, заключая в себе образы истории вселенной, не содержит в себе повторений: оно представляет нам бесконечные вариации одних и тех же форм, но не те же самые формы.

Между тем мысль о круговороте явлений и о гибели прошлого, мысль, питаемая созерцанием разрушения настоящего и поверхностным наблюдением, не умеющим в сходном подмечать различий, эта мысль распространена так широко и оказывает такое могучее давление, что ей подчиняются даже те, ум которых всегда стремился к вечному. Покойный философ поэт говорил:1

Смерть в время царят на земле,

Ты владыками их не зови,

Все, кружась, исчезает во мгле,

Неподвижно лишь солнце любви

Все, кружась исчезает во мгле. Так говорили Демокрит, Эпикур, Лукреций, Гольбах, Молешот, Бюхнер. Им подчинялась робкая человеческая мысль, но им никогда не верило человеческое сердце. Тот же мыслитель под наплывом чувств, вызванных воспоминаниями, говорит:

Безумье вечное поэта,

Как свежий ключ среди руин,

Веков не слушая запрета,

Он в смерти жизнь хранит один.

Пускай Пергам давно во прахе,

Пусть мирно дремлет тихий Дон,

Все тот же ропот Андромахи

И над Путивлем тот же стон.2

Тоска Андромахи о погибели Гектора, плач Ярославны об Игоре для поэта не бесследно исчезнувшая мимолетная скорбь, но вечный факт горя. Если я причинил кому-нибудь скорбь, и если эта скорбь потом у того лица сменится радостью, то эта скорбь не должна быть считаема мною бесследно исчезнувшей. Она существует как мое вечное преступление. Его реальность может быть парализована подвигами любви, но и тогда его образ сохранится вечно.

Не круговорот явлений происходит во вселенной, а нарастание явлений. Образы прошедшего отступают в даль, а факты настоящего заступают их место. Может показаться, что этот факт сохранения явлений, утверждаемый мною, стоит в противоречии с великими принципами сохранения вещества и энергии. Нет, здесь нет противоречия. Сохраняющаяся форма явлений не увеличивает и не ослабляет действия материи. У Аристотеля мы находим учение о неподвижной форме и движущейся материи, материя непрерывно сменяет одну форму за другою, как будто ища формы все более и более совершенной, реальность принадлежит лишь той форме, в которой материя находится в данный момент, а формы, оставленные материей, по нашему утверждению, сохраняются лишь как идеальные образы прошлого. Этот факт сохранения формы сам по себе нисколько не противоречит тезису – независимо от того, верен ли действительно этот тезис или нет, что во всякой новой форме вещество и движение существуют ровно в таком количестве, в каком существовали в каждой из старых форм. Непрестанно преобразующуюся материю мира можно уподобить змее, постоянно сбрасывающей с себя чешую. Сброшенная, но сохраняющаяся чешуя, это –оставленная форма, это – вчерашний день нашей жизни.

Сохраняется форма, по ведь, форма – только поверхность явлений. Жизнь проявляется на поверхности, но заправляющие ею пружины и нити скрываются всегда в глубине. Это так; но и пружины и сокровенные нити имеют свои формы и образы, и они сохраняются вечно в небесных пространствах. Я сказал выше, что звуки земли не доходят до неба, но должно добавить, что образы этих звуков должны достигать периферии вселенной. Звук есть сотрясение среды, при котором частицы звучащего тела образуют определенные геометрические фигуры. Давно найдены законы образования этих фигур (именно лемнисцет) и давно составлены их алгебраические уравнения. Тепловые и электрические напряжения передаются через пустое пространство. Но независимо от этого все тепловые и электрические изменения в теле отражаются в его формах. Нагревание разъединяет частицы тела между собою, охлаждение их сжимает; при намагничивании железо удлиняется вдоль оси намагничивания. При прекращении действия индукционного тока, оно сокращается. Но все это – физические перемены, внешние картины мира. Не это главным образом дорого нам. Наша духовная жизнь, наши скорби и радости, преступные и добрые деяния человечества сохраняются ли они?

