Сергей Петрович Мельгунов

Великий подвижник, протопоп Аввакум

Содержание

IIIIIIIVVVIVII

 

 

«Чудо, как-то в познание не хотят придти! Огнем, да кнутом, да виселицей хотят веру утвердить! Которые-то апостолы научили так? Не знаю. Мой Христос не приказал нашим апостолам так учить, еже бы огнем, да кнутом, да виселицей в веру приводит!» Так писал в своем «Житии» протопоп Аввакум. Двести пятьдесят лет назад, когда даже в Западной Европе еще пылали костры инквизиции1 и на виселицах и плахах гибли невинные жертвы религиозной нетерпимости, великий вождь старообрядчества выступил проводником свободы человеческой мысли. Он один из первых начал ратовать против грубого насилия над человеческой совестью, которое творилось именем Христа; он первый провозгласил в России веротерпимость.

Протопоп Аввакум ‹богатырь протопоп», как назвали его знаменитый наш историк Соловьев, жил в XVII веке, когда человеческая мысль не дошла еще до великого сознания, что веру нельзя проповедовать насилием. Он жил в самое мрачное время гонений в России на тех, кто не был согласен с государственной церковью, и сам сделался жертвою господствующего насилия. Но своей мученической смертью на костре великий борец за веру доказал правоту своих убеждений. Прошло двести пятьдесят лет, ужасных двести пятьдесят лет, когда людей за их веру подвергали самым жестоким преследованиям, кровавым пыткам и казням, – и в России провозглашена ныне свобода совести. Вековые гонения доказали невозможность «утвердить веру» кнутом и виселицей, и в жизни, наконец, осуществилось то, чего так желал Аввакум.

Выступить проповедников веротерпимости в XVII веке, когда вся окружающая среда не благоприятствовала этому, когда все люди были с слишком чужды такой мысли, мог только выдающийся человек. И таким для своего времени был протопоп Аввакум. Эта замечательная личность должна была занять одно из первых мест среди своих современников. И как раз протопопу Аввакуму пришлось жить в тяжелое для Руси время, когда весь русский народ распался на две половины из-за несогласия я вопросах веры, когда защитники старины подверглись гонениям со стороны правительства, когда они должны были проявить бесконечное мужество и геройство в борьбе за свои религиозные убеждения. Как бы сама судьба поставила во главе этой борьбы Богатыря – протопопа, отличавшегося непреклонной железной волей и горячей верой. Вся долгая шестидесятилетняя жизнь Аввакума представляет собою сплошной подвиг, неустанную борьбу и непрерывные страдания за те идеи2, которые он проповедовал, за ту «правду», во имя которой он погиб мученической смертью.

