Азбука верыПравославная библиотекаепископ Вениамин (Платонов)Несостоятельность рационализма в мнимой религии естественной


епископ Вениамин (Платонов)

Несостоятельность рационализма в мнимой религии естественной

Опыт доказывает, что рационализм не мог поддержать догматов естественной религии у языческих народов. – Опыт, на ко­торый мы ссылаемся, есть опыт всех веков. – Начнём исследование с веков, предшествовавших Евангелию.

Бог, Его провидение, жизнь будущая, не были истинами безызвестными многобожникам, но они были искажены и сокрыты в нелепых баснях. Нравственность не бы­ла уничтожена, но её влияние было слишком слабо, её правила были слишком непонятны, слишком легко истолковываемы по про­изволу страстей, так что они не могли вос­препятствовать людям покланяться пороку, не могли предохранить общества от ужасных беспорядков, из которых наиболее известные суть: невольничество, бросание детей, приношение людей в жертву, расторжение браков, поклонение сладострастию, – всё это есть неотразимое доказательство всеоб­щего развращения.

Однако же, не смотря на всё это, посреди всех этих беспорядков, посреди всеоб­щего нестроения, встречаются изредка остат­ки истин о Боге, о Его совершенствах, о начале и происхождении человека и о его обязанностях. Спрашивается: откуда зашли к язычникам эти истины, омрачённые невежеством и искажённые? Не из первоначального ли откровения, и не из знакомства ли их со священными книгами? – Мы думаем, что истины эти заимствованы из того и другого источника. Это утверждают и до­казывают, согласно в известной степени с нами, и христианские апологеты. Впрочем здесь не место заниматься решением этого вопроса, так как он не слишком много касается нашего предмета. В настоящее вре­мя лучше можно обратить внимание на нечто иное, – на бессилие самых великих и гениальных людей в деле сохранения основных истин, дошедших до них по преданию, в первоначальном виде своего совершенства, и от которых они уклонились когда при помощи одного своего разума, без всякого другого руководительства, хотели проникнуть непроницаемую сущность Божества.

Без сомнения, поражённый великолепным зрелищем творения, ум их почерпнул из него понятие о первоначальном существе, познал вечное могущество Бога; но как он не остановился на самых простейших наведениях, которые одни только были верными, не ограничился заключением, что такое прекрасное творение, каков мiр, должно иметь бесконечную причину, – как он хотел определить самый образ действия этой причины, измерить, так сказать, сущность её, узнать свойства её, – то следствием этого было то, что эти гордые и тщеславные люди заблудились в своих мыслях, сердце их также омрачилось, они не постигли верховного Законодателя и законы, которые Он даёт совести; они гораздо менее познали их, нежели самые грубые и невежественные умы, когда сии последние имели счастье встречать истину.

Мы не отвергаем, заметьте это, не отвергаем, что философия, разработанная и разъяснённая этими великими людьми, делала под час удивительные открытия, делала опыты самые смелые и удачные, какие только возможны для человеческого духа, просвещённого науками, богатого даром слова. Мы знаем, что она оказывала эти блистательные услуги всегда, даже и тогда, когда не знала ещё своих сил и своего прямого назначения. Но мы утверждаем, и именно в том единственном смысле, что провозвестники святого слова объявляют философию бессильною и даже опасною, – мы утвержда­ем, что она никогда не пыталась построить гипотезу о сущности и природе Божией, образе Его действий, о всём том, что угод­но было Ему скрыть от нашего слабого раз­ума, – не пыталась, говорим, без того, чтобы не впасть в этой попытке в самые жалкие заблуждения. Она заблуждалась не только отно­сительно того, чего она не могла понять, но даже и относительно того, что она могла по­знать: она отрицала или искажала основные догматы о бытии Божием, о Его творческом могуществе, о Его провидении, о Его бесконечной правде. Её сила состояла тогда не в том, чтобы основать или доказать это, но в том, чтобы погружать в сомнение, разрушать, от­крыть пропасть заблуждений, в которой она топила часть истин, сохраняемых и поддерживаемых народными преданиями.

Чтобы убедиться в этом, достаточно вспомнить принципы, на которых основыва­лась правда школ философских. На этот раз мы ограничимся рассмотрением самых славнейших из них, так как другие, бу­дучи менее дельны, основательны, не оказы­вали ощутительного влияния на правила нрав­ственности, и потому не стоят серьёзного внимания.

Стоики в основание нравственного учения полагают одну лишь природу – мать всех существ. В этой теории их исчеза­ло понятие о Боге, как существе отличном от этого мiра и прочих существ, его составляющих; ею доказывается лишь существование одной бесконечной силы, проникаю­щей все одушевлённые и разумные существа.

Отселе образовалась у философов идея о душе вселенной. Но если нет Бога законо­дателя над этой душой, так разделённой во множестве совестей, то и весы нравственных законов становятся невозможными.

Да и как доказать действительность существования одной мiровой души, когда повсюдный и постоянный опыт показывает нам сердца отдельные одни от других, умы независимые одни от других? Можно ли согласить эту единичность души с от­дельною личностью и самостоятельностью свободной воли, бесспорно принадлежащею каждому разумному неделимому существу, входящему в состав вселенной? Общая мiровая душа совсем не мыслима без того, чтобы не уничтожить личное и самостоятель­ное бытие всего, что существует в мiре. Следовательно, не был ли всецело ниспро­вергнут человеческий смысл этими химерами? Известны нравственные недостатки стоиков; нравственность их чрезмерно возвышает гордость, не внушает никакого сострадания к несчастию; – она тяжела для слабости человеческой и для достоинства человеческого. Как бы то ни было, мнения этой школы привели путём логики к оправданию злых наклонностей природы. Таким образом, мнения эти были настолько враждебны нравствен­ности, насколько евангельские благоприятны.

Мы изумляемся при том факте, неле­пости которого могут не сознавать лишь умы поверхностные: мы хотим говорить об идолослужении, прославляемом стоиками, ког­да оно было в борьбе с Христианством. Была высшая аналогия, не всеми примечае­мая, между, самыми грубыми поклонниками олимпийских богов и философами-стоиками. В системе сих последних, божество или природа, кому как угодно это называть, в сущности своей есть только безмерная сила, которая принимает различные наименования, смотря по тем бесчисленным свойствам, которыми она владеет и различным проявлениям, которые в различных существах поражают взоры человека. Для стоиков эти существа имеют только одну про­стую душу, – для поэтов и для народа каж­дое из них имеет сердце и разум.

Если эта философия была господствую­щею в мiре, прежде нежели явился пан­теизм, то она с самого начала мало имела возможности противостать ему; а потом тем более была расположена оправдывать его, что началом её был тот же самый принцип, который лежал в основании это­го же самого пантеизма. Рассматривая мифологические басни с аллегорической точки зрения, она поддерживает басню, которая не лучше тех же сказок. Она материальные элементы в богах Олимпа и физические свойства их заменила страстями. Разумные божества, хотя вполне развращённые, опять делаются тем, чем они были для суеверия в его начале. Политеизм обожал небо и землю, почитая их отцом и матерью богов: философы не имели никаких других богов, кроме мipa; если это было прогрессом, то отнюдь не прогрессом разума.

Теперь покажем, в чём состоит общий принцип этих двух заблуждений. Он состоял в отрицании первоначальной причины, и в допущении того, что Божество везде состояло, в природе. Если философы имели тщеславную выгоду от систематического изложения сих идей и от представления их в научной форме, то народ и поэты, погружённые в заблуждения, по-видимому более грубые, всё-таки менее удалены были от истины; потому что они не отрицали, как это делали философы, личность Бога. Непобедимое чувствование собственного личного достоинства, спасло их от этого грубого заблуждения, к которому приводил философов-стоиков логически изложенный ими нелепый принцип о Боге-вселенной. Стоики приписали своим божествам такие свойства, какие они приписывали природе, только более обширные и видные, чем способности человека; они приписали им также совесть. Но они были, без сомнения, в тяжёлом и глубоком заблуждении, потому что не знали двух основных истин – творческого могущества и единства Божия. Незнание этих истин поставляло их в том внутреннем противоречии с самими собою, что они как будто допускали единое Божество, которое однако же разлагали вместе с народом и поэтами на разные существа, или силы природы, – и опять, разлагая это Божество на многие другие низшие божества, на самом деле не верили, как простой народ и поэты, или по крайней мере, они не могли веровать, основываясь на логике, в существа высшие человека, дающие ему законы и имеющие волю и справедливость, которые могли бы предписывать другим, как низшим существам, какие-нибудь нравственные правила.

Точно также и платоники пытались опра­вдать политеизм после его падения. Они избрали народных богов и освободив их от баснословий, так или иначе бесчестивших их, возвысили их тем, что приписа­ли им качества духовной природы, установив вместе с тем между ними единство, внутреннюю связь, посредством единого верховного существа, у которого все эти боже­ства низшего разряда были орудиями для образования вселенной и управления ею. Таково, по их мнению, божественное правосудие в самых простых и понятных его выражениях.