Ответ на этот вопрос на половину нами уже получен. Вся известная нам психическая жизнь проявляется в материальных формах и, несомненно, материя, в которой находится психическое начало и в которой такого начала не имеется, не могут иметь тождественных форм. И спиритуалисты, и материалисты одинаково должны признать, что материя ощущающая и материя, не имеющая ощущений, могут казаться, но не могут быть действительно тождественными. В противоположность мысли, завещанной нам Индией, что все одушевлено, в XVII столетии развивалась теория, что одушевлены только люди, что животные – автоматы, движения их – движения заведенных машин, их звуки и крики тождественны с звуками производимыми куклами. Говорят, что вдохновленный этой теорией добрейший Мальбранш безвинно колотил палкой свою собаку. В этой теории утверждается несомненная истина, что психический придаток к физическим явлениям для нас необъясним. Воет ветер, воет собака, с первым явлением мы не связываем никакого психического состояния, за вторым мы предлагаем состояние точки. Но доказать одушевленность собаки, как доказать одушевленность какого бы то ни было существа мы не можем. Всякое психическое состояние выражается для наблюдателя в физических актах, т. е. в таких, которые ведаются науками о материи. Психический придаток усложняет явления и никак логически не может быть выведен из физических актов. Ланге высказал, что мы можем мыслить мир совершенно такой же, как наш, в котором бы изобретались машины, писались сочинения, велись споры, но в котором не было бы души, не было бы одушевленных существ. Несовершенство наших знаний позволяет мыслить эту возможность. Я говорю: несовершенство, потому что только по несовершенству мы часто утверждаем возможность невозможного и отрицаем возможность действительного. Существуют машины, сами добывающие для себя питательный материал (солнечную теплоту, силу ветра, силу движущейся воды), двигающиеся, решающие алгебраические задачи, пишущие, набирающие, печатающие. Нет только машин чувствующих. Однако и здесь должно оговориться, что имеются приборы говорящие о состоянии машины, все равно как чувства боли и довольства говорят о состоянии организма. Центробежный регулятор показывающий, что пар в котле производит неумеренно высокое давление, это все равно, что боль от колик в желудке. Вот, говорят, мы можем мыслить мир совершенно тождественный с нашим, в котором были бы все проявления мысли, чувства и воли, но в котором не было бы ни мысли, ни чувства, ни воли. В этом тезисе несомненно ошибочен термин: тождествен. Несомненно, что психическое начало, воздействуя на материю, кладет на нее такой же неизгладимый отпечаток, какой кладет атом на другой атом, воздействуя на последний, о вечном сохранении образов какового воздействия мы говорили: вещество отпечатлевает в себе духовные состояния их носителя. Вот почему можно решительно утверждать, что образы, сохраняемые световыми лучами в пространстве, отражают в себе не только внешнюю, но и всю внутреннюю историю мировой жизни. Положим вчера, прощаясь с кем – либо, я высказывал ему сердечнейшие пожелания удачи, сознавая в душе, что его неудача доставила бы мне искреннейшее удовольствие. Такие речи и такие чувства постоянно уживаются в мире. Размышляя теперь о том, как отразился мой вчерашний образ в мировых пространствах, я думаю, что я явлюсь там в светлых небесных пространствах в виде какой–то нравственной гримасы. Вибрации льстивых звуков, отражение личных мускулов, сдвинутых так, чтобы придать лицу умильно благожелательное выражение и находящиеся в совершенном диссонансе с этим, вибрации сердечных биений, регулирующихся темными чувствами недоброжелательства и зависти. Ведь, сердце бьется иначе, когда человек говорит правду и когда он лжет. Всякий лгущий человек есть уже не вполне нормальный человек, в нем есть раздвоение, и это психическое раздвоение неизбежно влечет за собою физическое. Световые лучи отражают кривые сердечных движений, так что можно сказать, что каждое лгущее сердце вечными буквами пишет на вечном небесном покрове: я лгу, лгу, лгу.