I

Аввакум родился около 1620 года. Его малые годы протекли в захолустном местечке в с. Григорове, в нынешнем Княгининском уезде, Нижегородской губернии, где отец его был сельским священником. С детства он стал проявлять страстную любовь к чтению; он изучил Св. Писание, изучил творения отцов Церкви, одним словом, прочитал и усвоил все то, что только было доступно тогда русскому грамотному человеку. Вдумчиво наблюдая окружающую жизнь, давая отчет в каждом своем поступке, в каждой своей мысли, Аввакум с презрением стал относиться к миру и к царящей в нём греховности. Посвящая все время молитве и религиозным размышлениям, Аввакум стал смотреть на свою жизнь, как на суровое подвижничество, как на борьбу с искушениями плоти. Не удаляться в монашество от суетного мира, а идти в этот мир и бороться с его соблазнами, поддерживать слабых и им помочь спастись от греха – вот призвание истинного христианина. И Аввакум, в 23 года сделавшись священником в с. Лопатицах, со всей пылкостью своей души, со всем жаром своей впечатлительной натуры, отдался своему новому служению. Он высоко ставил свой сан учителя народа, являя сам образец чисто нравственной жизни, с беспощадной суровостью карая малейшие слабости своей греховной плоти (простаивая ночи в слезах на молитве, кладя тысячи поклонов, Аввакум в самоистязании доходил до того, что жег на огня свою руку, чтоб убить те желания, которые считал греховными) – Аввакум также строго относился к своей пастве и не останавливался ни перед чем, обличая нравственную распущенность. Обладая удивительным даром речи, горячо и страстно поучая своих духовных детей, молодой проповедник скоро приобрел огромную славу в своей округи. К нему со всех сторон стекались больные телом и душою за исцелением. В силу его молитв верили, как в целебное средство. И Аввакум каждому приходил на помощь словом и делом. Однако его открытые обличения неправды, его суровые требования нравственной жизни приобрели ему и не мало врагов. Находились и такие, которые роптали на пастыря. Для Аввакума не было различия между богатыми и бедными, знатными и не знатными. Он осуждал всякого виновного, и за это вскоре ему пришлось пострадать. Он обличил местного начальника. Тот сам избил Аввакума, «руку изгрыз зубами», хотел застрелить его, в ризах волочил его за ноги по земле, подговорил недовольных прихожан избить Аввакума, наконец, отнял у него все имущество и выгнал из села. И пришлось Аввакуму с женой и только что родившимся сыном без куска хлеба идти в Москву искать себе защиты.

Друзья здесь выхлопотали ему царскую грамоту, снова утверждавшую его в сане приходского священника в Лопатицах. Вернулся Аввакум, и опять жизнь его потекли по-старому. Снова он обличал, снова приобрел уважение, любовь – у одних, ненависть – у других. Вновь столкнулся он со знатным боярином Шереметевым, который, рассердившись, приказал смелого обличителя бросить в реку. На Руси тогда на начальство и знатного управу найти было трудно. Еще раз пришлось Аввакуму собраться в Москву, откуда его назначили протопопом в г. Юрьевец на Волге. Но не долго пришлось прожить протопопу на новом месте. Суровые обличения и здесь вырвали возмущения. Он должен был тайно бежать в Москву, и тогда началась новая жизнь для Аввакума.

II

В Москве в это время среди духовенства, около царского духовника Вонифатьева и протопопа Казанского собора Ивана Неронова, образовался кружок ревнителей веры. Отличаясь сами благочестием и строгостью жизни, члены кружка мечтали заняться церковными исправлениями, устранить недостатки, которые существовали в церковной жизни, и своим примером поднять веру в массе населения.

К этому кружку и пристал Аввакум. Он нашел здесь то, к чему стремился всю свою жизнь, что составляло цель всей его деятельности. Аввакум стал проповедовать в столице. Своими «огненными» речами, своим строгим подвижничеством он приобрел здесь славу первого церковного проповедника. Кружок пользовался большим влиянием при дворе, так что самые знатные и сильные люди заискивали дружбы членов кружка. Сам Никон – будущий патриарх – дружил с ними. Однако положение скоро изменилось. С помощью своих друзей в кружке Никон сделался патриархом. Крутой, самолюбивый и самовластный патриарх, получив власть, не захотел подчиняться кружку; он захотел вести дело церковных исправлений сам и разошелся со своими друзьями. Разошедшись с друзьями, Никон попал под влияние греков и стал, слепо следуя советам греков и малорусских, киевских ученых, исправлять церковные обряды и книги по греческому образцу. Тогда кружок – бывшие друзья Никона, горячо отстаивая вообще церковные преобразования, выступили в защиту старой веры и против новшеств Никона. Между патриархом и видными членами кружка началась борьба. Для такой роли наиболее был пригоден Аввакум. В то время как другие под влиянием гонения ослабевали, готовы были идти на уступки, Аввакум поддерживал их своим вдохновенным словом и своим примером.

«Видим, яко зима хощет бытии: сердце озябло и ноги задрожали», – писал Аввакум, и он открыто выступил с осуждением распоряжений патриарха Никона. Но Никон не хотел уступить, ему не было дела до того, что своими мерами он вводит разлад среди всего русского народа.