Но чтобы понять, сколько в этом об­разе их представления заключается догматических ошибок, и сколь велико его нравст­венное бесплодие, не нужно упускать из виду главных принципов этого учения. Божества низшего разряда и души человеческие не со­творены, но проистекли из Бога, они были в высшем божестве тоже, что одно тело в другом теле, от которого первое было отделено Мысль эта в приложении к чело­веку не исключает идеи одного закона, по­тому что только он один устанавливает отношения различных существ физических; но при этом она исключает естественное различие и при нём необходимую зависи­мость, а равно и существенное превосходство первого начала пред теми существами, ко­торые произошли от него. Солнце по своей природе не выше природы лучей, которыми оно наполняешь пространство. По теории гре­ческой философии, Бог был точно в таком же отношении к душе человека. Поли­теизме, проповедуемый этою философией, должен был бы, для последовательности сво­их мыслей, допустить, что души человеческие ни хуже своего Творца, ни зависимы от его воли. А этого-то политеизм и не сде­лал, и в этом случае он следовал го­раздо менее естественной связи своих идей, нежели народные сказания и верования. Для логической последовательности должно было также отрицать свободу, идея которой ре­шительно исключается всею философией Пла­тона, которая считает дух и материю веч­ными относительно своей сущности, и слу­чайными относительно формы и организации мировых существ.

Но нравственность практическая без свободы, а также весь закон, назначенный для направления воли, бесполезны и невоз­можны Поставленная под тяжестью необхо­димости, поля настолько же способна к заслугам и проступкам, как камень, катящийся в пропасть, и настолько же добродетельна, насколько добродетельно поле, по­крывающееся богатыми жатвами.

Кроме уничтожения свободы, философия Платона благоприятствовала политеизму. Ес­ли душа человеческая есть часть Божества, то она должна быть обожаема; если же Бог делится, то можно, даже должно обожать его в его делимых, хотя бы они были несо­вершенны. Таким образом понятна естест­венная связь между философией Платона и заблуждениями народа и поэтов. Понятно, как наследники или последователи первого пытаются согласить её с различными видами политеизма. Напротив непонятно, как про­тестанты и философы XVIII века пытались найти сближение учения Платона о божественном правосудии с учением об этом учителей Церкви.

Платон в своём «Тимее» открывает Бога вечного, единого, совершенного, в выс­шей степени разумного, мудрого и благого. Он допускает также провидение, главная цель которого состоит в том, чтобы ка­рать преступление и вознаграждать добродетель; но Платон, своим учением о начале и вечности субстанций, разрушает веру в провидение, в наказания и награды будущей жизни. В системе его учения Бог не есть сила, которая свободно извлекает из ни­чтожества духовные и телесные существа; эти два вида существ – вечны и необходимы. Первые ниже Божества по одному только происхождению от него; но по суду строгой логики тут нет никакого превосходства на стороне Божества, которое единственно при­надлежит его природе; – вторые ничем не обязаны ему, кроме простого лишь образования и устроения их внешней стороны. Напротив, в христианском догмате души обязаны Богу бытием и жизнью, – и этот Бог продолжает от своей благости разда­вать им эти дары. Понятно, что они приня­ли от него закон, который он налагает на них; понятно, что будучи столь неограниченным господином, он их наказует или награждает по мере доброго или худого употребления ими своей свободы. Это представление хотя и допускается греческою философиею, но совсем не так, что бы оно было согласно с правилами здравой логики. Если допустить в Боге вечное бытие, – логика требует, чтобы это бытие было бесконечным, – иначе сказать, что бы оно исклю­чало всякую другую бесконечность. По логике выходит, что Бог не может заботиться о существах, которые равны ему, и которые совершенно независимы от него; логика не допускает, чтобы одно существо давало за­коны другому – существенно ему равному; она отвергает идеи наказаний и воздаяний там, где должна отвергнуть идею преступления за­кона, – а это преступление действительно не­возможно в существах, имеющих одну природу с Богом, хотя они и представля­ются низшими по своему происхождению от него. Таким образом, если по влиянию об­стоятельств о которых излишне и бесполезно говорить, философия Платона имела успех пред предшествовавшими философиями, то она не отделилась от них в самом существенном и основном пункте, именно: в пункте творения. Платон признавал заблуждение истечения, – обстоятельство, которое устанавливает очевидное сродство между его философиею и философскими преданиями восточными; он допускает существование причины образовательной, – обстоя­тельство, которое сближает его идеи о Бо­ге с греческим и римским политеизмом. По своему заблуждению относительно вечности материи, Платон сохранил тесную связь с философами натуралистами, предшество­вавшими ему.

Его теория о вечных идеях, образующих отдельные первообразы, типы божественного разума, привела, по всей вероятности, гностиков к представлению этих фантастических генеалогий духов или эонов, которые суть не что иное, как сцепление или ряд цельностей совершенно неосновательных. Мы говорим, что она привела их к этому, потому что между двумя сис­темами есть слишком большое различие, по которому нельзя думать, что одна служила основанием или преобразованием другой.

Естественное развитие философии Платона и Зенона должно было довести до всевозмож­ных нелепостей теургии (т. е. сообщения с добрыми духами) и до суеверного влияния га­дателей, которые овладели, так сказать, мiром языческим в период его упадка в то время, когда каждая фамилия спрашивала у них о правилах своего поведения, тогда как на самом деле люди в своих действиях, не были ни от кого зависимы и всем обязаны лишь себе самим.

Печальным концом двух великих филосовских школ, равно как и их принципов были пагубные следствия, происшедшие из них; – все это довольно убедительно говорит нам о том, чтобы мы остерегались от обмана, в который вводят идеи Плато­на. Они представляются сходными с идеями блаженного Августина; не смотря на то, между ними есть существенное различие.

Греческий философ и учитель христианский, и тот и другой в равной степени, допускают истину, благость и красоту суще­ственную и вечную. Оба они возвышаются от идей несовершенных – истины, красоты и добра, которые мы видим в себе самих во всех существах временных, – к идеям высшей истины и высшего добра.

Греческий философ не показал еписко­пу Иппонии различия случайного от необходимого, относительного от абсолютного; это различие неизбежно вытекает из догмата о творении, которым бл. Августин одолжен был Церкви христианской, и которого Пла­тон не мог знать, а потому не мог и со­общить о нём другим: но Платон был предшественником Августина и послужил ему руководителем в деле заключения от существ случайных к существу необходи­мому, от красоты относительной к красоте абсолютной. Платон не высказал об этом существе, об этой красоте ни одной мысли, он показал только новый метод, так сказать, возвышаться до понятий о них. – Таким образом, есть аналогия, тождество, если хотите, в способе соединения двух по-видимому сходных идей; но в самой сущ­ности эти две идеи совершенно различны. Мы постараемся представить это различие в ясном свет.

Блаженный Августин не отделяет от Бога идею высшего блага, бесконечной исти­ны. Признавши, что Бог есть творец всех существ, он не мог допустить ни существ действительных (реальных), ни вечных первообразов, отличных или независимых от божественной мудрости. Платон напротив допускал идею высшего блага и другие идеи, как одарённые вечным и независи­мым, самостоятельным существованием. Он веровал, что Бог ничего не сделал иначе, как посредством существ, которые имели бытие точно также, как и он сам – от вечности. С двумя, столь различ­ными способами рассматривания начала ве­щей, бл. Августин и Платон должны были составить совершенно неодинаковое понятие об отношении и обязанностях человека к Богу.

Блаженный Августин возвышается от несовершенного добра, которое находит в своём духе, не только к вечному и высшему первообразу добра, но и ко всемогущей воле, которая ограничила бытие человека, к бесконечному разуму, который владеет все­ми идеями, всеми образами сотворённых и возможных вещей, – а равно и к любви, вполне бесконечной, служащей источником всех благ. Чтобы дойти до высшей идеи суще­ства и совершенного блага, Платон не вос­ходит к Богу; он изображает иерархию идей, в которую вводит качества, отношения, виды, роды; и пройдя всю эту лестницу, он достигает наконец высшей ступени, которая есть идея идей. Эту идею он полагает не в самом Боге, но вне его, как модель, образец, по которому художник – Бог устрояет мiр; другими сло­вами: греческий мудрец воображает себе идею, как бы некоторое неподвижное суще­ство, подле которого стоит другое существо без идеи, но движущееся и деятельное. Очевид­но, что тут в собственном смысле нет существа бесконечного. После этого, что скажете вы о разуме упомянутого нами философа, или что может заключать разум, восходя всё выше и выше со ступени на ступень этой много­сложной иерархии, на вершине которой он находит идею без воли, силы и любви, – художника, имеющего нужду в совершенной модели, для того, чтобы по ней он мог дать своему произведению разного рода фор­мы? Кто осмелится утверждать после этого, что учение это есть точно такое же, как и уче­ние блаженного Августина и всех учителей христианских? Пропасть, огромная пропасть разделяет их, потому что в учении одного мы видим Бога – творца, извлекающего мip из ничтожества, а в учеши другого – Бога, который не обладает даже сам идеями, ко­торые он осуществляет!

