Русский Афонский отечник или избранные жизнеописания русских старцев и подвижников, живших на Афоне в ХІХ-ХХ веках. Том 1

 ОглавлениеЧасть 1Часть 2 

Часть первая. Жизнеописания выдающихся старцев и подвижников русского Свято-пентелеимонова монастыря на Афоне

Иеросхимонах Арсений Афонский

Смело можно сказать, что в середине XIX века иеросхимонах Арсений4 являлся ключевой фигурой в истории возрождения русского монашества на Афоне. Промыслом Божиим этот выдающийся подвижник сыграл решающую роль в судьбе всех трех русских обителей: Русского Ильинского скита, Русского Андреевского скита и Русского Пантелеимонова монастыря. Он стоял у истоков возрождения Русского Ильинского скита и Русского Пантелеимонова монастыря, активно содействовал основанию Русского Андреевского скита, не говоря уже о том, что благодаря его прямому участию и по его благословению было создано большое количество русских келлий.

Родился иеросхимонах Арсений в Великороссии, в городе Балахна Нижегородской губернии, стоящем на берегу великой и славной реки Волги, от благочестивых родителей-мещан, фамилия которых неизвестна. По рождении он был просвещен святым крещением и наречен Алексием. В отрочестве обучался чтению и письму. Юность его была наполнена житейскими и мирскими попечениями. Но Господь, провидя в нем жилище Святого Духа, не дал ему погрязнуть в мирских страстях и похотях. С раннего детства вложил ему в разум желание заняться чтением Божественных и святоотеческих писаний, благодаря которым Алексий скоро мог рассмотреть и познать суету и прелесть этого мира и бесполезность для его души всего того, что этот мир мог дать ему. На двадцатом году жизни Алексий Бога ради оставил дом свой и родителей и пошел странствовать по российским монастырям, искать удобного места для спасения своей души.

Придя в Московскую губернию, в Пешношскую общежительную пустынь, он положил начало своей монашеской жизни, определился в число братии и три года проходил там различные послушания. Потом появилось у него желание идти за границу, по молдавским монастырям, которые тогда славились великими старцами и подвижниками. Когда он открыл свое желание духовному отцу – игумену Пешношской обители, то игумен долго его отговаривал от исполнения этого намерения, однако в конце концов благословил его, и Алексий отправился в путь. Дойдя до Киева и поклонившись святым мощам киевских чудотворцев, нашел он там себе спутника именем Никита, уроженца Тульской губернии, который после этой встречи был ему сподвижником во всех скорбях, трудах и подвигах более сорока лет до самой смерти. Взяв благословение киевских чудотворцев и помолившись им, они вместе отправились в путь.

В Молдавии, обойдя все монастыри и скиты, Алексий с Никитой нашли себе духовного отца и пастыря в Балашевском скиту, находившемся примерно в четырех часах пешего хода от города Буташана, и препоручили ему свои души. Через некоторое время духовный отец постриг их обоих в монашество: нарек Алексию имя Авель, а спутнику и сотруднику его Никите – Никандр.

Позже наставник, видя подвиги и смирение отца Авеля, благословил его на рукоположение в иеромонаха. Со многими слезами просил отец Авель своего пастыря не налагать на него тяжкого бремени сверх сил и оставить работать Господу только в монашеском чине. Однако старец сказал ему, что совершенному послушнику не подобает иметь своего рассуждения, но должен он даже до смерти творить приказанное, а не учить своего старца.

Авель поклонился ему до земли и сказал: «Прости мя, отче святой! Согрешил пред тобою, твори, как тебе угодно». И вскоре он был хиротонисан в иеромонаха и по согласию всей скитской братии определен к ним духовником. Несмотря на то что Авель стал иеромонахом, своего послушания и смирения он не изменил, во всем повиновался своему старцу и никогда без его благословения ничего не начинал.

Так, проведя в совершенном послушании и отсечении своей воли восемнадцать лет, повиновались отец Авель с отцом Никандром своему пастырю и наставнику до самой его кончины. Препроводив своего духовного отца как ходатая за себя к Господу Богу своему, на вечное блаженство, остались они сиротами и, так как по своей воле жить не хотели, решили поступить по-братски: одному у другого быть в послушании и не разлучаться до самой смерти. Сие и исполнили они на самом деле. Хотя отец Никандр и желал видеть отца Авеля своим пастырем, потому что тот был иеромонахом и духовником, отец Авель никак не соглашался с этим – быть старцем.

Так они подвизались еще немногое время, и было им обоим откровение от Бога, повелевающее идти на Святую Гору Афон и там провести остаток жизни.

Это откровение они объявили один другому и начали собираться в путь. Услышав об этом, скитские и прочие отцы начали их отговаривать, имея в виду, что в то смутное время невозможно было идти на Святую Гору, которая тогда была под властью Турции. Даже насельники Афона – и те оттуда все вышли. Говорили им, что полна Гора турок, монастыри все заняты иноверцами или стоят запертые, а в келлиях живут разбойники. По всей Турции христианам нет прохода, повсюду льется христианская кровь.

Отец Авель отвечал им: «Отцы и братия, воистину так, как вы говорите. Это и нам известно. Но как Богу угодно, так и будет».

И действительно, положение в тогдашней Турецкой империи было таковым, как говорили отцы. Еще недавно в Константинополе убили Патриарха Григория, и великое было там смущение. Но отец Авель чувствовал призвание Божье, что есть Его святая воля идти им на Афон. Он не послушал советов человеческих и, несомненно, верил, что Господь не попустит им искушений выше сил. Колебался отец Никандр как человек, но старец Авель его укреплял, внушая, что лучше послушать Бога, чем людей. И наконец решили они отправиться в путь. Что имели, раздали братии, а с собой взяли немного денег и книг.

Поехали в Галату*. Там сели на корабль и отправились в Константинополь. В Константинополе же увидели одно горе и слезы, как кровь греческая потоками льется по улицам. Сами греки говорили им: «Зачем вы, отцы, приехали теперь? Захотели разделить с нами горькие минуты? У вас ведь в Молдавии не режут так баранов, как нас здесь режут ежедневно по сто и по двести, и это происходит прямо на площадях, при всех... Отправляйтесь обратно в Молдавию. На Святую Гору вам идти невозможно, хотя бы вы и очень желали этого. По морю корабли не ходят, а по суше добраться до Афона невозможно, потому что всюду рыщут разбойники. И сама Гора Афон полна разбойников, в монастырях же, притесняя монахов, живут турки».

Но наши отцы верили и твердо надеялись, что будут на Святой Горе. В то время в Константинополе хлеб был весьма дорог. Все имеющиеся у них с собой деньги были израсходованы, частью их они оплатили проезд на корабле, а остальные отдали, добывая пищу. И вот у них уже ничего не осталось, а книг никто не покупал. Отцы ходили по торговым рядам, просили милостыню: сами питались, да еще и питали бедных греков, делясь с ними своей скудной пищей, на которую удавалось собрать хоть сколько то денег.

Так перезимовали. Сколько скорбей они претерпели в Константинополе! Про то знает только Один Господь, который их туда и послал. Дождавшись весны, отцы оставили свои книги у одного грека, а сами пошли по суше к Святой Афонской Горе. И здесь на пути они опять претерпели множество скорбей, напастей и побоев. Опять же только Один Бог был свидетелем их страданий. Как злато в горниле,

искушал их, да превратит в чистейший металл. Почти каждый час нападали на них разбойники. Но взять у них было нечего: денег не было, а одежды на них были ветхие, истрепанные. Иные разбойники только побьют, другие возьмут последние сухари, иные поиздеваются да так и отпустят. И так шли отцы более месяца и наконец дошли до Святой Горы. Было это в 1800–1805 годах.

Вот что увидели они: жилища монашеские опустели, сады одичали и заросли лесом, монастыри стоят запертые, а ополчение Царицы Небесной разбежалось по разным странам: иные скрылись по непроходимым лесам, горам и вертепам, иные затворились внутри монастырей – и мало кого из них можно было увидеть. Русский монастырь вовсе запустел и стал пристанищем диких зверей. Братия его скиталась по Святой Горе, не имея места, где главы приклонить.

Отцы наши тогда отправились к Самой Настоятельнице Горы Афон, в Иверский монастырь, к чудотворной иконе Царицы Небесной Иверской, ко Вратарнице Афонской. И когда пришли к воротам монастыря, то отцы иверские приняли их, впустили внутрь монастыря и привели в церковь поклониться Божией Матери. Придя туда и увидев Ее, русские странники очень обрадовались, пали на колени, пролили много слез и просили принять их в Свой святой удел.

Радуясь, они также удивлялись, что в такое смутное время, когда монашеское ополчение по большей части разбежалось, Она, Царица и Владычица, стоит на своем месте как ни в чем не бывало, во всем своем полном убранстве, украшенная золотом и серебром и драгоценными камнями. Турок полон монастырь, а они не могут разграбить Ея убранство.

Отцы наши спросили греков: почему те икону не спрятали в укромном месте, почему не сняли украшения и почему турки не могут похитить с нее золото, серебро, камни, представляющие такое богатство? Отцы иверские им отвечали: «А куда и зачем нам ее убрать? Она наша покровительница и защитница, Назирательница Горы Афонской. Хотя и наказала нас за грехи, но лика своего не отвернула, не до конца прогневалась и пребывает еще с нами. И так как Она на нас еще весело смотрит, то имеем надежду, что пройдут эти скорби. Теперь у нас только в том радость и утешение, что Она, Царица Небесная, пребывает с нами. Когда же находят на нас невыносимые скорби от турок и от наших немощей, то мы прибегаем к ее помощи и обретаем в скорбях своих утешение.

Вы спрашиваете: почему турки не похитят ее убранство? Они не только не могут снять драгоценностей, но не могут и войти в малый храм. Вот уже третий год живут в монастыре, а еще нога их не ступала в храме. Когда разозлятся на нас, начинают требовать от нас золота и серебра и церковной утвари, то мы отвечаем, что не имеем их, хотя на самом деле все спрятано. Ничего не открываем, готовы пострадать даже, чтобы не досталось им монастырское богатство. Показываем им

эту святую икону и говорим: „Вот на иконе много золота и серебра и дорогих камней, если вам угодно, то возьмите себе“. Они же, стоя в дверях, говорят: „Мы не можем к ней подступиться. Нас одолевает страх. Вон Она на нас как сердито смотрит!“ – и отходят посрамленные, не в силах что либо сделать. А мы благодарим Царицу Небесную за то, что Она Сама Себя защищает и нас, грешных, спасает, покрывая своей милостию. И за то еще благодарим Владычицу нашу Богородицу, что послала турок смирить нас, грешных: если бы их не было, то тогда уже разбойники нас совсем бы разорили и опустошили храм.

Еще скажем вам вот что: год тому назад великое было смущение и тревога на Святой Горе, так что и оставшиеся отцы, афонские жители, хотели бежать отсюда вон. До этого смущения пребывало на Святой Горе всей братии до сорока тысяч, а ныне осталось не более одной тысячи. Да и те хотели оставить свое место и бежать кто куда. Думали, что Божия Матерь покинула их, и оттого запустеет Святая Афонская Гора. Но когда начали так помышлять, скорая помощница, Царица Небесная, Владычица наша Богородица, явилась многим отцам и пустынникам и сказала: „Почему так испугались вы? Почему входят такие помышления в сердца ваши? Все скорби и притеснения пройдут, закончатся, и вновь наполнится Святая Гора монашествующими. Знайте, что пока Моя икона будет находиться на Святой Горе, в Иверском монастыре, ничего не бойтесь, спокойно живите в своих кельях. А когда уйду из Иверского монастыря, тогда каждый да берет торбу* свою и пусть идет кто куда знает“.

И теперь все пустынножители каждую неделю приходят к нам в монастырь и смотрят, на своем ли месте стоит Божия Матерь, и, убедившись, что она незыблемо пребывает там же, вновь возвращаются в свои пустынные келлии».

Отцы наши, услышав это, очень обрадовались, во-первых, потому, что узнали о покровительстве Царицы Небесной, а во-вторых, потому, что есть еще пустынники на Святой Горе Афон. Затем иверские отцы привели их в гостиницу и угощали целую неделю, после чего сказали: «Отцы святые, мы вас на первый случай приняли, а больше уже нас не обременяйте, потому что нам теперь и самим пропитание взять негде. У нас сорок человек турок, а кормить их нечем. Всюду разбойники, а с метохов* доходов никаких нет. Возьмите в нашем скиту святого Иоанна Предтечи одну келлию, с малой церковью. Там станете обрабатывать огород и заниматься рукоделием. Так и пропитаетесь как-нибудь. А какая в чем будет нужда, мы поможем. Ночевать ходите в монастырь».

Отцы наши поблагодарили иверских отцов за их гостеприимство, взяли в скиту келлию и жили уже там. Возделывали огород, резали ложки... Но рукоделие их тогда никто не покупал. И так перетерпели все смутное время. Продолжалось оно более четырех лет. Чем они питались? Одному Богу известно. А сами они никому о том не рассказывали. А ведь хлеб в то время достать было очень трудно. Много

раз впоследствии спрашивали старцев: «Отцы святые, чем вы питались в то смутное время?» Они же отвечали: «А что Господь сказал в Евангелии: Ищите же прежде царствия Божия и правды его, и сия вся приложатся вам (Мф. 6:33); и еще: „Воззрите на птицы небесные, яко не сеют, ни жнут, ни собирают в житницы, и Отец ваш небесный питает их“ (Мф. 6:26). Так и нас Господь питал». Так отцы наши пропитались, и не одни они, но более тысячи оставалось их на Святой Горе. И все они не оставлены были без Божией помощи.

В те годы собрали они себе великое богатство духовное. С великим терпением пережили все скорби и в недостатке для удовлетворения телесных нужд духовно процвели и созрели, принеся многие плоды. Наградил их Владыка Царь Небесный дарами Духа Святого и даровал им помощь на одоление врага – дьявола, древнего нашего супостата, чтобы победить страсти душевные и телесные. И достигли они тихого пристанища – душевного спокойствия и безмолвия – соединения ума с Богом. Отцу Авелю дал Господь дар рассуждения и прозорливости, отцу же Никандру – дар слез, так как плакал он о своих грехах день и ночь до самой смерти.

Когда после смутного и скорбного времени послал Господь Бог на землю мир: пропали все разбойники, всюду настала тишина и спокойствие, – тогда и братия вновь стала сходиться на Святую Гору. Тогда и православные христиане потекли на поклонение к ее святыням. И отцам нашим стало легче. Начало продаваться их рукоделие. Пришел один купец и купил все, у кого что было. Отцы продали все свои ложечки и получили за них две тысячи левов, т. е. 400 рублей. Отец Авель сказал тогда отцу Никандру: «Да, теперь поправим все наши нужды».

Однако в скором времени пришел к ним один мирянин просить милостыню. Отец Авель спросил его, откуда он и какую имеет нужду. Мирянин стал отвечать ему со слезами: «Я, отче святой, с острова Хиоса. Жену и детей моих турки взяли в плен. Требуют за них пять тысяч левов. И я собираю их уже два года. Набрал, слава Богу, три тысячи, а две тысячи еще надобно. Бог даст, и это помаленьку соберу». Услышав это, отец наш сказал ему: «Зайди ко мне в келью, и я чем-нибудь помогу тебе». Тот зашел, отец же наш вынул все деньги, что имел, и отдал ему со словами: «Возьми, иди и выкупи жену свою и детей». Мирянин же не в силах поверить ему, говорил: «Отче святой! Что глумитесь надо мной?! Мне и без того тяжко. Дайте мне один лев, я и пойду». Отец ему отвечал: «Нет, чадо, я не глумлюсь над тобой. Как могу я обижать человека с такой бедой! Возьми все, да иди с Богом». Пришедший к отцу заплакал, не зная, как же ему поступить, а отец вложил ему деньги за пазуху и проводил его до двери.

Отец Никандр, видя это, заплакал горькими слезами и сказал: «Отче, что ты наделал! Зачем ты отдал все деньги? Четыре года мы трудились и думали покрыть все свои нужды, а теперь вновь будем иметь скорби». Отец же наш ответил ему: «Ох, отец Никандр, разве будем мы когда-нибудь совершенными монахами? Уж не Господь ли нас провел уже сквозь столько скорбей, а ты еще немоществуешь. В самое трудное время Господь не оставил нас, пропитал. Теперь ли не сможем этого сделать? Теперь, слава Богу, рукоделие продается. Вновь будем работать да продавать плоды наших трудов, а лишние деньги отдавать Богу. Зачем беречь лишнее? Еще и ум от Божьего будем отвлекать. Станем на молитву, а ум пойдет к ним, к деньгам. Господь сказал: «...идеже бо есть сокровище ваше, ту будет и сердце ваше» (Мф. 6:21). Пусть они лежат у Бога, а мы будем и сердце там же держать». Тогда отец Никандр умилился, пал ему в ноги, плакал и просил прощения. С того дня он уже ни во что не вмешивался, а только до самой смерти плакал.

Вскоре оба постриглись в великую схиму: отец Авель, духовник, наречен был Арсением и принял схиму от схимонаха Арсения. Отец же Никандр наречен был Николаем, а принял схиму от самого Арсения. И стали уже жить они как старец с учеником, и прожили в скиту Иоанна Предтечи десять лет.

С увеличением числа братии в скиту умножилась и обычная житейская суета. Обоих отцов это очень отягощало. И они согласились удалиться во внутреннюю пустыню ради совершенного безмолвия, чтобы не иметь никаких житейских попечений и жить Одним Единым Богом. Ибо пустынник не любит молвы и суеты. Они оставили скит и прежнюю свою келлию. Взяли более уединенную келлию во имя святителя Иоанна Златоуста. Находилась она на холме, в почти непроходимом месте, около часа пешего хода от скита и на таком же расстоянии от Иверского монастыря.

Прежде это была великая келлия, но во время смуты она почти до основания была разорена. Отцы восстановили ее своими руками, только в меньшем размере, освятили церковь и пристроили к ней две жилые кельи. Так положили они начало своей жизни по пустынному уставу. Не имели никаких житейских попечений. Не занимались ни садом, ни огородом. Хотя там и были масличные деревья, но отцы не пользовались их плодами. А когда поспевали на них маслины, то приглашали какого-нибудь знакомого бедняка и поручали ему собрать урожай для себя.

В это время прославил Господь отца Арсения многими благодатными дарованиями. Со всех уголков Святой Горы шли к нему для исповеди и духовного руководства, особенно иеромонахи и иеродиаконы, жившие в греческих монастырях. Вскоре и для всех русских он также стал духовником. И не только русские, но и болгары, сербы и молдаване приходили к нему за советом. И греки почитали его за великого старца, нередко смиренно прибегая к его мудрости. Имя отца Арсения почитали на всей Святой Горе, многие просились к нему в ученики, жить вместе с ним и отцом Николаем. Однако жить вместе с собой они никого не принимали, говорили так: «С нами жить никто не может. Мы за тридцать лет едва достигли того, что и теперь еще искушаемся и изнемогаем. Хотя дух и бодр, но плоть наша немощна. И если бы благодать Божия не подкрепляла нас, то мы бы и так то не смогли жить».

С того времени, как они пришли на Святую Гору, отец Николай прожил 19 лет, а отец Арсений – 24 года. И не вкушали они ни рыбы, ни сыра, ни вина, ни масла. Пищей для них были сухари, моченные в воде, которые они носили на своих плечах из Иверского монастыря к себе на гору. Еще любили черные квашеные баклажаны, посыпанные стручковым красным перцем, которого много солили.

Вот повседневная их трапеза: сухари, перец и баклажаны. Случалось вкушали и лук, если кто принесет. Соленые маслины и смоквы предлагали только гостям. И всегда имели трапезу один раз в день, в третьем часу пополудни. А в среду и пятницу оставались без нее.

Распорядок их жизни был таков. После трапезы до вечерни занимались чтением духовных книг в кельях. Потом правили по уставу вечерню, читали всегда со вниманием и со слезами, не торопясь, тихо и кротко. Затем повечерие с каноном Богородице и на сон грядущий молитвы. Ночь всю проводили во бдении, молитве и поклонах. Если сон их преклонял, то спали сидя не более часа во всю ночь и притом неприметным образом, более сопротивляясь сну, часто для этого ночью прохаживаясь.

Часов у них не было. Но они всегда знали, который час, так как в Иверском монастыре на колокольне били часы. В самую полночь отцы сходились в церковь на соборную молитву и там читали полунощницу, а потом утреню по уставу. После утрени пели канон Пресвятой Богородице с акафистом, после чего предавались они безмолвию, пока не рассветет.

После наступления дня занимались рукоделием. Резали по десять ложек на брата в день, работая в разных местах. Разговоров между собой никогда не вели, если только о нужном и необходимом. Пребывали всегда в молчании, в хранении сердца и непрестанной умной молитве.

Ложки делали самой простой работы. Потом читали часы и молебен Божией Матери. Трапезничали. И так проводили дни и ночи в беспрестанной молитве и рукоделии.

Еще старец Арсений любил служить Литургию. Когда было у них вино и просфоры, то совершал ее почти каждый день. Однако бывало так, что они имели в них великую нужду.

Служили Литургию по большей части вдвоем. Служили ее, растворяя слова молитв слезами. Два старца, удрученные и иссушенные постом, предстояли пред Господом. Один в алтаре пред престолом Божиим плакал так, что от слез не мог произносить возгласов и только одними сердечными воздыханьями тихо творил божественные слова молитвы. А другой, стоя на клиросе, рыдал, и от плача его и от немощи телесной мало что можно было разобрать из произносимых им слов. Хотя человеческим ушам мало было слышно и понятно, но на их Литургию призревал Сам Господь по обетованию: «И на кого воззрю, токмо на кроткого и молчаливого и трепещущего словес моих?» (Ис. 66:2). Здесь «Трисвятую песнь» припевали: «...ни единого житейского попечения не имуще, и воистину ничтоже земное помышляющее», – здесь, посреди двоицы, Сам Господь пребывал по обетованию: «...идеже бо еста два или трие собрани во имя мое, ту есмь посреде их» (Мф. 18:20).

Эти два старца так возлюбили Господа своего, что ни на одну минуту не хотели расставаться с Ним, но всегда беседой с Ним наслаждались умом и сердцем, непрестанно пребывая в Боге. Если у них между собой и были разговоры, то только о молитве или о любви к Богу и к ближнему. А если кто начинал при них говорить осуждающе о своем брате, то они прекращали беседу. Всякого ближнего любили больше, чем себя самого, что явно показывали их дела.

Кто бы к ним ни пришел с какою нуждой, они никого из келлии своей не отпускали унывающим. Кто телесной ради нужды скорбел, того они поддерживали материально, если даже это было сверх сил. Последние свои книги отдавали в залог, чтобы помочь ближнему. А уже после того, как им поможет Бог, выкупали их обратно. Кто душевную скорбь имел, того утешали благими своими беседами. Бедные имели в них помощников, скорбящие – утешителей, немощные грехами – скорое исправление и освобождение от них.

О безграничной доброте отца Арсения составитель жизнеописания старцев иеросхимонах Парфений (Агеев) писал так: «Когда я пришел на Святую Афонскую Гору, то не имел у себя почти ни одной копейки. Отец Арсений благословил научиться делать ложечки, но мне не на что было купить инструмент. Когда я ему открыл это, он сказал: „О том не скорби“. Взял с окна сумочку, высыпал деньги, пересчитал, отдал мне все, что у него было, и сказал: „Возьми. Имею всего только тридцать левов“. Я заплакал и сказал: „Отче святой, а себе что-нибудь оставили?“ Он же мне ответил: „Мы сыты будем, о нас не имей печали. Нам Бог пошлет. А сколько нужно денег на инструменты?“ Я сказал, что пятьдесят левов. Он пошел в церковь, принес оттуда книгу, отдал мне ее со словами: “Иди, заложи у Кореневых и возьми денег столько, сколько надобно, а я после выкуплю,,. О, каких слез мне это стоило! Я всю дорогу проплакал. И до сих пор позабыть этого не могу. Как только вспомню, так плачу».

У отца Арсения первый вопрос ко всем приходящим был таков: «Доволен ли ты, брат, не имеешь ли какой нужды?»

Однажды брат Феоклит взял с собой все, что имел, сто пятьдесят левов, и пошел на праздник купить себе рясу и холста. Пошел и все потерял. От того он сделался весьма печален и скорбел. Увидев его, отец Арсений спросил: «Почему так скорбишь?» Тот отвечал, что потерял все деньги. Старец спросил его: «Разве

нужду великую имеешь?» Потом вынул свою сумочку и дал ему денег, сказав: «Вот только имею шестьдесят левов, иди и купи, что тебе нужно». Отец Феоклит взял. Пошел от него. Потом сам в себе рассудил: «Я человек молодой, могу заработать, а они стары и немощны и отдали мне последнее! Надеются на Бога, что сыты будут. И меня Господь не оставит! Пойду и отдам деньги назад». Вернулся к отцу Арсению. А старец денег не берет. Он же, пав ему в ноги, со многими слезами едва упросил, чтобы тот взял их обратно. Старец при этом спросил его: «Не будешь ли скорбеть?» Отец Феоклит ответил: «Не буду, отче святый. Теперь мне радостно, что удалось возвратить вам все назад».

В 1835 году приехал из России на Афон великий постник, бывший князь Ширинский-Шихматов, теперь иеромонах Аникита. Обошел всю Святую Гору, посетил и наших двух подвижников в их пустыне. Долго беседовал со старцами на духовные темы, весьма возлюбил их и избрал старца Арсения себе духовным отцом.

В это время не было у русских иноков своего монастыря, не было пристанища, где могли бы они в общежительном послушании, ежедневном руководстве отцов духовных, в молитве и богослужениях на родном языке обрести мир душевный и спасение от страстей. Будучи их духовным наставником, старец Арсений говорил, что Бог не даст им погибнуть, потому что Матерь Божия любит их особо, ведь они пришли из самой далекой от Афона страны, оставив боголюбивое и благочестивое свое Отечество, родную Церковь, благоденственные российские монастыри. «Радуйтесь и веселитеся, – утешал их отец Арсений, – что вы не в миру суетном и не в ограде многомятежной, а в тихом и небесном пристанище, в уделе Божией Матери. Скоро Царица Небесная наградит нас таким местом для спасения, что вся Святая Гора удивится. Иные будут и завидовать, а другие – радоваться и прославлять Бога. Только потерпите еще немного».

Отец Аникита, зная о том, что говорил старец, решил совершить великое дело – возвратить русских иноков в родную им обитель, на что и взял благословение у своего духовника. Но в этом благом деле возникли нестроения, так как он не посоветовался с отцом Арсением, кого именно из русских иноков пригласить в монастырь святого великомученика Пантелеимона и кого поставить над ними духовным руководителем. Не зная, какого свойства и характера все эти люди, он набрал много неблагонадежных. Впоследствии это явилось препятствием сему великому и богоугодному делу. Именно из-за этого произошло возмущение среди греческой братии, которое привело к тому, что русские иноки опять разошлись по всей Святой Горе.

Довольно много лет прожили отец Арсений с отцом Николаем в своей пустыне и пожелали сходить в святой град Иерусалим поклониться живоносному Гробу Господню. И здесь не оставил Господь рабов своих, исполнил их желание. После того как отец Аникита по своему усмотрению набрал кандидатов для проживания в Пантелеимоновом монастыре и передал материальную помощь на построение в обители храма святителя Митрофана Воронежского, он захотел паломничать во Святую землю. Узнав о таком же желании старцев, он с радостью предложил: «Не угодно ли им вместе с ним путешествовать в Иерусалим?» – на что они согласились.

Сходили они в Святой град Иерусалим, поклонились Живоносному Христову Гробу и прочим святым местам и, прожив в Иерусалиме всю зиму, проводив Пасху, возвратились на Святую Афонскую Гору, где вновь затворились в своей пустынной келлии.

Как и для каждого христианина, поездка в Иерусалим была для них большим утешением, но в то же время она оказалась для них, пустынножителей, испытанием. Вот как описывал это сам отец Арсений: «Мы были довольны всем от Бога и от людей. Лучшего нельзя было и ожидать. В Иерусалиме поклонники задарили нас червонцами. Но мы их, по милости Божией, все раздали бедным арабам. Но скорбь наша была в другом. Много лет проведя в пустыне, мы уже почти позабыли, что такое мир. А здесь окунулись в самую его гущу и суету. Больше всего скорбели в пост. Все хотели нас угостить. Принимали как самых почетных гостей. Но мы не могли вместить всего этого. Только и думали о том, как скорее доехать до Святой Горы».

Спустя некоторое время по возвращении из Иерусалима скончался сомолитвенник отца Арсения отец Николай. Случилось это 6 февраля 1841 года, на сырной неделе, в четверг. Отец Арсений остался один с Единым Богом и сам готовился к исходу. Многие желали с ним жить, но он никого не принимал целый год. Потом получил от Бога известие, что осталось ему некоторое время еще пожить в этом мире, и начал принимать всех желающих. Вскоре собралось таковых восемь человек. Тогда его заставила нужда оставить свою келлию, не вмещавшую всех подвизавшихся с ним. И ушел он в самую далекую пустыню, в скит «Лак» во имя святого великомученика Димитрия, где поселился со всеми учениками в одной большой келлии.

Скитские отцы весьма обрадовались, что пришел к ним такой светильник. Но русская братия, жившая близ Кареи и на Капсале, весьма скорбела, что удалился от нее отец и пастырь их. Жил он теперь от них на расстоянии полутора дней пути. Впрочем, хотя далек и труден был путь, но от своего утешителя они не отстали и продолжали наведываться к нему даже туда. Духовник же не велел им утруждаться, но просил избрать себе другого духовника, проживающего ближе. Но они ему отвечали: «Отче святой! Много есть духовников. Но другого такого утешителя и отца в скорбях наших обрести не можем».

Многие из учеников отца Арсения не могли вместить его образа жизни и нестяжания. Думая отойти от него, стали просить благословения, чтобы он отпустил их избрать себе на Святой Горе другое место для жительства. Он же, утешая их, говорил: «Чада мои возлюбленные, чем вы недовольны? Чем я вас отяготил? Или скорбите, что много трудов? Сидите каждый в своей келье, храните безмолвие. Не оставляете келейного своего правила и соборной церковной службы. Упражняетесь всегда в богомыслии и беспрестанной умной молитве. Всеми силами стараетесь очищать внутреннего человека и не принимать никаких прилогов дьявольских. Открываете все свои помыслы, не удерживая их, да не обладает никем из вас дьявол. Или вы пищей недовольны? И о том не скорбите. Все вам Господь потребное пошлет к насыщению и утешению. Ибо он сказал: Ищите же прежде царствия Божия и правды его, и сия вся приложатся вам (Мф. 6:33)».

Но некоторые ученики не слушали наставлений старца и говорили: «Кто может вместить твое нестяжание? Что Господь нам и пошлет, то ты все раздаешь прочим». Он же сказал им: «Кто хочет со мной жить, да подражает мне. Кто не хочет последовать моей жизни, да живет, где хочет. Я благословляю. Только живите внутри Святой Горы Афонской, а вон из Святой Горы выходить не благословляю, кроме особенной воли Божией».

После этого многие разошлись от него по прочим монастырям и скитам, кого куда Бог назначил. Впрочем, отлучились они телом, а духом и любовью все к нему остались привязаны.

Прожив в скиту три года, по некоторым благословенным обстоятельствам отец Арсений вышел оттуда с оставшимися учениками. Они купили себе келлию Святой Троицы близ монастыря Ставроникита и обосновались там. Вся русская братия весьма обрадовалась, что вновь к ним возвратился их отец и пастырь. Здесь старец оставался до самой смерти.

Отец Арсений делал на Святой Горе великие распоряжения, и никто ему не мог противоречить. По его благословению игумен Ильинского скита иеромонах Павел уступил в споре за игуменский пост братии из малороссов и оставил им свою должность, благодаря чему сохранились добрые отношения между малороссами и великороссами. Впоследствии отец Арсений и далее старался умиротворять малороссов и примирить их с великороссами, но, встретив упорство с их стороны, дал благословение молодым подвижникам, отцу Виссариону (Толмачеву) и отцу Варсонофию (Вавилову), организовать новый скит специально для великороссов, что с Божией помощью вскоре и свершилось.

По его благословению иеросхимонах Аникита (Ширинский-Шихматов) принял приглашение греков Пантелеимонова монастыря и со своими учениками поселился в древней русской обители. По его же благословению и во второй раз вошли русские во главе с иеросхимонахом Павлом в Пантелеимонов монастырь. По его же благословению после смерти отца Павла русскую братию Пантелеимонова монастыря возглавил молодой отец Иоанникий. Многих он благословил проводить жизнь свою на Афоне, хотя те и не желали этого. А многих выслал со Святой Горы в разные места, в числе таких был и составитель его жития отец Парфений (Агеев), отправленный отцом Арсением в Россию, в Сибирскую страну, для основания там монастыря. Отец Арсений был духовным отцом всех русских монахов, проживавших тогда на Афоне, и, бесспорно, не только сыграл выдающуюся роль в жизни отдельных лиц, но и повлиял на будущее развитие всех русских обителей на Святой Горе.

Старец Арсений славился по всей Горе Афон также своими чудотворениями. Расскажем о нескольких таких дивных событиях. В 1839 году в келлии братьев Кореневых лежал больной монах Иоасаф. Однажды ночью сделалось ему весьма тяжко. Ожидая смерти, пожелал он духовника. У Кореневых ночевали тогда посторонние. Двое из них пошли с фонарями за отцом Арсением. До его келлии идти было более 5 верст. Придя к нему, монахи сказали, что отец Иоасаф умирает и желает видеть духовника. Они просили, чтобы тот поскорее шел с ними, но обязательно с фонарем, так как ночь очень темная, да к тому же льет дождь. Он согласился: «Да, нужно поспешать. Брат действительно умирает. Вы идите вперед, – сказал он им, – а я сейчас соберусь и догоню вас со своим фонарем!» Отцы просили его идти вместе с ними и поспешить, но он их отослал и обещал догнать. Они шли скоро, но беспокоились о том, как он пойдет под дождем лесом один. А еще боялись, что больной умрет до прихода духовника.

Когда они добрались до келлии, встретил их монах Филипп и сказал, что отец Иоасаф уже умер, и спросил, почему они так долго не приходили. Те отвечали: «Мы шли быстро и очень торопились, чтобы застать отца Иоасафа живым!» Монах же Филипп укорил их: «Что вы оправдываетесь! Уже духовник пришел более получаса назад, исповедал, причастил умирающего и отходную прочитал. Сию минуту отец Иоасаф скончался!» Они, услышав это, очень удивились, так как не прошло еще и часа, как они ушли от отца Арсения. Подошли к нему, поклонились и спросили: «Отче святой, как же вы пришли так быстро? Мы даже не заметили, как вы нас обогнали!» Он же отвечал: «Нельзя было медлить, и то я едва успел, чтобы застать умирающего живым. А прошел я более прямым путем, которого вы не знаете!» Те замолчали, хотя хорошо знали, что никакой другой дороги нет, и в тайне помышляли: «Не тем ли путем он шел, которым пророк Аввакум обед носил из Палестины в Вавилон к пророку Даниилу, сидящему в яме?» Еще к двоим больным приходил он на Капсале таким же образом.

Еще нечто удивительное случилось в 1845 году. 4 июля вздумал отец Арсений идти на праздник в Лавру святого преподобного Афанасия Афонского. В этот день, отслужив Литургию, он отправился в путь вокруг Афона и пришел к всенощному бдению в Лавру. Расстояние от его келлии до монастыря святого Павла 8 часов ходу, всего около 75 верст. А от святого Павла до Лавры еще 7 часов.

Отстояв в Лавре бдение и Литургию, продолжавшияся 16 часов, на трапезу он не пошел, а, взяв хлеб, отправился в обратный путь. К вечерне пришел в свою келлию. Все удивлялись этому происшествию. Молодому монаху потребовалось бы три дня, чтобы проделать весь этот путь, а тут 70-летний старец, да еще и немощный, с больными ногами, простояв 16 часов на службе, все одолел менее чем за двое суток. После спросили его: «Отче, как вы смогли так быстро сходить, когда и путь ваш был все с горы на гору да еще по острому камню?» Он же отвечал: «Обновися, яко орля, юность моя не по естеству, а с Божией помощью!»

В начале 1846 года старец Арсений приблизился к своей кончине. Ему небезызвестна была дата своего отшествия на небо. Раз, когда он вскопал весь огород, один из учеников его спросил: «Зачем вы, отче святой, так много трудитесь? Почему не заставляете учеников своих?» Он же ему ответил: «Мне уже немного осталось покопать, а ученики еще без меня накопаются».

Вскоре отец Арсений заболел ногами и не мог уже ни работать, ни ходить, но каждую седмицу служил четыре Литургии: в воскресенье, среду, пятницу и субботу.