Такие противники как Аввакум, были для Никона слишком опасны. Патриарх решил крутыми мерами, силою, смирить непокорных. И вот на головы противников обрушилась суровая кара. Неронов был отправлен в ссылку в Вологду, пострадали и другие. Наиболее умеренные, испугавшись окончательного разрыва с главою русской Церкви, готовы были идти на уступки. Но не таков был Аввакум. Он считал себя правым и скорее согласен был идти на все страдания, претерпеть какие угодно мучения, чем отступиться от правого дела. Он сделался и главою протестующих и еще с большим рвением, еще с большей горячностью обрушился на Никона. За это вскоре и его постигла кара.

13 августа 1653 года, когда Аввакум находился на всенощном бдении, он был арестована и отвезен на патриарший двор, где его приковали на цепь и так продержали до утра. Утром, все еще с цепью на шее, его посадили на телегу, отвезли в Андроньев монастырь и там приковали вновь на цепь в темном погребе. Три дня и три ночи держали здесь Аввакума без пищи и воды, затем начались увещания со стороны монастырских властей; они требовали, чтобы Аввакум изъявил покорность патриарху.

«В церкви за волосы дерут» – вспоминал впоследствии Аввакум – «и под бока толкают, и в глаза плюют».

Четыре недели провел Аввакум в таком искусе, но перенесенные истязания не могли, конечно, сломить железной воли богатыря – протопопа. Никон, видя, что таким путем ему не удастся сломить сильного духом противника, решил лишить его сана и отправить в ссылку. Только личные просьбы царя Алексея Михайловича, горячо любившего и уважавшего Аввакума за его подвижнический характер, принудили Никона ограничиться одной ссылкой – Аввакума отправили в Тобольск.

Тринадцать недель везли сосланного протопопа до Тобольска, и не мало лишений и нужд пришлось ему вытерпеть в этом длинном пути. Но что были эти лишения пред теми страданиями, которые ещё предстояли Аввакуму на его тернистом жизненном пути!

III

Ссылка не прекратила, а лишь расширила деятельность протопопа.

Вместе с Аввакумом в далёкую Сибирь впервые проникла весть о волнениях происшедших в русской церкви. Аввакум явился, как страдалец за веру, и потому его проповедь, страстные обличения Никона, должны были в Тобольске производить ещё большее впечатление, чем в Москве. Не только в самом городе, но и далеко в окрестностях разнеслась слава о великом проповеднике. Народ толпами бежал к нему. Если некоторых пугала строгость Аввакума, то других напротив, она привлекала. Ученики Аввакума, а число их с каждым днем возрастало, видели, что под видимой суровостью Аввакума кроется нежное, любящее сердце.

Однако на протопопа пошли жалобы, и вскоре слухи об успехах его проповеди дошли до Москвы. Отсюда прислан был указ – ехать Аввакуму ещё в более далекую ссылку, на Лену. Поехал Аввакум, доехал до Енисейска, как получен, был новый приказ – отправляться ему в Даурию3 под начальством воеводы Пашкова, с военным отрядом.

Тяжелое началось время для Аввакума. Пашков был жестокий, грубый и невежественный человек. «Суров был человек, – говорил о нем Аввакум, – беспрестанно людей жжет и мучит и бьет». И такому человеку было поручено строго наблюдать за Аввакумом и «мучить» его. Столкновения между Аввакумом и воеводой были неизбежны. Искренний протопоп открыто выступил с обличениями своего начальника в злоупотреблениях и насилиях. Он восстал против казней, плетей, кнутов и пыток, которым Пашков подвергал своих подчиненных. Увешания Аввакума лишь раздражали Пашкова, и скоро протопопу лично на себе пришлось испытать крутой нрав воеводы. Решив усмирить дерзкого ослушника, Пашков отнял у Аввакума дощаник, заставил всю дорогу идти берегом пешком по горам.