То, что мы говорим о Платоне, можем сказать, да и с большим основанием притом, и о других философских системах древнего мipa. Авторы их говорят иногда и о единств Божием, и о его бесконечности и неизмеримости, о его всемогуществе, о ка­чествах и свойствах, принадлежащих высшему существу, – говорят точно так же, как об этом мог бы говорить и философ христианский, но мы не будем забывать того, что они допустили вечный мiр, в следствие чего, если хотим быть последовательными в суждениях, необходимо должны приложить все свойства, приписываемые Богу, и к природе. Такое учение заставляет нас видеть во всемогуществе Божием не что иное, как силу способную организовать субстанции, которые обладают уже известными качествами от вечности; а так как, по-нашему представлению, вечное есть единое, то остаётся принимать различные существа, мiра не иначе, как за проявление самой всемогу­щей силы Божией, которая открывает себя то как телесная твёрдость, то как духовная неосязаемость, то как физическая плодотвор­ность, то как создающая себя личность в существах разумных, – и всё это есть не что иное, как нелепое слияние Бога с мiром. Мы хотим высказать в этих немногих словах все заблуждения древности от­носительно божеского существа.

По этому заблуждению, мiр проистекает из одной бесконечной субстанции, и опять возвращается в неё, чтобы, так ска­зать, погрузиться в ней. В этой системе дух и материя, порок и добродетель, сво­бода и рок, права и обязанности, словом – всё теряется в ужаснейшем смешении. Что­бы выйти из этого хаоса, философия иногда обращается к мiру физическому, чтобы в нём найти начало света, жизни и постоянного продолжения порядка, основания которых она не может понять. Бессилие это приводит её из одной крайности в другую; почему она в иную пору оставляет всё фи­зическое и вещественное для существа метафизического, превращая его в чистый аб­стракт, в совершенное отвлечение. – Когда не могла удовлетвориться и самою отвлечен­ностью, впала в дуализм, учение в двое не­лепейшее, противоречащее идее бесконечного, и следовательно идее Бога. После того, как она прошла этот круг, ничего уже не мог­ла изобрести, и потому снова начала свой печальный в бесполезный труд. Она воспри­нимает мечту, которая сбила ее с пути в своём начале, – она снова впадает в пан­теизм, или некоторое отождествление видимого с невидимым – твари с творцом. С догматом творения, – догматом собственно христианским, слабый и неразвившийся дух может быть суеверным; но он никогда не может быть идолопоклонником; дух воз­вышенный и разумно окрепший никогда не мо­жет быть пантеистом.

Чтобы быть идолослужителем, нужно предположить в предмете своего почитания такие качества и добродетели, которые имели бы свой источник и существенное основание в нём самом, – добродетели и свойства, ко­торые не проистекали бы уже от известно­го высшего существа. Но всякий человек, верующий в догмат творения, – а этому верит всякий правомыслящий христианин, – никогда не усумнится, что Бог один по сво­ей природе обладает всемогуществом, всеблагостью, и всеми совершенствами, и что человек и всякая тварь обладает силами и совершенствами постольку, поскольку получа­ет их от Того, который воззвал тварь из ничтожества.

Дети, женщины, пастухи, провидящие свою жизнь в поле, знают, если они не забыли свой христианский катихизис, что святой, которого они почитают, или ангелы, в при­роде своей не иначе обладают чем-либо, как только по благодати, данной им от Бога. Самый учёный политеист верит на­против, что каждое божество обладало та­кими силами, которых не было в других божествах, каждое имело свои только известного рода добродетели. Такой ложный взгляд язычников на Божество, от которого может зависеть успех, или неудача в каком-либо предприятии, был главною причиною того, что у них произошли особые покровители полей, рек, войн, искусств, наук и каждой отрасли человеческого знания. На взгляд христианина, даже самого невежественного, все блага происходят от Бога единого, и самые совершенные творения суть только ходатаи, или посредники, к которым полезно обращаться; так думают самые простые христиане, а тем более христиане просвещённые.

Положим, что догмат христианский о Божестве не всегда и не во всех ограждает от известного рода суеверий и предрассудков, но при нём самое суеверие слабых и не возвысившихся до чистых понятий людей никогда не может дойти до того чудовищного заблуждения, какое выражается в политеизме и пантеизме, потому что такое заблуждение несогласно с первыми словами символа веры: Верую во единого Бога Отца, Вседержителя, Творца...

Между христианами нет ни одного, ко­торый бы не знал, что душа человеческая воззвана из небытия, что она не из приро­ды или сущности Божией, но что между ними есть расстояние, разделяющее случайное от необходимого, вечное от того, что прои­зошло во времени, существо бесконечное от существа ограниченного. Как бы ни были сильны или преувеличены выражения, встречаемые нами иногда у самых образованных писателей христианских о единении Бога с тварью, о происхождении и назначении сей последней, но они весьма далеки от той мысли, что бы можно было понимать истечение конечного из бесконечного, отождествление Божества с тварью, совечность материи с образовывающею её силою всемогущего, и что бы они приводили к тем нравственным выводам, которые оканчивались бы погру­жением мipa в Бога, или низведением Бога в мiр. Если же и писатели христианские, ко­торые не придерживаются философской точности, далеки от пантеизма: то, без всякого сомнения, философы христианские ещё менее могут впасть в эту крайность. Так, край­ности ложных мыслей легко могут быть изобличаемы посредством исследования основного принципа их.

После сего нам понятны заблуждения, которые развиваются философскими система­ми, вышедшими из школ антихристианских. Теперь мы ясно видим, что в то самое вре­мя, когда языческие философы уважают, по-видимому, высочайшие свойства божествен­ные, они вдаются в заблуждения, присущие самым их принципам. Когда эти мудрецы говорят о беспредельности Божией, они бы­стро впадают в беспредельность натуры. Всемогущество первого существа не имеет для них бесконечного значения, потому что, по их понятию, это всемогущество произво­дит одни только формы. Его провидение стесняется необходимостью, неизбежною судь­бою. А то, что говорят они нам истинного, рассматривая природу Божию, есть только несвязность возвышенных мыслей с их прин­ципами.

Представленным нами размышлением само собою разрешается то возражение, кото­рое особенно много занимало учёных, историков философии и защитников христиан­ского предания.

Отцы, которые были в одно и тоже вре­мя и богословы и философы, – те, которые так точны и ясны в понимании творения, не могли впасть в заблуждения Платона, – заблуждения, которым делаются необходимыми, когда отрицают эту истину, и которые ре­шительно невозможны, когда ее признают. Отцы выходят из принципа, что есть существо необходимое – творец; они показывают начало этого догмата: он, по общему христианскому убеждению, происходит из откровения Божия чрез Моисея, который не сказал подобно философам, что Бог устроил, что Бог образовал мiр, – а ска­зал: Бог сотворил его, он извлёк его из ничтожества. Один только Бог вечен, он есть единственное начало и причина других существ, из которых ни одно не имеет существования, которое бы ему собствен­но было свойственно, не имеет добродете­лей, которые проистекали бы из него само­го. Никакой разум не может отвергать Бога, как источник всякой добродетели; никакая воля не может оспаривать у него права законодательства, и отказывать ему в повиновении. Всякая сила должна покорство­вать пред этою бесконечною силою, каждое сердце должно любить эту неисчерпаемую благость, потому что нет ни одной вещи, ко­торая, по самому основанию своего существа, не вышла бы из ничтожества и не имела бы Бога началом и концом своим. Напротив в учении Платона Бог не дал бытия, Бог не раздавал свободно и субстанционные фор­мы: формы вечны и существенны, как он сам. Где же здесь божеские законы, где здесь христианские любовь и почтение?

