Азбука веры Православная библиотека епископ Вениамин (Милов) Для духовного общения нет ни границ, ни расстояний


Е.Т. Кречетова

Для духовного общения нет ни границ, ни расстояний

Открытие Лавры – для нас это было великое событие! Вообще все верующие люди города ликовали, а наша семья особенно1, потому что мой отец хранил антиминсы Лавры. Они были переданы ему последним наместником, священномучеником Кронидом (Любимовым)2.

За несколько месяцев до открытия Лавры в наш приходской Ильинский храм прислали архимандрита Гурия3. Великим постом 1946 года по его просьбе женщины отмывали и оттирали Успенский собор от всякой грязи, и к Пасхе он был готов для службы. И отец Гурий настолько был занят этой подготовкой, что совершенно забыл об антиминсах. Этот момент очень хорошо описан у протодиакона Сергия Боскина4 – как накануне Литургии отец Гурий вдруг вспомнил: «Что же я наделал, я совершенно забыл... Как служить, если нет антиминса?». И в тот момент, когда он это подумал, раздается стук в дверь, входит мой отец (тогда он был просто Тихон Тихонович, не в сане) и вручает ему антиминс, на котором написано: «Преподан для священнодействия в Успенском соборе...».

Почему отец Кронид передал антиминс моему отцу? Они близко общались в те годы. Отец был учителем в местной школе и встречался с теми монахами, которые после закрытия Лавры оставались в Загорске и жили на частных квартирах. И отец Кронид передал ему на сохранение антиминсы, потому что, с одной стороны, мой отец был глубоко верующим человеком, а с другой – он не был еще тогда священнослужителем, а значит, угроза ареста была для него меньшей.

Первая служба в Лавре была на Пасху, и первый колокольный звон раздался в Пасхальную ночь. Нас, детей, конечно, мама не взяла ночью на службу, и мы с братцем (особенно я, брат был помладше) очень переживали, что нас не взяли. Соседка-старушка с нами осталась. Мы раскрыли все форточки, а была очень холодная весна, и стояли некоторую часть ночи под форточками, слушали звон и плакали от радости.

В Лавру стали прибывать монахи, в основном старцы и среднего возраста, из лагерей. И такие они были измученные, истощенные... Мама пела в первом хоре Лавры. И она, и ее друзья принимали самое активное участие в жизни монахов: обеспечивали и одеждой, и пищей, ведь в монастыре пока еще ничего не было налажено.

И вот, как тогда говорили, «новый батюшка появился»: высокий, худой, совершенно истощенный. Его облик очень живо сохранился в моей памяти. Вскоре мы узнали, как его зовут,– архимандрит Вениамин. Видимо, мама первая из нас попала к нему на исповедь, и вскоре он стал духовником всей нашей семьи.

Батюшка Вениамин, как мы его называли, часто служил раннюю Литургию под Успенским собором, в храме Всех святых, в земле Российской просиявших. Тогда, конечно, храм выглядел не так, как сейчас, не был еще отделан. Алтарь отделяли от храма только временные Царские врата, а с боков ограждения были самыми простыми, веревочными. И мы, дети, конечно, старались встать поближе, прямо за этими веревочками – так, чтобы нам все было видно. И поэтому мы видели, как будущий владыка служил, как он литургисал – он горел как будто. А в тот момент, когда он произносил возглас «Твоя от Твоих...», у него всегда дрожал голос, он почти плакал. Все, кто его знал, любил, старались приходить на раннюю Литургию и за ней причащались.

Когда в Лавре уже собрались монахи и начались службы в Трапезном храме, владыка руководил монашеским хором. Как он регентовал? Вот стоит хор. А он всегда лицом к алтарю, всегда, и только чуть-чуть повернут к хору. Рука – никогда не выше головы, жесты очень сдержанные, аскетичные... И пение было замечательное. У самого владыки был слегка глуховатый бас.

Он очень строгий был, очень строгий. Нас, детей, он приучал к благоговению во время службы. Мой брат Сережа был очень подвижный, поэтому мне приходилось его подводить к Чаше, придерживая за плечи. Владыка даже пишет в одном из писем: «Часто вспоминаю Катю в том виде, когда она в пещерной церкви подводила Сережу ко Причащению». А потом после Литургии мы дожидались его, брали благословение, он всегда раздавал детям антидор. При этом он говорил, с каким благоговением надо относиться к антидору. Однажды мой брат уронил крошечку, она упала на пол. И батюшка сказал моему брату, что ее надо найти. Причем храм был очень мало освещен – были только свечи и лампады, и брат искал эту крошечку. Мне на всю жизнь запомнилось такое трепетное отношение к святыне.

Мы просто любили его. По-моему, когда любишь человека, любая его строгость воспринимается как должное. И дети всегда буквально льнули к владыке.