«О горе стало!» – рассказывает Аввакум. «Горы высокие, дебри непроходимые; утес каменный, яко стена стоит, и поглядеть – заломя голову».

Но Аввакум не унимался и написал даже целое послание Пашкову – «малое писанейцо», по поводу его насилий. Послал Пашков казаков за Аввакумом с приказом привести к себе непокорного протопопа.

«А се бегут, – вспоминает Аввакум в своем «Житии», – человек с пятьдесят: взяли мой дощаник и помчали к нему, – версты три от него стоял. Я казакам каши наварил, да кормлю их: и они, бедные, и едят, и дрожат, а иные плачут, глядя на меня, жалеют по мне. Привели дощаник, взяли меня палачи перед него: он со шпагой стоит, дрожит... Он же рыкнул, яко дикий зверь, и ударил меня по щеки, тоже по другой, и паки в голову, и сбил меня с ног, и, чекан ухватя лежащего по спине ударил трижды, и, разболокши, по той же спине семьдесят два удара кнутом... Так горько ему, что не говорю: пощади! И он велел паки бить по бокам... Сковали руки и ноги и бросили в барку. Осень была, дождь на меня шел, всю ночь под капелью лежал».

Так всю остальную дорогу скованным и везли Аввакума. Прибыл отряд Пашкова к Братскому острогу и расположился здесь зимовать.

Аввакума посадили в холодную тюрьму, и только в половине ноября воевода позволил перевести протопопа в теплую избу, где и продолжали его держать, как преступника, в оковах «с собаками». Так прошла вся зима. С началом весны отряд Пашкова тронулся в дальнейший путь. С Аввакума сняли оковы и позволили соединиться с семьёй, но зато Пашков заставил протопопа исполнять всю черную работу совместно с казаками: он должен был тянуть лямкой суда. К довершению всех бед, появилось ещё новое несчастье. В отряде Пашкова не хватило хлеба. Началась жестокая нужда, которая не коснулась лишь самого воеводы, у которого «казачьими трудами» всего напасено было достаточно. Особенно плохо пришлось Аввакуму: ему надо было заботиться не столько о себе, как о своей семье, а Пашков отнял у него всё его имущество.

«Стало нечего есть, – пишет Аввакум, – люди учали с голода мереть и от работныя водяные бродни. Река мелкая, плоты тяжелые, приставы не милостивые, палки большие, батоги суковатые, пытки жестокие – огонь да встряска – люди голодные: лишь станут мучить, оно и умереть».

Пришлось протопопу с женой питаться травой и сосновой корой вместо хлеба и «волей и неволей причастными быть кобыльим и мертвечим звериным и птичьим мясом». Но ни голод, ни пытки, ни мучения воеводы не смогли сломить мужества Аввакума. Нападали и на него минуты слабости, когда он видел те испытания, которые ради него претерпевает его семья, когда на его жену, мужественную женщину, разделившую все горести и страдания протопопа, напало уныние – в таких случаях Аввакум, истощенный мучениями Пашкова, готов был просить пощады. Но такие минуты слабости бывали, редки, и с тем же большим рвением нападал он потом на беззаконные действия воеводы.

IV

Так протекло пять лет, пять долгих лет сплошных мучений и страданий в отряде Пашкова. Казалось, всему этому не будет конца… Но неожиданно в начале 1661 года прибыл к Пашкову указ о возвращении опального протопопа в столицу. Чем надо было объяснить неожиданное возвращение в Москву после десятилетнего изгнания в далекой Даурии этого не знали. Поэтому Аввакум мог решить, что возвращение из ссылки означает победу того дела, за которое он боролся.

