Сергей Петрович Мельгунов

Москва и старая вера

Очерк из истории религиозно-общественных движений на рубеже ХѴII-ХѴIII вв.1

Москва 1917

 

Трудно, быть может, обозревателю прошлого перенестись в отдаленную эпоху седой старины и зажить чувствами и мыслями людей XVII столетия. Эти чувства и мысли, пожалуй, иногда для нас и непонятны именно потому, что мы не можем оценить всех душевных переживаний тех отдельных личностей, с которыми знакомят нас сухие документы прошлого. По архивным свиткам не всегда можно уловить психологические мотивы действий тех современников, о которых мы судим. Мы подчас слишком далеки от их чувств и мыслей, и невольно современные нам идеалы переносим в- отдаленное прошлое. Не потому ли «раскол» в XVII в. и до сих пор рисуется нашему взору в виде чего-то очень косного? Мы слышим о шумной борьбе партий и настроений, центром которой является Москва второй половины XVII века: мы встречаемся с глубоко драматическими эпизодами в описании этой борьбы, преисполненной мужества, героизма и страданий. И тем не менее как бы не решаемся назвать наблюдаемую борьбу идейной. Скорее с некоторым разочарованием закрываешь хартии прошлого, – с некоторым сожалением о том, что столько жизненной силы и энергии потрачено на защиту отживших идеалов, на защиту незыблемых обычаев и косных традиций... Перед нами богатырь-протопоп Аввакум, который боролся, страдал и умер за «едину букву аз». Мы готовы отдать должное его самоотвержению и личному подвигу, и в то же время закрадывается чувство неудовлетворения, что столь замечательная личность погибла в тенетах предрассудков и фанатизма.

И мы готовы как бы приветствовать мощную руку царя-чернорабочего, который хотя и грубо, при помощи «дубинки», вывел Россию из летаргического состояния сонного царства, царства умственной тесноты и домостроевских традиций.

Не таково ли в действительности обычное представление наше о старой Москве, столь враждебной своевольному высокоумию и опасному вольнодумству», властно врывающимся с еретического и злокозненного Запада?

А между тем, пожалуй, трудно найти в истории России другую эпоху, когда бы так интенсивно работала общественная мысль. И это отнюдь не была только судорожная борьба отживающей старины с новой умственной культурой, борьба новых людей западноевропейского миросозерцания с представителями старой Руси, национальной косности и невежественного самомнения. Из-под покрывала кажущегося фанатизма столь же отчетливо выступают элементы и сознательной, продуманной борьбы, борьбы, полной интереса н жизненности. Эта идейная борьба облечена и в политическую тогу. Охватывая широкие народные слои, она получает такую же социальную окраску. Так, за внешними лесами вскрываются истинные причины того народного движения, которое все можно объединить одним термином «раскол».

Сойдем в низы московского общества, и там за слепой ненавистью к Западу, за невежественной защитой традиционного, как бы векового мышления – мы найдем глубокие основания для народного недовольства.

Неприглядно на первый взгляд «старое» в московском Государстве. Это старое привело уже к крупному потрясению всех государственных основ в эпоху великой разрухи. Но новое, пришедшее на смену старого, или, вернее, возродившее старое, еще большим гнетом легло на народный труд и народное сбережение. Отсюда и то «бунташное» настроение, которым отмечено все XVII столетие. Растет и укрепляется сословию-бюрократический строй Московского государства, и против этого зарождающегося полицейского государства, против приказного строя и «кровопийцев», против крепостнического и фискального гнета идет непрерывная народная борьба. В момент укрепления н роста новых порядков, т е. в момент, когда они особенно остро должны восприниматься, народная масса реагирует на них в форме самых резких и активных протестов. Вторая половина XVII века, можно сказать, классический век народных волнений. Достаточно припомнить июльский бунт 1648 г. в Москве, когда царю Алексею пришлось бить челом «всему миру» и обещать удовлетворить «простолюдинов» новыми «хорошими законами»; отзвуки бунта в провинции, хотя бы в Новгороде и Пскове, где также в сущности торжествуют «воры-гилевщики», где даже устанавливается временное правительство; медный бунт в Москве в 1662 г., когда царю Алексею пришлось рукобитием подтвердить свое обещание, данное «злым людям», а затем переказнить 15000 «воров»; Разиновскую драму, стоившую более ста тысяч народных жертв и оставившую надолго неизгладимое впечатление в народной психике; стрелецкие бунты, которые народное сознание отожествляло со всеми движениями «воров-гилевщиков»« и которые закончились знаменитыми Петровскими розысками; наконец – казацкие волнения под знаменем «старой веры» на Дону с 70 – 90 г.... Достаточно остановиться на этом голом перечне, чтобы воспроизвести если не яркую, то достаточно, полную картину народного протеста во второй половике XVII столетия. Рука об руку с этими активными формами народного протеста идет широкий поток бегства из центра на окраины: мир городской, мир деревенский в «одиночку» и «скопом» бежит от «больших податей, от воеводских налогов и посулов и от солдатских наборов». Уже в середине века из Москвы, «как из тюрьмы», по наблюдению современников, бежит и переселяется парод.

Нельзя не учитывать этого почти всеобщего господствующего настроения в народной массе, когда речь заходит о чисто церковном явлении, каким на первый взгляд представляется «раскол». Сам по себе призыв к протесту против никоновских реформ не заключал ни социальных ни политических элементов, но он падал на раскаленную почву, и б народном сознании церковная реформа являлась как бы завершением крепостного ярма, как бы венцом личной неволи и государственной кабалы. Религия и мирская жизнь объединялись в одном общем протесте. Старое идеализировалось и противопоставлялось «немецкому злодейству» – вторжению этого иноземного приписывался рост экономических и социальных тягот. «Старое» становится синонимом вольности и освобождения от общественного зла. «Старая вера» становится девизом борьбы за экономическое благополучие, за социальное равенство и политическую свободу. «Старая вера» – это идейное знамя для народной оппозиции, придавшее стихийным народным движениям характер планомерной борьбы, характер борьбы не за одни только материальные блага. Потому народная оппозиция и оказалась столь длительной и жизненной, что в основе её лежали более глубокие корни и причины, чем узкий национализм и староверческий фанатизм, предрассудки и невежество.

Перейдя от низов к верхам общества, к тем, кому суждено было сделаться руководителями движения, положившего начало старообрядчеству, пожалуй, также придется отказаться от значительной доли обычных суждений. По крайней мере придется внести существенный корректив в утверждение, что защита национальной старины явилась только «плодом умственной тесноты и умственной ограниченности», как в свое время думал Забелин. Этот корректив неизбежен уже потому, что в наши дни достаточно выяснены и самый характер реформ патриарха Пикона и в значительной степени обоснованность того шумного протеста, который вызвали в известных слоях московского общества никоновские церковные начинания. Нельзя уже изображать раскол, происшедший в московском обществе в средине XVII столетия, только в виде протеста невежественной среды против среды мыслящей. Первые расколоучители далеко не были теми обскурантами, которыми их готовы у нас так часто представить. Как раз в значительной степени на их стороне были, пожалуй, и ум, и талант; им нельзя отказать даже в большой начитанности для своего времени. Замечательная фигура протопопа Аввакума действительно резко выделяется из окружающей среды современников.

Люди церковного круга, далекие по своему настроению и призванию от мирских интересов и светской жизни, первые расколоучители, конечно, мало имели общего с теми передовыми новыми людьми, поклонниками западноевропейской культуры, которых выдвинуло переходное время второй половины XVII столетия. Церковные проповедники и обличители, воодушевленные аскетическими идеалами благочестивого жития, святых монашеских подвигов «во вся дни, нощи и часы», – понятно, они были очень далеки от новых путей жизни, пробивающихся в старой Москве. Правда, в этой патриархальной старой Москве вся жизнь была тесно и неразрывно связана с церковным обиходом, вся жизнь была прикрыта религиозной пеленой; иногда трудно разграничить эти две сферы – область мирской жизни от области религиозной, где царь, являясь главой государства, в той же мере был и церковным устроителем. Однако западничество уже сбрасывало эту теократическую опеку, оно шло по пути секуляризации общественной мысли и общественного обихода. Но это было явление новое, в основе своей чуждое старозаветным идеалам Руси. Сопоставлять поэтому западничество и церковное реформаторство ХѴII века вряд ли представляется возможным. Это – два враждебных явления, какими всегда и всюду были церковь и светская мысль.