Марта, 23-го числа 1846 года, в навечерие Благовещения, на пятой неделе Великого поста, когда читаются на Литургии слова из Евангелия «се восходим в Иерусалим...», спев накануне в Субботу Акафиста сладчайшую песнь ко Пресвятой Богородице и отслужив последнюю свою Литургию, отходил отец Арсений из жизни этой в горний Иерусалим. По всем монастырям и келлиям Афонской Горы оповестили ученикам его, что старец весьма нездоров, чтобы все пришли получить последнее благословение. В воскресенье, т. е. 24 марта, рано собрались все его духовные дети: отец Иероним из русского монастыря, отец Паисий из Ильинского скита и прочих множество.

«Что же ты, отче, уходишь от нас? – спрашивали ученики его. – На кого оставляешь нас, кому передаешь все свои благие дарования?» Возложив слабеющие руки свои на голову отца Иеронима, великий авва сказал: «Вот ему оставляю вас, ему передаю все». И велел подходить на последнее лобзание к себе и на благословение к преемнику своему, новому общему духовнику отцу Иерониму. Так, по изволению Божию, отец Иероним был возведен на новое высокое служение рукою своего умирающего духовника и старца.

Подошел к нему его ученик, отец Павел, хромой, стал его спрашивать: «Отче святой, хочешь ли ты от нас отойти и нас оставить?» Он же ответил: «Да, пришло время; надобно долг отдать». Отец Павел вновь спросил: «А что, отче, не боишься ли смертного часа, не ужасаешься ли и не трепещешь ли ответа перед праведным Судией, ты был более тридцати лет духовником?» Он же весело на него посмотрел и сказал: «Страха и ужаса не имею, но некая радость наполняет мое сердце, и великую имею надежду на Господа, Бога моего, Иисуса Христа, что Он не оставит меня Своей милостью, хотя я добрых дел не сотворил. Ибо чем похвалюсь, кроме как немощами моими? По своей воле ничего не сотворил, а что и сотворил, то с помощью Господа моего и по воле Божией».

Потом приказал всем духовным своим чадам подходить по одному и каждого прощал и разрешал его грехи, давая последнее благословение и наставление. Говорил каждому, кому где проводить жизнь свою. И это продолжалась почти до последней минуты его жизни. Потом велел он всем от себя отдалиться, и все сошли вниз. Старец начал молиться, но никто не мог расслышать, что он говорил. Видно было только, как трижды он поднимал руки к небу, потом опустил их и затих. Когда подошли к нему, то увидели, что он уже скончался и предал душу свою в руки Господа своего. Похоронили его около самого алтаря келлии Святой Троицы, принадлежащей монастырю Ставроникита, 25 марта 1846 года.

Отец Арсений был среднего роста, борода средняя с проседью, голову держал всегда наклоненной на правое плечо. Лицом был чист и светел. Характер имел веселый, но очи его всегда были полны слез. Был весьма сух, но на лице его всегда играл румянец. Особенно это было заметно, когда служил Литургию, чем всех приводил в удивление. В это время лицо его бывало как огненное. Речь была у него кроткая, немногословная и приправленная духовной солью. И всякий слушающий его с первых слов начинал плакать. Сей старец был весьма начитан и всегда подкреплял свои доводы свидетельствами из Священного Писания. Говорил и приводил свидетельства Писания наизусть, чему удивлялись и ученые люди.

Схиархимандрит Савва Схиархимандрит Савва5 по праву считается ктитором и строителем Пантелеимонова монастыря, так как именно при нем началось обустройство его на том месте, где он находится сейчас, – у самого берега моря. До 70-х годов ХVІІІ века русский монастырь располагался в нагорной местности в нынешнем Старом Руссике. Из-за петровских реформ и бесконечных русско-турецких войн в течение всего ХVІІІ века приток русских людей на Афон значительно уменьшился, соответственно, сократилось и число братии Пантелеимонова монастыря. Ко второй половине ХVІІІ века в нем подвизались почти одни только греки. Монастырь, не имея связей с Россией, пришел и в экономический упадок. В этих условиях греческая братия монастыря решила оставить нагорную обитель и переселиться ближе к морю, к пристани обители, где было намного легче организовать проживание. Однако, несмотря на это, упадок монастыря продолжался. Тогда в 1803 году Вселенскому Патриарху Каллинику от святогорского Протата* поступил доклад о плачевном положении дел в русском монастыре, где он просил Патриарха или совершенно упразднить монастырь, или в случае каких-нибудь препятствий к этому сделать его общежительным (киновиальным*). Чтобы усилить свои позиции в данном вопросе, Протат указывал Патриарху на одного известного скитского подвижника, который, по их мысли, вполне мог бы осуществить задуманное, оправдать надежды Протата и точно исполнить волю Его Святейшества, если таковое решение им будет поддержано. Жребий пал на насельника Ксенофонтского скита, маститого старца, иеромонаха Савву, не только прославленного на Святой Горе и в Константинополе святостью своей жизни, но и хорошо известного и самому Патриарху. Вероятно, хорошо понимая величие и значение России для православного мира и, в частности, для Афона, Патриарх Каллиник посчитал справедливым позаботиться о возобновлении русского монастыря, и потому в полном согласии с предложением святогорского Протата он определил на это дело старца Савву.

Старец Савва троекратно отказывался от возлагаемого на него послушания. Он оправдывался тем, что преклонные лета вправе уволить его от таких непосильных для него хлопот и забот. А главное, не было никакой возможности без посторонней помощи взяться за столь важное дело. С четвертого только раза, выслушав распоряжение Патриарха, грозившего уже Судом Божьим за непослушание, старец Савва, смутившись, оставил свое стойкое намерение отказаться от предлагаемого ему дела и молча повиновался воле правительства Афона и Патриарха. Более, впрочем, потому, что на этот раз была обещана возможная помощь в возобновлении русской киновии*. Вследствие этого старец Савва тогда же переселился из скита на пепелище Руссика и, составив предположительный план новой киновии, послал его в Константинополь на утверждение, напоминая об обещанной помощи. Но вместо денег получил в ответ повеление явиться к Патриарху для личных объяснений с Его Святейшеством.

Такой поворот событий сильно смутил сердце смиренного старца. Не трудов и хлопот ему было жаль, но больно было подумать, что смерть может настигнуть его вне Афона. Слабость сил и почтенный возраст старца Саввы давали пищу для таких мыслей и опасений. Но делать было нечего. Он повиновался.

Быстро пронеслась молва между верующими в Константинополе о прибытии к ним знаменитого отшельника со Святой Горы, который, впрочем, два дня никому не показывался, отдыхая после тяжелого пути, и только на третий, в сопровождении ученика своего, опираясь на скромный иноческий костыль, явился к Патриарху.

Окруженный Синодом Патриарх, едва только увидев Савву, встал со своего места и прежде, нежели тот успел подойти под благословение, потребовал себе святительский омофор и мантию. Начался молебен ко Господу. В умилительных прошениях Патриарх призывал свыше благословение на благое начинание иеромонаха Саввы. Молил, чтобы непостижимыми путями Своего Промысла Сам Господь был благосклонен к основанию киновии в Русском монастыре святого великомученика Пантелеимона. Весь Синод молился со своим владыкой.

После молебна старец Савва устремился было поцеловать руку вселенского владыки, но тот был настолько смиренномудр, а вместе с тем и уверен в духовности и святости старца, что сам поцеловал его иссохшую в постнических подвигах руку. Весь Синод последовал примеру Патриарха. Это чрезвычайно смутило старца, он умилился духом, залился слезами и плакал как дитя.

Патриарх позволил отцу Савве остаться в Константинополе для сбора пожертвований, и сам, между прочим, дал слово оказать ему при отъезде на Святую Гору помощь из собственных средств. Таким образом, старец Савва целых четыре года провел в Константинополе и успел за это время собрать до 9000 рублей. Это было около 1806 года.

Высокая духовность и святость старца привлекали к нему много знатных и именитых жителей Константинополя. Среди многих чудес, совершенных им там, известен следующий случай.

Игумен Савва проживал в Константинополе у одного благочестивого человека, который просил его повлиять на своего родственника (купца), ходившего в султанский дворец, в гарем к женам султана, продавать материю. Вместе с продажей материи купец дерзал и утолять там свою плотскую страсть. Игумен Савва начал

с того, что усердно просил его не ходить в гарем один только день, дабы на следующий день он смог бы причастить его Святых Христовых Таин. После долгого увещевания купец согласился, и игумен Савва причастил его.

После первого причастия старец Савва просил его еще один день не ходить в гарем. Тот согласился и на этот раз, хотя упорно сопротивлялся. Причастив его Святых Таин во второй раз, отец просил его не ходить во дворец еще один день... Так продолжалось 40 дней. 40 дней игумен Савва причащал его, с большим трудом удерживая от греха.

После 40 дней отец Савва сказал ему: «Ну, теперь ступай в гарем! Более не буду тебя удерживать». Но купец ответил: «Если бы меня на куски стали рубить, то и тогда не пойду!» Так причащение Святых Христовых Таин погасило в нем плотскую страсть6.

Время шло. Однако собранные отцом Саввой пожертвования и обещанное Патриархом пособие были недостаточны для восстановления и строительства монастыря, поэтому он начал уже приходить в отчаяние, не надеясь получить необходимые для созидания обители средства. И тут произошло событие, которое утешило старца, его скорбящее сердце.

Князь Скарлат Каллимах, свято чтивший старца Савву и часто покоивший его в своем доме в течение четырех лет его жизни в Константинополе, заболел. Болезнь его день ото дня усиливалась, и наконец все пособия медицины истощились, так что болящий и его семейство в крайнем смятении ожидали решительных минут конца его жизни. В это скорбное для них время, как ангел, является старец Савва... Через день после посещения старца больной был уже вне всякой опасности.

Тогда-то с чувством живой благодарности Скарлат Каллимах дал слово своему врачу быть ктитором русского монастыря и впоследствии свято выполнял свое обещание. Когда по воле султана он занял владетельный престол Валахии, что документально засвидетельствовано в архиве монастыря7, то щедрой рукой давал деньги на сооружавшуюся обитель. И русский монастырь, как феникс, быстро стал восставать из своего пепелища, воскрес обновленным, устремился вверх своими могучими стенами твердынь и храмов. Были построены два великолепных храма в византийском стиле: католикон* в честь святого великомученика и целителя Пантелеимона (освящен в 1815 году) и храм Успения Пресвятые Богородицы (освящен в 1818 году). Также были построены трапезная и жилые корпуса для иноков.

Из-за неслыханных до этого масштабов строительства игумена Савву благодарные потомки насельники монастыря святого великомученика и целителя Пантелеимона теперь по праву называют возобновителем и строителем этой обители после запустения ее на месте нынешнего Старого Руссика. Поэтому он считается ктитором, и, по обычаю восточных монастырей, в день памяти ктитора по сей день предлагаются братии на трапезе оладьи с медом (погречески таланиты)8.

Преставился игумен Савва 14 апреля 1821 года, на Пасху, прожив 103 года.

Иеросхимонах Аникита (Ширинский-Шихматов)

Одним из трех выдающихся русских обителей на Афоне, наряду с Пантелеимоновым монастырем и Андреевским скитом, является Русский Свято-Ильинский скит. Он был основан великим русским аввой – старцем Паисием Величковским и благоустроен иеросхимонахом Аникитой (Ширинским-Шихматовым).

Иеромонах Аникита9 (в миру князь Сергей Александрович Ширинский-Шихматов) родился в 1783 году в селе Дерново Вяземского уезда Смоленской губернии. Родители его, Александр и Ольга (в девичестве Иевлева) Ширинские-Шихматовы, были помещиками той же губернии. Они отличались благочестивым образом жизни, поэтому и воспитание сыну дали совершенно правильное, основанное на религии и нравственности.

Как падают семена на добрую почву и приносят плод сторицей, так умные слова и спасительные наставления отца отражались в душе впечатлительного отрока. Впечатлительность – признак больших способностей. Главное, в какую сторону направляется развитие душевных сил ребенка. Понятно, почему отрок Сергий, одаренный и способностями, и умом, с первых лет жизни воспламенился особенной любовью ко Господу и Его земной Церкви, проявил чисто христианскую кротость нрава.

На десятом году жизни умер его отец. Умер с полным сознанием того, что дал правильное направление в жизни своему сыну и другим детям, которые явили себя впоследствии тоже достойными христианами. Мальчику было 13 лет, когда его отдали в Морской кадетский корпус. Здесь он учился блистательно и стал одним из первых учеников.

После окончания курса юноша Сергий поступил на морскую службу. Много приходилось ему совершать походов, участвовать в сражениях. Нередко получал он чины и награды.

Оставив службу в чине капитана, он поселился в Петербурге, где не только занимал высокие должности, но и лично был известен государю императору Александру Павловичу, ценившему в нем его способности вообще и талант поэтический в частности. Все, как видно из сказанного, давало благородному по происхождению человеку полную возможность жить той беспечной и роскошной жизнью, какой жили тогда люди высшего сословия. «Он был действительным членом Императорской Академии наук, состоял членом общества „Беседы любителей русского слова“..., писал исторические произведения и духовные стихи, изложил несколько псалмов в стихотворной форме, пытался очистить русский язык от иностранных слов и обогатить его путем заимствований из церковнославянского языка. Это было время, когда светская культура стала отделяться от Православия, и отец Аникита своим творчеством пытался вернуть его в лоно православной традиции, поставить Православие во главу угла формирующегося национального сознания»10.

Однако эта общественная активность и высокое общественное положение не могли удовлетворить духовную жажду Сергея Александровича. Он стремился к другой жизни – жизни в христианской любви. Из громадного содержания, которое получал (более 7 тыс. руб. в год), он для себя использовал очень немного, а все остальное отдавал на дела благотворительности. К нему обращались за помощью все, кто в ней нуждался. И ни один нищий, сирота и убогий не возвращался от него необлагодетельствованным. Жизнь он вел в миру, можно сказать, иноческую. Пищу употреблял только постную, и то однажды в день. Пил только воду. Спал не более 5 часов в сутки. Знакомств никаких не заводил. Жил как отшельник. Все свободное время посвящал молитве, чтению священных книг и благочестивым размышлениям.

Для окружающих его нравственные качества были недосягаемо высокими: он ненавидел всякую неправду, возмущался, когда под внешним лоском людей нередко скрывались лишь лицемерие, беззаконные мысли и дела... Мог ли такой человек долго оставаться в миру? И Сергей Александрович серьезно задумался над вопросом о необходимости оставления его и водворения в какой либо иноческой обители для обретения там того тихого пристанища, которого не может дать мир. Так как был он уже не увлекающимся юношей, а окончательно сложившимся, зрелым человеком, то и исполнение задуманного не заставило себя долго ждать.

В 1828 году он поступил в Юрьевский монастырь, находившийся в то время под управлением знаменитого архимандрита Фотия (Спасского). Спустя два года, а именно 25 марта 1830 года, был пострижен в монашество с именем Аникита. Через пять дней (30 марта) рукоположен в иеродиакона, а еще через несколько дней (3 апреля) – в иеромонаха. Такого высокого мнения было о нем духовное начальство! Так уверены были все в этом выдающемся человеке! Да и могло ли быть иначе?

В Юрьевском монастыре отец Аникита явил собой пример великого благочестия и дивного подвижничества. Оценив его высокие качества, зная об уровне его образования, духовное начальство пожелало от него большего – возвести отца Аникиту в сан архимандрита и сделать его игуменом какого либо монастыря. Но смиренный инок отказался от предлагаемых почестей. Его теготило даже то внимание, каковым по достоинству окружали его в Юрьевом монастыре.

Заветной мечтой отца Аникиты было посещение Иерусалима, дабы поклониться Живоносному Гробу Господню и другим святым местам, освященным жизнью и страданиями Господа нашего Иисуса Христа. В это же время зародилось в его душе и другое желание – посетить Святую Гору Афон, а быть может, и остаться там. Разрешение было получено. 5 мая 1834 года отец Аникита оставил Юрьевский монастырь и отправился в заграничное путешествие.

Благочестивый паломник хотя и имел своей целью прежде всего посещение Иерусалима, но не мог оставить без поклонения и те святыни, которые лежали на его пути. Вот почему он посетил все монастыри, которые мог встретить, оставаясь в каждом из них известное время. И замечательно, что даже во время путешествия он всюду сеял доброе семя. Так, имел он две большие остановки в Воронеже и Одессе. В первом городе, по просьбе архиепископа Антония, он составил подробное жизнеописание угодника Божия святителя Митрофана.

В Одессе, где он оставался до прекращения вспыхнувшей в Константинополе моровой язвы и до разрешения выезда, отец Аникита, живя в Успенском монастыре, находящемся в 12-ти верстах от Одессы, в местечке Большой Фонтан, своей жизнью дал назидательный пример и братии монастыря, и православным жителям города Одессы. Последние приходили послушать его беседы и наставления и нередко приглашали совершать богослужения в одесских храмах.

Одессу отец Аникита оставил 2 мая 1835 года. Обозрение достопримечательностей Константинополя отняло немного времени. 7 июня на парусном судне он прибыл на Гору Афон. Вследствие сильного волнения на море вначале он остановился в греческом Ксиропотамском монастыре. Сюда смогло пристать судно. Из Ксиропотама он вскоре перешел в скит святого пророка Илии. Настоятелем здесь был в это время иеромонах Парфений, который уступил отцу Аниките свою келью. В келье этой ранее жил знаменитый старец Паисий (Величковский), занимавшийся переводом книг «Добротолюбия» и творений святого Исаака Сирина с греческого языка на церковнославянский. Именно в этой келье и был помещен образованнейший отец Аникита.

Совершив в храме скита первую свою на Афоне Литургию, отец Аникита поселился здесь и отсюда уже продолжил паломничества в остальные святогорские обители. Посещение их имело для отца Аникиты чрезвычайно важное значение. Они еще больше укрепили его дух, еще более укрепили его в вере в те начала, которые он нашел лучшими для себя и ради которых оставил все, чем щедро прельщала его светская жизнь.

Не ограничиваясь поклонением святыням и беседами с отшельниками, он в разных местах совершал Литургии, большей частью на греческом языке. Познакомился с отцом Арсением, духовником всех русских монахов на Афоне, и попросился к нему в ученики.

Отец Арсений принял его в свои ученики. Именно тогда в беседах духовника с учеником и зародилась мысль о неотложной помощи Русскому Пантелеимонову монастырю. Эта мысль постоянно занимала отца Арсения. Духовник поделился с учеником своими намерениями и благословил отца Аникиту помочь монастырю. Тот сразу загорелся желанием исполнить это благословение и, неоднократно посещая русский монастырь святого Пантелеимона, убедил игумена Герасима с братией принять группу русских монахов и построить у себя церковь во имя новопрославленного тогда русского святителя Митрофана, причем сам же вручил им денежную помощь для исполнения задуманного.

В конце июля он выехал в сопровождении своего нового духовного отца Арсения в Иерусалим.

И вот наконец отец Аникита у цели. Пред ним священный город, о котором он так много думал, видеть который так жаждала его душа. Исполненный благоговения, со слезами упал он на Святую Землю и вознес молитвенное благодарение Богу. В храме Воскресения при Гробе Господнем проводил он целые ночи, пламенно молясь и проливая множество горячих слез. На Голгофе и в храме Воскресения не раз удостаивался счастья приносить бескровную жертву. Посетил он и другие святые места Палестины и, счастливый, как получивший все, чего желал, вновь возвратился на Гору Афон, к ее пустынному безмолвию, пробыв в Палестине более полугода, а именно – с августа 1835-го по апрель 1836 года. Впечатления от поездки на Святую Землю он записал в свой дневник, который впоследствии был издан отдельной книгой под названием «Путешествие иеромонаха Аникиты по святым местам Востока в 1834–1836 годах».

Во время обратного путешествия на Афон отец Аникита посетил остров Кипр, где был епископом праведный Лазарь, друг Христа, а также остров Патмос, где жил и проповедовал святой апостол и евангелист Иоанн Богослов и где он написал святое Евангелие.

Вернувшись на Афон, он остановился в Пантелеимоновом монастыре, где ожидал увидеть уже строящуюся церковь во имя святителя Митрофана. Но увы!

Его ожидало разочарование. Произошедшие между русскими и греками недоразумения помешали делу. И тогда отец Аникита решается построить таковой храм в Ильинском скиту.

11 мая, взяв с собой икону угодника Божия Митрофана11, привезенную им из России, он отправился из Пантелеимонова монастыря в Ильинский скит. Настоятель скита и братия обрадовались тому, что такая знаменитая личность, совершенная в иноческих добродетелях, вновь явилась к ним, и приняли его с честью и любовью. Исполняя обет, данный при Гробе Господнем, отец Аникита отслужил в скиту сорок Литургий, после чего с соизволения игумена и была заложена церковь во имя святителя Митрофана. Священнодействия при закладке храма совершил греческий архиепископ Панкратий.

3 августа, поручив схимонаху Феодору постройку церкви и передав ему значительную сумму – жертву боголюбивых людей из России, – отец Аникита оставил скит. По воле начальства12 он должен был занять должность настоятеля Русской посольской церкви в Афинах. Сам отец Аникита не только не стремился к такой должности, но и избегал жизни в большом и шумном городе, видел главное счастье в том, чтобы окончить жизнь среди тишины и безмолвия Афона. И братии также тяжело было расставаться с ним. Но неповиновения воле начальства, как воле Божией, отец Аникита, являясь строгим подвижником благочестия и истинным рабом Христовым, допустить не мог. Он поехал в Афины выполнять поручение начальства.

Однако отец Аникита так стремился на Афонскую Гору, так полюбил это тихое пристанище, что решительно просил Священный Синод об увольнении от занимаемой должности. Святейший Синод принял во внимание его просьбу. Ильинский скит радовался, ожидая возвращения своего благодетеля. Но Бог судил иначе. Он назначил иной путь своему избраннику.

Иеромонах Аникита давно уже страдал неизлечимой болезнью. В начале лета 1837 года болезнь его усилилась. Он слег в постель. А 7 июня, в праздник Сошествия Святого Духа, мирно предал свою душу в руки Господа. Преставившемуся было 54 года от рождения.

Весь город Афины оплакивал его кончину, так как добродетели благочестивого чужеземца нигде не могли скрыться от людей. Тело почившего было положено в Архангельском монастыре, находящемся недалеко от города. Умирая, отец Аникита завещал, чтобы все его имущество было немедленно отправлено на Афон и передано Ильинскому скиту, а впоследствии, чтобы и останки его были перенесены туда же. Завещание было исполнено. Спустя три года кости почившего были перенесены на Афон и положены в храме во имя святителя Митрофана, в нише правой стены. Ниша была покрыта мраморной доской с золотой надписью, увековечившей день его кончины.

В 1875 году Гору Афон посетил известный ревнитель православия и защитник монашества генерал Николай Васильевич Елагин. В свое время он был знаком с отцом Аникитой. Узнав, где положены останки блаженного мужа, он высказал мнение, что так как в Петербурге все почитают отца Аникиту за святого, то не следует замуровывать их в стену. Тотчас доска была снята, кости открыли. Все присутствовавшие ощутили идущее от честных останков чудное благоухание, которое долгое время источали даже покровы, в которых они были завернуты. С того времени кости блаженного Аникиты лежат открыто, составляя драгоценное сокровище Ильинского скита, для которого блаженный так много сделал.

Церковь во имя святителя Митрофана окончательно была отстроена уже при настоятельстве иеросхимонаха Павла на средства, оставленные отцом Аникитой.

В заключение повторим справедливые слова знатока афонской истории П. В. Троицкого: «Короток путь его в монашестве, а уж по Афону – особенно. Но можно сказать, что он стал первым из тех, кто в ХИХ веке возродил не только Пантеле-имонов монастырь, но и все русское иночество на Афоне»13.

Схиархимандрит Герасим

Схиархимандрит Герасим14 (мирское имя Георгий, фамилия неизвестна) родом был из села Эвдомийста (по-турецки Кюп-Кион) епархии Драма в Македонии. Родился в 1772 году. Его родителей звали Василием и Фотинией. В 28 лет поступил в монастырь нерукотворной иконы Пресвятые Богородицы Икосифиницы, в котором прожил 5 лет. Здесь же был пострижен в рясофор с именем Григорий. Потом был рукоположен в иеродиакона и в иеромонаха. В 1804 году он отправился на Афон. Вначале поступил в скит святой Анны, где был пострижен в мантию с именем Гавриил, а потом перешел в келлию святителя Николая Кутлумушского монастыря, где прожил один год. После этого он перешел в Русский Пантелеимонов монастырь, где в 1821 году и был пострижен в схиму.

Во время греческого восстания 1821 года, как и все афонские монахи, схиархимандрит Герасим оставил Афон и девять лет жил в Морее. После окончания политических распрей вернулся в Руссик, где в 1830 году был избран игуменом. Еще до всех этих событий, при жизни игумена Саввы, он был определен преемником под руководством старейшего и ученого иеросхидиакона Венедикта.

Игуменство его было утверждено Патриархом Константием только в 1832–1833 гг., потому что во время греческого восстания и Патриарх девять лет скитался в Морее.

Игумен Герасим был одним из самых деятельных сторонников возвращения русских в свою обитель. По Божьему благословению он наконец добился исполнения воли Творца, и 21 ноября 1839 года сам принимал русских в Руссике.

Вот слово его в день принятия русских в монастырь: «Возлюбленные отцы и братья русские, ты, отче Павле, со всеми прочими! Теперь мы вас приняли в святую сию обитель, и освятили для вас храм, и дали вам келии – сей корпус с тремя церквями. Довольны ли вы этим?» Русские ответили: «Довольны, отче святой!» Игумен продолжал: «Теперь живите и благодарите Господа Бога, и Божью Матерь, и святого великомученика Пантелеимона, и святителя Митрофана. И за нас грешных молите Бога. Теперь надобно нам друг друга тяготы носить. Как мы, отцы наши и братья русские, будем стараться носить ваши немощи, так и вы понесите немощи нас, греков. Все мы немощны „яко человецы“, падаем, некоторые из нас вспыльчивы и круты нравом. Если вам что скажут, а вы не поймете, или вас оскорбят, то сотворите поклон и скажите: „Прости, согреших“. Что делать? Нужно терпеть. И Господь сказал: В терпении вашем стяжите душы вашя“ (Лк. 21:19). А наипаче, отцы, старайтесь привыкать и подражать нашим общежительным уставам и обычаям, во всем следуйте нам, грекам, и блюдитесь, чтобы не произошел от вас какой соблазн. На послушание ходите вместе с нами, греками. Через силу не работайте, а помаленьку, по своей силе... В кельи один к другому не ходите и келий своих никогда не запирайте – так живите и спасайтесь.

О здешнем ни о чем не заботьтесь, готовьте себя к вечному. Для тела все вам будет дано: пища, одежда и дрова. А кто заболеет, есть у нас покойная больница. Кто помрет, того похороним с честью и со славой, и будет обитель и братия вечно поминать его. А из русских, кто будет желать с нами жить, всех буду принимать только по вашему совету. Но знайте и помните, что сия обитель ваша вечная. Аминь».

Чтобы убедиться в истинной святости прекрасной подвижнической жизни старца Герасима, следует обратить внимание на состояние духа и на мирный характер его братства. Представьте сами, чего стоит дать братству, составленному из разнородных наречий, характеров и званий, одно направление жизненного пути, умиротворить мысли и дух его, смирить самую волю и твердо вести всех и каждого крестным путем строгого самоотвержения. Одно это показывает в сем настоятеле дух сильный и высокий, вполне развитый строгими опытами его собственной духовной жизни, от юности посвященной непорочному служению Господу.

Следствием такой жизни и дарований отца Герасима, который был монахом высочайшей духовности, является то, что русский монастырь на Святой Горе из-за строгости своих правил и по точности исполнения их занимал самое почетное место среди других обителей, был в одном ряду с первоклассными общежительными монастырями.

Отец Парфений (Агеев) писал, что отец Герасим «имеет удивительный дар рассуждения. Двести человек у него духовных чад и всеми управляет он не как власть предержащий, а относится к ним по-отечески: кого наказывает, кого наставляет, кого со слезами увещевает, – и всех любит, как чадолюбивый отец. Никогда дверь кельи у него не затворяется. Она как врачебница. И вся братия – духовные его чада, здоровые и больные – спешит к своему духовному пастырю... Он же, выслушав и проводив всех, и сам идет из своей кельи прежде навестить болящих братьев. Потом обходит все кельи, посещая всех рабочих и рукодельщиков, а затем выходит из монастыря, чтобы увидеть всю братию, трудящуюся на разных послушаниях, и сам работает вместе с ними. И так препровождает все дни в непрерывных трудах. К трудам братию он никогда не принуждает, но, наоборот, еще удерживает и часто приказывает отдыхать. В церковь всегда является прежде всех... Часто на трапезе слышат его устные поучения и наставления, а иногда он обличает немощи и недостатки. Но имя ничье не объявляет, только говорит о сути проступка. Говорит всегда со слезами и с отеческой любовью, чем и всю братию приводит в умиление и слезы. И смотрят братья на него как на ангела, повинуются ему, как Богу, трепещут перед ним, как перед государем, а любят его как отца... И не только одни его чада почитают его, но и вся Афонская Гора его ублажает как строгого хранителя общежительных иноческих уставов.

В одно время пришел в Руссик монах Артемий и стал проситься в монастырь. Просился с тем условием, чтобы приняли от него 20 000 левов, а на послушания не посылали. Игумен Герасим спросил его: „Что же ты будешь делать?“ Он ответил, что будет молиться Богу. Игумен сказал: „Хорошо, я этому радуюсь. Если бы у меня все братья согласились беспрестанно молиться Богу, то я ни одного не послал бы на послушание, потому что настоящее дело монаха есть молитва, а прочее послушание есть поделье, данное для препровождения времени и во избежание уныния. Но если бы не было послушания, то у меня в обители не осталось бы двадцати человек, потому что каждому весело и радостно на общем послушании. Есть время помолиться, и есть время потрудиться. Есть время принимать пищу, и есть время спать, потому что каждый имеет плоть и кровь. А кто любит Господа от всего сердца своего, тот может беспрестанно молиться умной молитвой, ему телесные труды не препятствуют, наоборот, даже помогают. Если можешь молиться, имея и телесные труды, то я тебя приму и упокою без денег твоих, а деньги отдай куда знаешь, а если так молиться не можешь, то нам и деньги твои не нужны. Мы в монастыре живем: не деньги собираем, а души спасаем. А если кто и деньги принесет, то мы их не отринем, употребим на монастырские нужды, но вступивший в число братии должен повиноваться всем общежительным уставам и отсечь собственную волю. Мы сверх силы ни на кого ничего не налагаем, а только то, что может человек понести“.

О нестяжательности и рассудительности отца Герасима говорит и такой случай. Жил в обители монах, впоследствии постриженный в схиму, родом грек. Он пожертвовал Руссику большую сумму, но еще и себе оставил немного. Игумен говорил ему: „Если желаешь быть с нами, то ничего у себя не оставляй... А если тебе жалко денег и не хочешь с ними расставаться, то ничего не давай, найди такое место, где сможешь с ними жить. Если же утаишь часть денег и их после твоей смерти найдут, то мы бросим эти деньги вместе с тобой в могилу, и ты, как разрушитель общежития, не сподобишься братского поминовения“.

Монах же в ответ уверял отца Герасима: „Отче святый, что имею, то все отдаю“. Игумен принял его и постриг в великую схиму. Монах тот был весьма смирен и кроток, полезен для обители как хороший столяр. Братья весьма любили его. Но игумен видел таящегося в нем змия сребролюбия, часто призывал его и увещевал со слезами, чтобы тот объявил свои деньги. Он же упорно говорил, что больше ничего у него нет. Игумен, видя упорство и приближающуюся погибель души, захотел его исправить. Однажды при всей братии приказал некоторым из них выгнать его из обители с бесчестием и выбросить все его имущество, выдав ему его деньги. Он денег не взял и сказал, что они пожертвованы в Руссик навечно. Братья о нем очень сожалели и плакали и на игумена очень скорбели, что без милости наказал такого смиренного человека.

Монах, вышедши из обители, нашел себе товарища и купил себе келлию, заплатив четыре тысячи левов, а две тысячи употребил на постройку. Тогда все братья поняли, почему игумен выгнал его. Но когда он купил келлию и деньги свои израсходовал, то напало на него такое уныние, что более не мог он жить в ней, отдал ее товарищу, а сам вновь пришел в монастырь и стал просить вратаря, чтобы тот доложил игумену, что он хочет просить прощения. Вратарь поспешил к игумену.

Отец Герасим, услышав, что возвратился кающийся, сам выбежал ему навстречу, принял его в свои объятия и спросил: „Все ли твои деньги истрачены, не осталось ли еще?“ Он же со стыдом и со слезами отвечал: „Прости меня, отче святой, что согрешил я пред Богом и пред тобой. Теперь больше ничего не имею, кроме грехов моих“. На что игумен говорил ему: „Теперь я радуюсь, что Господь тебя очистил, теперь и ты уже будешь монах“. И дал ему келлию.

О высокой нравственности и христианской любви отца Герасима свидетельствуют и его ответы на заседании Протата во время разбора дела одного русского инока, покинувшего Руссик.

– Для чего же вы постригли Г-ва и по какому праву представили его к рукоположению в иеромонаха? – спросили нашего старца по-гречески.

– Я постриг потому, – отвечал старец, – что Г-в сам того желал и убедительно просил меня об этом.

– Как же вы смели решиться на это без ведома Протата? – возразил один из членов.

– Так же точно, как и вы в подобных случаях поступаете, – спокойно отвечал старец. – Когда вы кого либо постригаете, то не ставите об этом в известность Протат, и никто не требует от вас в том отчета. Это общее законоположение Святой Горы, и, следуя ему, я не отгоняю приходящих работать Господу.

– Но Г-в имеет жену, – заметил иронически кто то. – К тому же он российский подданный, притом солдат.

– Что ж за беда! – отвечал наш старец. – Г-в уже стар, свыше законных лет супружеской жизни, да к тому же в одном из монастырей русских жил уже десять лет с непременным намерением и желанием закончить остаток дней своих в иноческом звании. Это подтвердили мои русские иноки, знавшие его в России. Подтвердили и то, что жена его действительно остается десять лет уже в монастыре женском и имеет желание постричься так скоро, как пострижется ее муж. Со своей стороны, я упорствовал поначалу, отказывал, но Г-в свидетельствовал Богом и своей совестью, что навсегда останется с нами, если только пострижем его, иначе он удалится в мир...

Что ж за беда, что он русский! Если бы мы были не единоверны с Россией, если бы у нас было более опасности для спасения, чем в России, я был бы тогда виноват. И что ж за беда, что Г-в русский? И монастырь у меня русский. Положим, что мы остаемся в подданстве Порты, но и Россия к нам в родственных отношениях и по вере, и по самому имени. Если правительство русское постоянно благодетельствует нам через дозволение собирать в России пожертвования, и русские питают к нам чувство особенного расположения, и если мы платим за то взаимностью к ним чувств, значит, и мы то же, что русские. Это очень справедливо, потому что ни в одном из ваших монастырей не молятся открыто за Россию и за русского царя, потому что вы не имеете на то права, это право – исключительная собственность нашего монастыря как русского. Вы сами знаете, что мы всегда и везде, где приличие и долг требуют, возглашаем августейшую фамилию русского царственного дома и слыхали, как каждое воскресенье и праздник после трапезы мы многолетствуем Императора Николая и Великую Россию. Это, надобно по совести сказать, принадлежность только русского монастыря на Афоне...»15

Вот описание игумена Герасима, оставленное нам отцом Селевкием (Трофимовым): «Он страдает ногами, но, несмотря на это, служит часто, в остальное время сидит в своем схимническом облачении на диванчике с четками в руках. Когда к нему ни приди, всегда дверь открыта. Входи без доклада и говори что хочешь. Всякого он утешит, всякому даст наставление. Лицо его совершенно как ангельское, с улыбкой на устах и румянцем на щеках. Кто с радостью слушает его и исполняет его слова, тот верно спасет душу свою, а кто не слушает и противится ему, того он иногда и палкой поколотит. Он круглый год не ужинает, а если когда и приходит на трапезу, то сидит так и ничего не вкушает».

Игумен Герасим свою благосклонность к русской братии сохранил до самой своей смерти. Очевидно, он видел в этом волю Божью, поэтому избрал себе наследником отца Макария (Сушкина) и был однозначно сторонником его игуменства. Только благодаря его мудрости и рассудительности греко-русские распри 1874–1875 годов остались в рамках простых споров и не имели последствий. Преставился игумен Герасим 10 мая 1875 года.

Иеросхидиакон Венедикт

Иеросхидиакон Венедикт16, грек по происхождению, жил на Святой Горе Афон более 70-ти лет. Он был очень образованным и высокодуховным иноком. Патриарх Константинопольский трижды присылал людей, чтобы рукоположить его во епископа, но тот не только не захотел принять святительского сана, но даже отказался от иеромонашества, так и скончавшись иеродиаконом. Однако иеросхидиакон Венедикт сыграл решающую роль в деле возвращения русских в монастырь святого Пантелеимона на Афоне.