Все увековечивается на небе. Отсюда открывается возможность увидеть все и притом в истинном свете. Теперь мы видим не многое и притом, если не в свете ложном, то во всяком случае в свете далеком от того, чтобы быть безусловно истинным. Мы находим одни лица красивыми, а другие нет. Условность нашей оценки открывается уже из того, что можно всегда выбрать другую точку зрения, другое освещение, другую обстановку, и красивые лица покажутся некрасивыми, и безобразие безобразных исчезнет. Но должна быть безусловно правильная точка зрения, в которой вещи должны представляться в истинном свете. Человек «с девичьей улыбкой, с змеиной душой» не может быть в сущности красивым, совершенному глазу, смотрящему с правильной точки зрения, он должен показаться безобразным. У Гоголя в его «Страшной мести» рассказывается, как при благословении молодых святою иконою схимника забавлявший всех робкий казак вдруг превратился в безобразного старика, у него, «нос вырос и наклонился в сторону, вместо карих запрыгали зеленые очи, губы засинели, подбородок задрожал и заострился как копье, изо рта выбежал клык, из за головы поднялся горб, и стал казак – старик».3 Здесь дело не в изменении колдуна, а в просветлении очей. Сколько раз и во скольких романах встречается фраза: у него (или у нее) как бы упала повязка с глаз и он (или она) увидел. У Шиллера в его «Разбойниках» Франц Моор рассказывает о привидевшемся ему во сне страшном суде и о зеркале, которое было у одного из судей. «Зеркало это – истина; лицемерие и притворство не выдержат его отражений. И я, говорит Моор, устрашился и весь народ со мною, потому что в ужасном зеркале отражались одни головы змей, тигров и леопардов».4

В этом мире многое по существу безобразное может казаться нам красивым, привлекательным, приятным. Мы услаждаемся созерцанием окрашенных гробов, «которые снаружи кажутся красивыми, а внутри полны костей мертвых и всякой нечистоты» (Мф. 23, 27). Но для усилившегося и обострившегося зрения вид внутреннего безобразия откроется через внешнюю оболочку и весь образ предстанет во всем своем поражающем безобразии. Есть в людях нечто, скрытое внутри их, что невидно в обыкновенное время обыкновенному зрению, но что иногда проникает наружу и совершенно видоизменяет их. Несдержанная злоба, низкая похоть обезображивают черты. Когда некрасивый человек воодушевляется, когда охваченный благородным порывом он в огненной речи призывает других к благородным делам, его черты преображаются и могут становиться прекрасными. Внутренний огонь добра или зла, таящийся внутри человека, редко в обыкновенной жизни проникает наружу, но иногда проникает, и тогда мы видим истинного человека в истинном освещении. Человек с изуродованным носом или лицом отталкивает нас своею фигурой, но кто знает, если бы мы видели все существо такого человека, мы не захотели бы с ним расстаться. Поэт говорит:

Бедный ребенок она некрасива!

То-то и в школе и дома она

Так не смела, так всегда молчалива,

Так не по–детски тиха и грустна!

Зло над тобою судьба подшутила:

Острою мыслью и чуткой душой

Щедро дурнушку она наделила, –

Не наделила одним, – красотой!

Ах, красота–это страшная сила.5

А между тем при правильном освещении эти не красящие черты бедного ребенка могли бы оказаться исполненными не–земной прелести. Нельзя безусловно думать, что все наши эстетические суждения ложны, нельзя отрицать, что даже и здесь на земле существует связь между красотой и добродетелью. Речи Гамлета о невозможности союза красоты и добродетели, не смотря на свой злой блеск и убийственное остроумие, представляются нам заключающими в себе менее правды, чем скромная защита этого союза, данная Офелией. И чувствуется, что пессимистически настроенный и насмешливый принц не может в сущности верить своим пессимистическим речам, он только хочет, чтобы кто–нибудь более сильный, чем он сам, разубедил его в них. Общечеловеческое сознание руководилось всегда в сущности тою же точкою зрения, которой держалась Офелия. Но вообще теперь глаз наш и слаб и нечист. Ему должно стать более чистым и ясным. Должно, чтобы человек, обращаясь к Богу, мог сказать вместе с псалмопевцем: «Во свете Твоем мы видим свет» (Пс. 35, 10).

Я склонен думать, что часто факт, пока он не завершился во всех своих последствиях, зрением, как бы оно ни было совершенно – лишь бы не абсолютным – и не может быть воспринят в истинном свете. Есть известное автобиографическое повествование преподобного Макария о том, как он, будучи мальчиком, поднял смокву из украденных и оброненных другими его сверстниками и съел ее. «Когда я вспоминаю теперь об этом, заканчивает рассказ преподобный, я плачу».6 Начало – небольшое преступление – здесь некрасиво, но это начало (малое преступление), соединенное со своим концом (великим раскаянием), трогательно и прекрасно. Бывают и иные начала, и иные концы. Неудача в добрых предприятиях может сделать человека худшим, чем каким он был раньше своих добрых начинаний. Только в связи, в истерической целости мы можем увидать вещи и лица в правильном свете. От света будущего зависит освещение прошедшего. Недаром настоящие поколения хлопочут о судьбе будущих.