Итак, есть существенное различие меж­ду учением отцов и учением Платона, и как догматы суть источники нравственности, то это самое догматическое различие должно было существовать и действительно сущест­вовало между нравственностью христианскою и нравственностью Платона. Мы постараемся кратко показать влияние древнего рационализма в школах, в коих он господствовал. Нет ни одной школы, в которой его влияние было бы так могущественно, в которой его господствование было бы так славно, как в школах Платона; и не смотря на то, сколько рационализм унижался в то самое время, как Платон делал его органом истины! Сколько заблуждений в его величественных теориях, столько превосходящих все совре­менные теории! Сколько заблуждений в его нравственности! Итак, вот что мог сделать разум в своём полном и свободном упражнении и возвышенный дарами гения до самой высшей степени могущества! Те, которые полагают, что разумный опыт был бы удачнее, быстрее и обширнее в отсутствии догматического учения, основанного на откровении и сохранённого живым авторитетом Церкви, должны были бы рассуждать основательнее и лучше, нежели как рассуждали древние философы, которые поль­зовались совершенною свободою. Без сомнения, при этой свободе, им нужно было воздержаться от явного противоречия народ­ному богопочтению; но в своих школах, в своих сочинениях они могли говорить без всякого для себя стеснения: здесь им не препятствовали никакие образы, никакие символы; им оставалось рассуждать о Божестве, каково оно есть само в себе, и они были властны определять свои верования с полною независимостью. Начиная с материализма самого грубого до деизма Платонова, им нечего было опасаться ни нетерпимости законов, ни нетерпимости общественного мнения. Язычник был преследуем лишь в тех случаях, когда, например, он позволял себе оказать явное презрение к установленным в государстве обрядам богослужения. Но философ мог преподавать различные религиозные или нравоучительные системы, даже гибельные для национальных религиозных верований и убеждений. Один только Рим поступал вопреки всеобщему обыкновению, один только он отменил закон этой терпимости, но и это не надолго. – Чего же, спрашивается, достигли они с этой беспредельной независимостью своего разума? Что получили они? Какие правила нравственности передали нам они, пользуясь, как это сказали мы, безграничной свободой провозглашать правила, какие только они изыскива­ли в своей совести и в своём нравственном чувстве?

Если успехи их оказались ничтожными, то это произошло не от недостатка свободы; если они не дошли до заблуждений еще более грубых и мрачных, то вероятно этим они были обязаны священным преданиям, авто­ритет которых они могли презирать, но из которых они имели счастье почерпать лучшие и чистейшие понятия. Вероятно Пла­тон был знаком с учением книг Моисеевых, или но крайней мере с учением тех, которые читали их. Сенека и Эпиктет, самые славные мыслители из всех своих современников, могли образоваться под влиянием учения христианского и полу­чить чрез христиан спасительные внушения и наставления.

Как бы то ни было, только опыт, о котором мы говорим здесь, ничего не представляет в защиту разума, на котором некоторые мечтают основать чистую нрав­ственность человека, помимо учения откровенного.

Если обратимся к новейшему, современ­ному нам рационализму, то и он не более, а может быть еще менее, представляет доказательств в пользу разума, на котором могла бы опираться чистая нравственность. Философы современные нам находятся в обстоятельствах более благоприятных для развития и проявления своих мыслей, нежели философы языческие; но они ничего не сде­лали особенно великого пред древними мы­слителями и не пришли к каким-нибудь новым истинам и нимало не подвинули успехов ума человеческого вперёд. Всё, что находим у них лучшего и возвышеннейшего пред понятиями древнего язычества, всё это принадлежит Христианству, влияния которого они не могли избежать, и подчиня­лись ему волею, или неволею.

В самом деле, для сравнения новейшей философии с древнею – дохристианскою, и для определения её совершенства, насколько она превосходит сию последнюю, надлежало бы закрыть великую книгу св. Евангелия, и вме­сте с нею уничтожить все бесчисленные книги, происшедшие от него, надлежало бы уничтожить идеи, законы, нравы и обычаи, которые от него получили своё усовершенствование, – и наконец самые материальные памятники, на которых держится рационализм новейших философов и развивает свою деятельность. Но сделав это, мы не­обходимо придём к тому результату, что нельзя оставить догматов евангельских без того, чтобы не лишиться всего, что со­ставляет лучшее произведение разума, не утратить нравственности самой совершенной и сообразной с природою человека.

Как бы ни казалась странною и изуми­тельною эта мысль нашим свободным мыслителям, но она подтверждается многочи­сленными сочинениями, составленными не в духе христианском, принцип которых есть тот же самый, которого держались рационалисты дохристианские, и из которого развились все их заблуждения, хотя в настоящее время влияние этого принципа сделалось гораздо слабее и значение его гораздо ограниченнее.

Новейший рационализм, так же как и древний, отвергает идею творения, или проходит этот пункт молчанием, с тою целью, чтобы показать, что он не верит в этот догмат. Он допускает Бога, но Бога в том смысле в каком он допускается Платоном, т. е. в смысле организатора, а отнюдь не творца. Он допускает мiр вечный и существующий сам собою. Существа, которые его составляют, не знают зависимости, свойственной существам вышедшим из ничтожества, напротив, они так же независимы, как и Божество. – Если допустить вечный мip, то логика необходимо приходит к тому же нечестивому заключению, к которому пришли деисты, только другим путём. Не отрицая могущества Божества, они рассуждали о его законе и его правах, но эти права его бессильны и лишены всякого значения: Бог ничего не сделал, ничего не сказал, чтобы заставить уважать их. Каковы бы ни были почести, какие они воздают ему в своих сочинениях, но они предполагают всегда в самом человеке такую совесть и такой разум, которые сами по себе достаточны для людей без авторитета божественного; следовательно выходит, что люди сами обладают благостью и врождённою им правотою.

Кант объясняет нам одну из причин, побуждающих отрицать догмат творения. – «Необходимость, говорит он, по которой человеческому духу врождено стремление к познанию главного начала и последнего кон­ца всех вещей, есть неизмеримая глубина человеческого разума». Этим положением своим Кант незаметным для других образом перенёс начало и конец всего существующего в разум человеческий. Ибо, по понятию этого философа, существо необ­ходимое, допускаемое нашим умом, как начало и конец всех вещей, не имеет бытия действительного, которое могло бы сказать о себе: Я от вечности и вне меня ничего не существует такого, что произошло бы не по моей воле. Следовательно, без этого су­щества, по нашему представлению, одним разом должно уничтожиться всё находящее­ся вокруг нас. Но по разуму германского философа, существо необходимое есть только логическое возможное, которое принадлежит понятию нашего разума. В таком опреде­лении и мы видим только язык одного воображения, а не чистого разума. Это воображение и было причиною того, что все философы ревности вдались в свои заблуждения. Если они и говорили о существе вечном, то тем не менее оставили веру во всемогу­щество творца вселенной, – и почему? Потому, что их воображение не могло представить себе действия Бога, в котором он производил бы сущее из несущего. Сколько есть и теперь еще философов, которые обманываются этою иллюзией, прикованной к одному пространственному мipy, далее и выше которого ничего не может представить себе их воображение. И действительно, воображение представляет себе лишь величины, протяжения, формы, т. е. явления законченные, огра­ниченные, несовершенные, случайные. Если оно хочет идти далее этого, то необходимо должно придти к сумасбродству, как и в самом деле приходит к нему. Но ум го­раздо сильнее воображения; невидимое есть его достояние и прямая сфера его       ведения; он ничего тут не воображает, а только постигает, сознаёт; он имеет самую точ­ную и твёрдую идею, что существо необходи­мое есть в тоже время и всесовершенное, которое не только возможно само по себе, но есть вместе существо в высшей степени реальное, без которого теряется всякое понятие о бытии случайном, условном, несовершенном, видимом.

Мысль о Боге, как существе самобытном и всесовершенном, столь же положи­тельно и верно ручается за действительное существование его, как верно и твёрдо доказывает наша мысль «действительное, а не мечтательное, существование нас самих. Скажем словами Декарта: «я существую, по­тому, что я мыслю; я существую реально, по­тому что я реально мыслю, – итак я есмь существо, которое сознаёт себя, которое убеждено в себе прямым и чистым знанием, – знанием самым точным из всех знаний, потому что оно есть непосредственное действие нашей души, как субстанции, или действительного существа. Но если я сознаю себя, как субстанцию, то вместе и чувст­вую, что субстанция эта несовершенна, пото­му что мысль моя есть явно несовершенна. Это факт также несомненно верный, и он есть факт сознания нашего бытия. Но как я сознаю несовершенство собственного бытия, то в тоже время не могу не созна­вать Существа всесовершенного, которое есть начало моего бытия: это опять факт совер­шенно несомненный. Как мой разум созна­ёт действительное существо, которое мыс­лит этим самым разумом, так точно этот же самый разум, сознавши, что моё мыслящее существо несовершенно, ограниченно, обусловлено, конечно, – сознаёт Существо всесовершенное, бесконечное, неограниченное, необходимое, безусловное. Он возвышается от несовершенного к совершен­ному, от конечного к бесконечному, от условного к безусловному, возвышается си­лою врождённою ему, которую он носит в себе самом, как такой авторитет, который не имеет нужды опираться ни на ка­кой посторонний принцип, или прибегать к какой либо другой, более твёрдой и могущественной силе».