После греческого восстания 1821 года и последовавшего за ним разорения Афона турками и разбойниками русская обитель святого великомученика Пантелеимона не смогла сама встать на ноги и впала в тяжелую экономическую нужду. Но Бог указал старцам монастыря на единственно верный путь его возрождения – пригласить в обитель русских монахов. Тем самым восстанавливалась тысячелетняя связь с Россией, которая всегда питала монастырь.

Опять же Промыслом Божиим в это время, в 1834 году, на Афон приехал иеросхимонах Аникита (князь Ширинский-Шихматов), который посетил Пантелеимонов монастырь и попросил у старцев монастыря разрешение на постройку храма в честь святителя Митрофана Воронежского. Старцы сочли это за знамение Божие и благословили не только строительство храма, но и проживание в обители 30-ти русских монахов. Новую русскую братию князь поручил духовнику Прокопию, сам же уехал в Иерусалим.

Но после отъезда отца Аникиты, ввиду того что он, не посоветовавшись с духовником всех русских монахов на Афоне отцом Арсением, набрал кандидатов для поселения в монастыре среди случайных отшельников, начались неурядицы между русской и греческой братиями. Русские, которых собрал отец Аникита, не были привычны к жизни под строгим началом. Они не стали слушать греков, а, наоборот, противоречили им во всем и к тому же начали их пугать, что монастырь, дескать, наш, русский, а начальник у них – князь и они всех греков выгонят. Греки смутились. После чего умножились повседневные скорби и искушения.

Тогда они стали говорить игумену Герасиму и старцу Венедикту, что не могут жить с русскими, не хотят и их богатств. Говорили, что лучше будут есть сухари с водой, но без русских, которые расстроили всю их монашескую жизнь. Игумен Герасим долго и много уговаривал их потерпеть. Но даже старец Венедикт стал колебаться... Когда отец Аникита вернулся из Иерусалима, то старец Венедикт со старшей братией упал перед ним на колени, заплакали и просили прощения, что не остались верными своему слову. Говорили ему: «Прости нас, отче святой, не можем и не хотим такого братства, расстроили мы свою жизнь с русскими».

Отец Аникита, услышав это, горько заплакал и, попросив у всех прощения, удалился из обители. Один только игумен Герасим знал, что, лишаясь русских, обитель лишается благ как духовных, так и материальных. Что без русских она будет вечно бедствовать.

Вскоре это и подтвердилось. Обитель впала в еще большие долги и была на грани разорения. Через некоторое время и отец Венедикт понял свою ошибку, став одним из инициаторов вторичного приглашения русских в монастырь. Ему было видение, что он до тех пор не умрет, пока не будут отпевать его русские, поэтому озаботился принятием их в Руссик. По его инициативе в ноябре 1839 года в Руссике собрали собор и решили пригласить отца Павла со всей его русской братией. Отец Павел дал согласие на поселение в монастыре, что и благословил духовник Арсений.

Когда 21 ноября 1839 года русские монахи во главе с иеросхимонахом Павлом пришли в обитель, чтобы навсегда здесь остаться, отец Венедикт направился в гостиницу, где угощали пришедших гостей и, положив три земных поклона, со слезами прочитал молитву: «Ныне отпущаеши раба твоего, Владыко, по глаголу Твоему с миром...» Потом подошел к отцу Павлу и, поклонившись ему до земли, взял у него благословение, обнял его и сказал следующее: «Ныне возвеселилось сердце мое, и возрадовался дух мой, что держу сегодня в объятиях своих русских. Ныне обнимаю потерянное сокровище. Ныне пришла вновь изгнанная моя овца, блуждавшая по горам и по лесам и не имевшая себе ни ограды, ни пристанища, где главы приклонить. Ныне она вновь возвратилась в свою прежнюю ограду. Ныне я держу ее в своих объятиях, и уже более ее не изгоню, и не отпущу от себя. Ныне я очистил свою совесть, которая всегда меня обличала и беспокоила за изгнание русских».

Выпустив из рук отца Павла, усаживая гостей, он говорил: «Садитесь, мои дорогие гости. Садитесь, мои честные отцы. Садитесь, мои возлюбленные чада. Садитесь изгнанные овцы, вновь возвращенные в свою ограду. Садитесь, обретенное сокровище. Садитесь, чистота моей совести. Садитесь, радость моя неизреченная. Садитесь, многовожделенные мои братья. Веселитесь и радуйтесь и торжествуйте с нами вместе!» Когда же он это говорил, греки все стояли и плакали.

Отец Венедикт обратился и к ним: «Радуйтесь со мной, чада мои, радуйтесь! Днесь обновися, яко орля, юность моя. Сегодня стошестилетние мои косточки помолодели. Сегодня мои слепые глаза прозрели, так как вновь видят они русских в нашей обители. Сегодня плачет лишь один враг – дьявол, посмеявшийся над моей старостью и подтолкнувший меня к изгнанию русских. Я же, как человек, послушал его и впал в великое искушение. При последних годах моей жизни возмутил свою совесть и погубил многолетние свои труды и подвиги, отеготив свое сердце. Три года лежал на моем сердце этот тяжкий камень, и никогда не мог я успокоить свою совесть и душу. О том пролил много слез и просил Господа моего Иисуса Христа и Пречистую Деву Богородицу Марию: „Да возвратят русских обратно в нашу обитель!“ И услышал Господь молитву мою, и известил меня, что будут отпевать и погребать меня русские. И вот дождался я этого дня. Вот день, который обещал мне Господь, порадуемся и возвеселимся о нем. Вот теперь послушайте, братья мои: я изгнал русских, но я опять их обратно пригласил и ввел в эту обитель, я ваш старец и наставник Венедикт. Я принял русских и отхожу от вас в вечность. Я оставляю русских после себя здесь наследниками на вечные времена. И вы всегда живите с русскими в любви и единомыслии и друг друга тяготы носите. Я всех вас оставляю и поручаю этому блаженному старцу, вашему игумену и моему ученику, отцу Герасиму. И воистину он блажен и триблажен! Все мы поколебались, встали против русских, только он один стоял за русских. Но я не послушал его! А он, единственный, смог предвидеть для нас в том душевный и телесный вред. И теперь, слава Богу, я сам принял русских. Теперь я не гонитель им, а покровитель и защитник».

Сказав эти слова, он со всеми простился, пожелал всем мира и любви и пошел с помощью других в свою келлию. Более он из своей кельи никуда не выходил. После принятия русских в монастырь отец Венедикт прожил только сорок дней и 11 декабря 1840 года в возрасте 106 лет преставился.

Иеросхимонах Павел

Иеросхимонах Павел17 родился в Калуге в семье богатых купцов (фамилия его неизвестна). В младенчестве был просвещен святым крещением и наречен Петром. С малых лет мечтал посвятить себя на служение Богу, имел сильное желание поступить в монастырь и беспрепятственно поработать Господу Богу своему, постоянно упражняясь в чтении духовных книг и Священного Писания. Однако родители его не поддерживали такового намерения сына, поэтому, достигнув совершенного возраста, он стал заниматься торговлей. Родители также принуждали его жениться. Он же и слышать не хотел о женитьбе. Тогда они употребили все силы на то, чтобы сын выполнил их волю. Пришлось ему против желания своего покориться воле родителей, жениться и после трех лет жизни с женой породить двух дочерей.

Однажды ночью, после долгой молитвы, Петр подошел к своей супруге и обратился к ней со слезами: «Возлюбленная и милая моя сожительница! Ты знаешь, как я тебя люблю, также и детей моих, и много мы имеем богатства. Но все сие тленно и скоропреходяще. Придет смерть, и любовь нашу расторгнет, и нас разлучит, и богатство наше останется, а мы должны будем пойти к праведному Судье на суд только с одними добрыми делами. Поэтому надобно нам их зоготовить и в этом мире послужить Богу, поработать и помолиться». Она же ему ответила: «Любезный друг мой, работай и молись Господу Богу. Я тебе в том не препятствую и не только не возбраняю тебе этого делать, но и сама буду тебе подражательница».

Он же вновь обратился к супруге: «Любезная моя, отпусти меня в святой град Иерусалим поклониться Живоносному Христову Гробу и прочим святым местам». Она ответила: «Иди с Богом, я тебя отпускаю». Видя такое расположение супруги своей, Петр очень обрадовался и стал выправлять себе паспорт. Хотя родители многажды этому препятствовали, но не могли уже удержать сына, так как жена и общество отпустили его. Губернатор, находя его весьма юным, трижды призывал жену его и уговаривал ее, чтобы она его не отпускала. Говорил ей, что супруг, уехав заграницу, может не вернуться. Но она, полагаясь на волю Божию, все равно оставалась тверда в своем решении отпустить мужа. Петр, получив паспорт, отправился в путь.

Жена провожала его сто верст. Было им тогда по 21 году! Стали прощаться. «Любезная моя супруга, – говорил ей Петр, – Господь сказал: «...аще кто грядет ко мне, и не возненавидит отца своего и матерь, и жену, и чад, и братию, и сестр, еще же и душу свою, не может мой быти ученик» (Лк. 14:26). И я хочу быть учеником Господа моего Иисуса Христа. Не знаю, возвращусь ли назад или нет. А тебя с детьми препоручаю единому Богу. Меня же прости и благослови идти во след Христа». Едва успев сказать это, он сел в повозку и уехал. Жена, услышав последния слова мужа, упала на землю как мертвая. Без памяти положили ее в повозку. Так и возвратилась она в свой дом.

Десять лет супруга плакала, все ждала мужа. Потом, узнав, что он на Святой Афонской Горе пострижен в монашество и уже стал иеромонахом, поступила в Калужский женский монастырь и стала монахиней Павлой. А дочерей родственники в свое время выдали замужь.

Оставив жену и Отечество, Петр поехал прежде в Иерусалим и поклонился Живоносному Гробу Христову и прочим святым местам. Потом, приехав на Афон и обойдя все монастыри и скиты, определился в скит святого пророка Божия Илии, где был пострижен в монашество и наречен Павлом. Вскоре его рукоположили в иеродиакона, а затем в иеромонаха.

Отец Павел прожил в скиту, в совершенном послушании и в отсечении своей воли, 18 лет. Наступило смутное военное время, и святогорская братия оказалась в рассеянии. Разошлась тогда и скитская братия. Игумен Парфений с иеромонахом Павлом и немногими оставшимися в скиту монахами все церковные и скитские вещи спрятали в потаенном погребе, засыпав его землей. И, взяв с собой только легкие вещи и деньги, отправились в Россию, в Одессу, а оттуда в Молдавию. Странствовали они восемь лет. Много претерпели скорбей, видели и саму смерть, так что никогда не мог отец Павел без слез говорить о том впоследствии.

Когда закончилась война, братия стала возвращаться на Святую Гору. Возвратились на Афон тогда и Павел с игуменом Парфением. Едва смогли они в две недели добраться до ворот своей обители. Так за восемь лет их скитаний все заросло лесом. Почти год очищали они скит от диких зарослей и еще три года облагораживали сады. После того как скит был приведен в совершенный порядок, Павел постригся в великую схиму.

В 1837 году скит постигло великое искушение. Ввиду случайного заражения почти вся братия и сам игумен Парфений стали жертвой болезни – чумы. В то время Павел «был единственным, кто не принимал никаких противочумных средств, не мазался дегтем, для того чтобы иметь возможность продолжать совершать Литургию пред престолом Божиим. Он один пек просфоры, так как все прочие были в дегте. Он же и пономарил, пел и вычитывал все положенное правило. Часто служил Литургию и ходил по кельям причащать Святых Христовых Таин умирающих. Без боязни касался их, когда исповедовал или постригал в схиму. Наконец, отпевал скончавшихся. Бог сохранил его невредимым, тогда как все прочие, прикасавшиеся к умершим или присутствовавшие при пострижении больных, умирали»18.

Когда эпидемия прекратилась, отец Павел провел 40 дней в карантине, после чего собралась братия из других монастырей, греки и все русские, подняли из монастыря Ксиропотама пречестное Древо Креста Господня, великую его часть с отверстием, где был забит гвоздь, и совершили крестный ход с множеством духовенства, с крестами и хоругвями и с великим пением в скит святого пророка Илии. И направилась вся братия прямо в скит, и никто не побоялся заразы, но положились на волю Божию. Войдя в соборную церковь, отслужили молебен, освятили воду, погружая в нее само Честное Древо Креста. Потом кропили братию, оставшихся в живых от чумы и весь скит. Отслужили всенощное бдение и Литургию. И было всем в трапезе великое утешение.

По согласию афонской братии и всех оставшихся в живых избрали игуменом иеросхимонаха Павла и утвердили это грамотами. И он опять собрал братию до 40 человек и устроил в скиту общежительный устав и порядок. Но ненавидящий добро враг, дьявол, возмутил малороссов, и восстали они на великороссов, особенно на игумена Павла, требуя ухода из скита всех их, в том числе и отца Павла с его игуменского поста. Отец Павел, посоветовавшись с духовником всех русских афонцев иеросхимонахом Арсением, принял мудрое решение: для сохранения братских отношений между малороссами и великороссами он смиренно уступил требованию малороссов, и великороссы во главе с игуменом оставили Ильинский скит. Хотя отец Павел скорбел о том, что, 35 лет прожив в скиту, он с бесчестием был из него изгнан, но не роптал на малороссов и ученикам своим возбранял говорить о них что либо плохое. Сам же он всегда говорил: «Малороссы великие нам благодетели, они ходатайствуют о том, чтобы мы вошли в жизнь вечную».

Вскоре Господь утешил отца Павла. За его смирение и безропотность дал ему вместо скита великий царский монастырь, вместо одноэтажной малой келлии – пятиэтажный корпус. Осенью 1839 года отцы-греки Русского Пантелеимонова монастыря стали звать отца Павла со всей братией в свою русскую обитель на вечное жительство.

Греки из русского монастыря пришли к отцу Павлу просить его, от лица игумена Герасима и от лица старца Венедикта, перейти на постоянное жительство в Руссик. Вместе они направились в пустыню к духовнику отцу Арсению. Когда дошли до его келлии, то греки, поклонившись старцу в ноги, стали просить благословения на возвращение русских в Руссик. Старец Арсений, исполненный радости, сказал: «Бог их благословит, и я благословляю». Отец же Павел заплакал и, пав тогда перед ним на землю, взмолился: «Отче святой, чтобы не случилось со мной, как с князем». Духовник же его успокоил: «Не бойся, отец Павел, но иди с Богом. Ты там и помрешь. Твои кости вечно будут фундаментом для русских в русском монастыре».

21 ноября 1839 года отец Павел по благословению духовника Арсения вошел в древнее русское наследие – Русский монастырь святого великомученика и целителя Пантелеимона и освятил храм во имя святителя Митрофана Воронежского чудотворца, обещанный еще иеромонаху Аниките.

Отец Павел прожил в русском монастыре восемь месяцев и десять дней, удивляя всех греков своим смирением, терпением и послушанием, своим житием являя во всем пример ученикам.

28 июля 1840 года отец Павел заболел. Он был нездоров три дня, однако Литургию хотя и с трудом, но служил. 2 августа в церковь он уже идти не мог, наказав читать утреню у себя в келье.

По окончании полунощницы начали утреню. Шестопсалмие отец читал сам, с особым чувством и глубиной. Много пролил слез. Особенно на первых трех псалмах. Ектений уже сказать не смог, велел пропеть «Господи помилуй» двенадцать раз. Когда начали петь: «Бог Господь и явися нам, благословен грядый во имя Господне», – предал свою душу в руки Господа своего, которого от юности возлюбил больше родителей, жены и чад своих и которому 36 лет поработал в иноческом ангельском чине.

Воистину «честна пред Господем смерть преподобных его» (Пс. 115:6)! Скончался отец Павел без всякой болезни и страха, как бы заснул сладким сном, сидя и повесив на грудь свою голову. Через три года, по обычаю афонскому, откопали его кости, и они оказались благодатными, имели желтый, как воск, цвет, и от них шло благоухание.

Особенно долго помнили такое свойство его характера, как непамятозлобие. По изгнании великороссов в Ильинском скиту игуменом сделался тот, кто больше всех гнал отца Павла, – иеромонах Акакий, который, прожив всего полгода игуменом, расточил много скитского имения. Братия скита, видя такия дела, возмутилась. Акакия арестовали и послали за отцом Павлом, чтобы он показал, каких вещей недостает. Они просили его это сделать потому, что он прожил в скиту 35 лет и, конечно, знал, какое имеется в нем имущество. Но отец Павел покрыл грехи своего гонителя, оправдал своего врага и вместо зла сотворил ему благо, сказав, что все цело, что все на месте, как прежде. Этому его поступку удивилась вся Афонская Гора.

Схиархимандрит Прокопий (Дендринос)

Схиархимандрит Прокопий19, по сообщению отца Мины (Буданова), был греком из города Одессы Херсонской губернии (в монахологии монастыря его фамилия записана как «Папандопуло»20. Он был ученым монахом и богословом, чрезвычайным ревнителем Православия. Конечно, при таких обширных познаниях в богословии он мог бы в течение своей долгой жизни ступить выше степени архимандрита. Но, отказавшись от славы, этой справедливой дани его ученым трудам, он глубоко похоронил в монастырском затворе свою известность и право на признательность современников.

Перу отца Прокопия принадлежит ряд книг: «Вопросы и ответы о предметах православной веры» (опубликована в Константинополе в 1835 году), «Путеводитель по Священному Писанию, составленный из творений Оригена и Феодорита, епископa Киррского» (напечатанный в Егине в 1831 году), «Христианское учение, или Священный катехизис» (издан в Афинах в 1841 году). В монастырском архиве хранится также неопубликованная рукопись его апологетического произведения «Против иудеев»21.

В 1839 году отец Прокопий был одним из активных инициаторов вторичного и окончательного приглашения русских в монастырь. Именно он возглавлял делегацию, которую послали его старцы к иеросхимонаху Павлу для приглашения русской братии, и добился в этом деле успеха – русские вернулись в свою обитель навсегда.

Обрадованный возвращением русских в Пантелеимонов монастырь, архимандрит Прокопий торжественно произнес по-гречески приветственную речь, но многие выражения при этом произносил по-славянски. Зная многие языки, а особенно славянский и болгарский, говорил весьма пространно и столь эмоционально, что плакали все, русские и греки. Он говорил следующее:

«Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь. Что за праздник сегодня в русском монастыре? Что за торжество в Пантелеимоновой обители? Спросят нас афонские жители: что за радость в общежительной киновии? Что за веселие там? Они всегда учат плакать о грехах своих и не позволяют никому даже улыбнуться, а сегодня веселятся. Или они уже переменили свою жизнь? Или разрушили свои строгие общежительные уставы?! Отвечаем: мы не переменили своей жизни и не разрушили своих общежительных уставов, но радуемся и веселимся сегодня, потому что чадолюбивая мать торжествует о принятии в свои объятия возлюбленных и первородных старших своих чад, которые находились в странствии более ста двадцати лет, скитавшись по горам и по лесам, не имея „где главу преклонити“. Сегодня они пришли к своей возлюбленной матери в объятия, и она радуется и веселится их возвращению.

И мы, младшие ее чада, веселимся и торжествуем, так как видим наших старших братьев, возвратившихся в свой дом здоровыми и благополучными. Сегодня пришли русские к своей возлюбленной матери в русскую обитель и привели дорогого гостя – русского чудотворца святителя Митрофана.

Но почему говорю „гостя“? Гость только погостит и вновь удалится. Пришли русские дети к своей матери и привели с собой святителя Митрофана уже не в гости, а на вечное жительство. В подтверждение этого сегодня был освящен ему этот храм. Да пребывает святитель Митрофан в этой русской обители во веки веков и да содержит при себе и русскую свою братию.

Но почему говорю „освятили храм“? Не храм освятили, а храмик только ради первого случая. А великий соборный храм во имя святителя воронежского со временем выстроят себе русские посреди монастыря, если подаст им руку помощи благоденственное их Отечество – святая и славная Россия.

Но вновь говорю о радостном и восклицаю о торжественном: святая наша русская обитель радуется и торжествует о принятии своих чад вместе со святым Пантелеимоном и со святителем Митрофаном и со всеми своими детьми, греками и русскими, и торжественно взывает: „Радуйся и веселись со мной Госпожа моя и Назирательница моя, Пречистая Владычице Богородице! Вот расточенные мои чада русские вернулись ко мне в объятия... Радуйтесь и вы, многожеланные дети русские, со мною, матерью вашей, обителью русской! Сегодня у вас двойное торжество: вы радуетесь, так как обрели меня, свою возлюбленную родную мать, а я радуюсь, что вы пришли в мои материнские объятия после многолетнего вашего странствия и бедствия – скитания по чужим обителям. Хотя все оне мои подруги и сестры, но среди них нет вашей матери. Я – единственная ваша мать, обитель русская! Я, единственная, могу вас покоить в этой короткой жизни и проводить на вечное блаженство. И я, возлюбленные мои дети, больше вас радуюсь и веселюсь, так как сподобилась увидеть вас в своих объятиях.

Как мне было грустно и скорбно смотреть на вас, любезных моих детей. И сколь мне было болезненно видеть ваше горестное бедствие, когда вы более 120 лет странствовали по Святой Горе Афонской! Теперь скажу о себе: и я терпела скорби, оставаясь без вас горькой, беззащитной сиротой, оборванной и обнаженной, лишенной любезных детей первородных и не имеющая ни от кого помощи. Да и кто мог меня облачить в праздничные одежды, как другие мои сестры убраны и украшены?! И как было мне скорбно называться русской обителью, а русских детей ни одного не иметь?

Каждый приходящий ко мне стремился в русскую славную обитель, имевшую богатых и славных русских сынов, и ожидал увидеть меня убранной и украшенной более моих сестер, но когда приходил, то находил меня сиротой, оборванной, обнаженной и с возлюбленными моими русскими детьми разлученной. И тогда, увидев эту печальную картину, отходил от меня со слезами, оставляя меня, сироту, горько плакать. Пребывала я в таком сиротстве 120 лет. Сейчас же это скорбное время позади. Сегодня веселие и торжество, сегодня возлюбленные и первородные мои дети русские возвратились в мои материнские объятия. Теперь я уже не сирота. Отныне они, мои любезные дети, меня, свою родную мать, украсят более всех моих сестер, и буду я прославленна по всей Святой Горе Афонской!“»

Кончина отца Прокопия была особенно замечательна тем, что, сказав все возгласы при чтении ему утрени, по возгласе на первом часе: «Боже ушедри ны и благослови ны...» – незаметно скончался. Было это 11 августа 1848 года.

Схиархидиакон Иларион

Иеросхидиакон Иларион22 (в миру Иоанн) родился в 1810 году в селении Платомонос Солунской епархии. Его отца звали Георгием. Отец Иларион был очень образованным и духовно глубоким человеком. Про него можно было бы сказать, настоящий человек мира, истинный христианин, не отличающий «несть Иудей, ни еллин» (Гал. 3:28), любящий всех равной братской любовью. Этот умный и обходительный собеседник, утешитель русских, прекрасными качествами сердца своего был обязан воспитанию под надзором Святейшего Патриарха Иерусалимского Афанасия и митрополита Солунского Мелетия.

В юности, состоя при Патриархе Афанасии Иерусалимском, Иларион за свои детские шалости бывал им жестоко наказан, следствием чего явился его тайный побег со двора Патриарха. Он нашел приют в Солуни, у митрополита Мелетия, который рукоположил его в иеродиакона.

Жизнь в миру и с миром, сама по себе шумная, увлекательная и полная мнимых очарований, сильно тревожила душу юного Илариона. Он не в силах был выносить ее суету. Поэтому, возжелав уединения, решился оставить своего владыку.

В 1837 году он тайно бежал от него на Афон, в русский монастырь, где и постригся в схиму. Митрополит Мелетий, отечески любящий Илариона, сам последовал по его следам. Долго еще владыка не оставлял попыток узнать, куда укрылся его любимец. Грозил русскому монастырю прещениями в случае потворства беглецу. Но все это наконец закончилось тем, что Иларион устоял в своем священном обете Господу Богу и навсегда остался в русском монастыре.

В дополнение к этому жизнеописанию надобно сказать, что отец Иларион был удостоен в сонном видении посещения святителем Митрофаном Воронежским. На праздник святителя Митрофана, благоговейно почитаемого в русском монастыре и греками, все братство имеет обыкновение собираться в храме ко всенощному бдению, на котором пение и чтение ведется как на греческом, так и на славянском языке, т. е. начинается русскими, а потом сменяется греками и наоборот. Так бдение на память святителя Митрофана совершалось и в 1843 году.

Святогорские бдения и в обыкновенное время чрезвычайно продолжительны и утомительны, а в дни особенно торжественные их едва могут вынести физически слабые молящиеся, потому что длятся они иногда до двенадцати часов и более. Таковым было бдение на память святителя Христова Митрофана и на этот раз. Слабый силами и сложением Иларион был со всеми вместе. Из-за точности в пении и умилительного голоса по необходимости его иногда выставляли на клирос, что еще более истощало его силы. На этот раз до первого часа он, впрочем, крепился кое-как, но наконец изнемог совершенно, оставил храм, ушел в свою келью и в крайнем изнеможении упал на топчан. В тихом раздумье и жалобах на слабость, из-за которой он не докончил своего молитвенного подвига в честь русского святителя, он задремал, легкий сон успокоил его чувства. В это мгновение Иларион видит перед собой седого старца в архиерейской мантии со святительским жезлом в руках. Святая схима покрывала освященную небесным светом главу явившегося, в чертах которого и в одеянии Иларион узнал нашего русского чудотворца. «Вы возлюбили меня, – кротко сказал ему по-гречески святитель Митрофан, – и я навсегда буду с вами». Эти трогательные слова потрясли Илариона, он очнулся, но уже никого не было пред ним, и только тихая сердечная радость была следствием утешительного видения. Силы Илариона сразу же восстановились, и, благословляя Господа, дивного во святых Своих, Иларион более прежнего проникнулся любовью и благоговением к нашему заступнику и искренней приязнью к русским монахам.

Он был другом русских, ближайшим помощником игумена Герасима, игумена Макария и духовника Иеронима, сыграл решающую роль в умиротворении греко-русского спора 1874–1875 годов, заняв непредвзятую позицию на стороне справедливости, за что русская братия до сегодняшнего дня благодарна ему и безпрерывно молитвенно поминает его.

Преставился отец Иларион 30 июня 1886 года.

Иеросхимонах Иероним (Соломенцов)23

В 1840 году в Русском Свято-Пантелеимоновом монастыре случилось великое горе, которое потрясло всех насельников, как русских, так и греков: скончался руководитель русского братства иеросхимонах Павел. Игумен Герасим пригласил всех русских на его погребение. Скорбь утраты усугублялась тем, что отец Павел не оставил после себя духовного семени, не имел преемника, который бы унаследовал его духовные дарования и благодать и сплотил бы именем своего почившего старца осиротевшую паству. Да и сами русские отцы не видели в своей среде никого, кто бы мог поднять крест настоятельства.

Волей Божией ветвь благочестивейшего отца Павла пресеклась, не имея отрасли, но был жив еще общий всех русских на Афоне отец, вождь и корень – великий духовник иеросхимонах Арсений! И действительно, неожиданно для всех пустыннолюбивый великий старец появился вдруг на погребении. Он только один, среди общей печали, был весел и беззаботен. На просьбу благословить преемника ответил: «О сем после будем говорить и советоваться. Бог не оставит сию обитель и даст такого мужа, который управит все лучше отца Павла...» Именно об этом муже следующее жизнеописание.

Настоящее жизнеописание является сердцем всей этой предложенной дорогому читателю книги, так как его герой был сердцем всего русского монашества на Афоне на протяжении последних 150 лет и останется им до скончания века. Оно о том благом и верном рабе, не только сохранившем дар и усугубившем его доброй куплей, но и других многих научившем делать так же: «Вот, другие десять мнас, которые я приобрел».

Житие это принадлежит человеку, изначально предназначенному Промыслом Божиим на особое и великое служение – воссоздание русского иночества на Святом Афоне, не формально, но с глубоким содержанием, в лучших традициях монашеского благочестия. Он прекрасно справился с этой Богом поставленной пред ним задачей, чем увековечил свое имя как в истории Афона, так и в истории России.

В 1794 году в Молдавии в Нямецком монастыре отошел к Господу преподобный старец Паисий (Величковский), воссоздатель иноческого благочестия, книги которого возбудили жажду по Богу во многих его соотечественниках. Преподобный Паисий жил некогда на Святой Горе, прибыв туда в 1750 году, спустя 15 лет после того, как Руссик был провозглашен греческим монастырем по причине отсутствия там русских насельников. Он попытался возродить русскую обитель на Святой Афонской Горе в виде Ильинского скита, который основал и построил сам, но труд этот не принес видимого и желаемого результата.

В 1779 году старец оставил Святую Гору и перешел в Молдавию, где смог осуществить главный труд своей жизни, отведенный ему Промыслом Божиим, – перевод «Добротолюбия» на церковнославянский язык. Этот его труд имел самое непосредственное отношение к духовному пробуждению России. Для воссоздания же русского монашества и русской обители на Святой Горе Промысел Божий готовил иных делателей.

В 1800–1805 годах через молдавский Балашевский скит по особому откровению Божию прибыл на Святую Гору Афонскую будущий великий и богоносный старец и общий духовник русских святогорцев иеросхимонах Арсений, который был воспитан в духе учения преподобного Паисия.

В это же самое время, 28 июня 1802 года, родился на свет будущий его ученик, послушник и преемник по старческой благодати. Этот могучий духовный вождь через 35 лет, будучи предызбранным особым благоволением Божией Матери, возглавит по благословению старца Арсения русское братство Свято-Пантелеимонова монастыря. Еще через шесть лет будет благословлен отходящим ко Господу отцом Арсением на общее духовничество всех русских иноков на Афоне, киновиотов и пустынников, которых, словно кокошь, соберет под могучие свои крылья молитвами и благословением своего великого старца.

Духовное наследие своего наставника и учителя он не унесет с собою, представ пред Господом, но передаст этот опыт уже как традицию другим поколениям, заранее позаботившись о механизме духовной преемственности. Этот человек не только возродит русскую обитель на Святой Горе, под эгидой которой соберется и сплотится весь русский Афон, но создаст или, лучше сказать, воспитает целую школу старчества, являющуюся главным оплотом хранения и инструментом передачи духовной традиции. Наконец, сугубую благодать духовного водительства, воспринятую от отца Арсения, а также воссозданное и организованное русское иночество вместе с браздами правления он передаст своему ближайшему воспитаннику, ученику и преемнику схиархимандриту Макарию, которого благодарная и любящая паства наречет впоследствии уже не просто общим русским духовником, как двух отцов – его предшественников, но игуменом всех русских святогорцев. Имя человека, о котором мы хотим рассказать, – иеросхимонах Иероним, а тогда еще просто младенец Иоанн...

Искра этой бесценной жизни вспыхнула в доброй, церковной, богобоязненной семье старооскольского купца из Курской губернии Петра Григорьевича Соломенцова. Семья эта обладала глубокими традициями благочестия, главная из которых – любовь к храму Божию и богослужению.

Отличительной чертой семьи Соломенцовых было то, что она никогда не устраивала пиров и застолий, но всегда по воскресным, праздничным и семейным дням собирала всех своих многочисленных родственников и организовывала пение богослужебных песнопений: тропарей, стихир, догматиков, херувимских, так что соседи говорили: «Соломенцовы у себя бдение служат».

Воспитание ребенка было возложено на бабушку, которая любила ходить в церковь на всякую службу и почти каждый день водила туда младенца, а впоследствии отрока. С детских лет большая любовь к церкви, участие в богослужениях заменяли для Иоанна все детския игры.

Добровольное и сознательное усердие к храму Божию шестилетнего отрока Иоанна не мог не заметить батюшка, отец Иаков, настоятель церкви Успения Божией Матери, пригласивший мальчика, с благословения родителей, быть пономарем: звонить в колокола, подавать кадило, находиться в алтаре, читать и петь – занятия эти были для него «паче меда и сота» (Пс. 18:11). Добрый и усердный пастырь, отец Иаков, стяжавший от Господа благочестием и благоговением дар сердечного умиления и слез, стал для отрока духовным отцом, первым наставником и образцом для подражания.

Ежедневное богослужение, внимание к чтению и пению, благоговейное и усердное послушание способствовали тому, что любовь к благолепию церковному стала у Иоанна глубокой и осознанной. Размышления о смысле таинств, обрядов и их чинопоследований, тропарей, кондаков и стихир занимали все его детские мысли и переживания. Поистине и к блаженному этому отроку можно отнести слова псалмопевца: «Ибо птица обрете себе храмину, и горлица гнездо себе, идеже положит птенцы своя...» (Пс. 83:4), т. е. первые душевные стремления.

Духовные ценности, занявшие в детской душе такое главенствующее положение, влекли взрослеющего отрока на всецелое служение Богу, возбудив в его сердце стремление к монашеству. Благодать Божия часто утешала взрослого не по годам мальчика, приобретшего духовную мудрость, и влекла его к решительному выбору. Однажды, когда ему было семь лет, на Великой вечерне, во время входа, он шел со свечой впереди священника. Став, как подобает, пред иконой Спасителя, он прилежно смотрел на лицо Его, внимая смыслу стихиры. В этот день пелся догматик восьмого гласа: «Царь Небесный за человеколюбие на земли явися». Внезапно эти слова глубоко поразили его сердце сладчайшим умилением. Слезы потекли из глаз. Слова эти проникли в самую глубь души и там звучали беспрестанно, волнуя сердце сладким изумлением и новыми чувствами удивления и радости. Тот, Кто призывал и влек его сердце на всецелое служение Себе, ныне Своей благодатью Сам открылся блаженному отроку как Творец и Повелитель естества, Царь Славы, Свет, Истина и Жизнь. Этот первый опыт богопознания глубоко запечатлелся в сердце Иоанна и сохранился на всю жизнь. Блаженное состояние духовного умиления и самоуглубления продолжалось несколько недель, пока промыслительно не была несколько умалена Божественная благодать.

Так отрок Иоанн, еще только начинавший познавать мир и смысл своего бытия в нем, усвоил главный урок первых опытов своей жизни – о том, что Бог есть главная ее ценность, драгоценнейшее сокровище человеческой души. А стремление к совершенствованию в Боге, богоугождение, богопрославление, богослужение есть главное назначение бытия человеческого.

Чистая и простая душа Иоанна радовалась такому своему нечаянному обогащению, но не знала она еще, что кроме этого нетленного сокровища существуют и другие «ценности». Не знала она, что в духовном мире, как и в земном, существуют «татие суть иразбойницы» (Ин. 10:8) – невидимые похитители духовного богатства, которое поэтому нуждается в ограждении и страже более, чем всякое другое сокровище на Земле. Важный, жестокий, но неизбежный и существенно необходимый урок преподаст ему следующий этап жизни – многомятежная юность. «Господи, не доброе ли семя сеял еси на селе твоем? откуду убо имать плевелы?» (Мф. 13:27). Грех праотца Адама – это не просто проступок, для врачевания которого достаточно только одного прощения, вернее, это действительно было бы так, если бы Адам покаялся сразу же, в раю, но нераскаянность и упорство дали греху неограниченную власть и чудовищную силу, с помощью которых он исказил самую природу человека. Предрасположенность к страстям, семена греховные, подобно генам, передаются из поколения в поколение всем без исключения потомкам Адама и гнездятся в самом сердце человека от утробы матери его. Святое крещение освобождает нас от ответственности за падение праотцев, но оно не избавляет нас от действия закона тления греховного, единственное лекарство от которого – личный подвиг, собственная духовная борьба за обладание духовным ведением, суть которого состоит в познании своей немощи, с одной стороны, и познании Всемогущества Божия – с другой. Познай свою немощь и повергни ее пред Богом с молением о помиловании и спасении, ибо Он Один только силен прекратить действие и насилие страстей. Именно с этого первоначального смирения и самоуничижения пред Создателем и Спасителем Богом, т. е. с познания всецелой своей немощи и смиренного сыновнего моления о помощи, начинается путь осознанного духовного возрастания, постепенного восхождения ко Христу.

Доброе семейное благочестие, воспитание в страхе Божием, приобщение к Церкви, благое содружество существенно необходимы для того, чтобы вкоренить в детской душе навык к боголюбию и добру на всю жизнь и сократить путь личного богоискания. Но они не могут упразднить существования и действия страстей, гнездящихся в самой природе, в самом сердце. Время прозябания этих греховных семян – юность. Не мог избежать юношеских искушений и молодой Иоанн. Но добронравие патриархальной семьи, церковное послушание, добрая дружина сверстников, а также стремление к заветной цели – монашеству – до времени обуздывали их действие.