Аввакума и его друзей мы должны взять в той обстановке, в которой им пришлось действовать, и сопоставить с патриархом Никоном и его сторонниками.

В Никоне прежде готовы были видеть своего рода предшественника Петра. В деятельности Никона готовы были усмотреть поворот. «от старого Домостроя к новине Петровской». Пожалуй, здесь было нечто общее, но только во внешних приемах проведения реформ. Смелая рука Никона так же резко коснулась. заветного начала жизни» старой Москвы, как впоследствии грубая рука царя-мастерового резала непослушные бороды и головы. Никон и Запад – это два полюса. Никон – воплощение тех самых византийских начал, которые действительно рабски ' сковывали московское общество и воспитывали его в исключительной вражде ко всему, что шло с более культурного Запада. Никон – крупная фигура, человек несомненно сильной воли, но это фанатик своих грекофильских симпатий с момента занятия патриаршего престола. Он в сущности один из наиболее видных вождей того течения в московском обществе, которое на Востоке, в Византии, как-бы ищет противовеса вторгающемуся Западу.

Это течение’ определенно кристаллизируется в середине столетия; оно тесно связано с официальной церковью, в теории, находящейся в содружестве со светской властью, в действительности же в полном подчинении у последней.

В глазах огромного большинства московского общества церковный авторитет греков давно уже пал. Но его вновь пытаются возродить в официальных кругах. Первым грекофилом выступает еще патриарх Филарет, который в целях согласования русской церкви с греческой производит уже некоторые церковные исправления, который пытается завести и греческую школу на патриаршем дворе. В 1644 г. появляется «Кириллова книга», – этот своего рода пробный шар в смысле подготовки московского общественного мнения в пользу греков. Через четыре года царский духовник Стефан Вонифатьев издает «Книгу о вере», написанную киевским игуменом Нафа-наилом – она имеет определенную задачу показать непогрешимость греческего авторитета в церковных делах. Чем же надо объяснить этот поворот в правящих церковных кругах? Деятельность патриарха Никона отчетливо объясняет нам происхождение и развитие этой тенденции.

Стремление к согласованию русской и восточных церквей объясняется широкими перспективами, которые рисуются правительству и официальной церкви. Они уже не довольствуются установлением и признанием независимой национальной церкви, не находящейся в духовно-иерархическом подчинении от Византии. Политическая идеология давно уже поставила Московское царство в положение как бы законной преемницы византийской монархии, а вместе с тем и возвела московского самодержца в сан «браздодержателя святых Божиих престолов святой вселенской церкви». Реальное осуществление идеи этой вселенской церкви под главенством Москвы и становится одним из утопических мечтаний московского правительства.

Царь Алексей не без удовольствия выслушивал льстивые слова прибывающих в Москву греческих иерархов, провозглашавших «московского властелина» новым Моисеем, который должен объединить все православные народы под своим скипетром, «быти на вселенней царю и самодержцу христианскому и возсияти, яко солнцу посреди звезд». Московские самодержцы искони мечтали быть «превыше всех царей». Эти заманчивые перспективы раскрывали перед ним льстивые восточные иерархи, приезжавшие в Москву в целях материально поживиться за счет «Руси глупой, ничтоже сведущей», как выражался впоследствии один из книжных справщиков Сильвестр Медведев. Но как могла осуществиться желанная политическая мечта? Как осуществить ту мессианскую роль, которая выпадала на долю царя Алексея и его преемников? Преемник византийского императора должен был явиться и охранителем византийского православия. Следовательно, первый этап должен бил заключаться в единении русской и восточных церквей. Национальная русская церковь должна была находиться «согласна во всем и купночинна» с церковью византийской, чего в действительности во внешнем ритуале давно уже не было. А эта внешняя обрядовая сторона неразрывными узами была связана с догматической стороной, как в сущности она связана и в наши дни у огромного большинства людей. Обряд и догмат-это два спаянных звена каждой религии, каждой церковной организации. Понятно, что при таких условиях царь Алексей должен был сделаться горячим сторонником той церковной реформы, которая должна была привести к установлению полной солидарности между церквами русской и восточной. В силу положения, которое уже занимал в церковной организации «высочайший святой самодержец» – если неофициальный глава; то её главный охранитель и блюститель – естественно, царь Алексей должен был явиться в значительной степени и инициатором той решительной реформы церковного объединения, которая была проведена при Никоне. Так и было в действительности, как отчетливо выясняет последнее исследование проф. Каптерева «Царь Алексей и патриарх Никон».

Никон вполне разделяет политические мечтания царя Алексея: еще в своей приветственной речи при посвящении в сан патриарха он желает московскому правительству распространить царство свое «от моря до моря и от рек до конца вселенныя». В его мечтах рисуется та же вселенская церковь под главенством московского патриарха. Только на цезаро-папизм Византии Никон хочет надеть папскую тогу. Патриарх-государь должен в теории стать выше светской власти. Теократия – таков идеал Никона, идеал, который он лелеял еще в бытность Новгородским митрополитом и который должен был на патриаршем престоле, конечно, раскрывать лишь иносказательно.

Только на суде, когда уже не оставалось сомнения в отрицательном решении вопроса о «великом государствовании» патриарха, Никон более определенно развил свои теоретические взгляды. «Древние уставы греческие – писал Никон – поведают сице: два меча владычествовати... владычества, духовное и мирское, теми двема мечами содержится. Который из них высший и достойнейший – едино разумеют тако, еже бы царь вышний был, ниже архиерей... Нецые тако утверждают, яко архиерей вышили есть неже царь». Никон сам всецело склоняется на сторону «разумения» тех «ученых», которые утверждают, что «власть царская имать быти повинна власти архиерейской», и поясняет свою мысль метафорой: «Сего ради яснейше: царь имать быти менее архиерея и ему в повиновении»... «Господь Бог всесильный егда небо и землю сотворил, тогда два светила солнце и месяц на нем (небе) ходяще, на земли светите повеле: солнце нам показа власть архиерейскую, месяц же показа власть царскую, ибо солнце вящи светит во дни, яко архиерей душам, меньшее же светило – в нощи еже есть телу; яко же месяц емлет себе свет от солнца... такожде и царь. Таковое есть то разнство между теми двумя лицами во всем христианстве, яковая есть между солнцем и луною»...

Грекофильския симпатии таким образом тесно связывали в первое время Никона и Алексея – и тот н другой любили «греческие обряды», как отмечает современник Павел Алепский, – но различие в конечных целях неизбежно должно было привести к разрыву, так как московский самодержец отнюдь не склонен был идти на уступки теократическим вожделениям московского патриарха. Этот разрыв пророчески предсказывал Никону еще один из первых вождей старообрядчества Иоанн Неронов: «да время будет и сам с Москвы искочишь». Московская практика давно уже переписала Божье достояние на царское имя, – и, следовательно, гордая теория папизма пришла слишком поздно. Тем более была она неуместна, что и в общественном настроении не находила себе поддержки; скорее обратно – »папежская ересь» Никона вызвала большой протест среди тех, кто являлся вождем старообрядчества.

И очень часто эту группу выставляют как бы прямыми продолжателями иосифлянских националистических традиций, провозглашавших союз церкви и государства с приоритетом последнего, приглашавших меч государственный стоять на страже интересов церковных. Но не кроется ли здесь один из роковых предрассудков, которые окружили слишком уже густой пеленой обскурантизма и реакции первые годы жизни московского старообрядчества?