* * *

У моей мамы Татьяны Борисовны была удивительная жизнь. Ее духовниками были владыка Петр (Зверев)5, отец Александр Хотовицкий6, который служил в Храме Христа Спасителя, старец Георгий (Лавров)7 – все они сегодня канонизированы. В юности она не хотела замуж, просила отца Георгия о постриге. Он постригал почти всех, кто его просил об этом, а ей сказал: «Подожди, будешь матушкой». И спустя много лет она стала матушкой – женой священника. После смерти отца Георгия ее духовником стал архимандрит Вениамин (Милов), после его смерти – владыка Афанасий (Сахаров)30. Она искала духовного руководства, и Господь посылал ей духовников, это совершенно ясно, потому что, конечно, в Лавре в то время, о котором идет речь, много было старцев, но, видимо, сердце расположилось именно к будущему владыке.

Я уже говорила, что он был очень истощен, и мама ему готовила морковный сок, передавала какие-то лекарства. Но их общение было затруднено, потому что сразу, как появился он и другие ссыльные, тут же появилась и слежка за ними.

Это было очень заметно. Какие-то полуодетые женщины постоянно ходили за ними по пятам, без конца брали благословение, что-то спрашивали, а главное, что они и за нами ходили по пятам. И владыка знал прекрасно, что за ним слежка, и всячески оберегал и маму, и отца.

В 1948 году в Лавре открылись семинария и Академия, но еще до этого в Москве работали богословские курсы8, и батюшка Вениамин там преподавал. Два раза в неделю он ездил в Москву на электричке. Маме он сказал: «Садитесь в соседний вагон и, когда проедем Хотьково, переходите в тот, где еду я. Если я один, садитесь напротив, и мы с вами побеседуем». Так вот и бывало. По его совету мама брала с собой меня, чтобы не было никаких эксцессов, и мне запомнились эти поездки. Владыка обычно сидел у окна, с закрытыми глазами, молился, конечно. А когда мы тихонечко садились напротив, они с мамой начинали беседовать. Батюшка отвечал на ее вопросы и о себе рассказывал. Однажды мама пожаловалась на меня, что-то я неаккуратно сделала, и владыка с улыбкой сказал мне, что надо ко всему очень тщательно относиться, а то «понимаешь, будешь ты таким чудом-юдом, как я, я ведь не умею даже носок вывернуть». Пошутил, конечно, чтобы ребенку было понятнее, тогда мне было лет девять.

Арест владыки был очень неожиданным. Конечно, горьким было это разлучение. Какое-то время мы ничего о нем не знали: где он, что он. Первое письмо из Казахстана мы получили спустя почти полгода, и дальше началась переписка. Интересно, что на этих письмах всегда был только один штемпель – нашего почтового отделения, поэтому нельзя было понять, откуда конкретно пришло письмо.

В своих письмах моим родителям батюшка делился своими внутренними переживаниями, отвечал на их вопросы. Описывал π бытовые условия своей жизни, поэтому получалась достаточно полная картина. Конечно, ему было очень тяжело, и родители старались регулярно посылать посылки с необходимыми вещами, с продуктами.

И тут тоже искушений была масса, потому что те, кто следил за владыкой, не оставили нас в покое. Мои родители были очень добрыми и доверчивыми людьми, несмотря на то что много пережили в своей жизни. Мама была и в тюрьме, и в ссылке, но все-таки людям верила. В то время они приютили молодую девицу, которая представилась беженкой из-под Смоленска, на вид ей было лет 17–18. Она некоторое время жила у нас, помогала маме по хозяйству, в том числе – упаковывать посылки и носить на почту. Денег нельзя было посылать ссыльным, но мама старалась как-то их спрятать, например в пачку с печеньем, и они все-таки доходили. А тут владыка, видимо, намекнул в письме, что что-то не так, денег нет, и родители забеспокоились. Посылка собиралась несколько дней: надо было ехать в Москву, искать лекарства или вещи. По совету владыки, уже спрятав деньги, мама оставила посылку незапечатанной, а перед отправкой еще раз проверила. Денег не было. Кто мог взять их? Кроме той девушки, Зины, которая помогала, никто. Родители стали осторожнее.

А закончилось все так. Стояло лето. Я сидела у открытого окна, готовилась к экзаменам. Уже не помню точно – может быть, кто-то пришел к нам домой, и тут эта Зина вбежала в комнату, выпрыгнула в окно и исчезла. Потом ее видели в милицейской форме...

Это грустная, конечно, история. Я просто пытаюсь рассказать о том, какие были условия. Говорить вслух многих вещей нельзя было, мама всегда начеку была. После ареста владыки практически всех, кто исповедовался у него тогда в Лавре, вызывали в органы на допросы – кроме моих родителей. Они, конечно, заметили это и только после истории с Зиной поняли, почему их не вызывали – она долго жила в нашем доме, все сама видела. Вот такие были условия, вот такие люди.