На просьбу Иоанна отпустить его в монастырь отец ответил отказом, решительно заявив, что до совершеннолетия, т. е. до 23 лет, никуда его не отпустит. В день, когда исполнился означенный срок, Иоанн поблагодарил отца за доброе воспитание и, напомнив ему его обещание, вновь повторил свою просьбу. Но и на этот раз отец упросил его подождать немного, пока возмужает младший его брат. Превозмогая скорбь, юноша вновь послушался родителя.

Затем прошение благословения на монашество сестры еще на два года стало причиной новой, третьей уже отсрочки, потому что родители не могли разом отпустить двух любимых детей. Во время двухлетнего пребывания с родителями за сестру Иоанн Павлович перенес тяжкие испытания и едва не погиб как духовно, так и телесно. Враг спасения человеческого сильно нападал на него с разных сторон, желая отвратить от заветной и спасительной цели – монашества. Наконец, дьявол воздвиг на целомудренного юношу сильную брань плотских страстей, но Господь не дает искушения выше сил.

Однажды ночью, когда приступ плотской брани был особенно силен, он видел себя как бы совсем погибающим, так как помощи не откуда не было видно, молитва как бы перестала действовать, ум помрачился, облака страстных помыслов затемняли сознание, и весь он горел как в огне. Выбежав из комнаты в сад и пав под деревом груши на колени, он слезно молил Господа Бога помочь его бессилию, защитить немощь его от силы вражьей и сохранить его в чистоте.

«Если не Ты, Господи, – молился он, – то уже не смогу терпеть этой брани. Возьми же, Господи, лучше душу мою, чем оскверниться мне плотской нечистотой». Долго и горячо вопиял он из глубины сердечной ко Господу, обороняясь от лютой силы вражьей единственным оружием – упованием на всемогущую помощь Божию. И вдруг в полуночи небо внезапно разверзлось над головой его, и свет, как пламень огненный, снизошел на него с высоты, не опаляя, однако, но прохлаждая жар страстной пещи, исполняя сердце сладчайшей, неизъяснимой радостью и пленяя ум благодатным, неведомо откуда пришедшим просвещением и озарением в таком изобилии, что он, как казалось, не мог уже более вместить происходящего. Придя в изнеможение от такого обилия благодати, он пал на землю и лежал, словно мертвый, чувствуя, как таинственный, благодатный огонь самовластно проходит по всем его жилам и составам, прохлаждая и истребляя в них огонь плотских похотей.

Так пролежал он, пока не заблаговестили к заутрени. Новый, светлый, радостный, ощущающий необыкновенную легкость во всем теле, он не побежал, а полетел в церковь благодарить Человеколюбца Бога за состояние близости к Богу, которое он испытал. Колокол церковный словно звал его, а дом Божий словно ожидал его, и молитва вдруг сама собой пленила ум и сердце его, и с такой властью и силой многой, словно имея повеление свыше, и понесла их к престолу Бога на небесах.

Придя из церкви, он вдруг с изумлением увидел, что вся семья стоит возле груши, под которой он ночью молился, и дивится происшедшему: дерево полностью высохло и стояло лишенное листьев и плодов. Причину этого он утаил в своем сердце, непрерывно благодаря Бога за неисповедимую Его милость, благодаря вмешательству которой он навсегда избавился от мучивших его плотских страстей и до конца дней своих пребывал в мире и душевном спокойствии, не возмущаемом греховными мечтаниями и пожеланиями.

Велико было нападение лукавого, но несоизмеримо большим было Божественное посещение и дарованное Им утешение. Утешение Духа Святого, как Письмена Божественные на скрижалях Моисея, глубоко и неизгладимо запечатлелось не только в душе, но во всем естестве Иоанна, так что оно, запечатанное сим утешением, стало неприкосновенным для действия плотских страстей. Опыт, вынесенный им из этой брани, на всю жизнь сделается для него основополагающим и руководящим символом, выраженным словами псалмопевца: «Блажени людие ведущии воскликновение» (Пс. 88:16). Не на свои силы полагаться, но успеть, успеть воззвать к Богу, повергнув пред Ним свою немощь, – вот суть духовной брани, вот тот положительный, правильный опыт, который должен выносить христианин из духовных сражений! Так, чудным образом, действием благодати Божией был избавлен он от смерти духовной. Вскоре после этого Промысел Божий новым чудным вмешательством избавил его уже от преждевременной смерти телесной.

Однажды, исполняя службу купеческую по долгу послушания родителю, находился он в пути и заразился холерой, свирепствовавшей тогда в центральных губерниях России. Кучер его начал сторониться барина своего и в конце концов вовсе бросил одного, страшась заболеть. Иоанн Павлович в крайне тяжелом состоянии остался в своей повозке дожидаться смерти. Изнемогая от болезни, он погрузился в молитву Иисусову, прося прощения у Бога за то, что не исполнил своего обета стать монахом. Жизненные силы, по-видимому, уже оставляли его. Но вдруг свет объял все вокруг, и перед собой он увидел боголепную Жену в белом, как снег, и блистающем одеянии, указывающую на него перстом правой Своей руки стоящему одесную ее некоему мужу, с которым Она о чем то относительно его советовалась. Иоанну показалось, что муж тот был святым апостолом и Евангелистом Иоанном Богословом, хотя он в этом и не был уверен. Может, между собой говорили Пресвятая Дева и великомученик и целитель Пантелеимон, а совет, бывший о нем, являлся предызбранием Иоанна на высокое его служение? В этот момент он пришел в себя и почувствовал себя совершенно здоровым.

Оба этих случая особого вмешательства Божия в естественный ход событий должны были явственно показать Иоанну, что Промысел Божий неусыпно бдит о нем и бережет всецело дух и тело его.

По окончании двухлетнего срока родители более не удерживали его и благословили на монашество, вполне убедившись, что к жизни в миру и к женитьбе сердце сына не лежит и он всецело объят желанием служить Единому Богу.

В это время Господь послал ему собрата по духу, одного из его родственников, Николая Гончарова (будущего монаха Никодима), который также горел желанием иночества. В 1831 году они оба с котомками за спиной навсегда оставили родной город. Начался пятилетний период их странничества по российским монастырям с тем, чтобы найти благоприятное место для борьбы со страстями и для созидания своего спасения.

Для желающего принять монашеский постриг выбор монастыря дело не простое. Это место должно быть отмечено особым присутствием Божественной благодати и максимально способствовать умерщвлению страстей и спасению души. Монастырь – это место, удаленное от мира, куда приходят люди, желающие уйти от страстей, бушующих в мире.

Делая поправку на современность, можно сказать, что монастырь не обязательно должен находиться в пустыне, хотя это было бы лучше всего. Он может быть и посреди града. Однако при этом обязательно должны быть созданы условия, ограждающия насельников от влияния мира, его страстей, другими словами, должен существовать режим их умерщвления. Таковым режимом, издревле созданным святыми отцами на основании Священного Писания, является общежитие, регулируемое правилами или уставом. Одной из главных задач общежития является истребление самолюбия, своеволия, греховной самости, погубившей праотцев в раю и являющейся главным проявлением гордыни. Основные принципы монастырской общежительной дисциплины, или условия, истребляющие самость, суть следующие: наличие в обители общей молитвы, общего труда, общей трапезы, общего имущества при отсутствии привилегированного положения кого бы то ни было в этом монастыре. Все члены братства – от игумена до последнего послушника – несут на себе общемонастырское тягло, т. е. службы, келейную молитву и всеобщую трудовую повинность, и никто из этого круга не выпадает. Если же случается так, что кто-то не соблюдает монастырского устава, то приводятся в действие рычаги монастырской дисциплины, призванные исправить положение. Все эти факторы являются внешними условиями, самым же главным условием, одухотворяющим все прочее, является самоотверженное послушание. Инок добровольно отказывается от своего мнения, своей выгоды, своего имущества, собственной казны и своего стола и так далее, предпочитая мнение и пользу ближнего своего. Наконец, он должен являть полное послушание игумену – отцу и пастырю своему, из рук которого он чает получить благодать и вечное спасение.

Все это людям, не сведущим в этом деле, может показаться неким режимом подавления, но не будем забывать, что вся эта система зиждется на принципе свободы, т. е. на сознательном, свободном решении отказаться от собственной, искаженной страстями воли, что является абсолютно необходимым условием для достижения главной цели подвижничества – духовного совершенства. Именно для воплощения в жизнь этого решения и существует монастырь, и поэтому не имеющему перед собой цели победить свое «я» не следует и вступать в число братии, чтобы не сделаться сопричастником жребия Анании и Сапфиры и, что самое важное, чтобы не вносить чуждый разрушительный элемент (т. е. своеволие) в общежительную структуру. Стержень этого режима – борьба со своей волей, со своим «я», со всей своей самостью. Отказ от собственного «я» – это очень трудная задача, но это единственно правильный алгоритм духовной жизни. Кто хочет видеть Бога, тот должен забыть себя.

После пятилетнего странствования ревнители благочестия Промыслом Божиим нашли одного человека, Василия Максимовича Фастова, который сказал им, что единственное подобное место они могут найти только на Святой Горе Афон. «Идите туда, ничтоже сумняся!» – говорил он им.

Но до того, как отправиться туда, опять же Промыслом Божиим, суждено было им побывать в Воронеже, у святителя Митрофана, где в то время подвизался некий юродивый и прозорливый подвижник. Придя к нему, друзья спросили, есть ли им воля Божия идти на Афон. Пристально на них поглядев, он сказал им: «Идите, мои братья-старооскольцы, идите на Святую Гору Афонскую, идите. Ты, брат мой Николай, придешь туда, немного поживешь, получишь великую схиму и отправишься в невозвратный путь, а ты, брат мой Иоанн, придешь на Афон, да свой улей заведешь и будешь рои от него отпускать. Идите, Бог вас благословит!» Эти слова оказались пророческими.

Иван Павлович не знал еще, что такое Афон. Знал только, что эта чудная страна монахов есть истинный рай на Земле, где нет ни властей, ни чинов, ни бирж, ни торгов, ни суеты, ни склок, где существует лишь ангельское житие и непрестанная молитва. Никто не говорил ему об этом, но сердце само подсказывало, что именно так оно и есть на самом деле.

В сентябре 1836 года он прибыл вместе с другом Николаем Гончаровым и еще 15 старооскольскими единомышленниками на Святую Гору. На вопрос, есть ли монастырь, в котором бы жили русские иноки, он получил ответ: «Монастырь-то русский есть, да вот русских иноков в нем нынче нет». Ему посоветовали: «А поди-ка ты к старцу Арсению. Он не только всем русским монахам на Афоне духовник, но и прозорливый старец. Он укажет тебе, где и как жить».

Какова была первая встреча великого старца и будущего его ученика – нам неизвестно. Известно только, что Иоанн стал верным послушником старца Арсения, старавшимся с совершенной точностью исполнять волю своего наставника, которую воспринимал как Божию. Этот афонский новобранец имел безграничную веру к словам своего старца, отдав в его руки всю свою душу, со всеми ее ранами и недугами. Поверг ему в ноги всю свою волю и мудрование, отрекаясь от них и отдавая их на попрание. Словно распятый на кресте, представлял он себя в присутствии великого отца своего и, принимая из уст его врачевство – укоризны за тот или иной проступок или помысел, если таковое случалось, – был неропотлив и безгласен, подобно Подвигоположнику своему. И за труды принял и воздаяние: тишину помыслов, покой сердечный и, что самое главное, благоволение отца своего, которое благодатным огнем воспламеняло в нем свечу молитвы и даровало душе дерзновение в борьбе с врагом и в предстоянии пред Богом по слову псалмопевца: «...яко оружием благоволения венчал еси нас» (Пс. 5:13). После пострига и Литургии, на которой новопостриженный был причастником Святых Христовых Таин, отец Арсений дал ему наставление, как проводить свою жизнь в иноческом чине. Он строго заповедовал: «Без моей воли ничтоже твори, пока я жив буду». Затем говорил весьма пространно и умилительно о послушании, об исключительном значении его в жизни монашеской, о том, каковую силу имеет оно и каких даров сподобляет. Говорил, как побеждать страсти, отсекать свою волю, открывать помыслы своему отцу и пастырю, как любить Господа Бога всем сердцем и помышлением, как любовь эта приобретается и за что ее можно потерять. Говорил и о том, как хранить ум свой в непрестанной молитве, претерпевать мужественно все находящие скорби и искушения с благодарением и никогда не унывать. От таковых поучений, изреченных не с витийством ученым, но с властью и силой многой благодати Духа Святого, постриженник не смог сдержать слез умиления, растворенных сладчайшей радостью.

Прозорливый старец Арсений, видя духовные дарования теперь уже отца Иоанникия и ведая высокое назначение, отведенное ему Промыслом Божиим, благословил ему на время безмолвное житие, для того чтобы успокоить душу, умиротвориться, сосредоточиться и насладиться безмолвием, к которому он так стремился всю жизнь и которое вскоре должно было быть отнято от него ради духовнического служения братии.

Истомившаяся духовной жаждой душа монаха Иоанникия погрузилась в безмолвное житие. Опыт сердечного обращения к Спасителю, обретенный им еще во время брани духовной посреди мира, стал для него здесь, в афонской пустыне, хлебом насущным, который он с алчбой и жаждой вкушал день и ночь, и по неложному обетованию Господню был насыщаем благодатью неведомыми утешениями и посещениями.

За совершенное послушание, безграничное доверие духовнику и исключительное самоотвержение монах Иоанникий пользовался особым, взаимным доверием и любовью старца Арсения. Видя в нем сосуд избранный, испытанный и закаленный, чистый и вполне способный вместить высокое духовное учение, отец Арсений сделал его своим сотаинником и руководил им в прохождении делания молитвы Иисусовой. Получая великую пользу от своего старца, монах Иоанникий, преданный и верный, не считал нужным искать себе других советников, наставников и руководителей. От собеседований с другими монахами всячески уклонялся, был всегда самоуглублен, внимателен и благоговеен, так что вскоре всем стало заметно его преуспеяние, и все заговорили о нем как о сугубом ученике духовника Арсения.

Вскоре отец Арсений благословил его и самому принять учеников. Отец Иоанникий был им за старца, а отец Арсений – общим руководителем и духовником. Сделал это отец Арсений с великим разумением и мудрым расчетом, устраивая, таким образом, для отца Иоанникия как бы переход от пустынножительства к общежитию.

Даже после того, как отец Иоанникий за послушание старцу Арсению принял на себя старческие обязанности, в душе своей он все же остался учеником. А потому имел попечение прежде всего о пользе своей собственной души, чтобы не потерять тех драгоценных духовных плодов, которые стяжал тяжелым трудом. Далее мы будем иметь возможность наблюдать за этим качеством его духовного устроения, чтобы получить наглядное назидание: как с его изменением отец Иоанникий с течением времени станет великим старцем; как всецело, без остатка пожертвует он своей собственной пользой ради пользы ищущих ее от духовного общения с ним.

Со своими учениками старец Иоанникий был кроток и снисходителен. Все немощи их сносил и терпел великодушно, соблюдая драгоценный свой душевный покой. Делал он это именно ради того, чтобы не разрушать своего духовного устроения. Это качество свойственно еще не устоявшимся в добродетелях духовным воинам, страшащимся неосторожным словом или делом повредить самим себе. Скорее это свойство можно отнести к наемникам, а не сынам, которые еще не уверены, что являются наследниками отеческих сокровищ, и работают за вознаграждение.

Отец Иоанникий сам за богослужением много читал и пел, но однажды ночью, встав для совершения утрени, без всякой на то причины внезапно лишился зрения настолько, что не мог уже ничего читать по книгам, разве только то, что знал наизусть. Ученики очень опечалились, да и сам он тоже скорбел. Продолжалось это несколько дней. И вот как то после повечерия он вышел в окружающий келлию лес и провел там всю ночь, а возвратившись к утрене, по-прежнему читал в церкви с большой быстротой и радостью. Ученики удивились, стали вопрошать своего старца о внезапной перемене зрения. «Когда я ночью в лесу усердно молился, – отвечал на их вопросы отец Иоанникий, – то вдруг увидел явившуюся мне в небесном сиянии Владычицу. В благоговейном страхе и трепете я поклонился Ей до земли и услышал от Нея следующие слова: „Молитвы твои и обещания Господу и Мне приняты, но смотри же, старайся исполнить их во всей точности, а Я исцеляю твое зрение, и до самой кончины твоей будешь читать без помощи!“ – и затем Она стала невидима».

2 августа 1840 года в Русском Свято-Пантелеимоновом монастыре отошел ко Господу иеросхимонах Павел... Игумен Герасим призвал русскую свою братию, чтобы они избрали себе пастыря из тех, кого они знают, кто опытен в духовной жизни и мог бы ими управлять. Братия же, посовещавшись между собой и рассудив, дала ответ своему игумену. Обратим здесь внимание на все, что будет сказано, ибо все это составит немалую похвалу будущему великому старцу, а пока еще смиренному новоначальному монаху-пустынножителю, послушнику великого русского старца-духовника Арсения. Итак, братия сказала следующее: «Отче святой, хотя и много во Святой Горе русских, но нет такого человека, который бы мог вместить общежительные наши уставы и править церковью и братией. Только одного находим способным к этому – духовника Арсения, который все может вместить и управить. Да еще есть ученик его, монах Иоанникий, который также может управить церковью и братией, только не знаем, вместит ли он общежитие наше, ибо имеет свою келлию и учеников».

Тогда отец игумен велел им собирать посольство и идти к духовнику отцу Арсению, для того чтобы просить его жить в русской обители. Они посоветовались и, будучи уверены в отказе отца Арсения, решили зайти прежде и к отцу Иоанникию, чтобы предварительно узнать, будет ли он согласен прийти в монастырь и жить там. Тот наотрез отказался, не желая принимать сана священнического, неизбежного при занятии духовнической должности, а также ссылаясь на слабость здоровья, по причине которого ему трудно будет жить в строгом общежитии. Указывал он им в ответе и на любовь свою к безмолвию.

Братия, услышав его ответ, опечалилась и пошла тогда уже к самому старцу Арсению, чтобы со слезами умолять его о переселении в монастырь, дабы не оставить сиротствующую братию без пастыря. «Меня и не просите, и ниже поминайте, – отвечал им духовник, – а изберите другого, кого знаете». Они же с плачем говорили: «Отче святый, из всех, кого знаем на Святой Горе Афонской, мы избрали только вас двоих. Или вы идите, или благословите ученика своего, отца Иоанникия». Духовник подумал и неспешно, с расстановкой стал говорить: «Это великого стоит: отца Иоанникия с учениками потревожить. Они живут спокойно, в безмолвии и мире. Имеют свою келлию. И всякого заведения у них много... Разве если будет воля Божия... Ваш монастырь общежительный и к Богу близок, пусть эту неделю все братья постятся и молят Бога и Божию Матерь, а потом придите ко мне. Ежели будет воля Божия, тогда я объявлю вам об этом и пошлю его, хотя бы он и не хотел».

С великой радостью пошли послы в монастырь и возвестили все игумену, который заповедал всей братии поститься седмицу и готовиться ко Святому причащению да молить Бога и Божию Матерь, дабы послали человека, могущего все управить на пользу обители. В продолжении седмицы было отслужено три бдения – Господу Богу, Божией Матери и святому великомученику Пантелеимону с прошением указать богоизбранного и достойного человека.

В продолжение означенного срока и сам отец Арсений усердно молился и вознамерился совершить три всенощных бдения, чтобы узнать Божию волю. Но уже после второго Господь явил Свое благоволение.

По исполнении всего заповеданного вновь пошла братия русского монастыря к великому старцу Арсению. Он же с радостью ее принял и торжественно возвестил: «Радуйтеся! Есть воля Божия отцу Иоанникию быть в русском монастыре! Ступайте в монастырь и скажите игумену, чтобы выслал старшую братию на Карею сделать уговор». С этим и возвратились обрадованные отцы в свою обитель и все пересказали игумену. Игумен же с братией сразу же отслужили благодарственный молебен, после чего отправили великое посольство в Карею и к отцу Иоанникию просить и молить его: да будет русской братии руководителем, духовником и пастырем, а отцу игумену Герасиму помощником.

Не ведал ничего о происходящем монах Иоанникий. После того как он отслужил с учениками утреню и все разошлись по своим кельям на молитву с рукоделием, как вдруг принесли записку от отца Арсения, чтобы все трое явились к нему.

Когда же они пришли, то повелел старец взойти всем в церковь и, надев на себя епитрахиль, начал говорить: «Отец Иоанникий! Господь тебя благословляет: иди на общежитие в русский монастырь со своими учениками, ибо там хочет Бог нечто сотворити». Все трое заплакали, а отец Иоанникий пал на колени пред старцем. «Отче святой, – говорил он, – тебе известно о моем слабом здоровье. Известно и то, что пришел я на Святую Гору, чтобы избежать хиротонии и не начальствовать, но в пустыне и безмолвии проводить жизнь свою, достигнув того, ради чего оставил мир, – победить страсти и соединиться с Богом».

Духовник же отвечал ему: «Всякая вещь добра в свое время: добро бегать хиротонии, добро и принять во славу Божию. Насколько является злом искать хиротонии, настолько же является злом противиться воле Божией. А что ты слаб здоровьем, то Господь знает лучше тебя. В Его руках состоит весь живот наш. Если Он тебя избрал, то Он же тебе подаст и здравие. А на то, что ты говоришь о желании в пустыне победить страсти и достигнуть соединения с Богом, отвечу: достигают победы и в пустыне, если будут по воле Божией жить, и в общем житии. При общем житии этого даже можно достигнуть скорее, потому что пустыня только усыпляет, а общежитие до конца умерщвляет страсти и погребает их в смирении, послушании и отсечении собственной воли. А когда умирают в нас страсти, тогда обрящем душевное спокойствие и соединимся с Богом. И нигде невозможно найти настоящей монашеской жизни, кроме общежития. И еще: ты хочешь спасти только двух, а иди спасай двадцать, а со временем – пятьдесят. Ты должен о всем иметь попечение. Тебе подобает устроить русскую обитель, и тобою она прославится. Больше воле Божией не противься. Теперь иди в Карею, переговори, о чем необходимо, с греками, и перебирайтесь в монастырь. Господь вас благословит».

Старец, благословляя его, добавил, смягчив строгую речь свою: «Иди, чадо, с Богом, имать там нечто дивное быти».

Когда отец Иоанникий с учениками вернулся в келлию, в тот же час пришли из русского монастыря и позвали их в Карею, где уже ожидало великое посольство монастыря со всей старшей братией. Увидев своего Богом данного старца, все пали ему в ноги и от имени игумена, господина и отца Герасима со всей во Христе братией просили отца Иоанникия изволить перейти на жительство в их монастырь и принять на любых условиях должность духовника русской братии. Не теряя еще надежды на будущее свое уединение, он говорил отцам о своем желании со временем получить благословение на безмолвие. Старцы обещали, сказав ему так: «Ты собери братию русскую, благоустрой ее, а по временам можешь удаляться на безмолвие». Согласившись со всеми его пожеланиями и устроив все, посольство предложило отцу Иоанникию с учениками проехать на монастырских мулах в саму обитель для свидания с отцом игуменом и всей братией, которая уже ожидала их и чаяла увидеть.

6 октября 1840 года, на исходе дня, пред вечерней, учиненный брат, специально поставленный ожидать на башне, пристально всматриваясь на дорогу, спускающуюся с холма из-за потока, увидел наконец, как показалась долгожданная процессия. В радости, как было условлено, ударил он в колокол, и вся братия, греки и русские, взяв свечи и хоругви, собралась ко святым вратам обители. Священники и диаконы облачились в ризы, служащий иеромонах вынес большое напрестольное Евангелие, а иеродиакон – кадило.

В вечерней тишине, когда не слышно было ничего, кроме пения птиц, бубенцы побрякивали на мулах медленно приближающейся процессии. Когда они подошли совсем близко и стали видны братии, все умилились сердцем, вспомнив Того, Кто входил во Святый Град на жребяти. «Радуйся и веселися, граде Сионь! Се бо Царь твой грядет к тебе кроткий и спасаяй, седяй на жребяти осли!» (Стихира, глас 8-й).

Долгожданный и дорогой гость спешился, невольно смутившись такой нечаянной торжественностью встречи, приложился ко Святому Евангелию и поклонился на обе стороны встречавшим, не дерзая смотреть им в лица. Братия торжественно запела «Достойно есть» по-гречески и по-русски, и таким образом все направились в соборный храм святого великомученика и целителя Пантелеимона, где ожидал великого и богоданного гостя игумен отец Герасим. Вынесли из алтаря честную главу славного великомученика и целителя Пантелеимона, часть Честного Древа и икону святителя Митрофана, с которой русские входили в монастырь. Отец Иоанникий по обычаю поклонился святыне, положил три поклона посреди церкви и четвертый поклон отцу игумену. Лобызал руку его. Потом вся братия приветствовала его. На следующий день возвратились обратно в Карею, взяв у игумена благословение управиться с келлией.

20 октября 1840 отец Иоанникий прибыл с учениками в Руссик, где поселили их в старом северном корпусе, возле параклиса великомученика Димитрия, где и прожил старец до конца дней своих.

Так нечаянно, скоро и чудно произошло избрание и возвышение отца Иоанникия на старческое и духовническое служение. В вышеописанной истории обратим внимание на следующие факты.

Во-первых, достойно внимания то, как братия – и греческая, и русская – обезпокоена была незыблемостью общежительных правил, как она с одинаковой тщательностью берегла традиции и благочестивые устои, оставленные ей в завещании игумена Саввы. И все это делалось ими глубоко осознанно, а не из-за привычки или некоей закостенелости. В верности общежительным правилам виделся им смысл и залог существования обители и единодушия братства. Скорбный обоюдный опыт научил как греков, так и русских следовать таким традициям.

Во-вторых, обратим внимание на поразительное единодушие братии, двусоставной по национальному признаку. Греки выражают искреннее сочувствие русским, разделяя с ними как печаль, так и радость: скорбят и болезнуют до слез о смерти отца Павла и радуются и благодарят Бога по случаю чудного избрания отца Иоанникия. Это да будет нам залогом и верным удостоверением того, что не было и не может быть никакого конфликта на национальной основе в среде такого духовного организма, как афонское братство, спаянное союзом братолюбия. Основная масса братства всегда оставалась тверда и непоколебима в единомудрии и любви. Да, между ними в будущем возникнут трения, но причиной этому будут исключительно духовные проблемы, о чем мы поговорим еще ниже.

В-третьих, замечательна процедура избрания руководителя братства прилежным и длительным молением, постом и бдением, а затем благодарственным молебном. Цель этой процедуры – собрать умы и сердца всех братиев воедино и направить их к Богу с общим смиренным прошением явить Свою волю, указать им достойного человека. Поиск воли Божией, желание передать братство в руки богоданного, богоизбранного и Богом благословенного пастыря, а не в руки случайные или хищническия – вот цель молитвы. Впоследствии обычай этот войдет в устойчивую практику русского монастыря и станет одной из лучших его традиций.

18 ноября отец Иоанникий был посвящен в иеродиакона, а 21 ноября, на самое Введение во храм Пресвятые Владычицы нашей Богородицы и Приснодевы Марии, – в иеромонаха и получил благословение архиерея на духовническое служение. В новом, 1841 году, на первой неделе Великого поста, отец Иоанникий был пострижен в великий ангельский образ. Поистине пророческий дух игумена Герасима точно подобрал ему новое имя в соответствии с тем значением, которое приобретет оно для всех будущих поколений русских иноков на Афоне. Его постригли с именем Иероним, что означает по-русски «священноименный». Таковым стало отныне имя этого великого и дорогого для нас человека, ставшее впоследствии достоянием вечности, будучи написанным тростью Духа Святого на скрижалях сердец всех поколений монашествующих насельников Руссика. Высокое иноческое житие, воспитанное старцем Герасимом в строгом духе общежития, по заповедям его духовного отца старца Венедикта и игумена Саввы, нашло живой отклик в его душе.

Рассматривая жизнь отца Иеронима в монастыре, чтобы лучше оценить плоды его трудов, а также для того, чтобы увидеть широту и достоинство этой великой личности, разграничим его деятельность на две основные сферы. Во-первых, старец Иероним был прежде всего духовником, руководителем братства, а во-вторых, выступал как ктитор, хозяйственник и администратор. Оба этих вида его деятельности как будто лежат совершенно в разных плоскостях и требуют особых и совершенно различных навыков, способностей и талантов. Но в личности отца Иеронима мы находим сплетенными воедино все необходимые навыки и таланты, где и хозяйственная, и духовная составляющие его деятельности превратились в инструменты, служащие одной грандиозной цели – возрождению русского монашества на Афоне. Оба этих инструмента он смог использовать исключительно для достижения духовных целей. С Божией помощью без ущерба как для братии, так и для монастырского хозяйства, без ущерба для самого себя он стал и прекрасным администратором, и одновременно глубоким духовником. Но произошло это не сразу и не вдруг, а только после того, как он, преодолев самость, полностью пожертвовал собой и с максимально возможной самоотдачей посвятил себя делам обители и братии. Такова сила самопожертвования, воодушевленного верой в Подвигоположника. С ее помощью человек творит невозможное.

Деятельность свою в должности духовника и руководителя русского братства он видел прежде всего в том, чтобы сохранить и по возможности даже преумножить добрые традиции монастыря, сохранить незыблемым богоугодный общежительный устав, приносящий здесь такие добрые плоды, и помочь своей русской братии приобщиться к нему, помня, что нежелание прежде пришедшей братии повиноваться этому уставу свело на нет труды отца Аникиты. Из личного опыта зная о пользе общежительных устоев, он до конца дней своих будет ревностным их поборником.

Общежитие – это не только общая трапеза, общая одежда, общая молитва и богослужение, но и общая скорбь, и общая радость при единении душ. Все это подразумевает наличие общих задач, общих проблем и коллективный подход при их решении если не конкретными действиями, то уж, конечно же, молитвой и сопереживанием. Но и это еще не все. Общежитие, которое делает души и молитвы братии едиными, а также ставит общие для всех цели и задачи для решения всеми общих проблем, предполагает и единое управление. Созидать, воодушевлять и управлять этим единым духовным организмом должен только один руководитель. Не некий бездушный администратор со штатом исполнителей его воли, а мудрый и любящий отец, Богом избранный и Богом поставленный, а потому и ответственный за всех и за все содеянное перед Единым Богом. И в данном случае этот руководитель опирается не на наемников, а на сплоченную, единодушную братию, где младшие без сомнения, по Апостолу, подчиняются в духе братской любви и единомыслия старшим. В его руках при мудром, опирающемся на благодать Святого Духа управлении братство – это пластичная и в то же время устойчивая сила, готовая всегда по первому призыву своего пастыря мобилизоваться для выполнения любой духовной задачи, сохраняя при этом все черты своего призвания: и братскую любовь, и послушание, и желание трудиться для общего блага, и молитвенность.

Мы должны понимать, что общежитие в духе взаимной братской любви не имеет ничего общего со сходбищами, празднословием или смехотворством. Эти пороки растлевают дух его. Парадокс истинного общежития в том и заключается, что иноки, живя, трудясь, молясь, питаясь вместе, искренне любя друг друга, в то же время стараются устраняться от излишнего общения друг с другом, имея желание пребывать единственно с Богом. Сходбища, свойственные живущим в миру, заменяются у них богослужебным собранием; празднословие – славословием и песнопениями за богослужениями; пиры и застолья – скромной братской трапезой. Любовь выражается не столько внешними проявлениями, сколько духовными, внутренними. Терпение поруганий и укоризн, снисхождение к немощам друг друга и прощение обид, радость о преуспеянии ближнего и скорбь в несчастиях, искоренение подозрительности и зависти – все это есть превосходнейшее проявление настоящей братской любви. Но самым главным и существенным для инока является качество, которое объемлет собою все прочие, – предпочтение ближнего самому себе. Эта добродетель – краеугольная при общем житии. Именно она придает братской любви характер жертвенности, сообщая ей тем самым свойства бессмертного и нетленного значения. Излишне объяснять, что эта бесценная добродетель требует для своего выражения совсем иных, превосходных инструментов, нежели, например, такие пороки, как празднословие и дерзость.

Искоренение пороков и воспитание истинно духовных братских отношений стали первоочередными задачами для отца Иеронима. Вскоре он стал всеми признанным духовным лидером единого монастырского организма – как греческой, так и русской его половины. Начиная труды свои по воспитанию братии и благоустройству обители, отец Иероним полагался не на свои силы, но прежде всего на помощь Божию, упованию на которую он был научен опытом всей своей жизни. Не забывал он и пророческих слов своего старца о том, что Бог хочет нечто чудное сотворить в русской обители, а потому зорко всматривался в события и их суть, чтобы рассмотреть детоводящее действие Промысла Божия.

По временам обитель посещал и сам первый, великий ее старец и началовождь – иеросхимонах Арсений. Приход его всегда, словно солнце, осиявал обитель и сопровождался всеобщей радостью и ликованием как греческих, так и русских монахов. По окончании соборной службы он неизменно уединялся с отцом Иеронимом, много беседовал с ним о духовном руководстве братством и о его личном возрастании. Иногда говорил он и со старцем игуменом. Не только отца Иеронима, но и все русское братство он считал своими духовными детьми и всегда подчеркивал, что имеет по преимуществу попечение и ответственность за них даже более, чем сам отец игумен и отец духовник. В особо трудных случаях всегда оставлял право последнего решения за собой, как знающим волю Божию. Поэтому мы можем с уверенностью утверждать, что деятельность отца Иеронима проходила по совету, руководству и благословению великого духовника всех русских иноков на Святой Горе Арсения и, следовательно, была согласна с волей Божией.

Таковым было возвышение сравнительно еще молодого монаха отца Иеронима до степени духовника русской обители. Однако путь его лежал еще выше. 24 марта 1846 года на пятой неделе Великого поста в Навечерие Благовещения, когда на Литургии из Евангелия читаются слова Господни: «Се, восходим во Иерусалим...», – отпев накануне, в Субботу Акафиста, сладчайшую песнь ко Пресвятые Владычице Богородице и отслужив последнюю свою Литургию, отходил из жизни этой и восходил ко Господу, в горний Иерусалим, общий духовник всех русских иноков на Афоне, великий старец иеросхимонах Арсений. Лишалась Святая Гора столпа и светильника, который поддерживал и просвещал на Афоне не только всю русскую братию, но и греков, и болгар, и молдаван.

Рано поутру все духовные дети его, в том числе и отец Иероним, сбежались в келью старца. «Что же ты, отче, уходишь от нас? – вопрошали ученики его. – На кого же нас оставляешь, кому передашь все твои благодатные дарования?» Возложив слабеющие руки свои на главу отца Иеронима, великий авва сказал: «Вот, ему оставляю вас, ему и передаю все». И велел всем подходить к себе для последнего целования и на благословение к преемнику своему, новому общему духовнику Иерониму. Так отец Иероним по воле Божией был возведен на новое высокое служение рукой умирающего своего духовника и старца.

Не этого искал он, поспешая на Афон. Тяготился он некогда воспитанием двоих только учеников, смущался ответственностью за целое братство, а теперь ему предстояло спасать целый народ – русских афонцев. Но изменить ничего нельзя: старец умер и своею смертью запечатал благословение.

И потекли к нему все келиоты, сиромахи и насельники монастырей. Стал он для всех общим отцом, а Пантелеимонова обитель – общим для всех домом. Многие из пришедших келиотов, видя благообразное, благочинное и простое общежительное житие монастыря, оставались тут навсегда, добровольно продав себя в рабство послушания и возложив на выю свою благой ярем Христов.

Во время вступления отца Иеронима на должность духовника в 1840 году в Свято-Пантелеимоновом монастыре русских было только 11 человек. Но в течение достаточно непродолжительного времени вокруг него собралось внушительное по своему числу русское братство. К концу 1841 года оно уже не вмещалось в свой маленький параклис в честь святителя Митрофана. В 1846 году их было уже более 20. К 1850 году численность русских монахов достигла 80-ти человек, а через 11 лет, т. е. в 1861 году, – 200. Через 35 лет после перехода отца Иеронима в русский монастырь, в 1875 году, число их возрастет до тысячи, что говорит о высокодуховной благодатной атмосфере, созданной трудами отца Иеронима, на котором явно почивала печать богоизбранности.

В своей хозяйственной деятельности отец Иероним прежде всего взялся за удовлетворение первоочередной насущной потребности умножившегося братства – за созидание новых храмов и улучшение уже существующих. Так, в 1845 году был перестроен монастырский кириакон – собор св. великомученика и целителя Пантелеимона. Были возведены новые храмы: в 1846 году – Митрофаньевский, в 1850-м – Покровский.

Хозяйственная и строительная деятельность требовала немалых средств, взять которые было негде. Кроме того, положение осложнял огромный долг, висевший на обители со старых времен и не дававший возможности помышлять о ее скором развитии. Но это не остановило отца Иеронима. Не имея ничего, кроме удостоверения духовника отца Арсения, что есть на то Божья воля, новый духовник тем не менее начинает ремонт старых зданий и строительство новых. Отец Иероним не постыдился напомнить об обители родному Отечеству и протянуть руку с просьбой о подачи милостыни монастырю. Но первая попытка, сделанная в 1841 году, оказалась неудачной. Россия словно забыла о древней своей обители на Афоне, о своей лампаде, горящей на Святой Горе. Однако создавшееся впечатление, что помощи не будет, было кажущимся.