Мы слышим, правда, первоначально, обращенные к светской власти призывы остановить реформы Никона. Эти обращения были более чем естественны, потому что реформы производятся по инициативе светской власти, потому что светская и церковная власти фактически почти слиты между собой. Но одновременно с этими призывами идут и протесты против единоличных распоряжений светской и церковкой властей, требования соборного решения по вопросу о церковных реформах. В этом соборе, по воззрению Иоанна Неронова, должны принять участие и мирские выбранные люди – собор должен быть как бы гласом народа. К этому народу непосредственно обращает свои первые призывы с протестом против никоновских реформ Аввакум. Если первоначально тактические соображения сами по себе как бы инстинктивно заставляют обращаться к светской власти, искони занимавшей место устроительницы церковных дел, если персональные отношения к царю у первых вождей старообрядчества, побуждают к тому же, то по мере порчи этих отношений, по мере выяснения характера реформ, назревания конфликта, проповедь церковной оппозиции приобретает уже более определенный

и последовательный характер. Она выливается в конце концов в форму протеста против насильственной ломки установившихся религиозных традиций и обрядов, против насилия над свободой совести, против вмешательства даже светской власти в церковные дела. Она приводит к принципиальному отрицанию основных положений иоснфлянской политики. Царь не должен владеть церковью», как характерно выражается Аввакум. Именно вмешательство светской власти – «градское казнение» создает религиозные гонения, против которых в конце своей литературной деятельности так ярко выступил Аввакум: «огнем, да кнутом, да висилицею» нельзя утвердить веру. Столь же резко Аввакум выступает и против пастырей, которые ради благ земных «так и сяк готовы на одном часу перевернуться4: «своими руками готовы неповинных кровь пролияти и исповедников православныя веры во огнь осаждать» – пишет он в послании к царю Феодору. «Хороши законоучители. Да што на них! Таковые нароком поставлены, яко земския ярыжки, – что им велят, то и творят. Только у них и вытвержено: а-се, государь, во-се, государь, добро, государь... Они только потакают царю: «жги, государь, христиан тех, а нам, как прикажешь, так мы в церкви и поем; во всем тебе, государю, не противны, хотя и медведя дай нам в алтарь, и мы рады тебя, государя, тешить, лишь нам погреба давай, да кормы со дворца».

Своеобразная теория своего рода отделения церкви от государства, развитая талантливым протопопом, конечно, вытекала из сознания, что дело проиграно вследствие поддержки, которую оказывает светская власть церковным начинаниям и, наконец, из чувств разочарования в самом царе Алексее, к которому Аввакум относился в сущности с такой большой душевностью до самого последнего времени: «ну, да хотя государь меня и собакам приказал выкинуть, да еще благословлю тя благословением последним» – пишет он в заключение одного из посланий царю, упрекая его за преследования.

Быть может, Аввакуму постепенно выяснялось и то, что мы хорошо знаем теперь – что именно царь был одним из инициаторов проведения реформ в духе «никоновских новинок». У Аввакума несомненные и резкие противоречия, но не следует ли это отчасти объяснять и непосредственностью его впечатлительной натуры? Он действует под влиянием порыва, но он всегда искренен. С другой, стороны, новые мысли лишь нащупывались и не могли вылиться в достаточно отчетливых формах. Но какими мотивами ни объяснять призыв к веротерпимости, непрестанно повторяющийся в устах учеников протопопа, нельзя будет не признать, что эта антиосифлянская политика становится в конце концов доминирующим настроением всего старообрядческого мира, разорвавшего связи с миром никонианским.

Окончательный разрыв между сторонниками никонианских реформ и их противниками происходил постепенно, по мере выяснения характера самих реформ и их осуществления. Грекофильския тенденции получают как бы правительственную санкцию еще до занятия Никоном в 1652 г. патриаршего престола. В 1649 – 1650 гг. прибывают в Москву те малорусские ученые – Арсений Сатановский, Дамаскин Птицкий, Епифаний Славенецкий, которые должны были заняться исправлением церковного чина в духе согласования его с греческой практикой. Дом боярина Федора Ртищева, покровительствовавшего киевлянам, превращается в своего рода общественный салоп, где идут горячие споры по вопросу о церковной реформе. Целые ночи проходят в этих беседах, на которых выступают и некоторые из будущих вождей старообрядчества. Московское общество проявляет большой интерес к вопросу, ставшему как бы очередным; об этом свидетельствует успех, которым пользуются литературные произведения, затрагивающие эти вопросы: «Книга о вере» и донесения Арсения Суханова о наблюдениях, произведенных им на Востоке – донесения, которые опровергали выводы грекофильской партии и доказывали, что греки не могут быть «источником» веры. В последних донесениях видеть здесь только националистическое самомнение и невежество нельзя уже потому, что свои выводы Суханов аргументирует непосредственными наблюдениями над теми «небрежениями», которыя допускают греки. В 1650 г. на Афоне сжигают московские богослужебные книги, как еретические. Для грекофильской партии это был сильный удар, ставивший вопрос о церковных исправлениях ребром. Для противников греков это событие отнюдь не могло служить поводом изменить установившуюся церковную практику, ибо греческие источники давно уже «пересохли». Выводы Арсения Суханова вполне гармонировали с господствующей в московском обществе точкой зрения. Приезжие греки лишь еще более дискредитировали в глазах московского общества авторитет греческой церкви. В самом деле, эти греческие иерархи, приезжавшие в Москву для получения подачек и даров от царских щедрот, занимающиеся в Москве продажей индульгенций- разрешительных грамот и за «пенязи» готовые «всякия святыни обращать в товар», по ядовитому замечанию Юрия Крижанича, неумеренно льстившие московскому самодержцу и всем власть имущим – не могли иметь веса в московском общественном мнении.

И когда начались церковные реформы, единолично проводимые Никоном с одобрения светской верховной власти; когда эти реформы ломали московскую церковную старину во имя греческого авторитета, они вызвали громкую оппозицию. «И не во имя только косной защиты» ненарушимых традиций раздался этот протест: он был шире и глубже. Протестовали не невежественные фанатики, а скорее те, в ком привычка к церковному послушанию, не убила еще самостоятельности мысли. Вожди старообрядчества далеко не были принципиальными противниками церковных реформ, не были они и противниками книжного исправления, но они протестовали против односторонности реформ, против слепого поклонения греческому авторитету, против изменений церковного чина только потому, что не так было у греков: в каждой стране свои обычаи – замечает Аввакум. В литературных произведениях первых противников Никона (Лазаря и особенно Феодора дьякона) церковная реформа Никона подвергнута строгой и детальной критике. И с полным правом в наши дни можно сказать, что аргументация их далеко не так невежественна, как она представлялась обычно в огромном большинстве исторических исследований. Теперь бесспорно уже доказаны односторонность, мелочность, неряшливость и часто полная необоснованность реформаторских начинаний патриарха Никона и в особенности книжного исправления. Мы знаем, что старообрядческие вожди были глубоко правы, утверждая, что новые церковные книги правлены «не с древних греческих рукописьменных и славянских», а с «новогреческих печатных книг» с «венецианских» изданий; что они были правы, утверждая, что в московском обрядовом благочестии не было искажений по сравнению со стариной. Исправление книг по древним рукописям при Никоне, как ныне доказано проф. Каптеревым, было фикцией. Никоновские реформы во всех областях церковной жизни – это действительно рабское следование за византийскими образцами, это перенесение современной ему византийской практики в Москву. В силу такого характера реформы патриарха Никона н не были убедительны для значительного большинства представителей московского общества.

Никон круто расправился с противниками своих реформ: Неронов, Логгин, Даниил, Лазарь, Аввакум – все отправились в ссылку. Прежде это были друзья Никона, при помощи которых он получил патриаршество, друзья, с которыми он, видимо, был солидарен в вопросе о церковных преобразованиях. По крайней мере его считали противником греков, но с получением власти изменились и его воззрения. «Яко лис» поступил Никон, по характеристике Аввакума. И тем резче был протест лично против Никона, не оправдавшего возлагаемых на него надежд.

Трудно, конечно, сказать, насколько искренен был Никон в своем поведении. Во всяком случае, попав в Москву в кружок грекофилов, Никон отчетливо мог себе представить выгоду, которую представляла идея осуществления вселенской церкви для обоснования независимой церковной власти. О независимости церковной власти от светской Никон, как мы знаем, мечтал еще в Новгороде. Эго так ярко сказалось в инсценировке перенесения мощей митрополита Филиппа из Соловецкого монастыря в Москву. Позже на соборе 1666 г. царь Алексей с явной обидой вспоминал о том «безчестии и укоризне», которые Никон нанес царской власти, когда в молебной грамоте, обращенной к мощам, царь должен был признать «согрешения» прадеда своего, совершенныя «неразсудно завистью и несдержанной яростью». Царь должен был преклонить «сан свой царский за согрешившего» против митрополита.

Самый опасный противник Никона, благодаря своему страстному темпераменту, горячему убеждению и энергии – Аввакум попадает в ссылку, в Сибирь, в Тобольск. Аввакума арестуют во время церковной службы в стенах нероновского дома – здесь он собрался «с братиею о Господе бдети, ибо, в иную пору – как замечает протопоп – и конюшня лучше церкви бывает». Его сажают в темный погреб на цепь в Андрониевом монастыре и так без пищи держат трое суток. Затем начинаются увещевания и истязания в течение целого месяца. «У церкви за волосы дерут и под бока толкают и за чепь торгают и в глаза плюют» – вспоминал впоследствии Аввакум. А он в ответ лишь бранился да лаялся, как выражается сам о себе протопоп.