Никогда никакого раздражения или злости не было у моих родителей на этих людей, которые следили. Жалко было этих женщин. Может быть, они потом раскаялись, по молитвам тех, кто пострадал, таких, как владыка, а может быть, и нет. Все может быть. Но, слава Богу, те времена позади.

И, кстати, это чудо, что письма владыки сохранились. Получив письмо, мама переписывала его в обычную школьную тетрадь. В то время родители ждали чего угодно – и обысков, и арестов, поэтому мама спрятала оригиналы писем. Мы нашли их только после ее смерти в доме, где давно никто не жил.

* * *

Наконец владыку освободили. Некоторое время он служил на приходе в Серпухово, а потом сообщил о том, что едет в Москву на свою хиротонию. После нее он отслужил единственную свою архиерейскую службу в Лавре, на которой было множество народу. Пришли и его духовные чада из Сергиева Посада, и москвичи, которые почитали его еще до первой ссылки и открытия Лавры.

Мы получили от него несколько писем из Саратова, но переписка уже, конечно, была не такой активной. Архиерейские труды были для владыки нелегкими. Маме очень хотелось поехать его навестить, она купила билет в Саратов. И вот буквально накануне ее отъезда я необычайно ясно вижу владыку во сне, и он говорит: «Скажи маме, чтобы она ни в коем случае не приезжала. Я принять ее не смогу, и будет большая скорбь и ей, и мне». Мама послушалась и не поехала.

* * *

В том же году я собиралась поступать в институт, и мама написала владыке, спрашивая его благословения. Ответ был не очень понятным: «Она поступит в этом году, если не выйдет замуж». А мне было 16 лет, о каком «замужестве» могла идти речь? И вот летом 1955 года я заболела тяжелейшим перитонитом, была на грани жизни и смерти. Врачи говорили, что было всего несколько процентов вероятности, что я переживу операцию. Мама сообщила владыке о моем состоянии. И что же вы думаете? Я встала, то есть угроза смертельной опасности отошла от меня именно в тот день, когда он скончался,– 2 августа, в Ильин день. Родители считают, что в словах о моем «замужестве» владыка прикровенно говорил об этой болезни.

* * *

Моим духовным отцом более тридцати лет был протоиерей Всеволод Шпиллер9. В феврале 1950 года он вернулся в Россию из эмиграции и был назначен настоятелем в Ильинский храм Сергиева Посада, где служил мой отец, священник Тихон Пелих. Владыка Вениамин в то время был в казахской ссылке. В феврале в одном из своих писем моим родителям он спросил, приехал ли к нам ожидаемый новый настоятель? В другом своем письме он охарактеризовал его как высокодуховного человека, по своему смирению написал так: «Я с удовольствием послушал бы речь о[тца] Всеволода, хочется поучиться добру, так как я все еще по малоуспеваемости не выхожу из приготовительного класса жизненной школы». Удивительным было уже и то, что владыка «видел» этого человека, хотя не был с ним знаком, они никогда в жизни не встречались. Отец Всеволод приехал к нам из Болгарии, а владыка пишет о нем из казахской ссылки! Вот вам духовное ви́дение, для которого нет ни границ, ни расстояний.

Только после смерти моих родителей мы заметили еще более поразительную вещь: это письмо было получено летом, когда отец Всеволод уже приехал, а написано – в январе 1950 года, когда он был еще в Болгарии! Письмо шло к нам около полугода, такое тогда часто случалось.

Я считаю, что владыка как бы передал меня из рук в руки другому духовнику, отцу Всеволоду.

* * *

Моя жизнь в общем не была особенно легкой, но, слава Богу, по молитвам моих духовников, владыки и отца Всеволода, как-то все складывалось благополучно, несмотря на все сложности. Например, когда я старшего сына привела в первый класс, директор школы спросила: «Как Вы его воспитываете?». А мой муж, отец Николай, уже был диаконом: «В духе отца, конечно». «Мы сделаем все, чтобы отвратить мальчика от Церкви, сделать атеистом» – так мне было сказано. Когда сын в восьмом классе уходил из этой школы, не вступив в комсомол и не изменив своих убеждений, директор пожала ему руку и сказала: «Я уважаю Вас».

С супругом по милости Божией 49-й год живем вместе. У нас трое детей. Наш старший сын архитектор, младший – священнослужитель, иеромонах, дочь – искусствовед.

Брат Сергей, к сожалению, рано умер. Он был детским врачом и очень много работал, готовил докторскую диссертацию. Похоронен он в селе Акулово, там, где жили последние годы и упокоились и мама, и отец, где служит брат моего мужа протоиерей Валериан Кречетов.