Отец Иероним сам рассылал воззвания, в которых рассказывал о Святой Горе, о русском монастыре, о значении его для православной России и о бедственном его положении. Он верил, что сердце русское не может не откликнуться и оставить обитель без помощи. Старец был твердо уверен: святой великомученик и целитель Пантелеимон печется о своем монастыре и сам все устроит. Его вера не оказалась посрамленной.

В 1844 году из Петербурга был получен дар – сребропозлащенная риза на чтимую в обители икону святого великомученика и целителя Пантелеимона. А в следующем, 1845 году случилось событие, ставшее значительной вехой в истории обители: Святую Гору и русский монастырь посетил Великий князь Константин Николаевич. Это посещение считается значимым не только потому, что возвысило авторитет монастыря среди греков, а потому еще, что обратило внимание наших соотечественников в России на обитель. Императорский Дом проявил самое живое участие к судьбе русской братии на Афоне. Высочайшее внимание способствовало возобновлению регулярного паломничества и милостыни из России. Обитель приобрела благотворителей из числа представителей разных сословий из всех концов родного Отечества. На милостыню, поданную ими, удалось начать выплату старых долгов, построить Покровский собор с корпусом братских келий и даже приступить к издательской деятельности.

Отец Иероним высоко ценил даже самое малое пожертвование и горячо благодарил за каждое доброе дело. Эта благодарность и искренняя признательность, а также ощутимая молитвенная поддержка располагали многих продолжать помощь русскому монастырю, так что она никогда не оскудевала и служила, по словам самого старца, основной помощью при построении зданий и благоустройстве монастыря.

Благодарность за пожертвования и совершение молитвенной памяти о благодетелях старец Иероним заповедал своим преемникам и братии блюсти как зеницу ока и в своем завещании повелел хранить эту традицию и исполнять ее как священную и величайшую обязанность.

Как мы уже говорили, увеличение числа русской братии монастыря привело к мысли о необходимости постройки еще одной новой, пространной церкви, а также к строительству келейного корпуса. Но не только попечение о земном занимало тогда ум отца Иеронима, мысль его была устремлена выше. Он возжелал построить не просто новый храм, но символ благоволения Божией Матери к русской обители и русским инокам, памятник Пречистому ее Имени от лица благодарных насельников монастыря. От самого сердца великого старца родилось наименование будущего храма – Покровский собор.

Места для возведения достаточно большего собора внутри монастыря решительно не было никакого. Напомним, что при вселении русских в обитель во главе с отцом Павлом игумен Герасим предоставил им для жительства северо-западный, так называемый ктиторский (ныне – Игуменский или Архангельский) корпус с параклисом в честь святых бессребреников Космы и Дамиана, который сразу был переименован в честь святителя Митрофана Воронежского. От капитальной восточной стены корпуса брала свое начало высокая, длинная, соответствующая длине всего тогдашнего монастыря крепостная стена с небольшими бойницами, которая упиралась в высокий монастырский зубчатый пирг, или сторожевую башню, с которой учиненным братом досматривалась окрестность обители. В виду отсутствия какого бы то ни было места для корпуса и храма отец Иероним принимает грандиозное решение: нарастить корпус вокруг крепостной стены, а храм возвести поверх его. На вершине монастырского пирга, в котором не было уже необходимости, – он утратил свое назначение, – предлагалось устроить параклис в честь Вознесения Господня, в память о некогда существовавшем здесь Вознесенском монастырьке, являвшемся скитом Нагорного Руссика. Предложив эту идею отцу игумену и Духовному Собору, отец Иероним получил на ее воплощение полное их согласие и благословение. Тут же он решительно приступил к строительству, средств на которое не было, полагаясь целиком на Промысел Божий, благоволение Божией Матери и помощь великомученика и целителя Пантелеимона в этом богоугодном деле.

Строительство началось в 1850 году и осуществлялось главным образом на пожертвования простых русских людей. Свои лепты внесли и представители купеческого звания.

В 1851 году в монастырь поступил Михаил Сушкин, будущий отец Макарий, который расположил своих родителей к посильной помощи в создании храма-памятника.

Покровский собор стал символом возрождения русского иночества на Святой Горе, казалось бы, безнадежно погибшего. Доминирующий над всем комплексом монастырских строений по внешним архитектурным признакам, по интерьеру и по самому наименованию русский, величественный Покровский собор на века запечатлел русскость Пантелеимоновой обители, некогда казавшейся навсегда утраченной для нашей братии.

Относительно нового корпуса, являвшегося основанием для Покровского собора, следует заметить, что, несмотря на огромные размеры, его оказалось недостаточно по причине продолжающегося увеличения численности братии. Напомним, что к шестидесятым годам их будет уже двести, а вместе с греками – четыреста человек, а еще через пятнадцать лет – почти тысяча. В виду этого в шестидесятых годах на пожертвования купцов Сушкиных и милостыню, собранную отцом Арсением (Мининым), по предложению отца Иеронима будет разобрана восточная глухая крепостная стена, соединяющая перпендикуляром бывший монастырский пирг с Предтеченской башней в греческом корпусе, и на расчищенной новой территории, ранее бывшей за пределами монастыря, возведены новые большие корпуса, так что монастырь в результате этих работ увеличится более чем в два раза.

Возведение Покровского собора стало эпохальным и кульминационным в истории возрождения русской обители. Этим строительством завершился период становления и начинался славный ее расцвет, связанный с деятельностью великих старцев и с особым покровительством, благоволением и попечением о ней Божией Матери, милости и чудеса Которой неисчислимо были явлены над обителью и этим храмом24. Поэтому его вполне и без всякого сомнения можно наименовать великой чудотворной церковью русской обители. Можно с уверенностью сказать, что именно с возведением этого собора исполнились пророческие слова старца Арсения, сказанные отцу Иерониму: «Иди, чадо, с миром! Имать тамо нечто дивное быти!»

Видимое благоволение Божией Матери к постройке выразилось в чудесном даровании Ею чудотворной иконы, именуемой «Иерусалимской», присланной в монастырь в самый разгар строительных работ. Икона эта стала как бы символом видимого присутствия Самой Пречистой Владычицы, благословившей строительство и наблюдающей за ним. По завершении строительства икона будет с честью помещена над царскими вратами алтаря на особой спускной ленте и станет одной из главных монастырских святынь.

Увеличение числа братии, открытие регулярного паломничества, расширение хозяйственной деятельности – все это требовало огромных сил, постоянного личного участия старца и доставляло ему множество хлопот. Жизнь в обители, по сравнению с тем временем, когда он только вошел в монастырь, сильно изменилась. Забота о ее нуждах, попечения, связанные со строительством, общение с паломниками, исповедь все меньше оставляли времени для того, чтобы уединиться, удалиться в какую-нибудь келлию, как делал он это прежде. Он все чаще задавал себе один и тот же вопрос: «Иероним, разве для того ты пришел на Афон, чтобы проводить дни свои в молве и суете?»

Чувствуя себя в смущенном и стесненном состоянии духа, он прибег к лучшему лекарству – молитве, просил Господа вразумить его. И Господь не заставил долго ждать, открыл ему, что нужно искать безмолвия не внешнего, но внутреннего и заботиться не о своей пользе, но о пользе хотящих пользоваться от него.

Закончился этап трудничества, начинался этап духовного сыновства или усыновления Богом. Верный в малом получил в наследие великое. И это великое отныне было не чуждым ему, но своим. А удостоверение в этом давала благодать. Обретши Бога Собеседником внутри себя, он не нуждался более в уединении, где раньше обычно искал Его.

«Сын мой еси ты, аз днесь родих тя...» (Пс. 2:7) – слышит каждая душа, усыновленная Богом. Всякий же сын и наследник знает верно, что все, принадлежащее Отцу, принадлежит теперь и ему, а потому не жалел средств и сил, всецело жертвуя собой, для спасения и пользы многих.

«Мысль моя не о земном покое», – напишет он, торжествуя победу над самим собой, своим прежним устроением. Вот и другие его слова: «Святые отцы заповедали нам подражать Господу нашему Иисусу Христу, заповедавшему нам творить так же, как и Он творил. А Он сказал: «...болши сея любве никтоже имать, да кто душу свою положит за други своя“ (Ин. 15:13)». «Так и мы, – напишет старец далее, – когда будем постоянно помнить, что собственное наше спасение и усовершенствование души нашей находится в искании пользы для других, а не для самих себя, когда мы живем для других, тогда от свидетельства доброй совести часто будем чувствовать разные духовные удовольствия или утешения в самих себе. А что другие говорят, будто бы в должности настоятельской находящийся человек не получает таких высоких даров от Бога, как свободный получает, то этому не должно верить. Священное Писание нам показало, что начальствующим ниспосылаются от Него особые великие дарования. Разумеется, Бог дает им эти дарования, если они живут по совести. Поэтому и нам, приявшим от Бога настоятельскую должность, не должно предаваться безвыходной печали по причине трудности исправления ее и своих собственных немощей, но во всем предаваться Тому, Который сказал, что „...яко без мене не можете творити ничесоже» (Ин. 15:5)».

Открытие, сделанное им с помощью благодати, он пытался передать другим, чтобы сделать подвиг совместного жития осмысленным и сохранить его незыблемым до скончания века. Ибо сохранение его есть единственный залог существования обители.

Самопожертвование – душа общежития. Самопожертвование – движущая сила послушания. Знамя же, под которым оно выступает, – это любовь. Ради любви к другим жертвовать собственным и даже самим собой. Только одушевленное такой душой монашеское общежитие может выжить в жестоком мире индивидуализма и горделивой самости, выполнить свое назначение – свидетельствовать о любви! Не свое, а общее, не своя польза только, но общая польза для всего братства как единого духовно-телесного организма – вот мысли, которые должны воодушевлять всякую деятельность послушника, живущего в общежительном монастыре. Так, с помощью этого открытия отец Иероним пытался перенести свой личный благодатный опыт в практическую жизнь монастыря. Забота об этом станет для него отныне основным делом до самой кончины. Как сохранить общежитие? Только жертвуя собственным ради общего, самим собою – ради всех!

Наладив стройную монашескую жизнь в лучших традициях общежития, приведя монастырь в цветущее и блестящее состояние, освободив его от долгов и расширив вдвое, отец Иероним, уже престарелый, немощный плотью, изможденный болезнями, но неутомимо бодрый и горящий духом, обращает свое внимание на территории, принадлежащие монастырю. С учеником своим и другом, сотаинником отцом Макарием, по благословению и искреннему сочувствию игумена Герасима, начинает он собирать земли, утраченные в период крайнего упадка, возвращать и восстанавливать келлии и скиты, находящиеся на них, а также возводить новые.

Собирая и осваивая утраченные некогда земли, возобновляя старые, полуразрушенные келлии, старец не просто заботился о восстановлении хозяйства, но был воодушевлен более высокой идеей. По его плану, все иноки, живущие в келлиях и скитах, принадлежащих обители, должны были представлять из себя одну сплоченную духовную семью. Монастырь он представлял себе как единый организм, имеющий стройную единодушную структуру, свободно, а не принужденно подчиненную игумену и воодушевленную общей целью. Также и восстанавливаемые келлии и скиты он видел входящими в эту единую структуру, безусловно подконтрольную и подчиненную монастырю. Свой замысел отец Иероним воплотил в жизнь и передал таковое устроение обители своим преемникам как принципиально важное и необходимое условие для существования здоровой духовной атмосферы в монастыре.

И действительно, после него ни один из скитов, ни одна из келлий, принадлежащих Руссику, в отличие от общепринятой на Афоне практики, не сдавались по договору (омологии) в аренду пользователю, но всегда оставались неотъемлемой частью или единицей общемонастырской структуры, каждая имела свое функциональное значение. Сами «пользователи» должны были быть не сторонними, но обязательно членами братства.

Такое положение было закреплено юридически: в официальных документах все скиты и келлии значатся как метохи и кафизмы*, не имеющие статуса юридического лица и лишь номинально именующиеся скитами и келлиями.

Внимание старца Иеронима прежде всего было обращено на место древней русской обители. Старый Ногорный Руссик около восьмидесяти лет назад был оставлен всеми на разорение стихиям. От величественного соборного Пантелеимоновского храма, расписанного некогда великим Панселином*, не осталась и следа. Храм Успения, стоящий рядом, готов был вот-вот обрушиться. Еще раньше стены и корпуса с башнями и храмами рассыпались в прах. И только пирг* с Предтеченской церковью, словно вековой исполинский памятник, возвышался над этими останками.

Работы начались с реставрации указанного пирга, еще подлежащего ремонту. Ведь именно здесь принял постриг святитель Савва Сербский! Впоследствии Предтеченский храм будет переименован в его честь. Ниже будут устроены еще два параклиса. А к Саввиной башне пристроен новый братский корпус, который вскоре будет заселен братией. Молитва вновь зазвучит в этом священном месте. 3 июня 1871 года здесь будет совершена первая после многих лет запустения и забвения Литургия.

Были возобновлены также древния келлии: три Георгиевских, Благовещенская, Трехсвятительская, Иоанно-Предтеченская, переименованная в Евфимиевскую, Живоносного Источника, святого великомученика Димитрия Солунского, архидиакона Стефана, святителя Григория Неокесарийского. Кроме этого устроены новые келлии: Почаевская, Космодемьянская, Троицкая и преподобных отцев Печерских. Каждая из перечисленных келлий несла на себе по отношению к монастырю определенную хозяйственную функцию. В старом Руссике находились монастырские огороды. В Благовещенской келлии – виноградник и пасека. В Димитриевской – оливковые и фруктовые сады. В Троицкой и Печерской – оливковые рощи. В скиту Крумица – виноградники и так далее.

По замыслу отца Иеронима, воплощенному в реальность, все эти вышеперечисленные номинальные скиты и келлии, будучи звеньями единой структуры, представляли собой места для временного упражнения в аскетических подвигах или постоянного подвижнического жития братии монастыря. Но отправлялись они туда не иначе как по благословению игумена и духовника. Живущая в келлиях в безмолвии и молитве братия должна была заниматься полезным для всего братства трудом и тем самым приносить обоюдную пользу обители: и духовную – молитвой, и материальную – физическим трудом.

Келлия пустынника, по мнению отца Иеронима, это не «град прибежища», где может найти себе место своевольный преслушник, не вписавшийся в строгие правила душеспасительного монастырского режима, – для таковых келлия станет рвом погибельным. «Градом спасения» на самом деле является смирение, покаяние и послушание. Келлия же есть столп, на который восходят только призванные Богом молитвенники и подвижники. Некоторые из них сподобляются этого призвания сразу – даром, будучи предузнаны Богом. Другие – преуспев предварительно в общежитии, в общем для всех спасающихся подвиге отвержения самолюбия, эгоцентризма и праздности, распяв себя на кресте послушания и жертвенной любви ко всем. Только такие подвижники, обретшие через любовь к ближнему высшую любовь к Богу, способны вместить высокое уединенное житие.

Поистине такая чудная духовная организация превратила Руссик с подчиненными ему келлиями в единую, сплоченную гармоничную духовную семью, воодушевленную общими целями и задачами под руководством и воспитанием одного духовного отца. Таким образом, общежительный принцип внутреннего монастырского устроения был перенесен и на внешние отношения, что явило замечательный результат. Тем самым Руссиком был внесен новый и весьма весомый вклад в развитие афонского общежития в принципе. Благодаря такой организации отцу Иерониму удалось практически преодолеть кажущееся, особенно для русского сознания, противоречие между общежительным и отшельническим образом жизни.

В то время как многие были склонны противопоставлять эти способы жития друг другу, отец Иероним считал их двумя взаимодополняющими средствами спасения души. По его мнению, каждая душа требует индивидуального подхода в деле спасения и у каждой свой путь ко Господу. Если одному требуется отсечение своей воли в строгой общежительной общине, то другому – безмолвие и отсечение естественного желания общения. Некоторым, в зависимости от степени духовного возрастания, необходимо и то и другое. Как больные нуждаются в разных лекарствах по виду их болезней, так и спасающиеся души нуждаются в разных методах исцеления. При этом как больной не решает сам, каким лекарством лучше ему лечиться, так и подвижник не должен определять форму своего подвижничества. Это должен делать исключительно его духовный отец, который творчески подходит к делу спасения вверенной ему души и принимает решения по отношении к ней в соответствии с волей Божией и персональными нуждами этой души.

Целенаправленным воздействием на конкретную душу духовник не только может учесть все нужды этой души, но и получает возможность глубокого доверительного общения с ней. Душа, видя отцовскую заботу духовника, сама привязывается к нему сыновней любовью. Только такие доверительные отношения между духовником и подвижником являются гарантией совершения воли Божией.

Отец Иероним очень творчески и свободно приступал к делу спасения душ своих чад. Будучи убежденным сторонником общежития, он тем не менее без оглядки на эту общую для всех норму благословлял нуждающимся в этом жить на келлиях обители, вести отшельнический образ жизни. Делал он это только в том случае, когда имел верное удостоверение о совершении воли Божией. Для уединенного жития он и строил много новых келлий вокруг монастыря.

Для тех, кто был способен вместить еще более строгое житие, а также для пустынников, хотевших найти себе пристанище или угол близ русской обители, он предоставил крутой скалистый утес под вершиной горы, возвышающейся над монастырем, где находилось множество пещер естественного происхождения. Поселялись туда с обязательным выполнением следующих условий: пустынники эти неотложно должны были бывать у братии в обители столько раз и не реже установленного духовником срока; являться к нему для исповеди и откровения помыслов и причащения Святых Христовых Таин. Некоторые из этих подвижников будут упомянуты в нашей книге. Вскоре скалистая сия пустыня, некогда пристанище змей и скорпионов, по желанию отца Иеронима, исполняющего волю Божию, превратилась в страну подвига и непрестанной молитвы за обитель, за всю Святую Гору и за весь мир. Поистине скалу сию вполне можно наименовать русской Карулей.

Таким образом, леса, дубравы и расщелины в окрестностях обители наполнились заповедными местами, связанными между собой и с монастырем цепочками брусчатых троп и дорожек. Эти столпы своей пламенной молитвою достигали неба и восполняли недостаток оной в братстве по причине неизбежных, хотя и допустимых общений и попечений.

В качестве общего русского духовника на Афоне, обязанности которого он принял от рук почившего великого старца Арсения, отец Иероним никогда не забывал и не оставлял пустынных чад своих, но всячески старался облегчить их нелегкое житие.

Об отношении отца Иеронима к пустынножителям и вообще отшельническому образу жизни хорошо свидетельствуют слова отца Денасия (Юшкова): «Начало обильного раздавания милостыни деньгами, провизией, одеждой, обувью и прочими многообразными предметами положено, блаженной памяти, любвеобильным и милостивым духовником монастыря иеросхимонахом Иеронимом. Покойный „батюшка“, как его все называли, в первые годы жительства в монастыре сам путешествовал по горе для раздачи милостыни и всего необходимого своим „духовным друзьям“, как он выражался, иногда разыскивая их по самым непроходимым местам, так как до призвания в монастырь он сам жительствовал в пустыньке и хорошо знал тогдашнего времени замечательных подвижников.

В то время (после 1840 года) на Афоне русских иноков были единицы. Впоследствии при умножившемся русском братстве, по множеству занятий и при ослаблении здоровья он ограничивался тем, что, бывало, выйдет в воскресный день после трапезы из своей келейки в коридор, сядет на простой деревянный диван и начнет раздавать всякому по нужде, а нередко и более. Бывало, тут так тесно окружат его со всех сторон, что нет возможности пройти ни лестницей, ни коридором. Разгонять же эту бедноту у него, конечно, и в помысле не бывало. Тем же из многочисленных пустынников, которые по любви к строгому безмолвию, или по дряхлой старости, или же по болезням и другим каким либо причинам не могли лично или часто бывать в монастыре, отец Иероним посылал милостыню с нарочным из своих монахов или с их учениками, если таковые имелись и присылались»25.

Пустынники ради безмолвия ушли в уединенные келлии, но ради содержания себя они были вынуждены вдаваться в суетные попечения, разоряющия плоды безмолвия. Часто за неимением средств они были изгоняемы из своих келлий и убогих калив. Но посмотрим, что придумал этот практический богослов любви, чтобы обезпечить своим чадам безбедное и безпопечительное исполнение ими своей цели и обязанностей.

На земле метоха-скита Крумицы, на границе с Хилендарской обителью, высоко над морем, по его благословению был основан пустынный скит «Новая Фиваида», русский эквивалент греческих скитов близ вершины. Устроен он был старцем для бедных келиотов и сиромахов. За короткий срок тут собралось до двухсот пятидесяти иноков, живущих в отдельных каливах, разбросанных на большом пространстве и содержащихся за счет монастыря. Обителью был выстроен им соборный храм всех афонских святых, больница и некоторые необходимые здания. От монастыря и его метохов по благословению старцев доставлялось им все необходимое продовольствие. Но это не самое главное. Важнее то, что, собрав и организовав их всех вместе, старцы ввели среди них и общий устав, обезпечивающий и юридическую, и нравственную дисциплину.

Таким образом складывалась и создавалась духовная монашеская семья, сплоченная вокруг древней русской обители святого великомученика Пантелеимона, распростершей, словно мать, духовные объятия свои и собравшей под омофором Божией Матери всех русских иноков на Афоне. Но семья эта была бы не полной без двух русских скитов – Ильинского и Андреевского. Напомним, что оба эти скита были основаны в тот печально известный период, когда Руссик казался навсегда утраченным для русской братии. Действительно, не было никаких человеческих средств исправить положение, кроме как со смирением и терпением положиться на Промысел Божий, целиком доверившись ему. Правильность именно этой позиции показал дальнейший ход истории: отнюдь не человеческая рука, а детоводящая десница Промысла Божия чудесным образом возвратила русским инокам их древнее достояние.

Эти три русские обители были родственны не только и не столько по национальному признаку, но и по духовному родству, так или иначе, в большей или меньшей степени, будучи связаны с общим для всех русских на Афоне корнем – великим старцем Арсением, авторитет которого признавали как андреевцы, так и ильинцы. Приняв смиренно выбор старца Арсения, они объединились вокруг отца Иеронима и его преемника отца Макария, которого вскоре назовут игуменом всех русских святогорцев, в единую семью под его духовным руководством как русского духовника на Афоне.

Мир и добрые взаимоотношения были восстановлены, нестроения и неприятие остались позади, лучшим свидетельством чего явилась совместная сплоченная деятельность всех трех русских обителей. Собравшись вместе, они выкупили участок земли в Галате, предместье Константинополя, для устройства там своих подворий, которые должны были стать ядром своеобразного русского квартала, где паломники из России, проезжающие через Константинополь к святыням Востока, могли бы чувствовать себя в относительной безопасности, почти как дома. Со временем один из настоятелей Ильинского скита так скажет о союзе трех русских обителей на Афоне: «Мы, как Троица на Афоне, неразлучны и нераздельны»26.

Отец Иероним прекрасно понимал всю зыбкость статуса русских скитов, не имеющих, по афонским законам, абсолютных прав на свою землю. Из всех русских обителей только Пантелеимонов монастырь обладал всею полнотою этих юридических прав в качестве владетельного монастыря. Остальные же скиты имели относительные права и являлись русскими только номинально. Земли же, на которых они стояли, принадлежали греческим кириархальным монастырям. В тогдашней сложившейся ситуации виделось только два выхода: либо приобрести земли, на которых располагались скиты в пользу Руссика как полноправного владетельного монастыря, что было сделано в свое время с землею скита Ксилургу, древнейшей русской обители на Афоне, либо добиваться для скитов такого же владетельного статуса, который имели монастыри. Эти планы отец Иероним пытался осуществить с помощью своего верного послушника отца Нафанаила (Кобелева), антипросопа обители в Карее, и русского посла в Константинополе графа Игнатьева. Существовал также проект покупки для Ильинского скита запустевшего монастыря Ставроникита.

Итак, мы видим, что отец Иероним верен своей идее создания сплоченной русской монашеской семьи на Афоне под эгидой Пантелеимонова монастыря. Замечательна форма, в которую выкристаллизовалась эта идея. Фактически Руссиком предлагался новый вид взаимоотношений между монастырем и подчиненными ему скитами и келлиями. Русский монастырь по отношению к другим русским обителям и келлиям выступает не как кириархальный, т. е. господствующий или владетельный монастырь, но как обитель – мать, несущая ответственность и попечение о дочерних обителях. Руссик представлял их интересы в административных органах Святой Горы и перед внешними мирскими институтами, координировал их совместные действия, распределял средства, необходимые для их существования.

Как это ни покажется странным, но именно русская обитель, стремительно развивающаяся и объединяющая все вокруг себя, по мнению наблюдателей, симпатизирующих ей, и даже открытых недоброжелателей, в конце ХИХ века воплощала в себе саму идею общежительного монашества на Афоне. В то время как греческие монастыри еще не вполне оправились от засилья пагубного для монастырской организации идиоритма, распространившегося на Афоне повсеместно еще в начале ХVІІІ века. Сплоченная русская иноческая община в кругу разобщенных греческих монастырей, занятых удовлетворением лишь собственных интересов, приобрела огромное уважение, вес и влияние в монашеской среде на Афоне. Осознавая это значение и пользуясь им, русский монастырь становится одним из главных и деятельных защитников и проповедников общежительных принципов на Афоне. В качестве примера того значения и уважения, которые приобрел Руссик, можно привести факт избрания греческими монастырями Агио-Павла и Ксенофонта себе в игумены насельников, хотя и греков по национальности, но происходивших из русской обители, в которой процвело образцовое общежитие. Сделано это было по причине отсутствия достойных и сведущих кандидатов в собственной среде, способных поддержать и сохранить киновию.

Начинания отца Иеронима, направленные к объединению всего русского Афона, были очень своевременными. Они явились ответом на те мучительные вопросы, которые в далеком Отечестве задавала себе общественная, правительственная и церковная мысль, вдруг неожиданно для себя столкнувшаяся с существованием для многих уже непонятной, живой и активной монашеской цивилизации в самом центре просвещенной Европы и пытавшаяся определить свое отношение к ней.

В России спрашивали себя: «Насколько велика нравственная польза почитания Афона для России? Насколько Афон полезен и нужен ей в государственном, культурном и религиозном отношении? Стоит ли поддерживать стремления представителей русского народа оставаться монашествовать на Святой Горе? Жертвовать ли милостыню в находящиеся там монастыри?» На все эти вопросы позиция старца и его деяния дали авторитетный ответ: Афон – свет мира и соль земли. Русское монашество на Святой Горе – это сплоченная, единодушная сила, устремленная в молитве к Богу и умилостивляющая Его об Отечестве! Эта сила именно сплоченная, а не разрозненная. Это русская лампада или свеча, поставленная за Отчизну на свечнике Святой Горы. Это посольство или представительство Русской земли пред лицом Богоматери, призванное передать Ей в дар все то лучшее, на что способна русская душа!

И лучшие представители российской общественности, дипломатической службы, правительственных кругов и священноначалие Церкви не могли не услышать этой деятельной старческой проповеди в защиту вверенной ему паствы, а потому и свидетельствовали своим современникам, что русское монашество на Афоне – это действительно образец прекрасных церковных порядков, истинно церковного русского православного духа и идеального способа организации общежития. Что русский монастырь – это единственный на Востоке клин русского присутствия, вбитый основательно и надежно, о подобном которому в Иерусалиме можно только мечтать.

Отношение правительства и церковного священноначалия к постриженникам Святой Горы, ранее воспринимавших последних как диссидентов, которые своевольно оставили Отечество, и потому не признававших монашеских и иерархических посвящений, совершенных на Святой Горе, благодаря деятельности старцев Иеронима и Макария изменилось теперь кардинальным образом. Объединяющая роль Пантелеимоновой обители на Афоне была правильно понята, признана и высоко оценена. Обители была дарована высочайшая милость и покровительство, а русское монашество на Афоне, ей собранное и руководимое, получило официальное признание в правительственных и церковных кругах.

Одной из главных заслуг отца Иеронима, бесспорно, можно считать миротворческую миссию в известном греко-русском споре. Причиной тогдашнего греко-русского противостояния большинство исследователей, к сожалению, считают националистические настроения греческих насельников обители, что далеко не так. Да и сам отец Иероним так не считал. Наоборот, он прекрасно понимал главную причину недовольства греков и принимал все необходимые усилия для сбалансирования их настроений и интересов с интересами возрождающейся русской обители.

Националистическую окраску греко-русский спор принял на самом пике его развития, когда в него включились почти все монахи греческого происхождения – и старцы, и новоначальные, – а также внешние силы: журналисты, политики, что способствовало преобладанию недуховных аргументов в их споре с русскими. Национальный вопрос был последней надеждой духовно невежественной части греческой братии в деле привлечения на свою сторону греческого духовенства и интеллигенции. А глубинной основой спора являлась исключительно духовная причина – разное отношение греков и русских к афонскому монашескому образу жизни. Греки были сторонниками более закрытого, максимально изолированного от мира образа жизни, а русские насельники, наоборот, были вынуждены открыто отвечать громадному интересу со стороны России, и им порой трудно было удержать этот процесс в приемлемых рамках.

Летом 1857 года на Святую Гору, к пристани русского монастыря, пристал первый в истории пароход из России, на котором прибыли некоторые знаменитые особы. Промыслом Божиим устроилось так, что на этом же пароходе вернулся в монастырь схимонах Евфимий (Деев)27, который привез с собой драгоценное благословение русской обители Матери Божией: икону ее Успения, точную копию Печерского ее подлинника, со вставленными в нее частицами мощей некоторых преподобных Печерских. Икона эта была прославлена Богом некоторыми чудесами и знамениями. Прибывшия в монастырь пароходом лица пожелали лично видеть духовника обители отца Иеронима, который в это время был вне ея, безмолвствуя на келлии преподобных Печерских*. По причине крайне болезненного состояния отец Иероним не мог сойти в монастырь, но по настоятельному требованию господ, нуждавшихся в личных объяснениях, а также по просьбе некоторых из старшей братии уступил и поехал в обитель на муле. Дорогой состояние его ухудшилось до крайности, так что по прибытии в монастырь для всех стало очевидно, что духовник при смерти. Отец Иероним попросил Причастия, а затем позвал отца игумена и всю братию и со всеми простился, не надеясь жить.

Среди прочих вошел к нему для прощания и отец Евфимий, приехавший тем же пароходом, о прибытии которого духовник не знал. В руках он нес драгоценное сокровище, чтобы показать умирающему свое безценное духовное приобретение для обители, или, лучше сказать, благословение Самой Божией Матери. Увидев отца Евфимия, просящего у него благословения и протягивающего чудотворную икону, отец Иероним взял образ в руки, произнеся ангельское приветствие, поцеловал его и в это самое время почувствовал мгновенное облегчение. Мало помалу при содействии доктора, с помощью Царицы Небесной болезнь, а вместе с нею и преждевременная смерть совсем отступили.

В совпадении всех этих событий отец Иероним увидел очевидный Промысел Божий. Господь десницей своей благословлял открытую связь с Отечеством. «Не бойся, – скажет он ободрительно после чудесного того исцеления отцу Макарию, – Промысел Божий собрал нас сюда, Он и попечется о нас. Стараться нужно поддерживать любовь между греками и русскими и те правила, каковые теперь у нас есть, и Бог нас не оставит».28

После описанного случая отец Иероним стал активно благословлять расширение всех возможных связей с Россией, вследствие чего в 1873 году в Москве была освящена часовня св. великомученика и целителя Пантелеимона. По его же благословению в Москве открылось подворье Русского Пантелеимонова монастыря на Афоне.

Опасаясь возникновения недовольства такой активностью со стороны греческой части братства, отец Иероним призывал действовать осторожно и строго по воле Бога, но очевидно, что его ревностные сотрудники, выполняя его благословение, не смогли сохранить золотую середину между афонским консерватизмом и открытостью миру (в данном случае к России). Опасения отца Иеронима подтвердились, и после открытия по разным городам нескольких подворий и учащения морского сношения с Россией греки монастыря действительно возмутились, что привело к известному греко-русскому судебному процессу в 1874–1875 годах.

И опять мудрое вмешательство отца Иеронима привело этот процесс к его благополучному исходу. Здесь мы не имеем намерения проводить подробный анализ всего происшедшего. Работа эта будет осуществлена в историческом томе серии. В настоящем жизнеописании мы коснемся этой темы лишь настолько, насколько она будет характеризовать рассматриваемую нами личность великого человека.

С самого начала конфликта отец Иероним понял, что главное острие его направлено именно против единства братства, против общежительных устоев и старчества. Несмотря на всю укорененность этих традиций в монастыре, отец Иероним понимал, что страстный порыв если возобладает, то не пощадит их и неминуемо повлечет к широкой демократизации внутреннего управления. Поэтому он твердо встал на страже общежития вверенной его опеке паствы, отсекая все поползновения против него.

В самый разгар событий, в 1863 году, из Троице-Сергиевой Лавры в обитель прибыл ученый иеромонах, родом грек. Он был принят очень радушно как греками, так и русскими. Последние надеялись, что он, будучи греком и живя в самом сердце Святой Руси, в первейшей ее обители, проникнется несчастьем и поможет преодолеть искушение. Но старцы ошиблись: упомянутый высокий гость занял позицию крайне противоположную, целиком поддержав недовольных. Более того, если раньше греки были в общем недовольны русскими, то прибывший иеромонах обратил это недовольство на духовника отца Иеронима. Он начал весьма энергично действовать против него, всюду его понося и возбуждая всех против него как главного, по его мнению, источника нестроений. Не удовольствовавшись этим, иеромонах начал писать доносы и клеветы на старца в Священный Кинот и в Патриархию, требуя во что бы то ни стало удалить его из обители и тем спасти положение.

Очень много скорбей пережил отец Иероним именно в этот период времени. Мужественно претерпевал он все эти поношения безмолвно, уповая на Бога и Царицу Небесную с святым великомучеником Пантелеимоном.

И вот однажды, явившись в Пантелеимоновский собор к богослужению и положив обычный поклонный зачал, упомянутый иеромонах начал прикладываться к иконам, проходя обычным установленным маршрутом. Первой иконой, к которой прикладываются все пришедшие в церковь, согласно этому маршруту, является Тихвинский образ Божией Матери, расположенный в притворе на юго-западном столпе. Прикладываясь по обычаю к этой иконе, иеромонах внезапно услышал строгий голос от образа Божией Матери: «Оставь свои замыслы против Иеронима, он в любви моей почивает!» Пораженный ужасом и стыдом, он со всеми своими замыслами в тот же час оставил церковь и ближайшим пароходом покинул Афон.

Благоразумная твердость, с одной стороны, мудрое рассуждение, растворенное терпением – с другой, над всеми же сими – непоколебимое смиренное упование на Вседержителя Всемогущего Бога, воскриляемое молитвой, сделали свое дело и принесли долгожданный мир.

Несколько лет молилась братия о даровании их старцу верного и преданного помощника. В 1851 году на Святую Гору приезжает тульский купец Михаил Иванович Сушкин. Промыслом Божиим чудесно устроилось пострижение молодого подвижника по причине смертной опасности в великую схиму. Также чудесным образом сразу же после пострижения устроилось и его исцеление. Чутко всматривавшийся во все события отец Иероним, желавший рассмотреть все стези Промысла Божия, увидел во всем происшедшем особое Божие благоволение и смотрение. Помолившись, он был извещен о том, чего хочет Бог. «Вот человек, которого мы просили у Господа», – скажет он.

В постриге купец Михаил Иванович получил имя Макарий. Новопостриженный схимонах с первых же дней стал ближайшим учеником отца Иеронима, которого он стал готовить к великому служению, не давая, между прочим, никакой пищи тщеславию, довольно сокрушая его укоризнами, посрамлениями и уничижениями.

В 1853 году отец Макарий был рукоположен в иеродиакона, а 1856 году – в иеромонаха и сразу же назначен вторым духовником русской братии. Обязанности духовника по-прежнему исполнял сам отец Иероним, к которому братия шла за разрешением искушений, не имея пока еще доверия к новому старцу. Такое назначение было необходимо, для того чтобы возвысить будущего преемника в глазах всей братии, чтобы они видели высоту горизонта, на котором начертан путь его призвания. С этой же целью отец Иероним по временам даже отступал как бы в сторону или даже вовсе удалялся из обители как бы в уединение, чтобы не затенять своим авторитетом робкую пока еще личность нового старца, скромного и непритязательного по природе, за действиями которого тем не менее следил пристально, поправляя его в случае необходимости. Таким образом, после пресвитерской хиротонии отец Макарий становится предстоятелем русского братства, пока еще номинальным, но влиятельным, с очевидной перспективой на самостоятельность в будущем.