Этот ход мыслей, который делается для нас так прост и ясен с того време­ни, как Христианство открыло нам природу Божию, был так тёмен и труден для древних философов, что нужен был весь гений Платона, чтобы проследить его; да и сам Платон запутал его двумя величай­шими заблуждениями: одним относительно вечности мiра, а другим относительно вечных идей, умственных образцов или видов, которые имеют будто своё бытие в Боге, независимо от Бога.

Разум, развившийся под началом христианства, способен удовлетворить всем потребностям людей, коль скоро они будут умеренны в своих требованиях и ограничат себя тем, что станут заключать от бытия своего конечного существа к бытию Существа бесконечного; в чувстве собственного ничтожества и крайней бедности мы, ко­нечно, смутно и неопределённо сознаём Су­щество всесовершенное, но и при таком сознании, мы не можем в тоже время не чув­ствовать себя облегченными, утешенными и возвышенными, при чём уже не имеем нужды и желания искать какого-то высшего на­чала вещей в одних лишь созерцаниях своего ума, или же допытываться, какова сама в себе, природа Существа всесовершенного, невидимого, бесконечного.

Гордость философского ума, заставила его желать и стремиться к тому, чтобы изме­рить природу Божию. Если мы поддадимся этому искушению, или если мы вздумаем представить себе, как Он сотворил мiр, то вместо того, чтобы удовлетвориться познанием того, что Он есть наш Творец, мы представим себе мiр несотворённый; и как скоро мы ложно представим себе это, то уже очень логично можем заключать, что тот, кто ничего не получил от Творца, ни­чего и не должен Ему, и следовательно не сотворённый мiр не только ничего не получил от Бога, но и сам существенно и не­обходимо владеет всем тем, что у него есть существенного и совершенного. К та­кому действительно заключению и пришли философы новейшие, гордость которых хотела сделать что-то такое, что выше ангельского понимания; она хотела постигнуть Бога и Его природу; и она не в состоянии была этого сделать, – она не могла постигнуть сущности Божией. А после того, как исчезла идея о Боге, как виновнике нашего бытия, исчезла и идея о едином Законодателе, – и человек напрасно искал какого-то высшего авторитета, лучшего своей природы, из которого мог бы заимствовать понятие о нравственно­сти. – Вместе с этим бесполезно стало че­ловеку искать того, во что нужно веровать, И в чём он должен упражняться так, как указано ему в откровении; бесполезным сде­лался и самый вопрос о высшем автори­тете, превосходно определённом божественным учением, излишним оказалось насле­дование о законах, об обществе, о какой-либо власти. К чему зависеть ему от того, чему он не подчинён ни по своей приро­де, – так как она вечна, – ни по праву или власти, лучшей и высшей этой природы?

Какая же сила, какое средство останется тогда для сохранения и поддержания нравственного порядка? Ложные условия, призрачные договоры. Но эти условия, эти договоры тог­да только признаются, когда они имеют лишь временные интересы, пользу для дого­варивающихся взаимно лиц, их целей и намерений, когда служат порукою неприкосновенности внешней свободы и общественной силы. Но все политические расчёты и общественные постановления не непреложны, не вечны; ибо они суть произведения если не одного какого-нибудь гениального человека, то являются как дело многих поколений. Человек имеет тысячу способов постро­ить и украсить свои дома, свои дворцы; точно так же он может дать самые разнообразные формы, более или менее удачные, более иди менее важные и своему политиче­скому зданию. Но как произведениям ис­кусства нужны своя почва и предварительные материалы, так точно и правительствам или обществам нужны свои принципы и нрав­ственные правила. Но возможны ли эти прин­ципы, эти правила, если они не вытекают из воли, высшей всего человечества в со­вокупности? Поистине невозможны! Что мы находим в основании всех учений антихристианских? Человека, и всегда человека; его верховность не какую-либо ограниченную, но всегда бесконечную. Это мы видим в произведениях философских, встречаем в истории, в литературе, на учительских кафедрах, в мистических постановлениях многих тайных обществ. Те, которые обя­зываются быть последователями этого учения, или проповедовать его, всегда начинают признанием или исповеданием такой апофеозы разума, а оканчивают чистым пантеизмом. Эти люди, гордые своим посвящением в тайны и исполненные непримиримой враж­ды к христианству, не сомневаются в том, что они возвращаются к заблуждению, скрыт­но заключённому в древнем богопочтении, которое весьма ясно сознается посвященными в древние таинства языческие и через них переходить в различные школы философские.

Когда мы говорим о боготворении (апофеозе) разума, то не должно думать, будто мы не знаем, что эта благородная способность доходить до самого жалкого уничижения: его собственная гордость доводит его иногда до невольничества. Ни в каком случае он не бывает столь послушен, как находясь под властью заблуждения и страсти. С тех пор, как поборники нового порядка вещей решились ниспровергнуть владычество древле от­кровенной истины, они простирают свой не­навистный либерализм, а лучше сказать деспотизм и на понятия общества, – и притом очень легко. Самые ревностные приверженцы свободы подчиняются этому деспотизму вследствие своей ненависти к вере, – и души, развращённые низкими страстями, принимают его также вследствие своего рабства этим страстям. Нововводители, как винов­ники всяких революций, при своём учении провозглашают свободу тех, которым они на самом деле жестоко дают чувствовать всю тяжесть неволи.

Таким образом, они путём мнимой самостоятельности стремятся к рабству, – а мы идём путём повиновения к свободе.

Как бы то ни было, только боготворение разума провозглашается повсюду, уже только исчезает искренняя вера в христианское откровение. Это боготворение разума существует и тогда, когда отречение от истинной веры не обнаруживается посредством внешнего отделения и явного отступления от наших верований и нашего богопочтения. До­пущенное раз, хотя притом в тайне серд­ца, это отречение приводит человека на де­ле к ужаснейшему атеизму. У него тогда ничего не остаётся более, кроме лишь веры, неугодной Богу, и крайне для Него оскорби­тельной; потому что Он является лишённым всякого влияния на ум и волю человека. Су­щество всемогущее и бесконечное в этом случае есть не более, как царь, кото­рый по-видимому царствует, но в тоже вре­мя ничем не управляет; Он низводится ещё ниже: царствование Его есть пустое, не имеющее никакой силы и не заключающее в себе всеобщего начала, объединяющего тех, которые принадлежат Его царству. Бог, не имеющий влияния на совесть, не есть начало ни религиозного, ни нравственного единства: тут каждый исполняет свой закон, которому хочет следовать. Но закон, как мы это сказали уже, есть ничто, если он не основан на авторитете высшем авторитета человеческого, если он есть толь­ко правило, которое каждая воля может признавать или переменять, или совсем отвер­гать, смотря по своему произволу.

Такое гибельное влияние философских систем, утверждающихся на одном разуме и отрицающих богооткровенную религию становится тотчас ясным, как заблуждение перестаёт быть частным занятием людей, посвятивших себя науке, и как скоро оно выходит из тесного, школьного круга, чтобы распространиться в массах наций. Не напрасно удивляемся и страшимся анархии, которая нас поражает одним своим приближением. Мы раскроем тайную, но притом действительную причину её. Что ни говорят защитники порядка для отвращения её, хотя и имеют они всю справедливость на своей стороне, каких доводов ни представ­ляют к отрицанию и подавлению её; но на­прасны будут все их ycилия! Она неотра­зима и неизбежна там, где только падает христианская религия! Заблуждения, опустошавшая мiр до Иисуса Христа, возвращаются тотчас же, устремляясь как бы чрез крутую отлогость или скат горы. Вольно­думцы торжествуют и представляют как доказательство справедливости своих убеж­дений то, что мip ещё держится и не низвергся в пропасть, которую изрывает для него их ложное учение; но что доказывает самое это их учение, когда, с одной стороны, оно не может управлять мiром и благотворно действовать на него, – с другой, когда этот мiр находит в нашей вере спасительный оплот против бурного, опустошительного потока их заблуждений?

Когда мы говорим о заблуждении, мы предполагаем, что заблуждение находится там, где духовность души, её бессмертие, её свобода отрицаются прямо или косвенно, там, где эти, истины становятся предметом сомнения, где в них слабо верят и где по этому самому они не могут служить подпо­рою нравственности. Мы предполагаем несомненное и бесспорное заблуждение во всех системах, которые отрицают Бога, Его провидение, Его единство, Его творческое мо­гущество, Его отличие от мiра, или которые каким бы то ни было образом этого Отца наших душ представляют чуждым нрав­ственного закона, управляющего людьми. Мы предполагаем, что есть погрешности в нравственности, которая погашает любовь к Богу и ближним, оправдывает эгоизм и жестокость сердца, которая уничижает истинную дружбу и любовь, низводя их до степени бессознательных инстинктов животных.