В Сибири Аввакум пробыл десять лет; эта ссылка не дает ему возможности непосредственно участвовать в той борьбе, которая открывается в Москве. И Никон почти беспрепятственно проводит свои реформы. Во главе оппозиции становится И. Неронов – человек убежденный, но мягкий, в конце концов пошедший на примирение с Никоном. Неронов неспособен был, таким образом, руководить боевой оппозицией. В Москве, между тем, идет великое смятение, вызванное реформаторской деятельностью Никона. В 1654 г. протест против Никона выразился почти в открытом возмущении; это было тогда, когда патриарх подвергал осмеянию иконы нового «франкского» письма: эти иконы с проколотыми глазами носили по городу а затем предавали анафеме. Как характерен для воззрений Никона такой поступок – преследованиям подвергается все, что не подходит под византийские образцы... На улицах и торжищах Москвы обсуждаются никоновские новинки. Вот, напр., с открытым обличением выступает «юродивый» Киприан. Однако, проповедовать против Никона опасно. Протестантов сажают в тюрьмы, куют в железо и бьют плетьми. Многим в эту пору суждено пострадать за восстановление древнего благочестия...

Среди московских агитаторов того времени нельзя не отметить верную ученицу Аввакума, боярыню Феодосию Морозову. Она, «яко лев», по выражению Аввакума, «беспрестанно обличая», появлялась на беседах никониан.

В таком настроении жила Москва, когда пал Никон, а призванный вождь оппозиции томился в далекой ссылке, в Даурии, в военном отряде воеводы Пашкова. В Сибири «огнепальный» протопоп создал обширный круг недовольных никоновскими новшествами; чтобы обезвредить его проповедь, Аввакум по указу из Москвы отсылается в самые глухие и пустынные места. Но дело совершено – протест пустил корни и распространяется по всем уголкам России. Аввакум оказывается действительно опасным противником. И, вероятно, под влиянием примирения Неронова в Москве является мысль – добиться уступок и со стороны Аввакума. Примириться с ним особенно важно. «Раскол» растет, питаясь тем широким недовольством, которое существует в массе. В самой Москве, как мы знаем, чрезвычайно неспокойно. Бунташное настроение низших слоев московского населения выразилось уже в открытом бунте 1662 г. При таких условиях необходимо было обезопасить такого сильного упорного противника, каким был богатырь-протопоп.

Аввакум вновь в Москве по царскому вызову... Но как ошибочно думать, что этот непримиримый борец пойдет на какие-нибудь уступки и компромиссы. Он едет в Москву, и повсюду «по весям и по селам, во церквах и на торгах» кричит и обличает «безбожескую лесть». Он не боится «телесныя смерти», никакие мучения, никакие страдания не заставят его молчать о том правом деле, за которое он борется. В начале 1664 г. Аввакум попадает в Москву. Его встречают здесь, пожалуй даже ласково, с явной целью добиться примирения. Но что видит Аввакум в Москве? Он видит «церковь паче прежняго смущенну»... «Увы души моей бедной! Лучши бы мне в пустыни Даурской, со зверьми живучи, конец прияти» – восклицает Аввакум. Пусть лучше «ребра наша ломают», «кнутьем мучат и томят на морозе гладом».

Аввакум взбудораживает всю Москву: «я на Москве гной расшевелил – замечает он – и еретиков раздразнил своим приездом». Он «бранится с отступниками» у Ртищева, он «грызется» о вере, распространяя «шатание великое и в людях смуту». Поэтому для прекращения смуты следует новая ссылка Аввакума в Мезень, затем суд в 1666 г. и уже окончательная ссылка в Пустозерск, вместе с другими «начальными отцами» – Епифанием, Лазарем и Феодором.

На соборе о «броню фанатизма» Аввакума разбились все увещевания и убеждения – говорит В. А. Мякотин. Спора нет, много фанатизма было в Аввакуме. Этот фанатизм и создал из него борца. Но его «упрямство», однако, основывалось на критической оценке тех уступок, которых от него требовали. Представ перед собором на суд вселенских патриархов, он слышал единственную аргументацию в доказательство правоты никоновских изменений, далеко не «корректурного характера», как указывает проф. Ключевский; эта аргументация сводилась к словам патриархов: «что де ты упрям? вся де наша Палестина и Серби и Албанси и Волохи и Римляне и Ляхи все де трема персти крестятся». «Дурак протопоп! и патриархов не почитает!» – смеялись русские представители собора... Аргументация, действительно убедительная, разве только для тех, которые «простою верою поверивши», как писал впоследствии знаменитый поморский деятель Андрей Денисов, к которые неспособны были проанализировать свои поступки. Нет, решительно приходится отдать предпочтенье упрямцам, несмотря на всю их враждебность к «науке». Они не понимали: «кая граматика двемя перстома знаменатися возбраняет, кий синтаксис пятью перстами благословлять устанавливает», почему вообще «закон русский» должен быть переделан в закон греческий. И, конечно, в этом отношении они были правы. Они с самого начала очень метко и верно охарактеризовали никоновские реформы. И никакия «высокия науки» в словопрении не могли убедить Аввакума – он и после суда вел такие же ожесточенные споры со своими противниками: «зело было стязание много: разошлися, яко пьяны, не мог и поесть после крику» – рассказывает Аввакум о своем споре с Симеоном Полоцким.

Старообрядчество уже официально предано проклятию собором, господствующей церкви. Вслед за осуждением идут указы о сожигании в срубах раскольников, если они «по трикратному вопросу» не откажутся от своего упорства. Открывается эра гонений, лишь укрепляющая старое «благочестие» и усиливающая оппозиционное настроение. «На Москве жарят и пекут» защитников истинной веры, а из Пустозерска идут призывы к веротерпимости. «По вере своей и дела творят таковы же» ... Чем могут похвалиться никониане... «огнем, да топором, да виселицею». «Поганы вы тем! – знаю я» – пишет Аввакум. «У вас ныне: секи, да руби, жги, да пали, да вешай».

Московская община действительно переживает тяжелые дни.

В 1671 г. «на Болоте» казнен инок Аврамий – один из главных деятелей московских староверов. В том же году арестована и верная ученица Аввакума – боярыня Морозова. Она играет большую роль в жизни московской общины: её влияние при дворе не раз отвлекает грозу, которая висит над Аввакумовскими единомышленниками. Во дворце не могут не считаться с тем высоким положением, которое занимает Морозова в московском аристократическом обществе. Она жена одного из первых бояр при царе – Глеба Ивановича Морозова, родного брата царского временщика Бориса Ивановича, женатого на сестре царицы. Она дочь окольничего Соковнина, родственника царицы Марьи Ильиничны; она сестра жены близкого царю боярина кн. Урусова. Она двоюродная сестра Феодора Ртищева. Одним словом, она принадлежит к высшим кругам московского общества. Эта умная, с сильной волею молодая тридцатилетняя женщина всецело предается под влиянием Аввакума защите того дела, за которое стоит её учитель.

После смерти мужа в 1662 г. Морозова совершенно изменяет свой образ жизни. «Знаю, друг мой милый, Феодосья Прокопьевна... – пишет ей Аввакум – в дому твоем тебе служило человек с триста, крестьян у тебя было 8000, имения в твоем дому было на 200 или на 250 тысяч, друзей и сродников в Москве множество; ездила ты к ним в карете дорогой, украшенной мусиею и серебром, на аргамаках многих, по 6–12 запрягали, с гремячими цепями; за тобой слуг, рабов и рабынь, шло человек по 100 и по 200, а иногда и 300, оберегая честь твою и здоровье»... И вот эта знатная боярыня, близкая ко двору, всецело посвящает себя широкой благотворительности. Она сама садится за прялку и шьет рубахи, которые лично раздает, одевшись в рубище, на улицах и по темницам. Она ходит и раздает деньги «овому рубль, а иному 10, а меди 50 рублев и мешок сотной». Она ходит и в то же время обличает «римские ереси». За эту проповедь ее постигает опала: государь «на свое имя» отписывает у неё половину вотчин. Подобная мера, конечно, не останавливает энергичную женщину. Конфискованное имущество, впрочем, в 1666 г. было возвращено Морозовой «для прошения государыни царицы Марьи Ильиничны и для всемирные радости рождения царевича; Ивана Алексеевича». И Морозова вновь «раздавала многую милостыню, многое имение расточила неимущим, многих с правежу выкупила» ...