Престарелый игумен Герасим, чувствуя скорую смерть свою, желал еще при жизни, как некогда сделалъ игумен Савва, передать жезл игуменства достойному преемнику. Выбор его пал на отца Макария без каких бы то ни было притязаний с русской стороны. Схииеродиакон Иларион, помощник отца Герасима по управлению греческой половиной братии, и благоразумные представители старшей братии из греков поддержали его решение. Так, отец Макарий былъ провозглашен официальным преемником игумена отца Герасима, что было принято всем братством единогласно.

Об отце Макарии старец Иероним сам свидетельствует, что он много утешал его своим благочестием. «Благодарю Господа, – писал он матери, схимонахине Еввуле, – что Он послал мне на помощь такого благодатного человека, который, если Бог благословит, по смерти моей останется над русскими братьями настоятелем».

«Опыт святых отцов, – замечал отец Иероним в другом письме, – необходимым показывает настоятелю иметь при себе верного друга – духовного советника, безпристрастного, рассудительного, а где этого нет, там и правление душами бывает бедственно».

Таким образом, по благословению отца Иеронима в обители сложилась добрая и стойкая традиция, явившаяся сильным сдерживающим фактором, сглаживающим остроту и тревогу, связанные с периодом междувластия, и умиротворяющим предвыборные страсти. И, что самое главное, эта традиция вводила Божественное начало в избирательный процесс и обеспечивала стабильное развитие обители.

То, что мы называем духовной преемственностью, можно выразить и другим, более привычным святоотеческим словом – старчество. Передача духовного наследия учителем ученику, отцом – сыну и создание механизма подобной передачи на многие поколения вперед называются старчеством. Именно оно является гарантом незыблемости духовной традиции, заложенной некогда тем или иным первоначальником.

Как в Церкви Христовой наличие прямой апостольской преемственности является одним из главных условий каноничности иерархии и законности ее богослужебной и учительской деятельности, так и в институте монашества наличие старческой преемственности является одним из главных залогов и, одновременно, критериев правильности духовной жизни.

Отец Иероним по праву может именоваться основателем русского старчества на Афоне. Будучи учеником великого отца Арсения, он передал его наследие своим ученикам и позаботился о том, чтобы эта передача, или преемственность, не пресекалась, если возможно, до скончания века. Кроме прямого духовного преемника отец Иероним неустанно трудился над воспитанием многих будущих старцев Руссика. Почти все действующие лица данной книги являются или его прямыми учениками, или наследниками его богатейшего духовного опыта.

Почти полвека трудился отец Иероним в качестве духовника. Жизнь его, видимо, близилась к концу. Однако он и не помышлял о покое. Весь остаток своих сил посвятил заботе о спасении собранного им с помощью Божией стада. Делал все, чтобы, насколько это возможно, сохранить незыблемым и нерушимым богоучрежденное, спасительное общежитие. Оно, если не является вполне и глубоко осознанным, несмотря на всю свою богоугодность, по причине непостоянства и неустойчивости человеческих нравов бывает весьма хрупким.

Хорошо зная об этом, отец Иероним старался глубоко запечатлеть в сознании всего настоящего и будущего братства с помощью как словесной, так и зрительной вечную, непреходящую нравственную ценность этой идеальной формы для спасения монашеской организации.

Так, в 1882 году, в первый раз серьезно заболев и, видимо, ощутив себя приблизившимся к порогу вечности, он решил обратиться к братии со словами последнего отеческого назидания в виде посмертного завещания. Оно по самому наименованию своему и значению носило образ заповеди или завета и потому имело для исполнения обязательный характер. Все завещание пронизано одной-единственной мыслью, суть которой заключается в необходимости хранить богодарованное спасительное общежитие. Укажем на главные особенности этого драгоценного для братства и бессмертного на все времена документа.

Желая воодушевить братию, отец Иероним без всякого сомнения или стеснения свидетельствует, что в русском монастыре Божией милостью общежитие достигло своей идеальной формы. Он так и именует его «чистое общежитие», и подчеркивает, что дано оно свыше как великий дар от Бога. И поэтому, оставаясь теперь одна, без его непосредственной отеческой опеки, братия ответственна за сохранение его в таком же чистом виде. Предупреждая естественный вопрос о том, как же, каким образом хранить столь хрупкую организацию, отец Иероним призывает как зеницу ока беречь старчество, потому что только старческая преемственность гарантирует сохранение духовных традиций монастыря. Всякое же малое уклонение в сторону демократизации, несмотря на кажущиеся видимые преимущества, способствует умалению традиций и вытеснению их сиюминутными практическими выгодами или интересами тех или иных групп. Так или иначе, но демократизация управления неминуемо ведет к разделению единого общественного организма на сословия, группы, ячейки и прочее, что коренным образом противно духу общежития. «Паче всего, – пишет он, – храните старчество, ибо оно устроено примером Господа нашего Иисуса Христа, и без старчества совершенное общежитие не может быть, потому что многоначалие своими разделениями на партии всегда расстраивает общежитие». Как без апостольской преемственности не может существовать истинная Церковь, так и без старческой преемственности не может существовать правильная духовная жизнь в монастыре.

Далее отец Иероним объясняет духовным своим детям, что именно и только в сохранении общежительного устава, чистого общежития, руководимого старцами, и заключается служение монастыря Богу, Церкви и миру. Только в этом случае оно являет тем самым пример идеальной организации по образцу апостольских первохристианских общин, главная задача которых заключалась в исполнении заповеди любви.

«История показывает, – свидетельствует великий старец своим чадам, – что исполнение сего общежительного устава древними монастырями было полезно и всей Православной Церкви, ибо таким образом они увеличивали славу Православия и поддерживали честь и хвалу монашества, обеспечивали тем долголетнее свое существование. Но против того видим, что те монастыри, которые оставили богоугодный чин общежития, все расстроились, унизили своеволием равноангельскую монашескую нравственность и тем уронили пред Церковью честь монашества, а многие из них и вовсе уничтожились.

Итак, история и очевидные примеры показывают нам опытный урок того, что одно только средство находится к утверждению благоустроенного и прочного существования обители до скончания мира... Повторяю: это только одно есть благодатное средство, которое может прославить Бога и обитель и сохранить и спасти ее от всех страшных треволнений и конечного ее разрушения до конца мира. А одно обеспечение вещественное всегда бывало ложно. Потому и я, умирающий ваш духовный отец, вседушевно желающий обители нашей и впредь находиться в благоустроении истинного общежития, прошу и умоляю вас, отцы мои и братья, хранить богодарованный вам великий дар чистого общежития, не нарушать его ничем, но наипаче ревновать вообще поддерживать его всеми вашими силами, ибо в настоящее время чистое общежитие есть уже большая редкость...»

Интересна мысль старца, что ответственность за сохранение общежития лежит не на одном только вожде братства и его помощниках, но на каждом из живущих в монастыре, поскольку неблагочинием одного расстраивается сожительство многих, неблагообразие и непослушание одного вносить чуждый, вредоносный, разрушительный элемент в хрупкую структуру общежития, в жизнь многих, постепенно разрушая ее дурным примером.

В заключение отец Иероним призывает братию не слушать маловеров, расслабляющих строгость общежительного устава. «Много было, – говорит он, – таковых же маловеров и расслабленных, ложных монахов во времена святых отцев, которые то же самое говорили и в те времена, но таковых святые отцы советуют нам не называть даже и монахами и жилища их не называть монастырями».

Для вечного памятования своего предсмертного завета отец Иероним подарил братии знаменательный дар – икону Святой Живоначальной Троицы, некогда подаренную ему самому братством. На оборотной стороне этой иконы собственной рукой отца Иеронима было написано: «Сим образом Пресвятой Троицы я, недостойный старец, иеросхимонах Иероним, заболевший и приблизившийся к кончине моей жизни, благословил богоизбранное мое общество, духовных моих отцов, братий и о Господе чад – преподобного старца священноархимандрита Макария со всеми его сослужителями, собратиями и духовными чадами – в вечное значение и незабвенную память старческого моего предсмертного, последнего единственного желания и прошения, написанного в моем духовном завещании, о соблюдении чистоты общежития со удержанием общежительного старчества по святым правилам древних святых отцов».

По молитвам отца Макария и всего братства, горячо и искренне любящего своего духовника, Господь сохранил тогда его жизнь и даровал ему еще три весьма болезненных и претрудных года. Вероятно, это нужно было для пользы самого братства.

Зная, как немощен человек, как неутвержден он в добром устроении и как удобопреклонен к расслаблению и последующему за ним злу, помня по слову псалмопевца, что всяк человек ложь в силу общего всем непостоянства, отец Иероним обратил последния свои силы на умилостивление Бога о своей пастве. Горячо, со слезами, почти непрестанно молился он о своей обители. Своему ученику сотаиннику отцу Макарию он поведал свое сокровенное желание, чтобы Господь сохранил ее общежитие до Второго Своего пришествия и дал бы уразуметь последующим родам, как сохранить обитель целой и не поврежденной от тех искушений, которые разоряют общежитие.

Великий Пастыреначальник Христос, и Сам молившийся об учениках Своих перед разлучением с ними, принял труд старца и по мере скорби и сердечного болезнования его даровал ему утешение. Даровал без меры, ибо не мерою Господь дает Духа Святого.

Как рассказывал сам отец Иероним отцу Макарию, в течение нескольких дней подряд он был утешаем премногими откровениями неизреченных таинств, которых и описать не мог. На вопрос отца Макария, получил ли он какое извещение о приятии своих молитв об обители, отец Иероним ответил: «Я не смел этого вопрошать, мое дело – просить, ибо даяй молитву молящемуся дал и моему недостоинству сию молитву – молиться о любезном мне общежитии и братстве». Однако нам доподлинно известно из творений святых отцов, что если Господь дает молитву о ком то, то, следовательно, хочет его и помиловать.

Последние три года своей жизни отец Иероним сильно болел. Богослужения для него совершали в параклисе преподобного Сергия Радонежского близ его келлии, где он и причащался Святых Христовых Таин весьма часто. В собор он выходил только однажды в год – на Святую Пасху похристосоваться с братией, и то делал он это, поддерживаемый келейниками, с великим трудом.

В последнюю же в его земной жизни Пасху его приносили в Покровский собор на носилках. Однако, несмотря на тяжкие страдания, он не прекращал принимать исповедь у себя в келье и раздавать собственноручно милостыню приходящим сиромахам – беднякам. В том же году, на Покров Божией Матери, превозмогая болезнь, старец собрал последние силы и пришел с великим трудом в собор на Божественную Литургию, которую всю выстоял и причастился Святых Христовых Таин. Это было последнее его посещение Покровского собора, созданного и благолепно украшенного его трудами и попечением. С этого дня начинается отсчет последних дней его жизни.

13 ноября почти вся братия, предчувствуя скорое разлучение со своим любвеобильнейшим духовным отцом, устремилась к нему примирить свою совесть, попросить прощения за непослушание или неисправность в чем либо и попросить молиться об их спасении. Получив от него последнее благословение, все, от самого меньшего послушника до последнего иеромонаха, уходили от него со слезами на глазах. Прощаясь со своими чадами, отец Иероним говорил им: «Чада, молитесь обо мне, и я аще получу благодать и милость у Господа, то непрестанно буду молить Его о вас и вообще о всех духовных моих чадах и об обители, дабы Благодатию Божией избавиться нам вечных мук и получить вечная благая, идеже все святые пребывают. А обо мне не скорбите, ибо вместо меня остается отец Макарий. Господь умудрит его утешать, назидать и управлять вами. Почитайте его как старца, любите как отца и игумена, ибо он имеет благодать от Бога и чрез него вы получите спасение души».

14 ноября на предсмертное прощание приносили к великому старцу, отцу и ктитору икону Божией Матери Избавительницы и мощи святого великомученика Пантелеимона. Немного позднее из алтаря Покровского собора в сопровождении двух иеромонахов и пономаря со свечой вынесли Иерусалимскую икону Божией Матери. Некоторые из братии видели в это время, что на месте иконы, посреди иеромонахов, шла Сама Пресвятая Владычица благословить и напутствовать Своего верного служку в неизвестный еще ему, но блаженный путь, на который вступить предстояло ему сегодня и конец которого – горний Иерусалим, Царство Небесное, бесконечная жизнь и вечный покой. Предсмертные страдания его были неимоверно тяжелы. Старец вздыхал: «Вероятно, диавол выпросил у Бога такие мне болезни за мои грехи и за чужие, чтобы довести меня до ропота... Неизъяснимая болезнь... – говорил он. – Не знаю, как находятся те, кто при таких обстоятельствах не имеет руководства для себя ни из Священного Писания, ни из отеческих преданий... Господи, помилуй нас!»

В последний час своих страданий великий старец молился Господу со слезами: «Господи... помози мне, я от трудной телесной болезни изнемогаю, и силы мои душевные и телесные истощаются, и опасаюсь, дабы не возроптать на свою нестерпимую болезнь и не погрешить в этом пред Тобою, Создателем моим...»

В последнюю же минуту своей жизни великий духовный вождь и учитель, даже смертью своей назидающий братию, одержав последнюю в своей жизни и, быть может, самую великую победу над мучительницею плотию и человеконенавистником диаволом, произнес ясно и твердо великие и бессмертные слова, унесшие на воскрилиях своих душу его в вечность и запечатавшие прожитый на земле его век: «Слава Богу за все!» Сказав это, он медленно склонился на руку верного своего ученика игумена Макария и, несколько вздохнув, тихо и мирно преставился ко Пресвятой и Живоначальной Троице.

На похоронах народу было очень много. Со всей Святой Горы стеклись иноки и пустынножители отдать последний долг своему наставнику, кормильцу и благодетелю. Собралось их около 1000 человек. Погребли великого авву близ алтаря Пантелеимоновского собора, где обычно погребают только игуменов обители. Так завершил свой земной путь выдающийся подвижник, человек любви и самопожертвования, великий духовник, добрый отец и пастырь, обновитель и благоукраситель Пантелеимоновой обители, собиратель и организатор всего русского иночества на Афоне, духовный вождь и боговдохновенный наставник, воспитатель общежительных правил и вдохновитель ревностного подвижнического жития иеросхимонах Иероним.

Святость жизни отца Иеронима подтверждена многочисленными посмертными явлениями его братии монастыря, которые были бережно собраны и записаны в специальных книгах29 обители.

Икона Святой Живоначальной и Нераздельной Троицы, подаренная великим почившим старцем братии, в память о нерушимости общежительных правил, по благословению отца игумена Макария была помещена в алтаре Покровского собора над горним местом в особом киоте в виде солнца с позлащенными восьмиугольными лучами, где и находится до сего времени. Пред сею святою иконою была возожжена и горит по сей день неугасимая лампада. В силу значения и достоинства, каковые имеет эта икона для всего братства, она заняла первейшее и достойнейшее место среди всех монастырских святынь. Именно здесь, в алтаре Покровского собора, на Горнем Месте, бьется сердце русской обители и всего русского монашества на Афоне. И мы верим, что, пока теплится пред сей священной иконой неугасимая лампада, дотоле жив и действенен будет завет отца нашего Иеронима, не умолкнет русская молитва на Святой Горе и вера на Святой Руси не иссякнет, врата адовы не одолеют ее. Аминь!

Воспоминания о духовнике, иеросхимонахе Иерониме

В архиве монастыря мы можем найти многочисленные добрые воспоминания духовных чад о старце Иерониме. Для полного изложения их понадобится отдельная книга. Приведем только один фрагмент из воспоминаний отца Агафодора (Буданова): «Отец Иероним поучал, чтобы тропари сих праздников (двунадесятых) выучить на память и читать их мысленно хоть за неделю вперед, дабы глубже проникнуться значением предстоящего праздника и уже праздновать с большим чувством и радостью... Отец Иероним иногда спрашивал, заметил ли я такую то стихиру. Оказывалось, что не обратил внимания... [Тогда] он, бывало, прочтет ее мне и разъяснит ее значение, после чего она делалась для меня особенно дорога...

Характер у отца Иеронима был серьезный и задумчивый, он никогда не смеялся, не улыбался, не шутил, но и не раздражался, а говорил всегда спокойно, [едва] слышно, без лишних слов и только то, что было необходимо. Был во всем сдержанным, и видно было, что он всегда умственно был чем либо занят. У него была непрестанная благодатная молитва, он мысленно был с Богом, а потому не был разговорчив и не празднословил... без труда, по благодати, легко удовлетворял всякого и так же примирял враждующих. Если кто сильно ожесточался, то он лишь скажет ему: „Взгляни на меня“, – и как только глаза того встречались с его взором, тотчас и проходило ожесточение, и люди примирялись».

Отец Иероним после себя оставил большое духовное литературное наследие30: письма, записки, жизнеописания монахов, записи духовных бесед с отцом Макарием и многое другое31. Весь этот материал мы опубликуем в отдельном томе данной серии, которая полностью будет посвящена литературному наследию отца Иеронима.

Завещание отца Иеронима

«Прошу и молю отцов и братий моих обратить внимание ваше на мою последнюю предсмертную просьбу, соединенную с великим моим желанием – утверждения навеки общего нашего спасения, заключающегося в благоугождении Богу сохранением совершенного общежития, устроенного старцами в нашей обители по правилам богоносных отцов наших. Так как конец жизни моей приближается – с вами к разлучению и отходу моему в вечность, – потому, внявши совету отцов, я сел за душеполезное дело как для братий наших, так и для меня самого, – чтобы написать вам, отцам и братиям моим, своеручно последнее мое писание и заявить вам предсмертное мое желание и смиренное мое старческое прошение...

Так как божественно-отеческий Промысел Божий благоволил для славы Своей собрать вас из разных племен великое число: русских, греков, болгар и других, в эту святую обитель, которую соблаговолил Он прославить и во всем благоустроить в евангельском духе строгого общежития, в боголюбезном братолюбии разных племен, то для такого благоугодного Ему жития Он, как Бог чудес, прославляющийся оными во святых своих, благоволил для славы Своей и утешения Православной Церкви Своей вместе и обители нашей явить через Пресвятую Божью Матерь и святого Пантелеимона многие чудеса, которые были причиной скорого увеличения нашей обители и ее прославления, что положило прочное основание к обеспечению обители и в существенном, потребном к безбедному ее существованию на будущее время.

Вам известно, как долго испытывал Господь обитель нашу великой бедностью и даже тяжкими долгами, ибо до Крымской войны она не имела состояния раздавать милостыню бедным. Но когда в то бедственное время монастырь наш с полным самоотречением решил поделиться с голодавшими сиромахами последним своим хлебом, то с того времени замечено было, что из всех стран России начала присылаться в Руссик изобильная милостыня, при помощи которой в то бедственное время обитель наша не имела нужды в содержании и еще многих бедных пропитывала. Столь боголюбезна добродетель общения и благотворения. Но не [только] за это собственно Господь ущедрил обитель нашу, а за понуждение ее ко исполнению обетов монашеских общежительных, приносящих Богу ежедневно и ежемесячно плоды духовные. Эта истина для вас очевидна.

Еще многие из вас живы те, которые видели и помнят то время, когда обитель наша была малочисленна и очень бедна, во всем имела нужду, [не только] не имела чем уплачивать даже и одних процентов за долги, но еще увеличивала оные постоянными займами. [Однако] при всей своей бедности мы не унывали, не падали духом, но веровали и уповали, что за исполнение заповедей Божиих общежительных не будем оставлены Богом на долгое время в нищете. И действительно, обитель постоянно увеличивалась как духовно, так и вещественно, исполняя строго богоучрежденный ее устав. Ибо чем более увеличивались в обители плоды духовные: братолюбие, воздержание, чистая исповедь и приобщение Святых Таин, смирение и послушание, понуждение к бдениям и прочим добродетелям, – тем более Бог посылал обители щедроты Свои духовные и материальные. Многократно Господь чудесно избавлял обитель нашу от великих и страшных бед. И все это даровано было Богом ей за сохранение совершенного общежития. А так как все это было при вас, отцы, потому я выше сказал, что эта истина является для вас очевидной.

Так, боголюбезные отцы и братья мои, избранники Божьи, получившие от Бога такие благодатные задатки и указания к благоугождению Ему в святом, т. е. в совершенном и чистом общежитии, понудим же себя и впредь навсегда ко исполнению и сохранению положенного и уже устроенного Богом в нашей обители общежительного устава, которым путеводились и спасались святые наши отцы.

Сей святой устав учрежден на основании Евангелия богоносными отцами, а наиболее – святителем Василием Великим. История показывает, что исполнение сего общежительного устава древними монастырями было полезно и всей Православной Церкви, ибо таким образом они увеличивали славу Православия и поддерживали честь и хвалу монашества, обеспечивая тем долголетнее свое существование. Даже и в настоящее время видим, что те обители, которые исполняют этот устав, находятся в хорошем благоустроении и в славе и чести для всего монашества. Но против того видим, что те монастыри, которые оставили богоугодный чин общежития, все расстроились, унизили своеволием равноангельскую монашескую нравственность и тем уронили пред Церковью честь монашества, а многие из них и вовсе уничтожились.

Итак, история и очевидные примеры показывают нам опытный урок того, что одно только средство находится к утверждению благоустроенного и прочного существования обители до скончания мира. Это средство есть исполнение Богоустроенного ее устава. Повторяю: это только одно есть благодатное средство, которое может прославить Бога, обитель и сохранить и спасти от всех страшных треволнений и конечного ее разрушения до конца мира. А одно обеспечение вещественное всегда бывало ложно. Потому и я, умирающий ваш духовный отец, вседушевно желающий обители нашей и впредь находиться в благоустроении истинного общежития, прошу и умоляю вас, отцы мои и братья, хранить богодарованный вам великий дар чистого общежития, не нарушать его ничем, но наипаче ревновать вообще всячески поддерживать его всеми вашими силами, ибо в настоящее время чистое общежитие есть уже большая редкость.

Паче всего храните старчество, ибо оно устроено примером Господа нашего Иисуса Христа. Без старчества совершенное общежитие не может быть, потому что многоначалие своими разделениями на партии всегда расстраивает общежитие. Особые содружества и партии смотрят только на свою пользу, а не на общую, потому они и за грех не считают – великий грех святотатства – похищение монастырских достояний, пренебрегая страшным примером Суда Божья, при апостолах бывшего над Ананием за нарушение общежития.

Прошу не внимать возгласам зараженных современным духом неверия и расслабления, которые в братстве приводят такие мысли, что-де в настоящее время люди стали слабы и немощны, а потому и правила святителя Василия теперь уже не современны. Если этой лжи поверить, в таком случае и само Святое Евангелие также будет уже не современно, потому что правила общежития утверждаются на основании его, которого ни одна черта или йота не изменяется. Так говорящие показывают свое неведение христианской истории, потому что в те времена, когда жили и составители сего устава, много было таковых же маловеров и расслабленных, ложных монахов, которые тоже говорили, но таковых святые отцы советуют нам не называть даже и монахами, а жилища их не называть монастырями.

А потому, отцы и братия, вы, как избранники Божии, сохраняющие святой устав совершенного общежития, ревнуйте о славе Божией и всеми вашими силами единодушно старайтесь не допускать в общежитии ни каких разделений братства на партии, как подрывающие основание общежития. Смотрите на общежитие как на Церковь Христову, имеющую единого главу Христа, ибо в Лице Его в общежитии поставлен от Него игумен, которому по правилам святых отцов братство должно повиноваться, как самому Иисусу Христу, и во всем ему доверять. В общежитии он есть и главный духовный отец, потому надобно все делать с вопросом и ответом его, ничего не утаивать от него, ибо такова есть воля Божья в общежитии.

Вот, боголюбезные отцы мои и братья, последнее мое желание: чтобы вы в любви, в единодушии и единомыслии твердо держали общежитие и, с усердием исполняя все правила его, спасались бы все и тем прославили Бога особенно благоприятным Ему поминовением имен благотворителей обители, записанных в синодики для вечного их поминовения. Ибо они с христианской верой это делали, уповая, что обитель исполнит святое свое обязательство, т. е. будет постоянно поминать до скончания мира все те имена, за которые даны ими обители святые их жертвы, послужившие большой помощью не только к построению великих зданий монастыря, к увеличению его и содержанию, но еще и к обеспечению для потомства имен жертвователей, записанных для вечного поминовения их, дабы потомки наши не имели причины порицать нас в том, что мы оставили им имена для вечного поминовения без обеспечения.

Богопросвещенное общество наше знает, что исполнение этой святой обязанности есть один великий дар или луч из тех лучей света, который просвещается в обители пред человеки, прославляющих за то Бога. Ибо для сего вы и призваны им в сию святую обитель, что и мне, грешному советнику вашему, сотворить вечную пользу, еже и да будет благодатью Божией, молитвами Пресвятые Богородицы и святого Пантелеимона, которых и молю о продолжении покровительства их обители и сохранении святого общежительного совершенного устава до скончания мира. При сем и остаюсь отходящий в вечность, алчущий и жаждущий исполнения вами при помощи благодати предсмертного моего желания, переданного мною вам на сей хартии, писанного мною своеручно, во славу Божию и спасение душам вашим.

Ваш духовный отец, недостойный иеросхимонах Иероним. Апрель 1882 года».

Схиархимандрит Макарий (Сушкин)

Схиархимандрит Макарий32 (в миру Михаил Иванович Сушкин) был учеником и духовным преемником отца Иеронима (Соломенцова). Под руководством его воспитался в нем тот строгий деятельный монашеский дух, который при благой помощи Божией послужил во благо и для славы русского имени на Афоне. Отец Макарий явился продолжателем того великого дела, которое начал отец Иероним, и он же его и закончил, т. е. окончательно восстановил русское монашество в Пантелеимоновом монастыре на Святой Горе Афон.

Михаил Иванович родился в богатой купеческой семье в городе Туле. Так же, как и отец Иероним, он с отроческих лет почувствовал влечение к иноческой жизни. Заветной мечтой его были путешествия по святым местам. Желание свое Михаил Иванович осуществил уже в более или менее зрелом возрасте. Родители его ничего не имели против этого и отпустили сына в дальний и неизвестный путь. В путешествие с ним отправился в качестве слуги один из приказчиков его отца.

Михаил Иванович намеревался совершить путешествие по Востоку, чтобы поклониться Святой Земле, посетить Синай, Египет и остаться где-нибудь в тамошнем монастыре. Путь его лежал через Одессу, где собралось около тридцати человек таких же путешественников, желавших, подобно ему, отправиться для поклонения святыням Востока. Подобное скопление народа, желающего отправиться за границу, возбудило в начальстве подозрение в принадлежности этой группы к сектантам. Это обстоятельство крайне затруднило получение заграничных паспортов Михаилу Ивановичу и его спутнику. После продолжительных по поводу этого мытарств они наконец отправились в путь.

Путешественники посетили Иерусалим, окрестности его, Синай и вообще все более или менее замечательные места Палестины и прибыли в Солунь33. Здесь они остановились на подворье Афонского Пантелеимонова монастыря. Это было в последних числах октября 1851 года.

Проводив торжественный Солунский праздник во имя святого Димитрия, Михаил Иванович и его спутник отправились сухим путем на Святую Гору Афон, куда и прибыли благополучно 3 ноября 1851 года. Остановились они в Русском Пантелеимоновом монастыре.

В Руссике в то время было еще немного русских иноков. Сразу после прибытия Михаил Иванович познакомился с духовником русской общины отцом Иеронимом, который своими беседами произвел на него глубокое впечатление и окончательно утвердил в нем решение остаться здесь на жительстве. Но для начала он пожелал пройти по Афону, чтобы поклониться всем святыням. По ходу этого путешествия, во время подъема на вершину Афона, Михаил Иванович простудился и почувствовал приступ сильной лихорадки. Путешественники едва добрались до монастыря Кутлумуш. Здесь он настолько разболелся, что не мог больше продолжать путь. Михаил Иванович уже отчаялся и написал письмо отцу Иерониму, прося приехать к нему. Но отец Иероним велел перенести больного в Пантелеимонов монастырь. Больного перенесли на носилках в Руссик. При посещении больного игуменом Герасимом и отцом Иеронимом он решился просить отца игумена принять его в монастырь послушником. Отец игумен исполнил его просьбу.

Между тем болезнь Михаил Ивановича усиливалась, не помогали никакие лекарства. Даже доктор сказал отцу Иерониму, что больной едва проживет до следующего утра. Тогда отец Иероним решил постричь его в великую схиму. Это случилось 27 ноября 1851 года, Михаил Иванович в схиме получил имя Макария.

Сразу после пострига больной стал чувствовать себя лучше и после трехдневной бессонницы уснул спокойным продолжительным сном. Потом он быстро стал поправляться и уже к 4 декабря мог ходить и чувствовал себя легко. Так милостивый Господь оставил его жить, чтобы он прославил Бога и трудился во славу Его.

Отец Макарий уже через месяц после своего пострига исполнял все послушания, которые ему давали: он и рыбу на кухне чистил, и лук в вязанки вязал, и кирпичи на стройке таскал, и пшеницу из сосудов выгружал – все прошло через его руки.

В 1854 году, 20 февраля, отца Макария рукоположили в иеродиакона, а через два года с небольшим, а именно 28 мая 1856 года, в иеромонаха. С этого времени начинается деятельность отца Макария как помощника духовника отца Иеронима и игумена архимандрита Герасима. Так, вскоре после посвящения его в иеромонаха отец Иероним, управляющий русской общиной, при отъезде своем по метохам* монастыря поручал отцу Макарию в его отсутствие управлять монастырем.

Назначение это с полного согласия всей братии монастыря подтвердил своим избранием и игумен отец Герасим. С большим терпением и вниманием исполнял он свои обязанности: был и духовником, и экономом, и простым рабочим одновременно, продолжая примиренческую политику среди многонационального братства обители, которую стремился проводить его духовный отец Иероним. Старец и ученик своим глубоким взаимопониманием и взаимоуважением подавали прекрасный пример духовного общения. Они так слились духовно, что превратились как бы в одно существо – одну душу в двух телах. Переписка34 этих двух удивительных людей – прекрасное пособие для желающих спасения, она показывает высочайший духовный симбиоз этих двух подвижников, и воистину эти письма достойны публикации и всестороннего изучения, что, с Божией помощью, мы сделаем в последующих томах этой серии.

10 мая 1875 года умер игумен Герасим, и 20 июля отец Макарий был утвержден новым игуменом Пантелеимонова монастыря. После чего он принялся с новой силой за устройство своего монастыря. Труды его в этом отношении были и громадны, и полезны. В своей деятельности он был неутомим: лично руководил всеми стройками в монастыре, следил за учреждением подворий в Москве, в Ростове и Одессе; вникал в детали жизни многочисленных метохах монастыря; сам контролировал постройки новых келлий и скита «Новая Фиваида»; и все это при том, что ни на секунду не оставлял духовного окормления своих многочисленных чад и даже в глубокой старости, на 69-м году своей жизни, проводил строго постническую, подвижническую, воистину аскетическую жизнь. При этом он был везде и во всем первым. Участвовал, например, в служении всенощной, которая по афонскому уставу продолжалась почти всю ночь, затем служил обедню и присутствовал на трапезе.

После этого, вместо того чтобы отдохнуть до вечера, ограничивался всего часом отдыха и, несмотря на тропическую почти жару, летом постоянно ходил по монастырю, осматривая все стройки, различные работы, отдавал распоряжения, выслушивал донесения и проч. Между тем в отсутствие отца Макария келья его наполнялась различными посетителями: монахами своего монастыря, пришедшими за какими-нибудь распоряжениями; келиотами, обращающимися за милостыней; паломниками, желающими душеспасительных бесед.

День его начинался глубокой ночью. А ложился он спать за два часа до начала утрени. И не успеют отзвонить к утрени, как уже отец Макарий являлся в церковь, и вновь начиналась его деятельная сосредоточенная жизнь. Во время утрени масса монахов и еще большее количество паломников устремлялись исповедоваться у самого батюшки. Они буквально осаждали его исповедальную келью на хорах Покровского собора, ожидая по два-три часа в очереди, потому что отец игумен исповедовал очень долго – по часу и более, особенно паломников.

Исповедовал он особенно. Не допрашивал о грехах, а одним своим словом и проникновенным взглядом действовал на исповедующегося так, что тот, чувствуя пред собой невидимое присутствие Всеведущего, Всемилостивого и Всепрощающего Господа, открывал с полной откровенностью духовнику самые потаенные движения своего сердца, содрогался душой и падал на колени в трепетном сознании своей греховности. После окончания утрени и исповеди отец Макарий немедленно шел совершать раннюю Литургию. И совершал ее так преданно и самозабвенно, что она заканчивалась вместе с поздней, начинавшейся на полтора часа позднее.

За самоотверженное служение Богу и людям отец Макарий был неоднократно утешаем видением Пресвятые Богородицы и Самого Спасителя. Отец Владимир (Колесников) в своем дневнике сообщает нам об одном из таких прекрасных моментов из жизни великого подвижника: «Игумен Макарий однажды в алтаре Покровского храма трижды видел дивный Свет от престола, а потом слышал и глас: первый свет – Бог-Отец, второй свет – Бог-Сын, третий свет – Бог-Дух Святой, Святая Троица неотступна от сего места»35.

Заканчивалась ранняя игуменская Литургия, и отец Макарий отправлялся в келью, но здесь, у ее дверей, уже опять дожидались многочисленные посетители: келиоты, пустынножители, сиромахи, мирские – и русские, и греки. Лишь только игумен входил в свою келью, как вся эта толпа почти насильно врывалась за ним в переднюю и начинала просить о своих нуждах. Приходилось запирать дверь в передней, чтобы дать возможность отцу Макарию выпить хоть чашку чаю и во время этого минут пять отдохнуть.

Как только бывала выпита чашка чая, сейчас же являлись и посетители – люди разных национальностей и с разными нуждами. У кого из них келлия требовала починки, у кого калива развалилась, кто просил одежды, кто – обуви, кто – сколько-нибудь денег. Всех выслушав, отец Макарий стремился каждому помочь в его просьбе. После того как все посетители бывали выслушаны и удовлетворены, отец игумен должен был идти на трапезу, после которой его опять окружали разные просители и паломники.

Наконец бесконечно уставший отец Макарий отдыхал час или полтора. Затем, если день был почтовый, отец игумен садился за письменную работу, которая, исключая время вечерни и повечерия, занимала иногда все его время вплоть до десяти часов вечера.

Переписка отца Макария была разносторонней. В его личном фонде нашего архива хранятся тысячи его писем к разным адресатам: он переписывался с благотворителями, с чадами своими в России, с родными, с некоторыми братиями обители, находящимися на подворьях и метохах обители, с официальными государственными и церковными деятелями36.

Одним из многих чад его был знаменитый философ Константин Леонтьев, который высоко ценил своего духовного отца и переписывался с ним37, а после смерти горячо любимого им старца написал воспоминания о нем38. Так проходили дни отца Макария, дни, полные трудов, физических и нравственных подвигов. И все братия монастыря по примеру своего начальника трудились каждый на своем послушании, стараясь для общего блага.

Особенно достойны внимания старания отца Макария в деле вовлечения в церковную жизнь своих родных – родителей и братьев. Отец его, Иван Денисович, и братья его, Петр, Василий и Иван, стараниями отца Макария стали благотворителями Пантелеимонова монастыря и даже после смерти его много способствовали афонской обители. Они построили много зданий и церквей в самой обители, помогали также подворьям монастыря. Свидетельством их благотворной деятельности являются их письма39, наполненные заботой и любовью к Пантелеимоновой обители.

Жизненный путь отца Макария постепенно приближался к концу. Глубокое впечатление на него произвела смерть отца Иеронима, под руководством которого до сих пор он трудился. Он стал думать, что приближается и его кончина. С тех пор отец Макарий начал прихварывать, чему способствовало постоянное физическое и нравственное утомление.

В январе 1888 года отец Макарий тяжко заболел и более двух месяцев не мог выходить из своей кельи. При этом он отказался от помощи докторов, предавшись воле Божией. Он все уже приготовил на случай своей смерти и попрощался с братией. Но Господь Бог воздвиг болящего, отец Макарий выздоровел, хотя болезнь оставила свои глубокие следы. Он сильно поседел, появились одышка и кашель. Несмотря на все это, подвижник не изменил своего обыкновенного аскетического образа жизни. Так же, как и прежде, он не имел покоя ни днем, ни ночью. Каждый день бывал за утреней, исповедовал, служил свою «игуменскую» раннюю Литургию, после которой был осаждаем разными посетителями. Крепился отец Макарий, но уже чувствовал приближение своей кончины. Особенно заметно это было, когда он служил панихиды на могиле отца Иеронима. В эти минуты казалось, что он всем существом своим переносился в загробный мир, куда ему в скором времени суждено было отправиться.

Незадолго до своей кончины отец Макарий пожелал, чтобы при жизни его был избран преемник, который пока состоял бы помощником ему в управлении громадным хозяйством монастыря. Из всей братии были определены несколько старцев, способных, по мнению всех, понести высокий ответственный пост игумена. Из них по жребию был избран отец Андрей (Веревкин), который и был утвержден пока в должности помощника отца Макария, а после его смерти стал игуменом монастыря.