С легким сердцем и радостью, преисполненный надежд и верой в будущее, возвращался Аввакум. Но недолго он мог предаваться своим радостным помыслам. Миновал он инородческие земли, доехал до первых русских городов и узнал, что в Москве всё обстоит по-старому, также продолжаются гонения за веру, по-прежнему никонеане стоят у власти. Тяжелое раздумье напало тогда на протопопа. Перед ним открывалась новая борьба, быть может ещё худшие бедствия для его жены и детей, которые только что избавились от мучений и думали, что их страданиям наступил конец. Он мог воспользоваться теперь своей свободой, поселится где-нибудь вдали от искушений и бедствий мира и в покое дожить свою многострадальную жизнь, думая лишь о своём спасении. Как быть? продолжать свою обличительную проповедь или нет?

– Жена, что сотворю? – В мучительной тоске обращался Аввакум к своей жене. – Зима еретическая на дворе: говорить ли мне или молчать? Связали вы меня!

Но в жене своей Аввакум нашел достойную сподвижницу.

– Что ты, Петрович, говоришь! Аз тя и с детьми благословляю: дерзай проповедовать слово Божие по-прежнему. А о нас не тужи: Дóндеже Бог изволит, живем вместе, а егда разлучить, тогда нас в молитвах своих не забывай! Поди, поди в церковь, Петрович, обличай блудню еретическую.

И одобренный поддержкой любимого человека, Аввакум с прежней силой, с прежней горячностью и пылом начинает обличать «мерзость никоновских исправлений». Он еде в Москву и повсюду, где может, по дороге убеждает людей стоять непреклонно за правое древнее благочестие. И могучее слово непоколебимого страдальца за веру глубоко проникает в сердца людей. Он едет в Москву, окруженный славой, приобретая многочисленных учеников, готовых последовать примеру учителя, готовых в свою очередь идти на столь же великий подвиг и принять терновые венцы мучеников.

V

И вот Аввакум в Москве. Его возвращение носит торжественный характер. У него уже здесь много последователей, которые приветствуют своего апостола и вождя и в его возвращении видят торжество своего дела. «Яко ангела прияше мя» – пишет Аввакум по поводу этой встречи. Сам богомольный тишайший царь Алексей несказанно обрадовался приезду своего друга, которого уважал за силу убеждений и перед которым преклонялся за его мужество. Слабый и мягкий человек, царь Алексей всецело находился под влиянием жестокосердного патриарха. Но прежний «собинный друг» царя – Никон не был уже у власти, вот почему царь так охотно согласился вернуть Аввакума из ссылки. Он и прежде, не препятствуя Никону налагать наказания на своих противников, всеми силами старался смягчить участь пострадавших. О возвращении Аввакума из ссылки старались бояре, которые, восстав против самовластия патриарха Никона и свергнув его, думали в Аввакуме найти себе могучего союзника. Но Аввакум боролся не против Никона, он боролся против его дела. Его заклятый враг, всеми покинутый и бессильный, пребывал в Воскресенском монастыре; для Аввакума он был безопасен. Но дело его было налицо, с ним-то и приходилось бороться.

По приезде в Москву Аввакума поместили в почетном месте в Новодевичьем подворье в самом Кремле. Царь, казалось, благоволил к нему: отправляясь куда-нибудь со двора, он испрашивал у протопопа благословения. И вот, пользуясь таким отношением, Аввакум подает царю пространную челобитную:

«Потщися государь, исторгнути злое и пагубное учение, Дóндеже конечная пагуба на нас не прииде», – пишет он – «Вем яко скорбно тебе, государю, от докуки нашей… Не сладко и нам, егда ребра наши ломают и, развязв, нас кнутом мучат и томят на мороз гладом. А все церкви ради Божия страдаем».

Дожидаясь того времени, когда можно будет непосредственно приступить к делу восстановления церковной чистоты, Аввакум всё своё время посвящает заботам о своей пастве. Он сделался главой людей, которые отвергли никонианскую церковь. К нему обращаются за советами и разъяснениями по делам веры со всех концов России, у него гонимые ищут утешения в тяжелые минуты жизни, ищут поддержки в минуты страданий и колебаний. И для всех у Аввакума находился совет. Он пишет проповеди и послания. Он пишет так, что каждый поймет его, каждый интересуется его посланием. Эти проповеди имели огромный успех и многих отторгнули от никонианской церкви. Так, как Аввакум, писали и говорили тогда не многие. Это был самый выдающийся писатель и проповедник для своего времени.