Такое учение привносит в обще­ство раздоры, – то не признавая нрав власти, то прав народа. Все эти заблуждения нахо­дятся во всех школах антихристианских. Они очень ясно высказаны многими; они же составляют принцип всех других философских теорий, хотя эти теории не доведе­ны еще до последних своих выводов.

Когда мы говорим об истин, мы пред­полагаем, что истина пребывает в догма­тах, которые сообщают познания о единой, истинной причине видимой нами вселенной и человеке, поставленном в ней господином; – в догматах, открывающих нам правду, без которой человеческая правда невозможна, и Промысл, который один со­ставляет причину порядка, царствующего в природе и обществах человеческих.

Когда мы говорим об истине, как всеобщем и коренном основании христиан­ской нравственности, то предполагаем, что нельзя оспаривать этого основания её, на ко­тором утверждаются все законные и свя­щенные связи сердца человека в семействе, в обществе, и поддерживаются чувствования, благоприятные целомудрию, святости супружеского союза, охране детства, помощи бедняку. Относительно всех этих пунктов христианство достаточно доказало не только своё превосходство, но так же и то, что од­но оно имело силу сохранить точные прави­ла всех добродетелей, что оно одно достигло того, что заставило исполнять их если не всех людей, то по крайней мере тех, ко­торые имеют на то добрую волю. Так ду­мать и утверждать мы имеем преизбыточе­ствующее право, ибо в одном только христианском учении находим в полном све­те все прекрасные правила самой высокой нравственности – и ни одно из них несо­вместимо с системами новейших рационалистов. Чего же домогаются после этого рационалисты, и каких других можно ожи­дать от них последствий, кроме одних то­лько опустошительных завоеваний? Скажут: они ищут свободы, веротерпимости, равен­ства прав, одинакового для всех покрови­тельства законов? Исследуем эти их притязания.

С правами равенства, о которых нам нужно говорить, не управишь людьми, не за­ставишь их действовать по требованиям одной добродетели. С такими правами об­щество по-видимому имеет на своей сторо­не ту выгоду, что в нём каждый может защищаться от злоупотребления и притеснения власти. Выгода эта в самом деле без­мерна и несравненна; но и тут злоупотребление может быть столь ужасно и свободно что все усилия правительства были направ­лены к ограничению общего равенства прав, для того, чтобы положить пределы своеволию тех, которые хотели присвоить себе уже слишком много прав и расширить их далее надлежащего, как это было доказано во время революций, произведших такое злоупотребление. Но и сами правительства не избежали злоупотребления, при достижении своей благодетельной цели; следствием та­кого злоупотребления были: тирания, неволь­ничество, рабство, непомерное право отцовской и супружеской власти. Все это было сильно преобразовано и значительно смягчено религиею, как это показывает история, – религиею, которая все это осудила во имя Бога, осудила и самую философию, провоз­глашавшую о таковых правах человека, – во имя лишь того же самого человека. Филосо­фия уже показала свое бессилие и несостоятельность в поддержании общечеловеческой свободы и приведении людей во взаимное правильное отношение друг ко другу. Отсю­да происходит борьба между властью и сво­бодою, борьба в прошедшем, борьба в настоящем. Напротив, при участии христианства, свобода, хотя часто в продолжение долгого времени была не признаваема, однако же всё-таки её стеснение мы видим не в таких размерах, в каких было во вре­мена дохристианские. Притом христианский принцип, который покровительствует сво­боде, постепенно достигает своей цели. Под его влиянием всегда являлись люди, которые смело возвышали свой голос в защиту человеческой свободы и доставляли ей торжество. Они всегда это делами с великим благоразумием, доходившим иногда как бы до боязни, а иногда эти защитники человеческой свободы даже смешивали угождение власти с почтением к ней; но за то они никогда не превращали свободу в своеволие; они не продавали ее, не делали постыдного торга ею, они не подвергали её всем опасностям, которые ей угрожают, когда она не имеет никакого для себя ограничения и выступает за пределы, назна­ченные ей Богом.

Итак, равенство прав, за которые под­визаются защитники свободы и увлекают на свою сторону легкомысленных, воспламеняя их воображение самыми блестящими надеж­дами и пышными обещаниями, есть дело не­сбыточное и неосуществимое в действительном быту человеческих обществ; ка­кими именами ни украшали бы они эти вымышленные ими права, которыми они хотят одарить человечество, – божескими или человеческими, – только об них нужно сказать то, что равноправность, на которой думают основать безграничную свободу, не восходить к самому Богу, чтобы в Нём иметь своё подтверждение и освящение, и не может быть согласна с вечными принципами порядка, установленного Его провидением. Следовательно, равноправность и всякое постановление, придуманное в пользу её, могут иметь лишь значение мечтательное, и являться в действительности на самое короткое время, оставляя притом по себе ужаснейшие бедствия и величайшее зло.

Возмутители общественного порядка и законной власти, жалуются на нетерпимость вероисповедания, на стеснение совести людей в деле религии; потому они хотели бы ви­деть общую всех свободу в хранении веры и исполнении обязанностей богопочтения. Но в самом ли деле они хотят быть покро­вителями веры и благочестия? Трудно верить в их ревность о вере и благочестии, когда уже доказано выше, что все противники христианства не имеют никакой другой веры, кроме веры в свой разум, и не знают иного Бога, кроме своей природы, испорчен­ной грехом и омраченной страстями, для которых всякий закон и внешнее постановление, основанное на евангельской истине, пред­ставляются как притеснение и насилие природы. Справедливы ли после этого их жа­лобы на христианство, стеснительное будто бы для веротерпимости и свободы совести в деле религии, когда само христианство, ко­торое покланяется Богу духом и истиною, никогда не хотело и не может хотеть, что­бы кто-нибудь принуждённо покланялся пред священными алтарями, когда оно никак не признает и не одобряет одной наружной ве­ры без веры внутренней и чуждается исповедания чисто материального и внешнего; ибо как иначе назвать вынужденную религию, в которой совсем не участвует душа чело­века? И не чистая ли это клевета на христианство, будто оно проповедуя, более чем все другие религии, искреннюю, живую лю­бовь людей, на самом деле находится в постоянном противоречии с этим своим принципом? Не будет ли более разумно сказать, что самая чистейшая религия христианская требует, с одной стороны, покро­вительства властей против смут и мятежей, привносимых в мирное её исповедание бур­ными и дерзкими людьми, а с другой – она нуждается в предупреждении теми же властями увлечения толпы, легче пленяемой прелестью новизны, пылом страстей, интригами, недобросовестностью провозвестников равенства прав, действующих на простые умы более хитрыми уловками, нежели разумными убеждениями и доводами. Она не хочет принуждать никакую совесть и насиловать ее; – скорее она может требовать, чтобы со­весть была защищаема от притеснений, которые очень часто ей делает мятежная партия злоумышленников.

Такой образ мыслей может быть подтверждён всею историею Церкви и гражданских обществ. Как бы то ни было, только новейшая философия, не смотря на то, что она наследовала все теории о Боге и чело­веке, – теории предшествовавшие Евангелию, не даёт ни тех обеспечений порядка и подчи­нения, какие доставляет христианство, ни истинной свободы, ни истинной веротерпи­мости, ни наконец – и тем более – закона для разума и воли. Опыт решительно и вполне против неё.

Из представленных нами рассуждений видно, что догматические и нравственные заблуждения, противные здравому разуму, осуждённые и отвергнутые чистою совестью, были прямым наследием и достоянием тех, которые отказывались верить в откровение и таинства христианские; напротив, истины догматические и нравственные, признанные разумом и совестью за единственно верные и непогрешимые, за несомненно плодоносные для добродетели, за единые, достойные бессмертного существа человека, – эти истины всегда были дороги тем, кото­рые веровали и веруют в откровение и в догматы христианские.

Итак, христианские догматы вполне благоприятствуют добродетели и неразрывно соединены с нею. Нельзя поэтому предста­вить ни одного разумного возражения против учения, какое даёт нам Евангелие. Это уче­ние очищает и утверждает всё, что остаёт­ся лучшего в понятиях ума естественного и требованиях неиспорченной совести. – Да! – действительно, есть такое близкое отношение между лучшим проявлением духа человеческого и между истинами, возвещаемыми христианскою религиею. – Христианские догматы служат самою прочною подпорою разума, живым началом нравственности, самым сильным побуждением к исполнению её обязанностей и к упражнению в добродетели. Другой причины, почему люди не пере­стали уважать добродетели, и не сделались окончательно развращёнными, мы не можем указать. Эту причину не составляет философский разум, независимый от преданий, не ведающий христианского наставления, или отвергающий его. Этой причины нельзя отно­сить и к успехам цивилизации, иначе назы­ваемой прогрессом человечества, как это скоро мы докажем. Если эти причины, взятые вместе, не могли даже восстановить истин естественных, – испорченных, затемнённых, или даже совсем утраченных, – то не остаётся ничего более, кроме христианства, которое одно совершает их возобновление и их торжество, потому что везде, где только оно было возвещено и принято с верою, вслед за ним явля­лось их восстановление. Оно спасло науки, которые каждый рассудительный человек почитает истинными, спасительными и благоприятными для добродетели. Истина и добродетель получены нами отнюдь не из заблуждений разума и совести; они не погибли на земле единственно вследствие благого употребления, которое люди делали из этих своих способностей. Если эти способности ослабевали и уклонялись от своего назначения там, где воцарялась независимость, то невозможно думать, что бы эта независи­мость могла быть условием нашей законной свободы, надежным путём к открытию добра и истины. Действие необходимо заклю­чается в своей причине; оно находится в своей причине хотя таинственным и неизъяснимым образом, – но всё-таки оно нахо­дится в ней. – Никто не знает, каким образом бывает плодоносна виноградная лоза, посаженная на благоприятной, тщатель­но возделанной почве, – и между тем никто не сомневается, что бы она не имела в своём благородном корне и в благоприятной земле, орошаемой потом виноградаря, не имела таинственного источника плода, полезного человеку!