За месяц до своей кончины отец Макарий стал чувствовать какую то особенную слабость. Доктора объяснили ему и другим, что это происходит от чрезмерного утомления батюшки. Врачи и братия советовали отцу Макарию поменьше заниматься делами, не служить и отдохнуть где-нибудь в келлии. Отец Макарий уступил им и стал дня на два в неделю уезжать в любимое им монастырское поместье Крумицу. Там он мог спокойно отдохнуть, удаленный от хлопотливой монастырской деятельности. Но лишь только возвращался он в Руссик, как невольно, по привычке начинал лично входить во все дела и распоряжения.

Тяжело было отцу Макарию лишать себя, по настоянию докторов, служения своей ранней Литургии; день, в который он не служил, был для него днем потерянным, днем скорби, днем духовной неудовлетворенности.

Как только отец игумен чувствовал себя несколько лучше, то никакие просьбы и уговоры братии не действовали на него. Он с вечера объявлял, что завтра будет служить. Литургия совершалась им, больным и слабым, так же продолжительно и в таком же порядке, как и прежде. Предписаниям врачей он не особенно следовал, всецело предавая себя Господу Богу, и говорил, что если Богу угодно, то Он продлит его жизнь, а не угодно, то никакие доктора, никакие лекарства не смогут отсрочить конец и дать ему хотя бы одну минуту жизни.

18 июля 1889 года, накануне кончины отца Макария, случилось празднество в Покровском храме в честь чудотворной иконы Боголюбской Божией Матери. Икону эту отец Макарий особенно чтил, потому что ею благословили его родители, когда он уезжал из дома.

Так как 18-го числа было празднество в честь всех новомучеников византийских, то отец игумен распорядился праздновать память Боголюбской Божией

Матери на другой день, 19 июля. Сам он намерен был служить Божественную Литургию в храме Успения Божией Матери. С вечера на 19-е число отец Макарий долго занимался написанием отдельных писем и разных деловых бумаг и заснул только за два часа, как и всегда, до начала утрени. Он чувствовал себя легко, отстоял утреню и приступил к совершению ранней Литургии.

По обыкновению он прежде совершил молебен, затем начал продолжительную проскомидию и вполне благополучно окончил Литургию. Он с особенным умилением и благоговением совершал эту последнюю приносимую им бескровную жертву, точно чувствуя, что уже не придется ему больше священнодействовать. После окончания Литургии раздал присутствовавшим в церкви антидор и удалился в алтарь, где встал у окна и начал читать благодарственные молитвы. Диакон, потреблявший у жертвенника Святые Дары, вдруг услышал какие то хрипящие звуки и, взглянув по направлению отца Макария, увидел, что батюшка как то неестественно склонился у подоконника. В это время вошли в алтарь некоторые церковнослужители и, видя такое положение отца Макария, подошли к нему, понимая, что с ним очень дурно. Посадив его на стул, начали его разоблачать и потом отнесли его в келью. Печальная весть о предсмертном состоянии отца Макария быстро распространилась по обители. В келье его собралась почти вся старшая братия. Они старались помочь ему, но Господу Богу было угодно призвать к Себе своего великого труженика. Через несколько часов после совершения им своей последней ранней Литургии отец Макарий мирно отошел ко Господу.

Печальные редкие удары колокола возвестили монастырю и окрестностям о кончине великого деятеля на благо русских на Святой Горе Афон.

На четвертый день после смерти, 23 июля, при разборке бумаг в келье найдено было написанное собственноручно завещание отца Макария. Оно было прочитано в присутствии всей братии обители. Завещание имеет следующее содержание: «Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Возлюбленные о Господе Отцы и Братья!

Последнее слово мое вещаю вам ныне, в он же день Господь судил мне оставить временную сию жизнь и перейти в вечность. Но, чада мои, присно мне возлюбленные, прежде нежели душа моя предстанет на страшное и нелицеприятное Судилище Христово, прошу и молю вас коленопреклонно простите меня за все мои ошибки и недостатки, равно как и я всех вас прощаю и разрешаю, и вознесите ныне наипаче горячие сыновния ваши мольбы ко Господу, да обрящу я милость у Него. Ибо хотя я при помощи Божией старался всегда исполнять должность свою по силе своей, возлагая всю надежду свою на Восполняющего недостающее и Изводящего честное от недостойного, но при всем том вполне сознаю, что далеко не соответствовал тяжелой и неудобоносимой своей обязанности и великому моему предместнику – старцу блаженной памяти отцу Иерониму. Кроме же того, если и праведник, по словам Св. Писания, едва спасется, – то где аз грешный явлюсь? И если человек не прав пред Судом Божьим, аще и един день токмо жития его был на земле, – то что я могу сказать о себе, имев в жизни моей не един день, но десятки лет и исполнен быв многих забот?

Помяните ныне, возлюбленные мои чада, оные мои попечения и многие скорби, которые я имел ради вашего блага и спасения, покройте мои великие недостатки вашей любовью и восполните недостающее во мне вашим собственным тщанием, что будет достойно вашего священного звания. Да ради вашей любви ко мне – помилует и примет меня Господь. Молю убо Вас всех и каждого: ныне более всего нуждаюсь в молитвенной вашей мне помощи. Не оставляйте и не забывайте меня вашими теплыми о мне молитвами, да не отринет единодушную вашу любовь Бог Любви, но и мне отраду и милость сотворит и вам щедротами Своими воздаст за благоприятную пред Ним сыновнюю вашу любовь.

Ради собственного вашего блага прошу и убеждаю вас исполнять поминовение имен благодетельских, чтобы синодики, заведенные в обители, неопустительно читались как положено. Ибо оставление или небрежение относительно сего нашего долга весьма ответственно для нас пред Господом. Будем помнить милость благодетелей наших и их помощь во время нужд обители, ибо их благочестивое благотворение поддерживает и восполняет наши нужды, особенно в тяжелые для обители времена. Сие нам никогда забывать не должно и необходимо воздавать, как обязались, молитвой за их милость. Будущее обители неизвестно и заключается в деснице Божией. Также памятовать должно, что многие приносят обители свои посильные жертвы часто из последних средств, даже с лишением и ограничением своих нужд. Крайне грешно будет наше неисполнение по отношению к их усердию. Сему долгу-совести внимайте, ибо за это спросится с нас на Суде Божьем.

Как во дни моего с вами земного пребывания многократно просил и увещевал я вас, во имя заповеди Христовой и ради собственной вашей пользы, временной и вечной храните между собой мир и любовь братскую, и взаимное снисхождение друг ко другу, и общее согласие, и единодушие, избегая всякого нестроения внутреннего и разногласия. О сем ныне, хотя и безгласно, через сие письменное мое к вам увещание и слезное отеческое моление напоминаю, прошу и молю вас: храните мир, любовь и взаимное братское единомыслие; не ищите каждый своего „я“ и ради такого богопротивного себялюбия не забывайте вашей общей пользы, общего блага и чести обители и братии. Где мир, любовь – там Бог, а где Бог – там всякое добро. Мир и единодушие составляют твердое ограждение и благоустроение всякого общества. При внутреннем же несогласии падет всякий дом и всякое общество.

Прошу и увещеваю вас, возлюбленные братья, сохраните издревле установленный порядок общежития, постоянного исповедания и открытия своих помыслов и своего сердечного устроения игумену или духовнику и по разрешении приобщайтесь Святых Животворящих Таин, как всегда бывало. Этим поддерживается духовный строй и порядок души каждого в отдельности. Не нарушайте же сего спасительного доброго установления, которое мы здесь наследовали от отцов-предшественников.

Еще мое усердное завещание вам, отцы и братия! Врата обители да не затворяются никогда для нищих и убогих и всякого требующего помощи. Сам Господь засвидетельствовал воочию всех нас, воздавая обильно Своими щедротами обители за незатворение ее врат и милостыню для всех нуждающихся. Сие соблюдайте неизменно, как было, и не ограничивайте вашей милостыни и после меня.

Поручаю вас, как всегда, покрову и заступлению и милости Царицы Небесной, Преблагословенной Матери Господа нашего Иисуса Христа Бога истинного, Ему же со Отцом и Пресвятым Духом подобает всякая слава, честь и поклонение, и благодарение во веки. Аминь.

Игумен Русского Свято-Пантелеимона монастыря архимандрит Макарий»40.

Оценивая вклад двух великих подвижников, отца Иеронима и отца Макария, оценивая процесс возрождения и становления русского монашества на Афоне, в 1908 году, в год двадцатилетия со дня смерти отца Макария, отец Денасий (Юшков) писал: «Мирно и спокойно почивают теперь до славного дня Христова два великих труженика во славу Божию и благо родной земли, два великих старца, столпы русского монашества на далекой чужбине – иеросхимонах Иероним и священноархимандрит Макарий. Заслуги их велики и пред Церковью, и пред Россией. Они основали и утвердили крепкое гнездо русского монашества, подняли и облагородили само монашество, так что афонское русское общежительное иночество может служить примером для всех прочих такого типа монастырей.

Каких мощных сил духовных были исполнены эти два великих старца! Сколько борьбы, борьбы непосильной, почти сверхъестественной, пришлось им испытать: одному – при насаждении, а другому – при воспитании и утверждении этого „афонского вертограда Христова“ – Русского Пантелеимонова монастыря. Вообще все, что мы видим во внешнем и внутреннем благоустройстве Пантелеимонова монастыря – прекрасного, доброго, чистого и святого, – все это плоды ревностных трудов иеросхимонаха Иеронима и схиархимандрита Макария».

Заслуги отца Макария перед Церковью и общественностью достойно были оценены и священноначалием, и светскими властями. В 1882 году игумен Макарий был награжден турецким султаном орденом меджидие41. А 7 января 1889 года он был награжден Священным Синодом Российской империи орденом святой Анны ІІ степени42.

Святая жизнь отца Макария была подтверждена многочисленными посмертными явлениями43 его братии обители, они записаны в специальных книгах монастыря.

Иеросхимонах Сергий (Веснин)

Иеросхимонах Сергий44 родился 27 августа 1814 года в многочисленной семье Авдия Веснина, дьячка церкви села Пищальского Орловского уезда Вятской губернии. При крещении он был назван Симеоном. Мальчик стал любимцем не только отца и матери, но и шести братьев и двух сестер своих. Особенно же любил его старший брат Дмитрий. Эта любовь, соединившаяся впоследствии с самой искренней дружбой, всегда тесно связывала двух братьев.

Неутомимый труженик по хозяйству, дьячок Авдий находил время учить своих детей грамоте и сам, без посторонней помощи, готовил их для поступления в духовное училище. Но главным предметом его занятий с детьми было вселить в них твердую веру в Бога, страх Божий и воспитать нелицемерное благочестие.

Патриархальный быт родительского дома, глубокое благочестие отца и матери, частые беседы по вечерам о предметах исключительно духовных, чтение вслух Священного Писания и житий святых оказывали огромное влияние на развитие Симеона. И можно утверждать, что настроение ума и сердца его к жизни созерцательной, аскетической образовалось в нем с самых ранних лет детства. «Еще в детстве, – говорил отец Сергий впоследствии, – занимала меня мысль о путешествии по святым местам. Помню, как я нередко, особенно по вечерам, со слезами молил Бога перенести меня к святыням, а ночью мне снилось, будто в каком то чудном, неведомом для меня месте ласкают меня святые».

На одиннадцатом году жизни Симеона отправили в Вятку учиться в духовном училище, и, несмотря на то, что он с большим трудом почти два года привыкал к новым условиям жизни, но все же, наконец освоившись, стал одним из лучших учеников.

На третий год пребывания в училище Симеона поразило страшное горе: в продолжение нескольких месяцев он лишился одного за другим отца, брата и горячо и нежно любимой им матери! Тяжелая утрата сильно подействовала на нежное и чувствительное сердце.

Но учиться он продолжил с еще большим рвением и ответственностью, не из-за страха наказания, а ради уважения памяти желавших ему добра родителей. Он особенно горячо полюбил словесные науки: стал читать все, что попадало под руку, а вместе с тем отваживался и сам писать, и даже сочинять стихотворения.

На пятнадцатом году Симеон, как отличный и благонадежный воспитанник, был переведен в семинарию, где открылось ему еще большее поприще. Семинарист Веснин вскоре стал одним из лучших учеников и в особенности обратил на себя внимание профессора словесности, который, предвидя в нем литературный талант, занимался с ним с особенной любовью, стараясь развить в нем Божий дар излагать свои мысли просто и красноречиво.

В двадцатилетнем возрасте Симеон закончил семинарию и поселился в доме своего брата отца Димитрия в селе Круглышки. «В начале новой жизни прося Господа Бога и Богоматерь, – вспоминал впоследствии отец Сергий, – устроить мою жизнь к сердечному благу и управить стопы мои на путь истины и правды, – раз я заснул, и мне представилось, будто я быстро несусь с запада на восток и будто за мной была чрезвычайная тьма, мрак и ужасные дебри, так что запад весь был в каком то безжизненном отверженном состоянии, а между тем восток играл светом. Мне казалось, как из мрачных дебрей я вышел и быстро приближался к храму на родине, – шел в ту самую церковь, где был крещен и принял печать, звание и имя христианина. При этом радости сердца, восторга духа и истинно райского блаженства всех моих чувств, которые охватили меня, не могу выразить. Обратившись к мрачному западу, я увидел, что вышел из такого страшного места... Весело и с умилением вступил я в теплую церковь».

Этот сон Симеон принял как явное указание Божие идти в монастырь. Но родственники его думали иначе, и по настоянию родных Симеон начал хлопотать о занятии места духовного пастыря, а родным предоставил возможность отыскать ему будущую подругу жизни. В 1834 году Симеон женился на дочери священника Алексея Никонова, Анне, которую он вскоре очень полюбил.

Через несколько месяцев отец Симеон получил место священника в селе Ацвеже, которое находилось всего в нескольких верстах от села Круглышки. Итак, кажется, все благоприятствовало Симеону: невеста – по душе и по сердцу, место – почти возле брата и друга. Оставалось жить и благодарить Господа! Но не так думал этот человек, казавшийся счастливцем. Мечты детства и настоящее положительное настроение его души жаждали и искали не этого суетного скоропреходящего счастья, они стремились не туда, куда почти насильно был приведен он, а куда то далеко-далеко! Но дело было сделано, слово в угоду родным дано. Надо было покоряться своей судьбе. А заветные свои мечты и желания Симеон сокрыл в самой глубине своего сердца.

Всего через два года счастливой супружеской жизни отец Симеон потерял любимую жену – она умерла вскоре после рождения дочери. А через год с небольшим умерла и маленькая дочка. Бесконечно было горе отца Симеона. Чрезвычайно горька была ему потеря жены и дочери, но он быстро собрался с духом, подчинился воле Божией и во всем случившемся увидел особенное произволение Божие. «Сердце мое, – говорил он тогда, – умерло для удовольствий земли и, безусловно, отозвалось на благодатный призыв неба. Путешествие по святым местам мне стало представляться уже как единственное утешение».

С 1838 года отец Симеон начал свое странствование по святым местам России, при этом не покидая мысли о жизни иноческой в тихом монастыре. В августе 1839 года в церкви при Вятском Архиерейском доме на 25-м году жизни отец Симеон был пострижен в монашество с именем Серафим. Как будто какая то пелена спала теперь с душевных очей отца Серафима, и узы, которыми, казалось, был он опутан до этого времени, разрушились сами собой. Тогда только почувствовал он, что монашество было настоящим назначением его жизни, а путь, по которому он шел до пострижения, был только подготовительным этапом для этого.

В июле 1843 года отец Серафим приступил к осуществлению своей давней мечты – посетить Палестину и Святую Гору Афон. 10 октября он достиг давно желаемой им цели – вступил на Святую Гору! С глубоким благоговением и религиозным восторгом целовал он землю, которой касалась Божественная стопа Царицы Небесной, и со слезами сердечного умиления благодарил Господа и Пречистую Его Мать, что Они допустили его в место столь священное, куда с самого детства стремилась душа его!

Отец Серафим гостил в Руссике, а игумен Герасим, и духовник Иероним, и вся братия с первого же дня стали смотреть на него как на человека, отмеченного особенной печатью Божией. Отец Иероним так писал о своих первых впечатлениях от встречи с отцом Серафимом: «Не зная событий и горьких испытаний в жизни нашего гостя, мы немало удивлялись, что иеромонах в такие еще молодые лета приобрел уже столько монашеских добродетелей, и полагали, что он был учеником старца опытного, в совершенстве изучившего и постигшего жизнь монашескую».

Отец Серафим обошел почти весь Афон и близко познакомился с жизнью святогорцев, что привело его к окончательному решению остаться здесь навсегда. Он стал убедительно просить игумена Герасима причислить его к своим чадам.

23 марта 1844 года, в Великий четверток Страстной седмицы, на тридцатом году жизни отец Серафим принял великий ангельский образ – схиму с именем Сергий. С этой поры он уже всецело стал святогорцем.

В 1845 году в петербургском журнале «Маяк современного просвещения и образованности» начали печататься его первые письма с Афона, и они обратили на себя внимание публики. После этого отец Сергий занялся вплотную литературными трудами с целью посвятить их исключительно на пользу приютившей его обители святого Пантелеимона. Вся братия дивилась неутомимости, трудолюбию и деятельности отца Сергия. Присутствуя неопустительно при всех продолжительных монастырских богослужениях, он как будто не чувствовал усталости, пренебрегал необходимым отдыхом и находил время вести обширную переписку с братьями и друзьями в России, писать и переводить с греческого различные статьи о чудесах и замечательных событиях на Афоне.

Желая привести в порядок и подготовить к печати особую книжку своих писем о Святой Горе Афон, отец Сергий в 1847 году отправился в Россию. Он посетил Москву и Санкт-Петербург, и везде его встречали как знаменитого уже писателя. Его писательская слава особенно умножилась после появления его книги об Афоне «Письма святогорца». Множество знатных особ, желая познакомиться с ним, приглашали его к себе или приезжали к нему сами. Его везде принимали особенно ласково и милостиво. Всеобщая любовь к отцу Сергию очень помогала ему собрать в Москве и Петербурге довольно значительную финансовую помощь для Руссика, которая была чрезвычайно важна для возрождающейся обители.

В марте 1851 года отец Сергий вернулся на Афон, где вся братия монастыря торжественно встретила любимого и уважаемого собрата, возвратившегося домой после четырехлетней разлуки.

По желанию и просьбе отца Сергия, душа и сердце которого стремились к более уединенной жизни, по решению собора старцев, для него была специально построена особая келлия с небольшой в ней церковью на месте, которое избрал сам отец

Сергий еще до отъезда своего в Россию. С помощью благотворителя Козьмы Беляева, пожертвовавшего для этого достаточную сумму, келлия за самое непродолжительное время была отстроена и церковь при ней освящена во имя святых бессребреников Космы и Дамиана.

Поселившись в Космодемьянской келлии, отец Сергий всецело предался аскетическим подвигам и литературным занятиям. Всего за три года он, благодаря своей огромной трудоспособности, стал автором следующих книг:

1) «Путеводитель по Святой Афонской Горе и указатель ее святынь и прочих достопримечательностей с 31 видом монастырей, скитов и картою Афона». Эта книга была напечатана в 1854 году в Санкт-Петербурге;

2) «Афонский патерик, или Жизнеописания святых, на Святой Афонской Горе просиявших». Эту книгу он оставил незаконченной, но впоследствии она была завершена отцом Азарием (Попцовым);

3) «Стихотворения святогорца, собранные после его смерти и посвященные любителям и благотворителям Святой Горы Афонской», которые были изданы в Санкт-Петербурге в 1862 году;

4) «Русский Пантелеимонов монастырь на Св. Афонской Горе». Этот труд был напечатан в Санкт-Петербурге в 1854 году;

5) «Акафист св. великомученику и целителю Пантелеимону». Перевод с греческого впервые был напечатан в Санкт-Петербурге в 1861 году;

6) «Описание Эсфигмено-Вознесенского монастыря»;

7) «Палестинския записки»;

8) «Русские иноки на Св. Горе Афонской с X до XIX века», где жизнеописания были доведены отцом Сергием до XVI века.

Последние три произведения вместе с другими были опубликованы в 1865 году в Санкт-Петербурге в четырехтомном издании «Собрание сочинений и писем святогорца к друзьям своим о Св. Горе Афонской, Палестине и русских святых местах».

Несмотря на разносторонние интересы, отец Сергий в первую очередь был искусным рассказчиком. Как писал епископ Порфирий (Успенский): «Сергий был поэт, а не историк и археолог. Речь у него чисто русская, приятная и инде увлекательная»45. Именно сила его красноречия возбудила в сердцах тысяч верующих интерес к Афону. Многие, убежденные силой его слова, шли в монахи, а иные с радостью жертвовали средства афонским обителям.

Строгая подвижническая жизнь и усиленные литературные занятия сильно расстроили и без того слабое здоровье отца Сергия. За год до кончины ему было видение, что Господь скоро призовет его к себе. С тех пор он стал серьезно готовиться к смерти. В это время началась Крымская война, и отец Сергий хотел на время военных действий отправиться в Россию, но по воле Бога он не смог осуществить свой замысел. Он смирился и встретил свой смертный час в своей отшельнической келлии. Незадолго до смерти он написал: «Господи! Помяни мя во Царствии Твоем! Помяни и всех моих друзей и врагов: вси бо есмы человецы: слабость и немощи – это принадлежность нашего сердца и ума. Потому-то, Господи, всех нас прости, помилуй и спаси, яко Един Безгрешный и Непостижимо Благий и Милостивый. Аминь. Слава Богу о всем! Слава и Царице Небесной о всем».

Преставился ко Господу отец Сергий 17 декабря 1853 года.

Иеромонах Арсений (Минин)

Мирское имя отца Арсения – Александр. Родители его, люди благочестивые, Иоанн и Александра Минины, были купеческого звания, уроженцами Новоторжского уезда Тверской губернии и жили в Казанской губернии, в Мамадышском уезде, на мельнице, где вели хлебную торговлю. Здесь в августе 1824 года и родился будущий отец Арсений. Александр был третьим по счету сыном. Вообще в семье их было семь детей – пять сыновей и две дочери. Из них на монашеское поприще также вступил его брат Иоанн, который стал монахом Саровской пустыни, и сестра Екатерина, которая после смерти своего мужа поступила с дочерью Ольгой в Зверин-Покровский женский монастырь в Новгороде.

В 1857 году в возрасте 33 лет Александр Иванович Минин поехал в качестве паломника в Иерусалим. Сопутствовавшие ему богомольцы пожелали побывать и на Святой Горе Афон. Чудная природная красота Афона так пленила Александра Ивановича, что он мысленно решился остаться здесь навсегда. «Благодарю Господа Бога, – воскликнул он от полноты духовной радости, – что Он сподобил меня вступить в жребий Пречистой Своей Матери, прошу ее материнского заступления и милосердия принять меня, грешника».

Первые послушания Александр Иванович проходил на кухне, затем подметал коридоры, носил сено, собирал маслины – все делал с горячим усердием. Впоследствии ему дали послушание, сообразное его образованию и способностям, а именно перевели его в письменную канцелярию. На этом послушании сразу проявились его опытность и способности. Но Александр Иванович был так смирен, что и при этом послушании вменил себе в обязанность подметать ежедневно коридоры, чего не оставлял он до самого посвящения в иеромонаха. Духовником его был отец Иероним, и, согласно его совету, он непрестанно упражнялся в Иисусовой молитве, растворенной глубоким самоукорением и всегдашней памятью о смерти. Впоследствии у него явилось благодатное дарование слез.

Через полтора года Александр Иванович был пострижен в мантию с именем Арсений. Он продолжал исполнять послушание в канцелярии, но при этом не упускал малейшей возможности приумножать в себе, благодатью Божией, любовь к Богу и ближним. Нельзя умолчать о подвиге самоотверженной любви его в отношении тяжко заболевшего схимонаха обители отца Неофита, жизнь которого вкратце он описал. Начав служить страдальцу еще послушником, он и в монашестве служил ему до самой его смерти. Когда этот добродетельнейший старец совсем слег в постель и келья его от гниения тела стала наполняться тяжелым запахом, отец Арсений почти неотлучно был при нем, усердно ухаживая за больным. За такое самоотверженное служение болящему Господь сподобил отца Арсения несказанного утешения. По кончине старца при чтении им Псалтири над почившим, а также при отпевании отец Арсений ощущал обильнейшее благоухание, исходившее от подвижнического тела страдальца Христова. Благоухание это в некоторой степени ощущала и братия.

Посвятив себя всецело Господу Богу, новоначальный инок не хотел, чтобы мирское задерживало его в деле спасения, посему вырученную сумму денег от продажи своего завода и присланную ему от родных он тотчас принес в дар обители. Святой Афон он возлюбил всем сердцем своим и укрепил себя в намерении окончить здесь свою земную жизнь. Но не так судил Господь.

В 1861 году по крайней скудости средств русского на Афоне Пантелеимонова монастыря высочайше был разрешен сбор по России добровольных пожертвований. Для этой цели старцами обители был избран отец Арсений. 8 июля 1861 года он был рукоположен в иеродиакона, а 11 июля – в иеромонаха. Уже через год, а именно 28 августа 1862 года, отец Арсений отправился в Россию исполнять данное ему послушание. Он взял с собой Крест с частицей Животворящего Древа, часть от камня Живоносного Гроба Господня, часть мощей святого Пантелеимона и многих других угодников Божиих. Кроме сего в напутствие отцу Арсению была дана еще чудотворная икона Тихвинской Царицы Небесной малого размера.

Тяжелым и хлопотным было послушание, возложенное на отца Арсения. Но всем своим сознанием почитавший волю Божию выше всех своих желаний, сомнений и недоразумений, он всецело, как смиренный и покорный раб, подчинился ей, хотя и очень прискорбно ему было расставаться с возлюбленным местом уединения. Всегда энергичный и деятельный, он новому послушанию своему посвятил все свои силы.

В течение четырех лет он объехал почти всю Россию. Усердие русского народа к святыням несказанно воодушевляло отца Арсения, и он, не чувствуя усталости, двигался все дальше и дальше. А Господь, богатый на милости, с избытком вознаграждал труды верного раба Своего. От афонских путешествующих святынь благодатью Божией повсюду стал истекать для приближавшихся к ним с верою и теплым молением обильный источник исцелений от душевных и телесных болезней. Эти благодатные явления чудес от них были задокументированы и впоследствии изданы отцом Арсением отдельной книгой. Такая обильная милость Бога, естественно, повсюду возжигала огонь усердия в сердцах людей для умножения добровольных пожертвований на Святой Афон. Отец Арсений, умиленный происходящими чудесами, воскликнул: «Великая милость Божия осеняет нас, Господь, видимо, благоволит к нашим немощным трудам!»

Особенно прославились святыни в столице России Москве, когда они находились в Богоявленском монастыре, где все более и более являлось богомольцев и откуда все более и более шло пожертвований на Святой Афон. Это побудило отца Арсения рекомендовать старцам Руссика открыть постоянное подворье в Москве. И вскоре старцами Руссика на Высочайшее имя и в Святейший Синод было подано прошение об устроении в Москве при Богоявленском монастыре часовни во имя святого великомученика и целителя Пантелеимона. При содействии некоторых влиятельных лиц разрешение на строительство часовни у Владимирских ворот Кремля было получено.

«Угодник Божий возлюбил Москву, – говорил обрадованный таким решением отец Арсений, – и возжелал не временно пребывать в ней, а постоянно. Слава и благодарение Богу!» Все хлопоты по построению часовни лежали на плечах отца Арсения, и он вполне оправдал доверие к себе старцев. Фасад часовни имел изящный вид, а внутри она была украшена иконами, присланными с Афона. Здесь же была помещена икона Тихвинской Божией Матери, а слева от нее – икона святого великомученика Пантелеимона с частью святых его мощей. Часовня была торжественно открыта и освящена в начале 1873 года епископом Дмитровским Леонидом (Краснопевцовым) в сослужении отца Арсения.

«Вот и мы теперь с помощью угодника Божия постоянные жители Москвы, – радостно говорил отец Арсений. – Могли ли мы прежде о том подумать?»

Отец Арсений завел такой порядок в часовне, чтобы здесь в определенное время служились общие молебны с акафистами. Для москвичей и гостей города она стала одним из излюбленных мест молитвы и духовного отдохновения.

Отец Арсений не ограничивался только заботами о часовне. Дела чистой бескорыстной христианской любви он считал выше всякого другого подвига. «Особенно дел любви нам не должно оставлять, – говорил он. – Поститься как следует – мы не постимся. Молиться – плохо молимся. Одно средство у нас остается для наследования Царствия Небесного – это именно дела любви. И с сими делами спешить надобно, ибо жизнь наша коротка».

Во время поездки по России и остановок на местах и в новой часовне в Москве келья отца Арсения всегда была переполнена посетителями. Он старался всех удовлетворить, с каждым побеседовать, кого наставить, кого утешить, и в течение целого дня не было у него ни одной свободной минуты. «Дело Божие надо делать не откладывая», – обычно говорил он и этому правилу был верен до конца жизни, иногда совершенно забывая о пище и телесном покое.

Около отца Арсения, как глубоко верующего и строгой подвижнической жизни аскета, постоянно собирался круг многих и многих искренне преданных ему людей, жаждавших духовного совета для разрешения различных духовных недоразумений и дел. Отец Арсений умел как то сразу распознать человека, пришедшего к нему за духовной помощью, а потому и мог преподать каждому нужное духовное врачевство. Впоследствии, когда отец Арсений находился на Афоне, его российския чада в письмах продолжали с ним общение. После отца Иеронима и отца Макария у него была самая обширная переписка с миром.

Отец Арсений, несмотря на занятость, писал много поучительных писем, составлял духовно-нравственные наставления, был инициатором начала издательского дела монастыря. Он умел из святоотеческих творений составлять весьма назидательные книги и брошюры. В 1866 году издал книгу под заглавием «Беседа о молитве», в 1868 году – книгу «Единое на потребу», а в 1876 году – книгу под заглавием «Маргарит, или Избранные душеспасительные изречения, руководящие к вечному блаженству, с присовокуплением некоторых бесед, относящихся исключительно к женским обителям».

Отец Арсений составил жизнеописания некоторых современных ему подвижников, которые впоследствии были изданы монастырем под названием «Афонские современные подвижники». Написал много статей духовного содержания, которые публиковались в разных журналах тогдашней России, был основателем периодического издания Руссика, которое сначала называлось «Душеполезные размышления», а затем «Душеполезный собеседник».

В 1870 году отец Арсений посетил святой град Иерусалим и по впечатлениям от своей поездки составил «Путеводитель во святый град Иерусалим...», который был издан в 1872 году. После кончины отца Арсения монастырь опубликовал собрание его писем под названием «Письма в Бозе почившего афонского старца иеросхимонаха Арсения Минина к разным лицам с добавлением мыслей и заметок о разных предметах веры и нравственности».

После открытия и освящения часовни в Москве отец Арсений просил своих старцев снять с него послушание служения при часовне и позволить ему возвратиться на Афон, по которому постоянно тосковала его душа. К тому же зрение и ноги его стали ослабевать. Но Господь, ведающий сущие Своя, судил ему иначе. Старцы не только не сняли с него послушания при часовне, но дали ему новое, еще более трудное и в более отдаленном уголке России. Ему поручили найти на Кавказе место, где бы могла быть устроена обитель, которая служила бы неким прообразом Руссика в России, где соблюдались бы его же иноческие традиции и Устав.

Задача эта вполне совпадала с духовными устремлениями отца Арсения, вся послушническая деятельность которого до этого проходила в повиновении своим старцам и осуществлении деятельной любви. Он вскоре нашел весьма удобное место для обители в местечке Анакопия, около города Сухуми, где стоял разрушенный храм во имя святого апостола Симона Кананита. О превращении этого храма в новую Новоафонскую Симоно-Кананитскую обитель в 1875 году, по мысли отца Арсения, и было подано старцами Руссика прошение на имя Его Императорского Высочества Великого князя Михаила Николаевича, наместника Кавказского. Это прошение, к несказанной радости отца Арсения, увенчалось успехом.

В течение года при помощи благотворителей он успел уже в новой обители устроить церковь в честь Покрова Пресвятые Богородицы, а также построить кельи для нескольких братьев, присланных к нему с Афона. Также удалось открыть и училище для мальчиков тамошних туземцев, которых набралось до 20 человек. Несмотря на то что дело устроения обители на Кавказе требовало от отца Арсения нечеловеческих усилий, он не оставлял и прежнего своего послушания при Афонской часовне в Москве. Все удивлялись его энергии и энтузиазму. Священник Николай Воинов замечал, что «огонь духовной ревности горел в его душе сильным пламенем, что ясно отпечатлевалось в глазах его, быстрых, насквозь как бы проникающих».

Во время Русско-турецкой войны, когда под августейшим покровительством Государыни Императрицы Марии Александровны открылось Общество Красного Креста, отец Арсений тотчас стал членом его. Он принял активное участие в сооружении на Девичьем поле лазарета, за что был удостоен благодарности от Императрицы. Однако отец Арсений этим не ограничился. Он устроил приют для раненых солдат в доме на Полянке, который чуть ранее пожертвовали Руссику Сушкины, родственники игумена Макария, тем самым показав себя патриотом, бескорыстной чистой любви христианином.

Никто никогда не слышал из его уст праздного слова. Отец Арсений часто был молчалив и задумчив, присутствующие при нем чувствовали, что он в сердце своем творит молитву, и не смели его отвлекать разговорами.

Смирение отца Арсения было изумительно. Он всегда считал себя первым из грешников. Весьма смущало его то, что среди разнообразных занятий вдали от Святого Афона он не мог исполнять во всей точности устава иноческой жизни. Это нарушение он старался восполнять делами христианской любви.

Дух бодр, но тело немощно. Здоровье отца Арсения при столь сложных и многообразных послушаниях дрогнуло, и вдобавок ко всему в начале осени 1879 года в Петербурге он нечаянно споткнулся, упал и ушиб ногу так, что был вынужден продолжительное время лечиться.

Во время своего пребывания на Святой Горе в 1878 году отец Арсений как бы предчувствовал, что он более не увидит возлюбленного своего Афона. После отъезда с Афона, по окончании храмового праздника Покрова Пресвятые Богородицы, в его келье нашли пакет с такой надписью: «Прошу распечатать и прочитать по смерти моей. Иеромонах Арсений». После смерти его, согласно пожеланию, старцами и был распечатан пакет. И что же в нем оказалось? Духовное завещание, собственноручно написанное отцом Арсением.

Вот это завещание:

«Святые отцы, батюшка, отец духовник Иероним и батюшка игумен Макарий! Благословите именем Господним! Когда распечатаете это письмо, то меня уже не будет на земле. Бог весть, кто из нас кого переживет. Его святая власть!

Прошу во всем отеческого благословения и разрешения. По милости Божией я от вас никаких секретов не имел и не имею. Это очень облегчало путь моей немощной жизни. Вас имею в сердце моем как первых на земле благодетелей моих. Вы по милосердию Божию научили меня знать Бога, любить Его и Пречистую Его Матерь и каяться в моих грехах.

Без сомнения, я мог бы быть более полезным и для обители, и для души своей, но моя немощь и любление плоти склоняли меня к небрежению и лености. Раздражительность по действию диавольскому и прочия греховные мои страсти вам известны, во всем прошу прощения и разрешения. В последнее время я удостаиваем был особого благоволения и милосердия от Небесные нашей Владычицы, хотя и недостоин, но имею великую надежду на ее матернее милосердие и ходатайство. Уповаю, что не лишен буду ваших святых отеческих молитв. Простите за малое писание. Собираюсь на Кавказ. Может, по времени еще что напишу. Недостойный послушник Ваш, убогий иеромонах Арсений. 2 октября 1878 года. Вечер. Св. Афон».

15 ноября 1879 года, ослабленный разными недугами и уже больной ногой, отец Арсений вдобавок еще заболел острым воспалением легких. 17 ноября, после совершения над ним молитвенного последования на «исход души», около двух часов дня, он мирно почил о Господе. 19 ноября отец Арсений был похоронен в московском Крестовоздвиженском Алексиевском девичьем монастыре. На его могильном кресте были написаны слова премудрого Соломона: «Скончався вмале исполни лета долга: угодна бо бе Господеви душа его, сего ради потщася от среды лукавствия...», «...да не злоба изменит разум его, или лесть прельстит душу его» (Прем. 4:13–15; Прем. 4:11).

Схимонах Никодим (Санин)

Мирское имя отца Никодима46 – Николай Иванович Санин. Родом он из Смоленской губернии, города Сычевки, мещанского сословия, православного исповедания, был женат.

С детства жил в самом городе при родителях и занимался мелочной торговлей, а потом переехал в Петербург, где сделался полотером. Впоследствии он сам стал хозяином и имел свою артель. Наживал деньги успешно, но в семье не был счастлив. С женой своей жил не в ладу, так как она не хранила ему супружеской верности.