С новой женитьбой царя Алексея падает значение партии Милославских. Это облегчает развязку с упорной боярыней. Она отказывается явиться ко двору, она отвечает присланным от царя увещевателям решительным отказом принять новоизданные законы: «подобало бы царк> оставить меня в покое». «Множае гневом распалящеся» царь: «тяжело ей бороться со мною, один кто из нас непременно одолеет». «И бысть наверху – говорит жизнеописание Морозовой – не едино сидение об ней, думающе, как ее сокрушить».

В конце 1671 г. Морозову берут под стражу, с ней вместе идет княгиня Урусова. «Не умела ты жить в покорении, а потому... из дому твоего ты изгоняешься. Полно тебе жить на высоте, сниди долу, встань и иди отсюда», – говорит Морозовой при аресте чудовский архимандрит Иоаким. Наложили на сестер «железа конския», на шею «цепи со стулами» и с этими «юзами» отправили Морозову в подворье Печерского монастыря, а Урусову в Алексеевский монастырь. Имения и вотчины Морозовой были конфискованы. Но все это мало действовало на Морозову, – «женскую немощь отложивши и мужескую мудрость восприявше». Арест Морозовой произвел сильное впечатление в Москве – и в кругах вельможных и в кругах народных. Недаром патриарх Питирим обратился к царю с советом: «боярыню ту Морозову вдовицу – кабы ты изволил опять дом ея отдать и на потребу ей дворов бы сотницу крестьян дал, а княгиню тоже бы князю отдал: так бы дело то приличнее было» ... Царь Алексей не согласился: «не знаешь ты лютости этой жены. Нельзя тебе и рассказать, сколько она мне наругалась н теперь ругается. Кто мне столько зла и великого неудобства показал?»

Царь поспешил покончить с этим делом, волновавшим московское общественное мнение. Последовал допрос сестер, жестокая пытка на дыбе – но твердость их не поколебалась. С выломленными руками «на стряске» Морозова громко обличала «отступников»: «это ли христианство, чтобы так человека мучить». Видя упорство сестер, «сотвори царь сидение думати о них». Уже был приготовлен н сруб на болоте, «вельми добре и чинно устроен и соломою целыми снопами уставлен». Все было готово к сожжению Морозовой и её сестры, «да бояре не потянули». Морозова была отправлена в Новодевичий монастырь: здесь велено было ее держать «под крепким началом и влачить к церковным службам». Популярность Морозовой -от этого гнета лишь усилилась. К месту заключения стекались её многочисленные друзья и «утешаху страдальческое ея сердце». Поэтому Морозову переводят в Хамовники к старосте на двор. За Морозову было заступилась царева сестра Ирина: «Зачем, братец, не в лепоту творишь и вдову эту бедную помыкаешь с места на место? Нехорошо, братец. Достойно было попомнить службу Борисову и брата его Глеба». Царь, «зарыча гневом великим», ответил: «добро, сестрица, добро. Коли ты дятьчишь об ней, тотчас, тотчас готово у меня ей место». И Морозову по царскому повелению отвозят в 1673 г. в Боровский монастырь и сажают в земляную тюрьму. Сюда же переводят и Урусову. Но строгий стрелецкий караул оказывается недостаточно бдительным – среди стрельцов много сочувствующих старой вере. Для узниц допускаются послабления, так что и земляная яма кажется Морозовой «пресветлой темницей». Дошли н до Москвы слухи о послаблениях узницам, и «воскури дьявол бурю велию». После розыска между стрельцами одна из узниц, Иустина, была сожжена, а боярыни переводятся в новую земляную тюрьму, вырытую еще более глубоко. От голода, от «задухи земныя» мученицы за старую веру скоро отошли в вечнуюжизнь...

Но там, в далеком Пустозерске при устье Печоры на берегу Ледовитого океана еще томится «богатырь Протопоп» в такой же земляной тюрьме; своим могучим словом, своим письмом, которое «светлее солнца», он поддерживает энергию, готовность томиться в «железных узах» и бороться за «правое дело» у своих многочисленных чад. Четырнадцать лет пребывания Аввакума и его друзей в Пустозерске – «начальных отцов» и «страдальцев» – проходят в неустанной литературной работе, в «книгах» и «ответах», которые пишутся в назидание «правоверным» ... «от всех четырех стран».

Между Москвой и Пустозерском устанавливается самая тесная связь; между учителями и учениками идет оживленная переписка. Из Москвы идут вопросы, из Пустозерска даются ответы. «Из темницы, яко из гроба», приносится «последнее плачевное моление» царю. «Братии» в Пустозерске приходится разрешать сложные вопросы об устройстве новой религиозной общины, отделившейся от церкви, разорвавшей связи с господствующей церковной иерархией. Надо старые традиции приспособить к новым условиям жизни. И Аввакуму с друзьями приходится отступить от традиции, творчество влечет за собой разногласие среди самих «начальных отцов»: огнепальный Аввакум, приветствуя эти споры, способствующие, по его мнению, выяснению истины, сам впадает в ересь с точки зрения правоверия. Так, на первых порах зарождаются уже различные толки в старообрядческой среде, так происходит расслоение. В Москве упиваются «сладостью» писем, но многие уже не соглашаются с отдельными мыслями учителя и склоняются на сторону другого учителя Феодора. Значительно позже, в 1693 г. письма Аввакума в Москве даже осуждаются.

Заключенные в земляной тюрьме в отдаленном крае Московского государства оказываются столь же опасными для правительства – в мученических венцах, быть может, они опаснее, чем на свободе. Чтобы пресечь вредную проповедь, расходящуюся по «всей земли», Лазарю, Епифанию и Феодору отрубают правые руки и вырезывают языки. Еще с большим энтузиазмом «живой мертвец», сидя нагим в земляной тюрьме, обличает власть мучителей христиан и душегубов. И еще авторитетнее становятся призывы узников. В новое царствование 14-го апреля 1682 г. пресекается лишь энергичная деятельность первых вождей раскола – по указу из Москвы «за великие на царский дом хулы» пустозерские узники сожигаются. И Пустозерск теряет свое значение своеобразного центра умственной и религиозной жизни. Вместе с тем падает постепенно и значение Москвы – старообрядческое население бежит отсюда, бежит на окраины, в глухие места, селится среди полей и болот и создает новые центры, к которым тянет народная масса.

Широкой волной разливается недовольство по всей России после 1667 г. Поволжье охвачено разиновским движением. На севере Соловецкий монастырь поднял знамя восстания – сюда бегут остатки разиновской дружины. В 1676 г: пали Соловки. Все очевиднее становятся, что новые порядки окончательно восторжествовали, нет уже надежды на отмену Никоновских «новинок». Все резче и оппозиционнее по отношению к светской власти становятся пустозерские призывы: «Бедной, бедной, безумный царишко! Что ты над собою сделал!» – восклицает Аввакум.

Наступает антихристово царствование – лета сатанинския. Возникает, как мы знаем, и литературная полемика пэ вопросу: воцарился ли антихрист, или он еще грядет. «Уже бо антихрист в Москве родитися имуща глаголют, инии же рожденна быть проповедуют» – отмечает в своем окружном послании 1672 г. патриарх Иосиф II. В литературной полемике дело идет не о рождении реального апокалипсического зверя – в антихристе олицетворяется определенное начало: дух времени. Никон и Алексей, по толкованию Аввакума, два рога апокалипсического зверя. Два рога у зверя – две власти знаменуют. Начальные отцы в Пустозерске различно решают вопрос об антихристе в зависимости от своего настроения и от оценки текущей действительности. Также решается вопрос и на местах. В Тюмени «сын погибели» уже явился – это царь Алексей. Из одного письма Аввакума мы знаем, что-то же настроение проявляется и в Москве: «А о Феодоре царе, за что не молите Бога – пишет Аввакум – и он человек, спаси его Господи». Инок Аврамий – московский деятель – в «Щите вер» считает, что Никон «зело подобится антихристу».