Природа полна таких таинственных явлений, и при всём том никогда не слу­чается, чтобы вера, с которою мы принимаем их, хотя на минуту ослабевала в нас: видя явление, мы верим в принцип. Примечая сбережение разума и совести че­ловеческой там, где христианство оказы­вает существенное и действительное своё влияние, и напротив, усматривая упадок и гибель того же разума и совести там, где влияние христианской религии исчезает или не даёт себя чувствовать, – чему другому припишем это явление, как не могуществу христианского учения, всегда способного пред­охранить разум от заблуждений, поддер­жать его слабость, спасти от скачков и вывести его на путь истины и добродетели?

Размышлений этих достаточно для того, чтобы отвечать на странное предубеждение некоторых умов, которые бредили в своих мечтах, будто самые заблуждения ума достаточно сильны, чтобы доставить челове­честву порядок, внушить достоинство, при­вести к счастью. По их понятиям, таинства наши суть не что иное, как фантастические выдумки, которые тем не менее плодоносны и благотворны для действительности. Эти легкомысленные умы не поняли лишь одного, – что ничтожество всегда бессильно породить какую бы то ни было действительность, – умственную, или физическую. Значит, должна быть какая-нибудь действительная, а не мечтательная причина, от которой происходит что-либо действительное. И если действительность высока, если она образует самую полную совокупность истин, соединение самых благородных чувствований и самых лучших добродетелей, то причина, – будьте в этом уверены, – всегда достойна той прекрасной действительности, которую она произвела!

Пусть в этом случае справедливость наших мыслей подтвердит эмпирический метод дознания истины, – тот метод, кото­рый признаётся некоторыми единственно надёжным руководителем к познанию вещей. Действительно, мы не видим на опыте ни субстанций, ни самых сущностей предметов, а заключаем о них по явлениям; мы судим о добром или худом их влиянии на здоровье, на жизнь человека, об их взаимных отношениях, и вполне уверены, что все эти явления вытекают из какого-то сокровенного, тем не менее действительного начала. Как же не признать нам действительным, а не каким-либо вымышленным началом христианство, когда оно свидетельствует о себе такими благотворными явлениями в жизни всего человечества?

Для того, чтобы доказать незначительное влияние христианской религии, нам представляют поведение таких христиан, которые, не имея христианского духа, совершенно хо­лодные к вере, доставляют свою веру в одних только внешних знаках. Но что доказывают эти примеры? То, что в них нет никакой силы возражения против сущ­ности христианства. Вместо того, чтобы рассматривать и размышлять о человеке живом, – представляющие упомянутое нами возражение удовлетворяются лишь наблюдением над трупом; вместо того, чтобы судить о благотворности религии христианской по чи­стой пшенице, которую она производит, – её обвиняют плевелами, растущими между пше­ницею, которые имеют своё семя и своё на­чало, образующее их. – Можно ли обвинять законы и правительства в том, что среди обществ человеческих бывают мятежи и беспорядки? Нет; напротив они, при самом своеволии непокорных мятежников, остаются мудрыми и благодетельными для общественного мира и спокойствия. Точно так же нужно рассуждать и здесь. Бог, открывая Себя человеку, не изменил при­роды человеческой. Он не ограничил чело­века законами своими так, чтобы он не мог отступать от них и не погрешал бы ни в поведении, ни в исследовании истины. Предоставляя человеку свободу, Бог не хочет лишать его этого дара и делает со своей стороны только то, что даёт ему не­обходимые средства для того, чтобы он мог сделать свою жизнь правильною, чтобы он мог избегать заблуждений, могущих его испортить и развратить. И эта цель боже­ственная вполне достигается христианскою ре­лигией; ибо мы должны признать, и никто не может отрицать того, что она открывает людям не только истины высшие разума, но что она поддерживает догматы, доказатель­ства которых может находить в себе и сам разум, что она не только усовершает совесть человеческую, но возвращает ей естественную правоту, от которой она име­ла несчастие уклониться.

Если бы нас спросили, какую поддержку, какое спасение могут находить для себя лю­ди в истинах откровенных, когда они по самой сущности своей далеко выше разума? Каким образом они могут узнавать прав­ду, и быть твёрдо убеждёнными в том, что сверхъестественно? На это мы в свою очередь можем ответить также вопросом: какая вам нужда допытываться самой при­чины, каким образом это так бывает? Не должно ли удовлетворять ваше любопытство самое явление, если только оно само по себе действительно и подлинно верно? Что мiр человеческий владеет истиною и поль­зуется происходящими от неё плодами, это известно каждому, – а что истина эта полу­чена не от философского разума, в этом пусть будут убеждены философы. Философия всегда останется философией; – в будущем она останется тем же, чем она есть и ныне, чем была и в века прошедшие; – прямее говоря, она всегда была, есть и бу­дет совершенно слаба и бессильна против религии христианской, она даже слабее и всех ложных религий. Не было и нет народа – даже до дикарей нового света, поклоняющихся на берегах своих рек, или в глубине своих громадных дебрей и лесов великому духу, – который не стоял бы ближе к истине, чем материалисты, возникшие в продолжение немногих лет в наших образованных обществах, каковы некоторые, современные нам философы, которых имена и сочинения разглашаются по всей Европе.

Это важное наблюдение над практиче­скими заблуждениями и погрешностями, в которые впадает философия, презирающая откровенное учение, довело некоторых философов до того, что они в разумном и нравственном прогрессе, обязанном лишь христианству, видят прогресс чисто человеческий.

Такое пустое предположение новейших рационалистов бездоказательно. Если вопро­сить памятники исторические, то и они засвидетельствуют, что во времена самые бли­жайшие к началу человеческого рода, так сказать, во времена его младенчества, были самые чистые понятия о Боге, о Его един­стве, о Его творчестве и провидении; они же показывают и то, что были суеверия самые грубые, нравственность в высшей степени испорченная, пантеизм преуродливый, пренелепый; потом, по мере того, как люди более и более приближались ко времени пришествия Мессии, они более и более удалялись от первоначального откровения, делались всё более и более чуждыми откровению Моисея, А что касается до исключений из этого, то они объясняются знакомством некоторых философов с книгами св. Писания.

Мнимый прогресс этот ещё более будет необъясним, если обратить внимание на то, что все современные мыслители, остав­ляющие христианство, принуждены снова браться если не за целые системы, предшествовавшие великой эпохе возрождения мipa, то за принципы, на которых основывались эти системы, и за нравственныt заблуждения, до которых они доходят самым естественным путём. Это вечное возвращение всех софистов к древнему деизму и пантеизму должно бы предостерегать и предупреждать всех, что в деле религии и нравственности успех или прогресс собственно человеческий есть мечта, что можно доказать самым очевидным образом.

Пусть этот прогресс, – обратите на это всё ваше внимание, – этот прогресс, о котором нам говорят, изобретал бы принци­пы такого рода, которые были бы неизвестны древним и которые возвышали бы разум человека и усовершали бы его сердце. Но такого развития не представляет нам про­гресс; такое развитое и невозможно само по себе, если не знать основательно и глубоко сущности христианства, свойства учений, противоположных ему, и наконец природы человеческого духа.

Да, это развитие невозможно прежде все­го без глубокого знания сущности христианского учения. Мы можем бесспорно доказать это самою противоположностью христианства учениям философским. Два противоположные учения не могут быть – одно принципом, а другое раскрытием или развитием. Учение философское полагает человека средоточием всего мipa и заставляет целое творение обращаться вокруг него, – почти так же, как Птоломей поступил с зем­лёй, сделав её центром, вокруг которого обращаются солнце и планеты. Христианство исповедует, что Бог есть начало и конец всех существ, что все они происходят от Него и к Нему должны возвратиться не так, как к своему средоточию, в котором они были бы все собраны и поглоще­ны, но как к своему первообразу, к кото­рому они естественно стремятся и в котором пребывает их жизнь, совершенство и блаженство.