Мир сохраняет свою историю. Далеко, далеко от земли световые лучи представляют теперь, как образовывалась земля, как приняла она эллипсоидальную форму, как на ней появились первые растения и животные, как появился человек, как он жил, грешил, страдал и радовался. Каждый мотив человеческого действия, каждая человеческая мысль отображены в небесных пространствах. Говорят, о суде истории, о том, что завидная участь жить в памяти потомства. Но что это за суд истории?

Герои были до Атрида,

Но древность скрыла их от нас

И дел их не оставил вида

Бессмертный стихотворцев глас.

Суд историков, как и глас стихотворцев, ограничен, не совершен и не бессмертен. На вопрос для верующего в истинность библейского повествования не вызывающий никаких сомнений: существовал ли Авраам? Целая плеяда историков отвечала: нет, это – миф, это – эпоха в жизни народа, олицетворенная народом в одном лице. Новые историки говорят: Авраам был, он современник Гаммураби. На вопрос: были ли Ной и потоп? говорили: нет, это–миф, навеянный разливами Нила; теперь говорят: все было. Ной жил в Сурипаке близ Персидского залива. Как шатки, неустойчивы и мало обоснованы прежние отрицания и новые утверждения. И потом, если история и воссоздаст факт и установит его прочно, то мотивы действия лиц, усилиями которых создался факт, всегда определяется только проблематически. Характеристики исторических деятелей, это, ведь гораздо более поэтические произведения, чем воссоздание исторической правды. Мир хранит историю земли, но земные обитатели знают ее смутно и плохо. Откроется ли эта история, когда – либо им, будут ли они снова чувствовать и переживать прожитое, не станет ли когда – либо для человеческого духа его прошлое его настоящим?

Здесь мы вступаем в область веры и гаданий. Однако и вера, и гадания могут иметь и приводить соображения в свою пользу. Прежде всего предносятся уму соображения телеологические: зачем мир сохраняет свое прошлое, если не существуют те, которые заинтересованы в этом прошлом? Говорят, что природа не имеет целей, что телеология (учение о целях) дискредитирована. Но это – речи, которым никогда не верило сердце и не поверит потому, что разум безусловно не может руководиться этими речами. Разум действует по целям и в том уголке мира, который он знает, он наблюдает постепенный процесс совершенствования, для которого подсказывается естественная цель – совершенство. Разум не может примириться и с той мыслью, что вид Палестины в то время, когда по ней ходил с апостолами Божественный Спаситель мира, когда совершалось искупление, совершалось примирение земли с небом, что этот вид, сохраняемый миром, никогда не будет созерцаться жителями земли. Не метафорически только, но может быть и буквально в будущем кто–либо будет иметь право сказать:

Я зрю Его передо мною

С толпою бедных рыбаков,

Он тихо мирною стезею

Идет меж зреющих хлебов:

Благих речей своих отраду

В сердца простые Он лиет,

Он правды алчущее стадо

К ее источнику ведет.

И разрешится тоска песнопевца.

Зачем не в то рожден я время,

Когда меж нами во плоти,

Неся мучительное бремя

Он шел на жизненном пути.7

В небесных пространствах запечатлены образы материальных форм, в которых выражались наши скорби и радости, но сами скорби и радости? Самонаблюдение и самоанализ отвечают: мы храним их в глубине своего духа, храним их в своей памяти. Но вспоминать – в сущности значит переживать. Я вспоминаю светлые минуты своего прошлого и на моей душе становится светлее. Я вспоминаю, как я маленьким мальчиком безвинно убил цыпленка, и тяжелое чувство неловкости и виновности снова смутно поднимаются в моей душе. Кажется, вот – вот мое детство снова возвратится ко мне. Старый летописец говорит у Пушкина о своем деле ведения летописи:

На старости я съизнова живу,

Минувшее проходит предо мною.

Но переживание прошлого не то–же, что жизнь в настоящем. И не потому что прошлое воскресает в памяти недостаточно отчетливо и ярко. Если даже прошлое воскреснет в нашей памяти с тою яркостью и полнотой, которыми характеризуются впечатления настоящего, оно все–таки явится иным, чем каким было некогда. К нему, ведь, прибавилось настоящее. Я смотрю на уголок картины и затем на всю картину, и сначала и потом я смотрю на тот же уголок, но во втором случае он представляется мне уже иным, чем прежде. Так и внутреннее переживание детства с присоединившимися к нему юностью и зрелостью не тоже, что жизнь в детстве.