Под влиянием таких разговоров и слухов растет пессимистическое настроение в народной массе. В сгустившейся атмосфере рассуждений об антихристе и близком наступлении конца мира развивается эпидемия самосожжения. Растут религиозные преследования, растут фанатизм и экстаз. От антихриста «некуда деться», только в огонь. Самосожжение происходит от «скорьби великия», как выразился Аввакум. Для борьбы и сопротивления не хватает энергии, и вот для того, чтобы уйти от дыхания антихриста, «самовольные мученики» идут на костры: «огненное сие страдание ради немощи нашей». Эта эпидемия гарей открывается во второй половине 70 гг. Аввакум поддерживает тех, которые решаются идти в огонь: «насильственная смерть за веру вожделенна». «Вечная слава» ожидает тех, которые запечатлели свою веру «кровию мученическою». Лучше погибнуть в «пещи», чем покориться требованиям правительства. Нельзя забывать, что эти самосожжения, уносящие десятки тысяч жертв, сплошь да рядом происходят после долгой упорной борьбы, после того, как военная команда открывала убежище скрывшихся от преследований старообрядцев. Последние идут на костер, потому что им все равно грозит «сруб», если они не откажутся от своей веры и не подчинятся церкви и правительству.

То же настроение царит в сущности и в Москве. Оно проявляется в обычном для XVII века средстве спасаться от «неудобоносимых» общественных тягот – в бегстве. Население бежит в Поморье, Керженец, Стародубье, на Вятку, в Сибирь и на Дон.

Одно время в Москве вновь появляется надежда на восстановление старого. В 1682 г., в год погибели пустозерских мучеников, в Москве разыгрывается первый стрелецкий бунт. Стрельцы давно уже недовольны своим положением; не раз они проявляют свои симпатии к старой вере и участвуют в народных возмущениях. И во время волнений 1648 г., и во время денежного бунта 1662 г. они •называются далеко не прочной опорой Московского правительства. Казацкой вольнице, образовавшейся около Стеньки Разина, ничего не стоит привлечь на свою сторону стрелецкие отряды призывом идти против притеснителей-бояр, иротив богатых людей во имя осуществления казацкого лозунга – социального равенства и политической свободы. Успех бунта 15-го мая 1682 г. подает надежду всем, кто держится «старой православной христианской веры». Среди стрельцов действуют монахи, участвовавшие в осаде Соловецкой обители, на стрелецких кругах обсуждается челобитная о старой вере, которая подается правительству. И, быть может, самый интересный момент в стрелецком движении – это не требование публичных прений о вере для выяснения истины, требования, чтобы всенародно учителя старой веры могли сказать, почему они протестуют против никоновских реформ, – самым интересным является единодушное требование прекратить религиозные гонения. Стрельцы требуют, чтобы власти перестали «за старую веру людей казнить, вешать и в срубах жечь». Перепуганное правительство должно было пойти на уступки и допустить публичные прения. Те, которые прежде должны были скрываться, которым грозил сруб за приверженность к старой вере, торжественно выступали 5-го июля в Грановитой палате. Сочувствие стрельцов обеспечивало Никите Пустосвяту и его товарищам полную безопасность. И, таким образом, беспримерные сцены видела Москва. Однако, торжество было не долго. Правительству удалось локализировать движение, арестовать наиболее видных вождей среди рядовых стрельцов. «Бунтовщики» и «возмутители всего царства» были казнены или отправлены в ссылку. Стрельцы остались без руководителей, и движение было разбито.

Жестокия преследования обрушились вскоре на старообрядчество. В правление царевны Софьи в 1685 г. издается специальный закон о преследовании «раскольников»: казнь, сожжение, пытка, кнут, ссылка, конфискация имущества – одним словом, целая система борьбы с теми, которые придерживаются «прелести», не покоряются церкви, по связи с ней, и государству. Команды сыщиков ищут укрывшихся, и сильнее разгораются гари, интенсивнее идет повальное бегство. На Дону пришлые люди – «воры и раскольники», «чернецы и мирские люди» пытаются поднять восстание против Московского правительства под знаменем защиты старой веры. Там пытаются возродить разиновское дело, идти на Москву и учредить казацкую «вольницу». И другие разбежавшиеся из Москвы «мужики грубии и воры мятежные», агитируют вдали от центра в том же направлении – напр., мы встречаемся с такими пропагандистами из числа участников в стрелецком бунте даже в глухом Керженце. В 90 гг. по низовому Поволжью распространяются упорные слухи о готовящихся действиях «раскольников-казаков». Эти слухи позже реализируются в астраханском бунте 1705 г., когда главными заводчиками являлись бывшие стрельцы-«расколыщики». Из Астрахани искра перебрасывается в вечно недовольный Дон, где разражается Булавинский бунт вновь под знаменем старой веры. И тот и другой бунты приходятся на время Петра, когда особенно вырастают народные тяготы, когда особенно сильно в полицейских тисках сжимается старая вера.

И в Москве более чем неспокойно. Здесь в отсутствие Петра происходит второй стрелецкий бунт – последняя вспышка активного протеста. Московская «чернь» готовится встретить возмутившихся стрельцов, которые идут с литовской границы на Москву. Но этим надеждам не суждено осуществиться. Регулярные войска под Воскресенским монастырем под предводительством боярина Шеина разбили мятежных стрельцов.

Затем возвращается Петр, «жаждущий мести», по выражению иностранца Корба. Начинается знаменитый стрелецкий розыск в течение 1698–99 гг., когда Петр собственноручно десятками рубит головы своих «вероломных подданных» ...

На окровавленных трупах стрельцов Петр утвердил свой престол. Начинается эпоха реформ. Можно различно оценивать государственное значение этих реформ. Но одно несомненно – для «низких подданных» все реформы были связаны с новым непосильным напряжением народного труда. Эти реформы коснулись народного быта главным образом своей экономической тяжестью: «красных дней не видно, все рубли, да полтины». Петр «мироед», он «весь мир переел» – так отливается время Петра в народном сознании. Перед народной массой вырастает фигура как бы нового Никона, который во имя «немецкого» авторитета ломает внешний уклад жизни. Во «славу и красоту» государства московский житель должен надеть короткий немецкий кафтан и начать бриться. Эти реформы начинаются с момента возвращения царя из-за границы – 26-го августа 1698 г. Открытая борьба с «упрямцами» лишь усиливает народный ропот. И действительно, Петру приходится идти по раскаленному железу, проводить свои преобразования в тот момент, когда, по образному выражению Посошкова, миллионы тянуть под гору.

Старая вера Петру ненавистна, ненавистна по воспоминаниям, ненавистна, как выставка оппозиционного политического настроения. Старая вера искони проявляет непокорность государственной власти. Старообрядчество не признает государственной религии, не признает и за светской властью высшего верховенства в делах религиозных. Для полицейского государства Петра церковь между тем должна служить исключительно интересам государственным. «Божье» и «кесарево» должно соединяться в одних руках: религия-это вспомогательный институт «самодержавнаго» монарха: «Во всех государствах твердое узаконение и обычай своим природным жителям от своей природной государственной веры отступать не допускать и отступающих смертью казнить» – так говорит вновь учрежденный Союз. «Спасение в той вере, какую исповедует царь». Отсюда всякое религиозное разномыслие рассматривается, как проявление политической неблагонадёжности. Враги церкви – и враги государства, ибо всякий, кто приравнивает служителя церкви и государства к отступникам христианским – подрывает тем самым основы государства.

В старообрядческой среде развивается другая теория. Заключительные аккорды проповеди Аввакума о невмешательстве светской власти п дела, касающиеся религиозной совести, получают дальнейшее развитие. «О вере толковать» надлежит «не военным людям», «увещевать» надлежит «не военному чину военною рукой». «Неволей нельзя обращать в веру»... «Духовное духовным разсуждается: какая же нужда царю за веру сажать в крепость. Пускай всякая вера сама собой окажет плод евангельской добродетели» ... Одним словом, «государю не следует касаться до веры».

Таким образом сталкиваются два противоположных миросозерцания, и ожесточенная^ упорная борьба, захватившая уже полстолетия, должна продолжаться.

Врагов государства надо «мечом духовным и гражданским истреблять». Эта истребительная политика и применена по отношению к «расколу4» в первые годы царствования Петра. Старообрядчество «запрещено», и застенки страшного Преображенского приказа наполнены «бородачами», противящимися власти.