Как прогресс астрономический состоял не в развитии ложной астрономической системы, а в перемене самого воззрения на мироздание, так равно и христианство не могло быть развитием учения, которое мы признаем за коренное заблуждение, потому что это учение было необходимым источником множества других заблуждений догматических и нравственных. Возвращаться к этому пагубному источнику вовсе не значит стремиться вперед, напротив приближаться к векам языческим; это тоже как если бы науки отказались от учёных принципов трёх последних столетий, чтобы при­нять принципы, которых так долго придерживались науки физические в период плачевного язычества.

Философы прогрессисты не знают не только сущности наук, – но не понимают также природы человеческого духа, кото­рый был ослаблен, омрачён заблуждениями разума; а нравственные ошибки приводят его ещё в большее затмение, потому что они пленяют волю, которая в свою очередь увлекает все наши способности. Утвер­ждать же, что разум человеческий может идти вперёд, развивая ложные начала, зна­чит поддерживать самую грубую нелепость. Движение разума вперёд, его исцеление и спасение от заблуждения, его истинное развитие, – должны начаться с того, чтобы совсем оставить ложное направление, сойти с кривого пути и вступить на лучший путь. Возвращение это зависит от воли, которая, если только она достаточно устойчива в своих намерениях, хочет, во что бы то ни стало, достичь цели, усматриваемой разумом и желаемой сердцем.

Приняв такое благородное намерение, человек не стремится к саморазвитию, не заботится о прогрессе; – он снова начинает свой путь. Тогда только, – именно тогда он идёт вперёд по доброму пути, потому что и ум и сердце идут быстро, безопасно и радостно к пределу, к цели, которыми они проникнуты и оживлены. Таким путём идут христиане, если они проникнуты живою верою в единого Бога Творца, в единого Бога Спасителя, Отца человеков; – разум их получает новое просвещение; Бог, соб­ственная душа, люди, общества, целый мiр, – словом: всё представляется им в другом виде. Так было прежде, так будет и всег­да. Едва закон евангельский, закон находящийся в гармонии с бесконечной мудростью и с новым человеком, – с таким, каким он был в первоначальном план, начертании, таким, каким он должен сделаться чрез сверхъестественное перерождение, – едва закон этот был обнародован, как тотчас же пролилась новая жизнь в души. По мере того, как небесные истины входят в общества, в правительственные постановления, в школы, – идолослужение и натурализм исчезают и самое учение о них умолкает, развращение нравов не находит уже более для себя утверждения и поддержки в законах, все права преобразовываются и новый мiр начинает своё бытие. Тут не видно ни развития, ни прогресса, но является полная перемена и радикальная, вследствие кото­рой упраздняются господствования идеи, нравы и правила жизни.

Из такой благодетельной перемены, без всякого сомнения самой великой и отрад­ной из всех, какие только представляет нам история человечества, мы позволяем себе вывести то заключение, что виновник откровения христианского, есть равно винов­ник и творец и внутреннего откровения, называемого нами разумом. Если только вы захотите поразмыслить об этом, то увиди­те и убедитесь, что иначе невозможно объ­яснить гармонию, царствующую между этими двумя источниками истины, и тесное соединение их, как двух светильников.

Все философы антихристианские, – заметь­те ещё и это обстоятельство, – провозглашают достаточным свет одного своего раз­ума, и объявляют вместе с тем свет откровения лишённым доказательств, или даже доходят до отрицания самой возможно­сти откровения.

Если бы они говорили правду, они долж­ны бы, по одному образованию их разума, быть более способными к тому, чтобы воз­величить истину и удобнее избежать заблуждения во всём том, чтò касается до происхождения и начала человека, до его назначения, правил, нравов и обычаев, до верховного Существа и Его свойств. В самом деле, истины легче и удобнее раскрываются, когда средства и способы, употребляемые для открытия их, находятся в совершенной гармонии с их природою и предметом. Так истины физические удобнее приобретаются посредством фактов, ощущаемых чувствами, нежели посредством чисто отвлечённых гипотез, не основывающихся ни на каком фактическом явлении. Таким образом, если бы познание о Боге и нравственности было результатом одного лишь упражнения разума, лишь одной работы чувства, – оно должно бы быть совершеннее там, где разум и чувство преимущественно были бы упражняемы. Но выходит наоборот. Теория и нравственность, изыскиваемые без помощи откровения, противны не только этому сверхъестественному наставлению откровения, но также и собственному здравому разуму человека. Мы уже показали это, рассматривая погрешности и заблуждения древнейшей и новейшей философии.

Напротив, божественное учение, полу­ченное нами из откровения, вполне удовлетворяет самый возвышенный разум. Таин­ства, непостижимые сами по себе, делаются нам понятными по благотворности своих применений к жизни человеческой во всех её направлениях. Они доставляют разуму возвышенные идеи о Боге, об отношениях Его к человеку. Для показания истинности нашего доказательства, нам надлежало бы сравнить писания христианских мыслителей с нехристианскими. Путём этого сравнения мы пришли бы к результату, по-видимому совсем неожиданному и странному; мы увидели бы, с одной стороны, что философия своими заблуждениями унижала человека в то са­мое время, когда она более и более превоз­носила его своими похвалами; мы увидели бы, как она губила в нём истинное понятие о Боге, о точном начале и происхождении мipa, о надлежащих правилах совести, – и это она делала тогда, когда силилась убедить его или в полной своей независимости от Бога, или же в зависимости очень ограни­ченной. С другой стороны, как скоро, оставив антихристианскую философию, человек начинает верить в своё происхождение из ничтожества, в свою скудость, до такой степени глубокую, что только один Бог мог вызвать его из неё, в беспредельное милосердие Бога, ― тотчас же мрак исчезал, Бог познавался, и получал достодолж­ное почтение; вместе с этим определялось и достоинство самого человека, равно как получал свою силу закон и возвращалось счастье.

Удивительна сила знания о Существе несотворённом. Человек не призвал истин­ной природы Бога, и тотчас подумал, что он сам Бог. А когда Существо верховное снизошло к человеку, человек познал на­стоящего, истинного Владыку мipa, – всемо­гущего, всесвятого, преблагого. Вместе с познанием Божества, он познал и своё до­стоинство человеческое, понял свои обязан­ности, свой долг, равно как и закон, налагающий на него эти обязанности, как су­щественно необходимое условие его совершен­ства и счастья.

Вера в единого Спасителя всех, Христа, так необходима человеку для познания Творца, что ещё и ныне везде, где только она исчезает, там или какое-либо из существенных свойств Божиих не признаётся, или отвергается Его бытие, или же наконец Его высочайшая природа смешивается с су­ществами сотворёнными. Да, – есть такое заблуждение и ныне, и оно особенно заражает умы гордые, которые, познавши Бога, отказа­лись прославлять Его и смириться под креп­кую всемогущую руку Его. Есть оно между нами, в наше время, было и во все времена. Это вовсе не есть одно преувеличение дела с нашей стороны;– это истина, о которой свидетельствуют ныне многочисленные сочинения, разные философские произведения прошлого времени, памятники различных бо­гопочитателей древности, равно как и история, представляющая заблуждения прошлого времени.

Иисус Христос пришёл в мiр для восстановления веры и нравственности, во всей их первоначальной целости, чистоте и истинности. Он, совершив это дело сам повелел и апостолам своим распростра­нять эту веру, эту нравственность в целом мipe. В этом даже смысле можно сказать, что Бог восстановил всё во Иисусе Христе. В самом деле, чрез Него только истины естественные, или первоначально откровенные, были освобождены от заблуждений, которые затемняли и омрачали свет их. Са­мый процесс распространения этих истин в народе постоянно сопровождаем был знамениями, добрыми делами и всякими чу­десами, а от этого много получило насаж­давшееся Христианство, много приобрели и самые истины, получившие такие сильные до­казательства. Много приобрели они и от исполнения таинственных предсказаний, кото­рые задолго предвозвестили пророки, – и Божие Слово явилось показать мipy исполнение это в своём лице. Эти-то таинственные предсказания должны были в свою очередь послужить опорою нового закона нравственности, гораздо совершеннейшей сравнительно с тою нравственностью, в которой упражнялись праведники древнего закона.

Итак, опыт ясно доказывает, что по­мощь могучая, необходимая и в тоже время сверхъестественная, дана была человеку не только для поддержания и укрепления его при­родных способностей, но и для того, чтобы споспешествовать им к познанию и сохра­нению истин, которых они сами по себе не могли приобрести и выработать.


Источник: Платонов Вениамин, еп. Несостоятельность рационализма в мнимой религии естественной // Православный собеседник. 1862, II. – 67 с.