Прошло некоторое время, и Аввакум вновь подает челобитную царю, в которой вновь просит, чтобы царь «старое благочестие взыскал». В тоже время и от церковных властей на Аввакума стали поступать многочисленные жалобы жаловались на то, что он своей деятельностью в Москве отвратил многих от церкви. Царь, думая, что Аввакум, в конце концов, отступился от затеянного дела и примирится с никонианами, лишь выразил недовольство на Аввакума. Но Аввакум не дорожил выгодами царской дружбы, всего дороже ему было торжество дела, в правоту которого он так искренно верил. Он пишет царю новое послание и ещё с большим жаром обличает своих врагов. За это Аввакума постигла новая кара, он был отправлен в ссылку в Пустозерский острог.

VI

29-августа 1664 года Аввакум, едва полгода пробыв в Москве, должен был вновь с семьёй отправляться в дальний путь. Вновь предстояло пережить прежние страдания, вновь предстояли далекая ссылка, холод, голод, а быть может, и мученическая смерть. Не выдержало сердце великого страдальца. Как ни был он закалён в бедствиях, но ужас ссылки на далёком севере, новые ужасы, которые предстояло ещё пережить его семье, привели его в отчаяние, и он из Холмогор решил просить царя о смягчении своей горькой участи: «Помилуй ребятишек ради моих умилосердися ко мне». Он просит дозволения остаться в Холмогорах или в каком-нибудь другом не столь далеком городе, как Пустозерск. Аввакум вспоминает северные зимы, которые ему не раз уже приходилось переносить в прежней ссылке, зимы с ужасными морозами и вьюгами и просить царя смилостивиться. «И смущаюся грешник, чтобы ребятишки на пути не померзли с нужи…И в Даурской земле у меня два сына от нужи умерли…». Это был вопль измученного страдальца,– единственный раз не выдержал протопоп… Но тем не менее просьба его не была исполнена; ему лишь ослабили наказание – Аввакума отправили в Мезень.

Но ссылка не уменьшила рвения Аввакума, минутная слабость прошла, вернулась прежняя бодрость, прежняя сила духа и непоколебимость. Он неустанно пишет своим единомышленникам в Москву из далекой ссылки; сам скорее нуждаясь в поддержке, он старается поднять упавший дух у тех, кто начинал колебаться под влиянием последних неудач, у кого новая ссылка вождя отнимала последнюю надежду на успешный исход борьбы. Заботясь о московской общине, Аввакум в то же время усиленно проповедует у себя в ссылке, обличает никониан, учит твердо стоять за древнее благочестие и приобретает всё новых и новых сторонников. Грозная и сильная проповедь Аввакума разносилась далеко, далеко за пределы Мезени. Но между тем в Москве готовилось событие, которое должно было окончательно решить судьбу Аввакума и его единомышленников.

В феврале 1666 года в Москве был созван церковный собор, который должен был решить спор между патриархом и царем и распри между теми, которые считались православными, и теми, которые считались «раскольниками» – ревнителями старины. На этот суд 1-го марта был привезен и Аввакум из ссылки. Церковные власти вновь постарались склонить Аввакума на свою сторону путем увещаний. Им важно было примириться с вождем ревнителей старины, пользующимся таким глубоким уважением, такой глубокой любовью народа. Но этого им не удалось. Мог ли Аввакум, уверенный в своей правоте, пойти на уступки? Конечно, нет! Он готовился или к победе или к мученичеству…

Аввакум предстал пред судом и здесь «покаяния и повиновения не принес, а во всём упорствовал, ещё же и освященный собор укорял и не православными называл». Аввакум был лишен сана и предан проклятию. По постановлению собора до окончательного решения судьбы Аввакума его заключили в Николо – Угрешский монастырь. Он был отправлен туда 15-го мая под сильным конвоем стрельцов. Власти боялись народа, и Аввакума везли в заточение ночью, окольными путями, – «болотами да грязью».