Если во вторую половину царствования истребительная политика по отношению к «расколу» как бы несколько смягчилась, – то это происходит вовсе не во имя религиозной терпимости, а исключительно в интересах фиска. Религия обложена податью. Записные раскольники по указу 1716 г. должны платить двойной денежный оклад за право ношения бороды, особой одежды и особых знаков, за право числиться в рядах «отщепенцев». Это подать ложится новым тяжелым экономическим бременем на народную массу...

Может ли быть при таких условиях сомнение, что в мире воцарился антихрист? Сын погибали явится в образе человека и в качестве царя – это предсказывал еще один из «начальных отцов» – Лазарь. Этот апокалипсический зверь, чудовищный дракон Левиафан и принимает уже вполне реальные очертания в образе Петра. Петр-антихрист – он именно «седьмиглавый змий». Все признаки указывают на него, как на антихриста. Только антихрист может быть таким лютым зверем. Жестокость Петра производит сильное впечатление на народную массу, и в особенности массовые стрелецкие казни. Кто «с царем повидался, тот без головы и без спины будет». Все «вы пропадете так же, что и стрельцы, всех вас, что червей, порубят... на городу зубцов много, всех вас перевешают» – говорит один из агитаторов московских в 1700 г.

Петр над христианами устроил «ругательства». Только антихристовым навождением народная Москва могла объяснить Петровский разгул, столь грубо затрагивающий народные верования. Плоская шутка над иерархией в виде учреждения пьяной коллегии, пародировавшей на улицах Москвы церковное богослужение, поселяла лишь враждебное отношение к Петру. Посадский человек Андреев сам является в 1704 г. в Преображенский приказ, чтобы изобличить Петра в разрушении веры христианской, в том, что он «Божью власть восхити».

Петр – людомор и мироед. Последнее особенно ощутительно для массы, потому что оно связано с экономическим разорением страны.

В 1700 г. книгописец Талицкий разбрасывает в Москве в народ воровския письма, в которых «антихристом ругаясь, писал великаго государя», «народам от него, государя, отступать велел» и советовал не платить податей... «В книгах писано, что при антихристе людям будут великия тягости». Ревизия и подушная подать вызывают наибольшее раздражение: «душа вещь неосязаемая и умом непостижимая и цены не имущая» – как замечает даже горячий поклонник Петра крестьянин Посошков. Двуглавый орел и дьявольский титул – император, составляющий мистическое число 666 – внешние признаки, указывающие на то, что Петр антихрист. Он требует присяги себе и накладывает печать антихриста на лбы и руки рекрутов. Печать наглядно демонстрируется – это тот крест, который накладывают на левой руке рекрутов для отыскания беглых...

Легенда создает целую генеалогию Петра, как антихриста. Рука об руку с этими легендами идут легенды о Петре, как о подменном царе.

Петровская тайная полиция иного раз должна была засвидетельствовать распространение этих толков. Они все в сущности сосредоточиваются на вопросе о незаконности власти, присвоенной Петром. Дела о «государевом слове и деле» приобретают в жизни громадное значение, и «раскольничьи» дела тесно сплетаются с политическими процессами всей этой эпохи. Слишком много, говоря словами Феофана Прокоповича, «неспокойных голов», которые «никакого установления от державной власти произносимаго похваляти не хотят, но упрямым и злобным сердцем охуждают».

В старообрядческой среде развивается и обосновывается теория о немолении за царя-антихриста. Эта теория служит как бы противовесом идеи государя – самовластного монарха, которую усиленно развивает официальная публицистика в лице Феофана Прокоповича, автора трактата «Правда воли монаршей». «Самовластие» и есть признак появления «сына погибельнаго». Петр незаконный царь, – говорит одно из старообрядческих произведений. Он «прелестью» восхитил власть, поэтому и вознесся «паче всякаго глеголемаго бога», не имея «никого в равенстве себе, восхитив на себя не точию царскую власть, но и святительскую, Божью»... «Тот же лжехристос содела от гордости живущего в нем духа учини описание народное, исчисляя вся мужска пола и женска, старых и младенцев, живых и мертвых, дабы ни един мог скрытися руки его и облагая их даньми велиими... Зрите, человецы, и разсмотрите по святому писанию, в киих летах жительствуем и кто ныне обладает вами!..»...

Подобного рода литературные произведения публицистического характера, тетрадки с «велие злохитростными и хульными мудрованиями до высокой Его Императорского Величества честь касающимися и государству вредительными», становятся чрезвычайно распространенным явлением в Петровское время. «Прелестныя» и «затейныя» письма разбрасываются на площадях и улицах Москвы, прибиваются к воротам и церквам, распространяются и книгопродавцами. Например, в 1723 г. у торгующих книгами на Спасском мосту отбирается целая кипа «сквернословных и буесловных тетрадок и листов, которые не точию противны святой церкви, но и гражданству». Они противны гражданству, ибо люди «старой веры», преимущественные распространители тогдашней нелегальной литературы, почти всегда стараются придать народный характер своему про» тесту, они распространяют свои тетрадки для «пользы народа», чтобы легче от податей было.

Распространение «тетрадок» правительство времени Петра строго преследует. Нарушителям царской чести и возмутителям, «непристойным образом» рассуждающим о царских действиях, грозит казнь. В то же 'время правительство издает указы: не верить письмам, напечатанным «словенским словом и складом словенским», хотя «будет и то в них написано, будто они на Москве печатались». Официальная публицистика вступает в то же время в полемику с этой нелегальной печатью: в 1703 г. Стефан Яворский пишет целую книгу «Знамение Пришествия», опровергающую теорию о Петре-антихристе. Наряду с официальной публицистикой выступают правительственные сатира и каррикатура. Ей отвечает каррикатура общественная, составители которой подвергаются «злейшим истязаниям». В лицевых старообрядческих сборниках особенное, конечно, внимание уделяется изображению антихриста, семиглавого змия, сидящего на царском престоле; в этих изображениях легко уловить черты, напоминающие Петра. Тут же слуги антихриста.

Одно из современных старообрядческих изображений очень наглядно передает характер церковной реформы: священники и архиереи приходят просить Петра о восстановлении патриаршества, а Петр им в ответ. «Я вам царь и патриарх». Наибольшей известностью пользуется картина, «как мыши кота погребают, недруга своего провожают». Эта «небылица в лицах» действительно оригинальна н остроумна. Вне сомнения, что эта пародия на шутовские церемонии, которые так любил державный протодиакон всешутейшего и всепьянейшего собора. Мыши со всех концов России собрались отдать «последнюю честь с церемонией» – послать «проклятие во след нисшедшему во ад антихристу» – лиходею и недругу. Похороны кота Казанского, ума Астраханского, разума Сибирского – знатной персоны царского происхождения, как указывает титул, происходят с подобающей торжественностью. Покойник был знатней подливало и веселый обедало. И на его тризну со всех сторон везут, несут вино и пиво в ушатах и бочках. Кругом собрались все те, кто пострадал при жизни покойного: он был нрава крутого – «когда в живности пребывал, по целому мышенку глотал»; он много изобидел в жизни своей народа...

Мы видим, как все приемы агитации использованы для протеста против ненавистного для народной массы петровского гнета. Если прежде в народной оппозиции личность главы государства подчас стушевывалась за ненавистью к боярам, т. е. к людям сильным и богатым; если ненависть переносилась прежде на временщиков: государь... глядит все изо рта бояр Морозова и Милославского – говорить один из московских агитаторов в 1648 г. – то теперь сам Петр становится центром этой вражды и ненависти.

В подметных письмах часто раздается призыв: «государю этому не быть, мы выберем иного царя»; «неистовому царю» жить только год – его «изведут»; «лучше бы с императора кожу сдирать, чем св. ризы и клади с образов». На Петра происходят покушения, а после них ожидается «смятение». И как часто бывает, ореол народных радетелей окружает имена лиц, очень далеких, быть может, пэ своим симпатиям от народной массы. Этим ореолом окружается имя царевича Алексея – и особенно после его смерти. Царевич Алексей делается тем «иным царем», царем народным, о котором говорят подметные письма. По существу оппозиция, ютившаяся около опального сына Петра, отнюдь не носит демократического народного характера. Это старая придворная оппозиция, это духовенство, не прошедшее цезаро-паппистской школы Феофана Прокоповича. Недовольные Петром, сгруппировавшиеся около Алексея, поддерживают в нем помыслы о возможности переворота: «Мы все ждем ему (т. е. Петру) смерти» – говорит Алексею его духовник. Но царевич Алексей – гонимый, – это и создает из него защитника народных интересов. Процесс и смерть Алексея производит в народе такое же сильное впечатление, как в свое время казнь стрельцов. Явно, что Петр царь не прямой, что он антихрист. Только дьявол мог забить кнутом собственными руками до смерти сына, – так гласит народная молва. Петр «своими руками голову отсек» сыну за то, что не мог обратить его в «свое состояние». Петр убил сына, чтобы помешать ему царствовать. Еще при жизни Алексея ходит молва, что царевич ведет борьбу с боярами, потаковниками незаконного царя, что царевич окружил себя казаками, т. е. представителями старой народной вольницы. После его смерти в старообрядческих кругах усиленно распространяется молва, что царевич Алексей жив и «не ко многому времени явится». Он уже под Киевом с казаками, скоро придет в Москву, чтобы освободить народ от иноземного ига, от царства антихриста, от семиглавого зверя. Он восстановит старую веру.