* * *

1

Автор воспоминаний – дочь протоиерея Тихона Пелиха. Значительную часть опубликованного письменного наследия епископа Вениамина (Милова) составляют письма к семье Пелихов – священнику Тихону Пелиху, его супруге Татьяне Борисовне и их детям. Впервые опубликовано: Православие и современность. 2009. № 11 (27). С. 115–122.

2

Преподобномученик Кронид (Любимов; 1858–1937; память 27 ноября / 10 декабря), архимандрит. Наместник Троице-Сергиевой Лавры в 1915–1919 гг. Расстрелян в Бутово.

3

Архимандрит Гурий (Егоров; 1891–1965). Первый наместник возрожденной Лавры (1945 – август 1946). В 1946 г. хиротонисан во епископа Ташкентского и Средне-Азиатского, с 1952 г. архиепископ. С 28.01.1953 по 31.07.1954 г. архиепископ Саратовский и Сталин- градский. С 1959 г. митрополит Минский и Белорусский, с 1960 г. Ленинградский и Ладожский, с 1961 г. Симферопольский и Крымский.

4

См.: Боскин C., протод. Пасха 1946 года. Открытие Лавры преподобного Сергия // Троицкое слово. ТСЛ, 1990. № 4. С. 16–30.

5

Священномученик Петр (Зверев; 1878–1929; память 25 января / 7 февраля), архиепископ Воронежский. Приняв монашество и священный сан в 1900 г., преподавал в Орловской, Новгородской духовных семинариях. В 1909 г. был назначен настоятелем Белёвского Спасо-Преображенского монастыря Тульской епархии, где имел возможность постоянно общаться с оптинскими старцами. Нес архипастырское служение в Нижегородской, Тверской, Воронежской епархиях. Многократно арестовывался за противодействие обновленческому расколу. Весной 1927 г. был отправлен в Соловецкий лагерь, где скончался от тифа; святые мощи священномученика Петра сейчас пребывают в соборе Соловецкого монастыря.

6

Священномученик Александр Хотовицкий (1872 – дата смерти неизвестна, ок. 1937 г.; память 7/20 августа), протопресвитер. По окончании Санкт-Петербургской Духовной Академии был направлен на миссионерское служение в Алеутскую и Североамериканскую епархию. Здесь в 1896 г. принял священный сан. В 1917 г. был переведен в Москву с назначением ключарем кафедрального храма Христа Спасителя. Был одним из ближайших помощников святого Патриарха Тихона. Неоднократно подвергался арестам. Летом 1937 г. был арестован в последний раз, приговорен к высшей мере наказания и расстрелян 19 августа 1937 г.

7

Преподобномученик Георгий (Лавров; 1868–1932; память 21 июня / 4 июля). Принял монашество и священный сан в Оптиной пустыни. В декабре 1918 г. был арестован и до 1921 г. находился в одиночной камере Таганской тюрьмы. Из тюрьмы был взят «на поруки» будущим священномучеником Феодором (Поздеевским), который предоставил ему возможность проживания и служения в возглавляемом им Свято-Даниловом монастыре. Получив благословение на старчество, принимал множество людей в келье при входе в Покровскую церковь. В мае 1928 г. вновь был арестован и приговорен к 3 годам ссылки в пос. Кара-Тюбе (Казахстан). Скончался в Нижнем Новгороде, где поселился после освобождения. В 2000 г. святые мощи старца были обретены и перевезены в Свято-Данилов монастырь в Москве.

8

Вопрос об открытии в Москве богословского института и богословско-пастырских курсов был поднят во время встречи митрополитов Сергия (Страгородского), Алексия (Симанского) и Николая (Ярушевича) с И.В. Сталиным 5 сентября 1943 г. Институт и курсы начали работу 4 июня 1944 г. на территории Новодевичьего монастыря. В Троице- Сергиеву Лавру Московские духовные школы переехали осенью 1948 г.

9

Протоиерей Всеволод Дмитриевич Шпиллер (1902–1984). В 1920 г. ушел с Белой армией в эмиграцию, жил в Болгарии. Женившись, принял священный сан (в 1934 r.). По благословению архиепископа Серафима (Соболева; 1881–1950) вернулся в 1950 г. в Россию, был инспектором Московской Духовной Академии, затем назначен настоятелем Николо-Кузнецкого храма в Москве, где служил до кончины.


Источник: Святая наука смирения. О жизни и духовном наследии епископа Вениамина (Милова) / Саратов : Изд-во Саратовской митрополии, 2015. - 271 с. / Для духовного общения нет ни границ, ни расстояний. Е.Т. Кречетова. 66-79 с. ISBN 978-5-98599-161-1

Комментарии для сайта Cackle