VII

Но и тюрьме Аввакум продолжал свою деятельность. Среди стражников находились сочувствовавшие его проповеди. Монастырь стали посещать в огромном количестве богомольцы. Многим удавалось повидаться с заключённым и побеседовать с ним. Сам царь приезжал в монастырь, «около темницы походил и, постояв, опять пошел из монастыря» – зайти к Аввакуму он не решился. И здесь Аввакум был опасен. Тогда порешили отправить его в более отдаленное место и пресечь возможность входить в сношения со своими единомышленниками. Его отправили в Боровской монастырь и приказали игумену монастыря «посадить в тюрьму» и «беречь накрепко с великим опасением, чтоб он с тюрьмы не ушел и дурна никакого бы над собой не учинил, и чернил и бумаги ему не давать, и никого к нему не пускать». Но и здесь Аввакум нашел себе сочувствующих; и здесь ученики находили доступ к учителю, чтобы получить совет или указание.

Много раз ещё пытались власти склонить Аввакума к уступкам. Но всё это было безуспешно. Когда не помогли слова, ему грозили смертью, но этими угрозами, конечно, ещё менее могли устрашить мужественного протопопа. «Не грози мне смертью, – отвечал он боярину Матвееву на его угрозы, – не боюсь телесной смерти, но разве духовной». Тогда исчезла и последняя надежда на примирение, собор 1660 года не удовольствовался одним проклятием и потребовал, чтоб «еретики» были наказаны и «градскими казнями»... «Служители Христа» требовали телесной казни своим духовным противникам. Двум единомышленникам Аввакума, Лазарю и Епифанию, были отрезаны языки, Аввакума пощадили и вместе с изувеченными товарищами отправили в Пустозерск. Колеблющийся царь согласился на решения собора, но все же в последнюю минуту прислал сказать своему бывшему другу, великому подвижнику благочестия: «Где ты не будешь, не забывай нас в молитвах своих». И Аввакум, действительно, царя не забывал. Из далекого Пустозерска, «из темницы, яко во гробе», он пишет новые послания царю. Одно из них он сам называет «последним плачевным молением». Он обращался прежде к царю с любовью и кротостью; он думал, что царь виновен «токмо простою своею душою», и скорбел о его грехе. Теперь время изменило эти отношения, но суровый обличитель, Аввакум, никогда не мог забыть прежней дружбы. Он видел, что успех никониан объясняется тем, что на их стороне стояла правительственная власть. Но может ли правительство вмешиваться в дела веры, в дела внутренней совести человека? Нет, и Аввакум высказывает другую великую мысль для своего времени, мысль, до которой дошли и теперь немногие. Церковь и государство должны быть разделены. «В коих правилах писано, – спрашивает он, – царю церковью владеть и догмат изменять и святая кадить?» Он обличает царя, что тот своей властью разрешает дела веры, но обвиняет и Никона, который хотел «святительство» поставить выше «царства». Духовная власть должна заботиться только о спасении душ4. За превышение своих прав он угрожает царю страшным Христовым судом и вечною погибелью: «Там будет и тебе тошно, да не пособишь себе ни мало. Здесь ты нам праведного суда со отступниками не дал: и ты тамо отвещати будеши сам всем нам». «Ты царствуй многа лета, а я мучуся многа лета: пойдем вместе в домы своя вечныя, егда Бог изволит…»

Но «миленный царь"… Алексей был дорог всё же Аввакуму. Личные обиды он прощает ему. «Ну, да хотя, государь, меня и собакам приказал выкинуть, да ещё благословляю тя благословлением последним». «Прости, Михайлович, свет, даже бы тебе ведомо было, да никак не лгу, ниже притворяюсь, тебе говорю. В темнице мне, яко во гробу сидящу, что надобно разве? Ей тако». «Нет, государь, – с горечью заключает своё послание Аввакум, – больше покинуть плакать о тебе: вижу, не исцелить тебя».