Но возможно ли самое это переживание, возможно ли воспроизведение прошедшего в памяти не в смутном и в общем виде, а так как это прошедшее происходило действительно? Поэты давно уже утверждают факт этой возможности. Мы имеем целый ряд созданных рукою мастеров поэтических образов, вспоминавших ясно то, что по – видимому было забыто безусловно. У Лермонтова в его «Мцыри» мы читаем о таких воспоминаниях. Живший в монастыре и помнивший в прошедшем лишь монастырь, юный Мцыри, вырвавшись на свободу, под воздействием новых впечатлений вспоминает о самых ранних днях своей жизни.

И стало в памяти моей

Прошедшее ясней; ясней.

……………………………

И вспомнил я отцовский дом.

Ущелье наше и кругом

В тени рассыпанный аул.

Мне слышался вечерний гул

Домой бегущих табунов

И дальний лай знакомых псов

Я вспомнил смуглых стариков,

При свете лунных вечеров

Против отцовского крыльца

Сидевших с важностью лица

И блеск оправленных ножон

Кинжалов длинных... И как сон

Все это смутной чередой

Вдруг пробегало предо мной.

А мой отец? Он как живой

Въ своей одежде боевой

Являлся мне – и помнил я

Кольчуги звон и блеск ружья

И гордый непреклонный взор,

И молодых моих сестер

Лучи их сладостных очей,

И звук их песен и речей

Над колыбелию моей.8

Здесь мы имеем, что до сознательный период жизни вспомнился сознательно. Что это – лживое представление непонимающего правды писателя или гениальное провидение возможного факта? Я думаю, что последнее. Очень может быть, что самого поэта не охватывали подобные воспоминания и что он не встречался с людьми, которые могли бы сказать ему, что с ними происходило подобное. Но его поэтическая прозорливость и художественное чутье подсказали ему, что такой факт возможен, и он описал его нам, как действительность, в художественной форме. Им руководило может быть то бессознательное убеждение, которое другой современный ему поэт совсем с другим настроением выразил в следующих стихах:

Для сердца прошедшее вечно

…………………………………….

И скорбь о прошедшем не есть ли, Эсхин,

Обет неизменной надежды:

Что где – то в знакомой, но тайной стране

Погибшее нам возвратится.9

У русских писателей последующего времени можно указать неоднократное возвращение к этой мысли о том, что прошлое цело и сохраняется. Эта мысль сквозит в стихотворении в прозе Тургенева – «Стой»... «В это мгновение ты бессмертна... Это твое мгновение не кончится никогда»... Прошедшие события принимают реальный вид в «Призраках» Тургенева. Воскресает Волга времен Стеньки Разина, и является Степан Тимофеевич. Воскресает древний Рим. Является Цезарь и слышит Caesar, morituri te salutanius. В небольшом рассказе о загробном суде над бедным Макаром у Короленко мы читаем, что Макар вспомнил всю свою жизнь, все свои обманы и оказалось обманов «двадцать одна тысяча девятьсот тридцать три обмана». Недавно посетивший Россию английский писатель Уэльс, составляющий фантастические рассказы на естественно научном основании, написал повесть «Машина для перемещения во времени», т. е. машина для перемещения из настоящего в прошедшее и будущее. Такой машины, конечно, никогда на самом деле не увидит человечество. Но не настанет ли некогда день, «в который воспламененные небеса разрушатся, и разгоревшиеся стихии растают»? (2Пет. 3, 12). День, в который исчезнут теперешние пространство и время и все бывшее станет одним настоящим.

Прошедшее возвратится. Я думаю, что каждый по мере того, как живет, более и более наблюдает это возвращение прошедшего. Въ первую половину жизни мысли человека постоянно обращаются к будущему, оно темно, неизвестно и поэтому заманчиво. Но по мере того, как дальше и дальше проходится жизненная траектория, будущее становится более определенным, и вместе с тем оказывается, что его нельзя мыслить радужным; чем более человек будет двигаться во времени, тем более оно будет становиться бесцветным. Если в устах юного поэта странно звучат слова: «уж не жду от жизни ничего я», то они приобретают значительную долю правдивости в устах того, пред духовным взором которого стоит старость, пенсия и принудительная бездеятельность вследствие отсутствия силы. Тогда и даже гораздо ранее взоры человека от бесцветного будущего все более и более начинают обращаться к прошедшему. В Гайавате Лонгфелло мы встречаем такую картину. Старый старик и юная девушка задумчиво и безмолвно сидят перед входом вигвама. Поэт говорит о них:

Думал он – о том, что было.