Насколько все эти слухи имели под собой почву в реальном настроении страну, показывает распространенное за границей убеждение, что смерть Алексея неизбежно вызовет народные волнения.

Среди москвичей, сочувствующих царевичу Алексею, история запечатлела оригинальную фигуру бывшего подьячего Артиллерийского приказа – Докукина; это был человек старой веры и враг нововводимых порядков. Он верил, что пришло «последнее время», читая тетрадки, ходившие по рукам, и сам занимался их составлением. В 1715 году он делает выписки из Писания, которые, по его мнению, «противны» Петру. Снабдив эти выписки соответствующими разсуждениями, он подбрасывает свое подметное письмо на паперть у церкви Симеона Богоприимца и Анны Пророчицы. Он делает это «к народной пользе», чтобы было «легче от податей», как объясняет впоследствии на допросе, поднятый на дыбу в застенке Петра Андреевича Толстого. Дело царевича производит на него сильное впечатление, тем более, что он лично знал Алексея. В Москве идет розыск сообщников Алексея, и в то же время требуется присяга новому наследнику – Петру, сыну Екатерины. Эта печатная присяга попадает в лачугу Докукина у Сухаревой башни, попадает в тот момент, когда он занят составлением нового подметного письма – целой молитвы против Петра, которую он намеревался прибить на площади у Троицкой церкви. Докукин отказывается идти к присяге и решается смело объявить о том самому Петру. В воскресенье 2-го марта 1718 г. старик подьячий является в с. Преображенское и подает Петру бумагу, ту самую печатную присягу, которую он получил н на которой крупным почерком написано: «за неповинное отлучен и изгнание всероссийского престола царского... царевича Алексея Петровича, пресвятым евангелием не клянусь и на том животворящего креста Христова не целую и собственной своей рукой не подписуюсь и хотя за то царский гнев на мя произолиется... за истину аз раб Христов Иларион Докукин страдати готов». Вместе с тем Докукин передает и все старые свои «выписки», которые должны объяснить его поведение...

Конечно, мужественный 57-летний старик, столь смело и открыто заявивший свой протест, попал в страшный толстовский застенок. Последовали – дыба и мучительная пытка, и, наконец, казнь за «воровския письма“, подстрекающие к возмущению.

Подьячий Докукин не был одинок; за ним стояла сочувствующая народная масса. Она сочувствовала царевичу Алексею, потому что он защитник сирых и обездоленных. Но в этот ореол народного страдальца облекло Алексея только то, что он был как бы сам в числе этих гонимых, этих сирых и обездоленных. Сочувствие массы уже не распространяется на его сына. Сын страдальца за народное дело тот же антихрист. «Дух Петров» отныне царствует во всех до скончания века... «дух государей российских есть дух Петра...» И указ о престолонаследии 1722 г. вызывает массовые отказы от присяги, несмотря на угрозы смертной казнью.

Здесь мы можем остановиться при характеристике общественного настроения, которое диктовала принадлежность к старой вере. Социально-политические мотивы, как мы видим, в значительной степени доминируют в этом настроении... Но Москва, как один из административных центров, представляет слишком неблагоприятные условия жизни для тех «упрямцев», которые находятся в оппозиции. И эти упрямцы усиленно бегут из Москвы, бегут туда, где большее спокойствие, и там в отдалении развивают теории о немолении за царя, о царстве антихриста...

Однако, жизнь идет своим чередом. Быть может надо иметь много фанатизма, но и много мужества, чтобы отрешиться от всех жизненных требований, чтобы пребывать как бы в постоянном бегстве, и этим избегать оков и путь антихриста. «Удалятися и бегати подобает в антихристово время» – говорит теория, но жизнь требует компромиссов. Утопические мечтания об организации коммунистических общин людей старой веры, попытки осуществления этих идеалов разбиваются, в конце концов, о горькую жизненную правду. Наступает время компромисса, а вместе с тем и неизбежное расслоение разнородных социальных элементов. Имущественное благосостояние обеспечивает религиозным отщепенцам более или менее нормальное существование в том государстве, которое они в принципе отрицают. И «раскол» как бы все свое внимание сосредоточивает на накоплении капитала. Эсхаталогия не по душе купцу, который начинает играть все большую роль в старообрядческих общинах. Купец становится руководителем «раскола». При новых более благоприятных внешних условиях, наступивших во второй половине столетия, «раскол» опять водворяется в Москве. Иван Алексеевич Ковылин – московский купец конца XVIII и начала XIX веков, находящийся в самих дружественных и близких отношениях с московской администрацией и московской аристократией – вот типичный руководитель старообрядческого общества позднейшей формации. Ковылин – феодосиевец, отрицающий государство и церковь, проповедующий о господстве антихриста. Такова теория, резко расходящаяся с практикой тех знаменитых обедов, которые устраивает хлебосольный хозяин для власть имущих в своих московских палатах. «Раскол» теряет характер того социально-политического протеста, которым окрашена была первая половина его существования.

Крестьянская масса, закабаленная в дворянском рабовладении, еще раз выкинула знамя «старой веры», как протест против экономической, социальной и политической неволи. Еще раз под этим знаменем пугачевщина потрясла государство. Но это был лишь эпизод. Социальный протест пошел по другому руслу. Он не раз еще надевал на себя религиозный покров, но этот покров был далек от косной защиты только прошлого, от старых традиций и старой веры.

«Церковь и государство».

№ 1. С. П. Мельгунов. Наши монастыри. Ц. 40 к.

№ 2, Его-же. Как создалась в России государственная церковь. Ц. 80 коп.

№ 3. Его-же. Реформа отделения церкви и государства в России. (Печатается).

«Свободный народ».

(Популярная серия).

С. П. МЕЛЬГУНОВ. Церковь в новой России.

Цена 20 коп.

Т-во «ЗАДРУГА»,

МОСКВА, Воздвиженка, Крестовоздвиженский, пер. д. 9. ПЕТРОГРАД, Гончарная, 24.

* * *

1

Очерк этот первоначально был напечатан в издании «Москва в ея прошлом и настоящем».


Источник: Москва и старая вера : очерк из истории религиозно-общественных движений на рубеже XVII-XVIII вв. / С. П. Мельгунов. - Москва : Задруга, 1917. - 32 с.

Вам может быть интересно:

1. Первый год русского старообрядческого раскола Дмитрий Иванович Скворцов

2. Обновленцы и староцерковники Иван Георгиевич Айвазов

3. Закон о старообрядческих общинах в связи с отношением Церкви и государства Николай Дмитриевич Кузнецов

4. О клятве митрополит Сергий (Ляпидевский)

5. Кто был первым епископом Киевским при Владимире Святом Николай Михайлович Зёрнов

6. Значение высшей русской иерархии и исторические условия ее служения церкви и государству до XVIII века профессор Иван Михайлович Покровский

7. Двадцатипятилетие присоединения к церкви раскольнических епископов и других членов белокриницкой иерархии профессор Николай Иванович Субботин

8. Православие и единоверие в их взаимоотношениях епископ Симеон (Никольский)

9. Яко Той исторгнет от сети... Сергей Львович Худиев

10. О Св. Софии Киевской протоиерей Петр Лебединцев

Комментарии для сайта Cackle

Ищем ведущего программиста. Требуется отличное знание php, mysql, фреймворка Symfony, Git и сопутствующих технологий. Работа удаленная. Адрес для резюме: admin@azbyka.ru

Открыта запись на православный интернет-курс