Хотя в Пустозерске узникам строго запрещено было видится с кем-либо из посторонних и писать, тем не менее, послание Аввакума к царю чьим-то таинственными неведомыми руками перевозятся в Москву и передаются по назначению. Правительство видело, что цель ссылки не достигается. Оно думало этой ссылкой ослабить движение, лишив руководителей возможности сноситься с единомышленниками. Оно думало, что паства без пастыря скоро подчинится его воле. Не так вышло на деле. Заключенные в далёком Пустозерске узники находили возможность сноситься со своими учениками и друзьями, раскинутыми во всех углах обширного Московского государства. Лишившись возможности устно проповедовать и обличать никониановские власти, они ещё более решительно действовали против них в своих бесчисленных посланиях. Сама стража, проникнутая уважением к заключенным в Пустозерске мученикам, помогает им в рассылке писем и посланий. Наконец, правительство решило прибегнуть к ещё более жестоким мерам наказания ослушников своей воли. Заключенным в Пустозерске Лазарю, Епифанию и Феодору повелено было отрубить правые руки и вырезать языки, Аввакума приказано было посадить в земляную тюрьму и держать на хлебе и воде. Аввакум не просил для себя пощады, он не подвергся казни по просьбе своих доброжелателей в Москве, но Аввакум не хотел быть исключением, он жаждал разделить участь своих товарищей. И когда ему этого не удалось, он хотел уморить себя голодом. Еле товарищи уговорили его этого не делать. Заключенный в земляную тюрьму, в могилу, превратившись в «живого мертвеца», как сам себя называл Аввакум, великий сподвижник наложил на себя новые испытания: он снял с себя одежду и нагим сидел в своем холодном, сыром подземелье.

И в этом подземелье не кончилась деятельность Аввакума. Его подземелье сделалось центром, куда из разных мест обращались с запросами за советами. Из своей кельи Аввакум до смерти руководил общиной ревнителей веры. Четырнадцать лет Аввакум пробыли в Пустозерске, и эти годы были все посвящены писательской деятельности. Здесь Аввакум написал своё знаменитое «Житие», из которого мы не раз уже приводили отдельные места. Из этих мест можно было видеть, как ярко и образно писал Аввакум; в его языке не было ученой книжности, он был каждому доступен, он доступен даже теперь, по прошествии двухсот с лишним лет. Это был чисто народный язык, вот почему его проповеди и послания пользовались таким успехом. «Светлее солнца» были письма Аввакума.

Так протекала жизнь пустозерских узников. Проходили годы, совершались в государстве важные перемены, а тяжелому заключению не предвиделся конец. В это время умер царь Алексей, и в 1681 году Аввакум обращается с посланием к новому царю Феодору. В ответ на это послание пришло грозное веление «За великие на царский дом хулы сжечь Аввакума и его товарищей».

14 апреля 1682 года казнь была приведена в исполнение.

Кончилась многострадальная жизнь протопопа, но дело его не погибло. Оно живо и ныне. Какие меры насилия не предпринимало правительство, каким гонениям не подвергало последователей Аввакума, оно оказалось бессильным бороться с тем народным движением, за которое в XVII, XVIII и XIX веках люди готовы были жертвовать своей жизнью.

* * *

1

Верховное судилище по делам веры.

2

Мысли.

3

Теперяшняя Забайкальская область.

4

Он упрекает царя за строгие меры, которые предпринимаются против ревнителей старины, что их лишают церковного погребения и т.д.


Источник: Великий подвижник протопоп Аввакум / С. Мельгунов. – Москва : т-во И.Д. Сытина, 1907. – 31 с.

Комментарии для сайта Cackle