А она – о том, что будет.

Этот старик и эта девушка – образы юного и старого поколений всего человечества. Юность нуждается в пророках, старость ищет летописцев. И вот – душа человека начинает поведывать ему о былом. «Тогдашнее я помню лучше, чем недавнее», писал св. Ириней Флорину.10 К недавнему лионский епископ был равнодушен, тогдашнее было ему дорогим, и он воссоздавал его в своей памяти. Как в пространстве хранятся образы прошедшего, так душа сохраняет представление прошедшего. Если за моею реальною фигурою стоит непрерывный ряд всех моих изменений в прошедшем на том пространстве, которое свет прошел в течение лет моей жизни, то за моим настоящим душевным состоянием стоит непрерывный ряд всех моих прежних душевных состояний, кончая первым моментом моего духовного существования. Весь этот душевный багаж можно уподобить конусу, у которого светом сознания обыкновенно освещается лишь одна вершина. Но факт воспоминаний показывает, что этот свет –хотя и не такой яркий и ровный – может проникать и в нижележащие части. Только одно мы можем освещать, т. е. вызывать в поле сознания, по своему произволу, другое порою вторгается в нашу память невольно, наконец, третье не вспоминается нами, не смотря на все наши старания и усилия. Есть мнемоническая техника, она помогает при воспоминаниях и запоминаниях, но и она бессильна во многих случаях. Мы говорим тогда: я абсолютно забыл то–то, я безусловно не помню того, что учил тогда-то. Верны – ли эти термины: абсолютно и безусловно?

Психопатология знает болезнь, называемую гипермнезией и состоящую в ненормальном усилении памяти. Указывают примеры, когда люди вспоминали то, чего по–видимому они безусловно не могли запомнить. Пытаются даже установить нечто в роде психологического закона, по которому человеку в минуту смертельной опасности, когда он уже погибает, вспоминается вся прошлая жизнь. Это говорят о спасенных утопленных, и лицах, вынутых из–под поезда. Но едва–ли этот факт всеобщ. По крайней мере из речей, некоторых спасшихся можно видеть, что их мысль была занята совсем иным, а не своею историей. Затем, и там, где эти воспоминания имели действительно место, вопрос о том, насколько эти воспоминания на самом деле были живы и полны – не так легко решить на основании повествования потерпевших. Позволительно вообще думать, что такие воспоминания не были феноменально полным повторением всей душевной жизни прошлого. Едва–ли на земле возможно такое расширение поля сознания и усиления его ясности. Но с другой стороны, едва–ли можно оспаривать, что не существует в жизни никакого человека такого душевного состояния, такого факта, который он забыл–бы так основательно, что никогда и ни при каких условиях не мог–бы его вспомнить. Мы все усердно забываем то, чему неусердно учимся. Очень может быть, что забытое при таких условиях и не воспроизведется в памяти, но факт сохранения его в душе доказывается тем, что при попытках снова познакомиться с позабытым позабытое учение всегда оказывает пользу и облегчает дело. То, что мы пережили и испытали, есть наше душевное достояние. Мы можем быть плохими хозяевами своего достояния, не знать его большей части, но за всем тем, оно остается нам неотъемлемо принадлежащим. Мы носим его всюду с собою? Неужели только за тем, чтобы оно бесследно сгинуло с нашей смертью? Два основания заставляют нас отвергнуть такое предположение. Во-1, телеологический принцип, не допускающий мысли, чтобы что–либо могло накопляться и нарастать лишь за тем, чтобы исчезнуть, во-2, начало сохранения энергии. Раньше, чем это начало было формулировано, ученые бессознательно руководились им в своих изысканиях, и вообще для человека переход в небытие непостижим, для него гораздо более допустимой является мысль о нарастании бытия. Вольф сказал: Nihil est sine ratione cur potius sit, quam non sit11 – нет ничего такого, для чего не имелось бы основания, почему должно быть предпочитаемо его существование не существованию. Я не согласен с Вольфом. Относительно многих поступков моей жизни я думаю, что лучше бы было, если бы их не было. Но раз они были, они и останутся. Если желательно сохранение чего–либо, то нужно сохранение всего. Для того, чтобы сохранилось раскаяние, нужно, чтобы сохранилась память о грехе. В мире физическом только исследование и изучение открыло нам, что существует нарастание, а не круговорот явлений, в мире психическом каждый этот процесс нарастания, развития, прогресса, эволюции – назовите, как хотите – наблюдал на себе и на других. Если в мире физическом образ каждого положение атома сохраняется на веки, то в мире психическом должно сохраняться на веки представление каждого ощущения. Вся духовная история мира, полагаем, так же цела, как и физическая.

Как в мире физическом все явления связаны между собою и не существует ничего особенного и разрозненного, так и в мире психическом каждая отдельная душевная жизнь состоит в связи с тысячами жизней других. Мы знаем не только свое душевное прошлое, но и душевное прошлое многих, мы знаем и переживали горести и радости своих ближних. «У меня болит твоя грудь», писала мать своей больной дочери. Великий апостол языков писал к коринфянам: «Вы наше письмо, написанное в сердцах наших, узнаваемое и читаемое всеми человеками» (2Кор. 3, 2). Если душевная жизнь людей оказывается взаимно связанною и переплетающееся, то тогда и воспоминания, и свет сознания могут простираться и распространяться не только на наше личное прошлое, но и на прошлое тех, с которыми приходило в соприкосновение прошлое наше личное.

И вот, какая мысль предносится уму. Когда разрешатся узы временно пространственного бытия, когда это бытие перейдет в инобытие, у человеческого духа может быть откроются очи для созерцания и физического и духовного мира. И увидит человек тогда всю свою жизнь, вспомнит каждое праздное слово, каждое помышление и движение сердца. «Тогда познаю, подобно как я познан», говорит апостол (1Кор. 13, 12). Это не будет всеведением, не будет абсолютным знанием, но это будет новая ступень созерцания, знания и сознания, о которых лишь смутно мы можем догадываться теперь.

Вот мысли, которые, мне кажется, могут подсказываться изучением наук о материи, как равно изучением и наук о духе. Они совпадают с истинами той веры, которую мы исповедуем и которой мы живем. Это вера – в личное бессмертие, в возмездие, в духовную взаимопомощь, в оправдание. Наши мысли и чувства не исчезают бесследно, мы мыслим и чувствуем совместно друг с другом, мы поддерживаем друг друга и препятствуем друг другу, мы можем будущим исправлять прошедшее.

И доброе будущее утверждается на добром прошедшем. Когда в свободные и бездеятельные минуты я предавался воспоминаниям о прошлом, предо мною на фоне моей собственной греховности являлось то, что я встречал и узнал доброго на своем жизненном пути. Милые и светлые образы, благородные дела, намерения, мечты. Я нашел нечто утешительное в мысли, что все это доброе цело, вечно, что оно сохраняется в бессмертных недрах прошедшего. Этой мыслью я захотел поделиться с другими.

* * *

1

Соловьев В. Стихотворения.

2

Ibid.

3

Сочинения Гоголя. 4-е издание наследников. 1880. Т. 1, стр. 152.

4

Разбойники. Третье издание под редакц. Гербеля 1863 г. Т. 2, стр.143–145.

5

Надсон. Стихотв. 1887 г. 301 стр.

6

Макария Египетского, беседы, послания и слова. Издан Москов. Дух. Академия. Москва. 1832.

7

Толстой. А. Иоанн Дамаскин.

8

Лермонтов. Мцыри.

9

Жуковский. Теон и Эсхин.

10

Сравни Голубинского Д. Ф. памяти архиепископа харьковского Амвросия (Душеп. Чтен. 1902. № 9). Автор приводит в этой статье изречение одного престарелого ритора: Ex omnibus animae partibus memoria maxime delicata et fragilis est, in quam pimam senectus incurrit. Quaequnque apud illam aut puer aut juvenis deposui modo audita sine cunctatione profert. Tamen quae intra proximos annos commisi, sic perdidit ut etiamsi saepius integrantur, toties tanquam nova audiam стр. 34–35.

11

Цит. из Шопенгауэра. Собран. сочин. перевод Айхенвальда. Вып. I, стр. 6.


Источник: Глаголев С.С. Бессмертие прошедшего. – М., 1914. – 25 с.