Это огорчало Санина до крайности. С досады он и сам иногда предавался с мастеровыми разгульной жизни, но совесть не оставляла его в покое, внушала ему, что он во время скорби должен искать утешения у Бога и что рано или поздно ему не избежать смерти и Суда Божия. Таковые и подобные им обличения совести мало-помалу начали приводить Санина к исправлению его жизни. Он стал все чаще вспоминать о смерти и Суде Божием, боялся как бы не умереть без покаяния, что и побуждало его на добрые дела. Он начал щедро подавать милостыню, ходить в церковь, читать священные книги, посещать святые места. В частности, ходил он и в Иерусалим.

По возвращении оттуда решился наконец вовсе оставить мир и удалиться на Святую Афонскую Гору, дабы там в покаянии провести остаток дней своих. С женой Санина с этого времени также случилась разительная перемена: оставив прежнюю жизнь, она стала также заботиться о спасении души, и когда Николай предложил ей отпустить его в монастырь, то сему нисколько не воспротивилась и даже пожелала, в свою очередь, по примеру его идти в женский монастырь.

Решившись посвятить себя монашеской жизни, Николай в 1844 году прибыл в Руссик, где был принят в число русской братии. Его духовным отцом стал духовник Руссика иеросхимонах Иероним (Соломенцов), который и повел его к желанной цели – спасению души.

Вначале он ревностно и с усердием исполнял разные послушания, но не обращал при этом внимания на свое внутреннее состояние. Когда же ему духовник объяснил, что при упражнении тела во внешнем послушании необходимо и умом упражняться во внутреннем послушании совести, тогда Николай стал более прежнего внимать себе, а по принятии монашества с именем Никодим – жить еще строже, обуздывая язык и чрево. Духовник, видя в нем особое к себе доверие, простоту, решительную готовность к послушанию, вознамерился приблизить его к себе.

Взяв благословение отца игумена, духовник принял отца Никодима к себе в келейники. Кроме этого послушания отец Никодим занимал одновременно должности эконома, рухольного, будильщика и архондаричного (гостинника). При таких многозаботливых внешних занятиях он показал себя достойным подвижником. Исполнение стольких беспокойных дел не помешало ему усовершенствоваться в духовной жизни. Все внешние препятствия он побеждал детской евангельской верой и послушанием, был прост и несведущ в Священном Писании, но при этом стяжал такие высокие добродетели, которые и в уединенной жизни с большим трудом не всегда приобретаются даже более способными к самонаблюдению людьми.

Опытные знают различие браней вблизи предметов, возбуждающих страсти, и вдали от них. Одно дело побеждать страсти в уединении, а иное – в общежитии. Одно дело – хранить мирное состояние духа сидящему с рукоделием в келье, а совершенно другое – находящемуся на должности при исправлении разных общих нужд. Для последнего потребен сугубый труд.

Отец Никодим, приняв на себя четыре разные должности, вначале встретил большие препятствия к исполнению порученного ему со стороны своих прежних мирских привычек. Но как побеждать их? Когда он был в миру, то позволял себе много есть, пить и спать безвременно, а также празднословить. Не зная, что делать, он спросил духовника, как ему в таком случае поступать, с чего начать. Духовник посоветовал ему начать с исполнения заповеди: «Без совета ничесоже твори, и егда сотвориши, не раскаявайся» (Сир. 32:21), – т. е. обо всем спрашивать духовника – как о худом, так и о добром. И если когда либо придет ему какая-нибудь добрая мысль сделать что против своей дурной мирской привычки, не приводить бы ее в исполнение, пока не скажет прежде о том духовнику, и искоренять привычки свои не разом, а мало-помалу и не иначе как по совету духовника.

С того времени отец Никодим обо всем говорил духовнику и без его совета ничего не делал. Он мог о себе сказать: «Уготовихся и не смутихся сохранити заповеди твоя» (Пс. 118:60), – потому что все сказанное от духовника принимал с несомненною верою, а потому и силен был исполнять приказанное.

В мирской жизни отец Никодим любил выпить, поэтому духовник, снисходя к немощи его, не запрещал ему употребить немного вина и в монастыре. Но и это немногое несколько вредило ему, потому что он был косноязычен и заика и не без затруднения беседовал с другими. А когда хотя бы немного выпивал красного вина, тогда еще более затруднялся в разговоре.

Однажды духовник вышел из трапезной и увидел отца Никодима, подобным образом, заикаясь, разговаривающего с другими, и сказал ему: «Отец Никодим, я говорил тебе, что для тебя неполезно наравне с другими пить вино, ты должен пить его меньше других вполовину, потому что, и не пив вина, ты объясняешься так худо, что паломники, не зная причины сему, соблазняются, думая, что ты пьян». Отец Никодим, поклонившись, ответил: «Простите, батюшка, с того времени, как вы мне приказали, я так и делаю: пью вино в отличие от других вполовину меньше, но и это мешает мне, и я желал бы вовсе не пить его, но сам не смел сего сделать. Отныне не благословите ли мне вовсе оставить вино?» Духовник отвечал: «Бог благословит». С того времени отец Никодим не пил ничего хмельного до смерти своей.

Многосложная должность его требовала частых объяснений с духовником, а потому тот назначал время для бесед с ним к вечеру, после повечерия. В это время он обыкновенно передавал духовнику все, что имел на совести, и спрашивал, что ему было нужно.

Для молитвы отец Никодим не имел свободного времени по причине многочисленных своих должностей. Впрочем, сколько имел свободного времени, проводил его в усердной молитве. Нередко случалось ему молиться до последних сил своих, так, что, сделав земной поклон, он засыпал в том положении и весьма утешался, проснувшись в подобном молитвенном положении. Такая молитва ему очень нравилась. Братия, не зная причины молчания его, говорила: «Наш отец Никодим от старости сделался глух и молчалив». Впрочем, некоторые постигали духовную его настроенность. Особенно видели это отец Сергий (Веснин) Святогорец и отец Григорий (Лисянский). Последний очень уважал отца Никодима и нередко говорил о нем, что отец Никодим – старец редкий – как послушанием и терпением, так и молчанием.

Отец Никодим отличался любовью и вниманием к собратиям: несмотря на свою занятость, он заботливо ухаживал за больными и немощными братиями, его часто можно было видеть у постели смертельно больного брата своей простосердечностью и любвеобилием утешавшим последнего.

Один из русских безмолвников, живший на Капсале*, именем Анастасий приходил иногда в русский монастырь к духовнику для исповеди. Отцу Никодиму было приказано принимать его. Однажды духовник сказал отцу Никодиму, чтобы он обращал особенное внимание свое на этого старца и, чем только может, утешал бы его, потому что этот старец достиг высокого устроения духовного и сможет помогать монастырю своими молитвами в усовершенствовании духовной жизни. Выслушав это, отец Никодим наклонил голову к груди и после минутного молчания, поклонившись до земли, спросил с заметным умилением: «Можно ли, батюшка, мне узнать, в чем состоит это высокое устроение духоносного отца Анастасия?» Духовник отвечал: «Можно и полезно будет открыть тебе о его добродетелях для поощрения твоего». Потом духовник рассказал ему о подвигах старца Анастасия, о его посте и нестяжательности, о том, что он несколько лет прилежно понуждал себя к слезам, за что Бог даровал ему высокий дар слез по его воле, и он когда только захочет поплакать, тогда и плачет, а это все дано ему было за послушание духовному отцу, без совета которого он ничего не делал.

Выслушав это, отец Никодим пришел в восторг, пленился высоким даром свободных слез, упал в ноги духовнику и со страхом спросил:

– Мне, батюшка, можно ли стремиться к этому?

– Почему же не можно? – отвечал ему духовник.

– А долго терпеть мне? – спросил отец Никодим.

– А ты опять за маловерие берешься?! – возразил ему духовник. – Я и прежде говорил тебе, что исполнение должностей не препятствует восходить к совершенству христианскому, а маловерием нашим мы уничижаем благодать Божью, которая всемогуща и вседейственна, а потому, без сомнения, может и при рассеянных и безпокойных должностях даровать то, чего мы с верой просим у Бога. Ты веруешь ли, что Господь может дать Тебе этот дар?

При этих словах отец Никодим, со слезами опять поклонившись до земли, сказал:

– Верую, отче, что Господь силен и может даровать мне этот дар твоими святыми молитвами.

Духовник на это ответил ему:

– Итак, если веруешь, то Бог благословит тебя по сказанному им: «Просите, и дастся вам: ищите, и обрящете: толцыте, и отверзется вам...» (Мф. 7:7). И, дав ему благословение, отпустил его.

С этого времени отец Никодим тщательно понуждал себя, чтобы ежедневно плакать, и встречавшиеся к тому препятствия он устранял или побеждал.

Зная по опыту, что многоядение осушает слезы, чтобы победить это препятствие, он оставил сперва сладкие снеди, а потом и от обыкновенных воздерживался, а по пятницам и вовсе не ел. Спал на земле, вместо подушки имел камень, покрытый полотном. Чтобы не побеждаться празднословием и гневом, держал камень во рту. Все это он делал по совету духовника и другим никому об этом не открывал.

После памятной беседы с духовником о слезах у отца Никодима начал увеличиваться и страх Божий. Он все более говорил о вечных мучениях, иногда выражая свой ужас от мысли, как будет умирать, как будет проходить мытарства бесовския, боялся, как бы бесы не задержали его на мытарствах своих за многие грехи, содеянные им в мире, нередко при этом восклицал: «Боюсь бесов, как бы они меня в час смертный не привели в отчаяние. Говорят, что они всеми силами своими нападают на человека умирающего, напоминают ему все грехи, обличают его, ужасно кричат и вопиют: „Наша душа, мы ее возьмем себе!“ И тому подобное.

Что в таком случае делать надобно? Как и чем отбиваться от них? И думаю, что в это время от страха и ужаса умирающий человек как бы изумится и оцепенеет».

На эти вопросы отца Никодима духовник сказал ему следующее: «Надобно заблаговременно заботиться и часто размышлять об этом. Многие из святых отцов во всю жизнь свою более проводили время в размышлении о смерти, и само Слово Божье поучает нас помнить последняя наша. Надобно обращать особенное внимание на стих молитвы церковной и этим стихом почаще молиться Господу: „Христианские кончины живота нашего безболезненны, непостыдны, мирны и доброго ответа на Страшном Судищи Христове просим у Тебе, Отче, именем Господа нашего Иисуса Христа“. Всякий же грех свой должны мы исповедовать духовному отцу и о нем скорбеть, плакать и советоваться почаще с духовником, как лучше приготовлять себя к смерти, и заблаговременно обучаться, как в страшный тот час смертный бороться с бесами, как им противоречить и не верить советам их, не бояться угроз их и совершенно не принимать отчаяния, которое они обыкновенно внушают умирающему. И прежде смерти бесы стараются внушать болящему сомнение о спасении и неверие в получение милости Божией, принося такия мысли: „Вот, ты не спасешься, тебя Бог не примет, ты многогрешный, плодов достойных покаяния не сотворил, ты нечисто исповедовал грехи свои, а многие вовсе забыл, а потому ты в ад пойдешь. Тебя Бог не простит, ты лицемерно жизнь свою прожил, и часть твоя – в аду. А может быть, ты и предопределен к погибели“. Таковые и подобные им мысли враги наши внушают нам и пред смертью, и в час нашей смерти, и потому надобно заблаговременно обучить себя утверждаться в вере в заслуги Господа нашего Иисуса Христа и всей душой полагаться на них. Он за нас воплотился, пострадал, кровь Свою пролил на Кресте, умер и верующим в Него и кающимся в грехах своих дарует прощение и вводит в жизнь вечную блаженную. Вот основа нашего спасения. На том твердом основании и нужно нам утверждаться всегда, и особенно во время часа смертного, на этом стоять, этим защищаться от нападений врагов, этим отгонять их от себя, этим успокаивать и утешать, с этим только одним жить, потому что если бы кто и имел многие добрые дела, то надеяться на них не должен, ибо Сам Господь сказал: „Тако и вы, егда сотворите вся повеленная вам, глаголите, яко раби неключими есмы: яко, еже должни бехом сотворити, сотворихом (Лк. 17:10). Как бы грехи наши ни были велики и сколько бы их ни было, мы не должны отчаиваться в получении милости Божией.

Слово Божье уверяет нас, что нет греха, побеждающего милосердие Божье. Отчаяние рождается от гордости, потому что, предавшись ей, человек обвиняет Бога, как будто Бог является причиной его грехов, якобы Он его сотворил склонным ко греху, и потому не смиряется, не просит прощения у Бога, но гневается на Бога. А кто уповает на милосердие Божье, тот и от всех своих многих и тяжких грехов не оправдывается, но себя осуждает подобно благоразумному разбойнику и мытарю, молится и испрашивает прощения. Если же кто поверит внушению врагов и примет мысли их, что не спасется или что он будет осужден или отвержен Богом, или что предопределен к погибели, то душу такого человека бесы увлекут к себе, потому что он отчаянием своим отверг искупление и уничижил милосердие Божие и, подобно Каину, счел свои грехи превышающими милосердие Божие.

Но, как уже сказано, не надо внимать подобным бесовским внушениям и вовсе не верить им, но именем Божьим запрещать им, противоречить им и с сильным гневом проклинать их, ибо для того нам дана от Творца раздражительность, чтобы мы гневались на бесов, а не на людей. Надобно отвечать бесам так: “Хотя я и многогрешный, но отчаиваться во спасении не хочу, ибо надеюсь на милосердие Божье. Богу моему одному я согрешил, Ему и каюсь. Он один мой Судья, а не вы, проклятые бесы. Какое вам до меня дело? Вы сами отступники от Бога и отверженные от него, вы не имеете права истязать меня, вы сами осуждены на вечную погибель, я знать вас не хочу, проклятых. Бог – моя сила, Бог – мой Спаситель, вся моя надежда на милость Его, и все зависит от Его помилования, страха же вашего не боюсь я, и не сможете меня смутить, если бы и в тысячу раз больше моих грехов вы бы нашли, то и тогда я не принял бы внушенное мне вами отчаяние, надеясь на неизреченную милость Божию, на молитвы Божией Матери, святых ангелов и угодников Божьих, которых я призываю на помощь».

Полезно также держать себя как в продолжение жизни, так и при конце ее посреди страха Божия и надежды, как апостол сказал: «...во всем скорбяще, но не стужающе си: нечаеми, но не отчаяваеми“ (2Кор. 4:8), – и на всякое время надеяться на милость Божью, ибо Слово Божье таковых ублажает: Блажени, – говорит псалмопевец, – вси надеющиися нань (Пс. 2:12).

Вот, отец Никодим, тебе сказано кратко, как надобно приготовляться к исходу из сего мира и как при помощи благодати Божией надобно правильно действовать пред смертью и в сам час смертный. Ты понял, что хорошо, и теперь знаешь об этом, но исполнение этого совета надо предоставить опять-таки Богу милосердия и щедрот. Его надобно молить, чтоб Он привел предположение наше в исполнение, даровал бы нам в тот страшный час веру твердую, и упование, и необходимое благое дерзновение. А это надобно делать заблаговременно. Ты знаешь, что без помощи благодати мы и одной минуты не можем провести благополучно, даже и помыслить о добре и пожелать доброго без благодати не можем. Потому Церковь в ночи молится Богу: „Сподоби, Господи, в нощь сию без греха сохранитися нам“. Также и днем, и вечером, утром и в полдень. Тем более нам очень нужно часто молиться, чтобы сподобил Господь благополучно пройти врата смертные и мытарства бесовские и достигнуть обетованного нам Небесного Царствия и блаженства».

Отец Никодим верно следовал совету духовника, и от частых слез глаза у него постоянно были красными. Духовник иногда спрашивал его, имеет ли он слезы и плачет ли. Он отвечал, что плачет. Братья, заботясь о нем, говорили, что он от старости худо видит и слышит, и потому некоторые из сострадания просили о нем духовника, чтобы успокоил его. Духовник, призвав его к себе, спросил у него, не страдает ли он зрением или слухом. Отец Никодим отвечал духовнику, что он здоров. Духовник, посмотрев ему в глаза и заметив в них красноту, спросил тогда:

– Отчего ж у тебя глаза очень красны и как будто воспалены и ресниц у них нету? Часто ли ты плачешь?

Отец Никодим отвечал:

– Плачу.

– А как часто ты плачешь? – опять спросил у него духовник.

Отец Никодим, наклонив голову к груди, с улыбкой повторил тот же ответ:

– Плачу.

Потом духовник сказал ему:

– Мне как духовнику нужно знать, сколь часто ты плачешь: через день, или каждый день, или несколько раз в день, потому что хитрые враги наши умеют обольщать нас и с доброй стороны.

На этот вопрос отец Никодим, не переменяя своего положения, еще с большей улыбкою отвечал духовнику:

– Плачу, отче, когда захочу.

Духовник спросил у него:

– Давно ли ты это имеешь?

Отец Никодим отвечал:

– Два года с половиной, с того времени, как я после беседы моей с тобой об этом даровании Божьем сделал тебе поклон и испросил благословение у тебя искать этого дара Божья. А до того времени я по твоему благословению три года с трудом понуждал себя к ежедневным слезам.

На что духовник заметил ему:

– Видишь ли, что ты получил этот дар верою за послушание, а не за заслуги твои, и знай, что всякий дар Божий сохраняется смирением. Берегись от возношения. Не осуждай никого, постоянно укоряй себя. И другие имеют этот дар, но считают себя хуже всех.

После этой беседы духовник хотел было уволить отца Никодима от заботливых должностей его, чтобы тот спокойно мог в келье своей упражняться в молитве и слезах. Но Бог устроил иначе, чтобы отец Никодим прямо от трудов своих перешел в вечность.

Вскоре отец Никодим заболел. Болезнь его продолжалась 40 дней. Перед смертью своей, за несколько дней, он читал какую-то записку, которая находилась у него под подушкой. Приближаясь к смерти, он читал эту записку несколько раз в день и мирно почил о Господе. После смерти записку эту нашли, она имела следующее содержание: «Я уповаю на милость Божью, на заслуги Христовы, Он мой Судия, а не вы, окаянные, что вам за дело до меня? Ему согрешил, Ему и каюсь, а вы не имеете во мне никакого места, лукавые бесы. Отыдите от меня к вашему сатане».

Отец Никодим ростом был невысок, лица приятного, плешив, бороду имел длинную и густую с проседью, говор у него был скорый, немного заикался, но в церкви пел и читал без затруднения. При служении духовником ранней Литургии почти всегда пел один. Скончался отец Никодим в 1853 году, прожив в монастыре восемь лет.

Схимонах Пантелеимон (Овсянников)

Схимонах Пантелеимон47 (в миру Григорий Петрович Овсянников) был родом из крестьян Воронежской губернии. Поступил в Руссик в 1841 году, где и пострижен в схиму. Послушание проходил в иконописной мастерской. Расписал старую трапезную. Где он научился мастерству иконописи и как он решился стать монахом – неизвестно. По всей видимости, он отправился на Афон после встречи в Одессе с иеросхимонахом Сергием (Весниным), который в письмах называет его своим близким другом. «Много у меня остается здесь милых и добрых друзей, – писал отец Сергий, – а что всего чувствительнее – один из них при последнем почти издыхании, и как раз тот, который делил со мной радости и горе, мои страдания сердечные, беспечность поэтического досуга и часть странствий по Афону». В другом письме он пишет о нем так: «В числе здешних друзей моих я недосчитался по приезде лучшего друга моей афонской жизни, с которым я сроднился сердечно, с которым делил радости и горе и его труженические занятия. Этот друг мой был хороший живописец, имя его в монашестве Пантелеимон. Больно было моему сердцу, когда долетела до меня весть еще в Смирне, на пути моем в Иерусалим, что друг мой скончался. Я не знал, как он отходил к Богу, с каким чувством приближался к конечным минутам своей жизни и как испустил последний вздох, и меня тревожила его загробная участь. Но теперь я узнал это и благодарю Бога, что друг мой сподобился праведной кончины.

При отбытии моем со Святой Горы в Палестину я оставил живописца в самом трудном положении: он тяжело болел и не мог вставать с постели. Но при прощании еще дружески обнял меня в надежде свидания. Знали ли мы тогда, что свидание будет уже в вечности? После меня только неделю томился друг мой в недуге, в предсмертной борьбе.

Духовник видел, что он близок к смерти, а потому предложил ему принять схиму. Больной с радостью согласился. И после пострига несколько дней подряд приобщался Святых Таин, и в последний день – тоже. Ему предложили, не хочет ли он послушать акафист Божией Матери. „С радостью“, – отвечал тот. И один монах начал читать. После каждого икоса и кондака больной пел своим слабым, замирающим уже голосом „Аллилуия“ и „Радуйся, Невесто неневестная“. Когда третий раз был прочтен последний кондак акафиста: „О Всепетая Мати, рождшая всех святых святейшее Слово“ и проч., живописец пропел трижды „Аллилуиа“, и с этими звуками ангельского славословия улетела душа его на небо, где поется Богу и Всепетой вечная „Аллилуиа“. В это время один из братии следил за движениями умирающего и видел, что, когда он пропел в последний раз, судорожное движение появилось на лице его. Пантелеимон обернулся налево, и как будто что-то встревожило его, но в то же мгновение он повел глазами направо, умилительно посмотрел вверх и с райской улыбкой на устах испустил последний свой вздох.

Покойный друг мой прожил на Святой Горе три года с небольшим. Я познакомился с ним еще в России в 1840 году, когда странствовал до Одессы, но там мы разошлись, и только в 1843 году я снова сошелся с ним в Руссике. Бог знает, был ли кто из русских святогорцев в такой мысленной брани, в таком бурном смятении духа, как этот юный живописец. Верно, для врага он был несносен. Несколько раз покойный порывался оставить Руссик, где стесняются своеволие и причуды желаний, и хотел жить где-нибудь на свободе, но Бог не допустил этого.

Грозные сновидения двукратно останавливали моего друга от задуманного им выхода из Руссика. Разумеется, если бы он обольстился влечением обрести мнимую свободу, враг сокрушил бы его. Само пострижение в монашество живописец принял по особенному убеждению таинственных посетителей, после многих и тщетных со стороны духовника предложений к принятию иноческой одежды. Однажды Григорий после живописной работы в трапезной заснул. И ему представилось, что он там же, в трапезной, сидит за настенной росписью и работает.

В трапезной, кроме него, не было ни одной души. Вдруг Григорий слышит, что дверь тихо растворяется и кто-то входит. Он мельком оглянулся, но, не обратив особенного внимания на посетителей, снова углубился в свое занятие. Между тем приближаются к нему двое: первый из них – старец самой привлекательной и почтенной наружности, а второй – юноша прекрасный собой, в древнем эллинском одеянии. Молча встали они – один одесную, а другой по левую сторону от живописца – и следили за бегом его труженической кисти. Наконец старец, положив руку на плечо Григория, кротко спросил его: „Ты еще не постригся?“ Григорий внимательно посмотрел на старца и смутился. Вид старца поразил Григория. В чертах его он узрел лик святителя Митрофана Воронежского. „Нет еще, – ответил за Григория юный незнакомец и с чувством продолжил, – сколько я ни говорю Григорию, чтобы он принял ангельский образ, так нет, не слушается. А надобно бы ему постричься“.

Эти слова юноши, произнесенные трогательным голосом, полным любви и сострадания, сильно потрясли сердце живописца. Он тогда же проснулся и, несмотря на то, что было уже около полуночи и все спали, побежал к духовнику и разбудил его. Духовник не смутился безвременным приходом живописца, потому что знал его постоянную брань и тяжелые искусы, которые часто наводил на него демон, а потому старец отворял для Григория дверь свою во всякое время. Только на сей раз действия и слова Григория сильно удивили духовника.

Дотоле упорный и не всегда сговорчивый живописец, заливаясь слезами, пал духовнику в ноги и умилительно просил пострижения. – Что это ты вдруг? – спросил духовник.

– Ради Бога постригите, – сквозь слезы умолял Григорий и, немного успокоившись, рассказал духовнику про свое сновидение.

– Хорошо! – с улыбкой отвечал тот, выслушав Григория. – Видишь, сам святой Пантелеимон скорбит из-за твоего упорства и отлагательства пострижения.

Таким образом, Григорий был пострижен, и дано ему было имя Пантелеимон в том убеждении, что сам святой великомученик Пантелеимон принимал особое участие в судьбе живописца, который был детской простоты и самого любезного характера в отношении ко всем.

Обитель много потеряла в друге моем, потому что с его кончиной кончилось и занятие здесь живописью. По окончании работы в трапезной покойный живописец совсем было принялся за настенную роспись в соборе, но Бог позвал его в Свои райския обители. Такова была жизнь и кончина моего лучшего из друзей афонских, от которого я принимал уроки рисования и живописи, с которым любил работать в трапезной, распевая с ним любимый его концерт: „Реку Богу: заступник мой, почто мя забыл еси“. Нежный голос его звучно разливался тогда по пространной трапезной и замирал в глубоких оконечностях креста, в виде которого она расположена. Одни лишь безмолвные лики святых угодников, написанных по стенам во весь рост, внимали нашим тоскующим напевам, потому что мы любили оставаться в совершенном уединении, так что никто не препятствовал нам в занятиях... Да удостоит Царица Небесная видеться и ликовать мне с моим другом и там, где нет ни болезни, ни печали, но где жизнь и радости бесконечные! Вечная ему память!»

Отец Пантелеимон преставился 9 сентября 1844 года.

Схимонах Геннадий

Схимонах Геннадий48 был родом из Вологодской губернии, из крестьян. На Святую Гору он прибыл вместе с иеросхимонахом Сергием (Весниным) после его поездки в Иерусалим.

Вот как описывает его кончину в своих письмах Святогорец: «Когда Григорий прибыл в Руссик в первый раз (таковым было мирское имя вологжанина), то наша жизнь ему чрезвычайно понравилась. Однако старцы наши его не приняли по причине того, что за крайним недостатком свободных келий решительно некуда было его поместить.

С прискорбием юный Григорий удалился от нас и поступил ненадолго в Кавсокаливский скит. Так, в одночасье, однажды навсегда привязал его к себе наш мирный Руссик. Бедный Григорий тосковал по нам, изнемогая духом. Наконец, не сдержав порывов души, требовавшей высоких подвигов послушания и более решительных действий, нежели в скитском безмолвии, где он скучал от праздности тела, свыкшегося с трудами крестьянской жизни, он снова пришел к нам и смиренно признался, что не может нигде жить на Святой Горе, кроме Руссика.

Но что мы могли сделать? Мы только сочувствовали его затруднительному положению и более ничего предпринять не могли, так как не было ему надежды на поступление к нам. К счастью для Григория, паломник-слепец был еще тогда у нас. Мы посоветовали обратиться к нему и просить ходатайствовать перед геронтой* и духовником, пребывая в полной уверенности, что слепцу не откажут в его просьбе. Так и было. Григория действительно оставили в Руссике в угоду слепцу и дали послушание помогать на штукатурке стен Пантелеимонова собора.

С усердием и ревностью принялся новый послушник за свое дело и стал вести самый строгий образ жизни. Не хотел даже носить на ногах сандалий, несмотря на то что приходилось постоянно ступать по холодному мрамору и граниту, которыми вымощены были полы всех монастырских зданий.

В чувстве особенной моей внимательности к послушному Григорию я однажды дружески заметил ему, что здесь полы опасны для ног. „Ничего, – скромно отвечал он, – я ведь привычен ко всему“.

Опасения мои не прошли даром. По окончании штукатурки в соборе Григорий простудился и занемог. Первым делом монастырского начальства в подобных случаях бывает душевное спасение больного, которого тотчас постригают в великую схиму и напутствуют Святыми Христовыми Таинами каждый день. Так поступили и с Григорием, который, впрочем, по истечении двух недель оправился и начал было выходить, но, к сожалению, покушал арбуза и вторично впал в горячку, скоро уложившую его в могилу.

Около двух недель страдал юный Григорий и наконец стал просить схиму, по принятии которой приобщился и Святых Таин. Это случилось в Успенский пост. Так как Геннадий (имя, данное в схиме Григорию) изнемогал и был уже в отчаянном положении, некоторые из нашего братства, собираясь на престольный праздник, который был 15 августа, в Ивер, пришли попрощаться с больным.

– Ради Бога, – говорил Геннадий слабым голосом прощающимся с ним братьям, – ради Бога попросите там, в Ивере, Царицу Небесную, чтоб мне не выздороветь, а умереть...

Растроганные иноки с чувством оставили своего дивного брата... Накануне смерти, 14 августа, духовник навестил Геннадия и заметил, что он уже находится в предсмертной слабости. При виде своего духовника больной оживился.

– Отче, – сказал он прерывающимся голосом, – пособоруйте меня маслом.

– К чему ж это? – спросил с улыбкою духовник. – Тебе, верно, хочется пожить еще?

– Не знаю, – с сомнением в голосе отвечал Геннадий. – А что теперь лучше для меня, отче, жить ли или умереть? – спросил он духовника.

– Разумеется, лучше умереть, – заметил тот. – Ты только что принял святую схиму и причастился Святых Таин, значит, тебе остается теперь только идти к Богу, в рай.

– Так благослови, отче! Я умру! – решительно и весело произнес Геннадий.

– Бог благословит! – отвечал духовник. – С Богом в рай!

И наутро, в день Успения Божией Матери (1845-го года), с окончанием Литургии действительно окончил свое земное поприще удивительный схимонах Геннадий. Тихо отлетел душой своей в райские обители».

Схимонах Григорий (Лисянский)

Схимонах Григорий (в миру Юрий Юрьевич Лисянский) родился в городе Санкт-Петербурге. Он был сыном знаменитого флотоводца, капитана первого ранга Юрия Федоровича Лисянского (1773–1837), участника первого кругосветного плавания кораблей русского флота под начальством И. Ф. Крузенштерна. Юрий Юрьевич по желанию своего отца получил прекрасное военное образование и стал офицером, но военная карьера не привлекала его. Он только отдавал дань славе своего отца, искал любую возможность оставить военную службу и посвятить свою жизнь служению Богу. Такая возможность ему представилась только после смерти его знаменитого родителя.

В 1843 году он подал в отставку и немедля направился в святой город Иерусалим. Поклонившись святым местам Иерусалима, Юрий Юрьевич отправился на Афон. В 1844 году он ступил на давно желанную афонскую землю и направился в Русский Пантелеимонов монастырь. Там припал к ногам отца Иеронима и долго исповедовался. Отец Иероним, видя его искреннее и глубокое покаяние, принял его в монастырь.

Вскоре его постригли в мантию с именем Григорий. Послушание он проходил на строительстве Митрофаньевского храма. «Он был очень ревностен к послушанию, – пишет отец Селевкий (Трофимов), – особенно любил петь на клиросе, а голос имел очень приятный. Он совершенно отсекал свою волю, без благословения ничего не делал; даже бывало на трапезе, когда лишнее покушает или без времени когда напьется водицы, то всегда признается в том и попросит прощения. Вообще он был жизни очень хорошей и к братьям любезен»49.

Непрестанная Иисусова молитва была основным внутренним деланием отца Григория, молитвой он очищал свое сердце и молитвой возрастал в любви. Не раз он сподоблялся чудных видений. Есть описание случая, как в глубоком молитвенном созерцании отец Григорий видел огонь, охвативший со всех сторон, но не опаляющий его. Испугавшись этого пламенного Утешителя, Григорий обхватил лицо руками...50

В 1850 году отца Григория постригли в схиму. Несмотря на утешения, получаемые от Господа, отец Григорий не переставал проливать горьких слез покаяния и просил ниспослать ему особую болезнь, чтобы через физические страдания еще более очистить свою совесть. Милостивый Господь услышал молитву своего раба, и отец Григорий тяжко заболел чахоткой. Болезнь была настолько тяжелой, что он слег в постель, харкал кровью, мучился сильным жаром. Тогда духовник приказал отцу Никодиму (Санину) ходить за больным и строго блюсти его, чтобы тот не умер без присмотра.

Отец Никодим очень уважал и любил отца Григория за примерную монашескую жизнь и его любвеобилие и хотел послужить ему при кончине его жизни. Но затруднялся тем, что ему по его послушанию нужно было часто отлучаться от больного, и он боялся, чтобы тот во время его отсутствия не умер. Впрочем, из такого затруднения вывела отца Никодима прозорливость отца Григория.

Отец Никодим пришел к отцу Григорию и, объяснив ему свое затруднение, просил его, чтобы тот сказал ему, когда будет умирать. Отец Григорий с подобной же простотой и уверенностью отвечал: «Не беспокойся, отец мой, когда я буду умирать, тогда об этом скажу тебе». И действительно, по прошествии нескольких дней он сказал сидевшему при нем отцу Никодиму: «Вот, отче, я скоро умру». Отец Никодим спросил у него, откуда он это знает. Больной отвечал: «Разве ты, отче, не видишь, вот уже пришли за мной двое и сказали мне: „Пойдем домой“». Отец Никодим торопливо начал спрашивать его: «Где они, где они? Я не вижу их». Отец Григорий, сделав ему рукою знак, сказал: «Молчи, молчи, я там тебе скажу». И вслед за этими словами мирно окончил свою страдальческую жизнь51. Покаянием, непрестанной молитвой и страданиями отец Григорий изгладил свои прежние грехи и смог так умягчить свое сердце, что в нем воцарилась Божественная любовь. Преставился отец Григорий 2 февраля 1852 года.

Говорят, что у великих людей редко бывают великие дети, и как будто бы наш пример подтверждает эту мысль: Лисянский отец записан в истории России огромными буквами, а Лисянский-сын даже биографами его отца не замечен. Но это поверхностное заключение! Очень трудно сопоставить друг с другом действительно достойные поступки отца с неимоверным смирением и любовью сына. Они действовали в разных сферах человеческой жизни, один – в материальной, земной, а другой – в духовной, небесной. И если первый свою славу и честь получил от людей, то второй свой венец получил от Господа. Первая награда видимая, а вторая невидимая. Первая – временная, а вторая – вечная, совершенная. Многие на земле знают, как достичь таких же результатов, каких достиг Лисянский-отец, но почти никто не знает, какие нужны нечеловеческие усилия, чтобы достичь того, чего достиг его сын.

Схиигумен Парфений (Агеев)

Схиигумен Парфений52 (в миру Петр Савич Агеев) родился 14 ноября 1806 года в городе Яссы, в Молдавии. Очень рано осиротел, но вскоре его усыновили добрые люди. Впоследствии о своих приемных родителях он вспоминал: «Хотя они и были заражены расколом, но были весьма богобоязненны, милостивы и гостеприимны. Дом наш всегда был открыт для странников и нищих, за что Господь не оставил их погибнуть в расколе. На старости лет они все же присоединились к Святой Церкви... Учили меня страху Божьему, от самого младенчества отвлекали мое юное сердце от всех соблазнов мира, рассказывали про уединенную иноческую жизнь и всегда о ней читали и говорили со слезами: „О, блаженны те, кто оставил этот суетный мир и отложил всякое житейское попечение, удалился в тихие и безмолвные места: в монастыри и пустыни, в горы и леса и посвятил себя на служение Единому истинному своему Господу Богу, кто воспевает Его день и ночь“».

Отец Парфений оказался достойным учеником своих набожных родителей и с юных лет проявил стремление к монашеской жизни. Едва получив паспорт, он пустился в странствие по российским монастырям. О том, чего он искал во время своего путешествия, впоследствии писал так: «Как мне беспорочно препроводить жизнь свою и как укротить необузданную свою юность? Как мне прожить опасные молодые свои годы? Как переплыть страшное и многоволнистое житейское море, исполненное всяких опасностей, душевных и телесных? Как мне достигнуть тихого и небурного пристанища бесстрастия и как приобрести совершенную любовь ко Господу и к ближнему своему? Как мне победить страсти, и получить соединение с Богом, и наследовать Царствие Небесное?»

Стремясь к этим святым целям, он обошел почти все обители России и наконец остановился в раскольническом Белокриницком монастыре на Буковине, где и был пострижен в монахи с именем Паисий. Но мечта побывать на Афоне и, если будет на то воля Бога, остаться там навсегда вынудила его оставить этот монастырь и двинуться на юг, к заветной цели.

По дороге из-за болезни ему пришлось надолго остановиться в раскольническом Мануиловском ските в Молдавии, на расстоянии 100 верст от города Яссы, недалеко от города Фэлтичени. Именно здесь Господь сподобил его освободиться от давно мучившего его совесть тяжелого груза – раскольничества. Очищенный и жаждущий чистого источника – Православия, он со своими единомышленниками – новообращенными друзьями отправился в православный Нямецкий монастырь – наследие великого старца Паисия (Величковского).

Укрепившись здесь в истинной вере, они отправились в Россию для ознакомления с учением и повседневной жизнью Русской Православной Церкви. В июле 1837 года прибыли в Киево-Печерский монастырь. Вот как описывает свои новые впечатления отец Парфений: «В течение многого времени, которое мы провели в Киеве, ежедневно мы посещали святые места, пещеры и лобызали мощи святых угодников Божьих. Делали это не так, как прежде в расколе, грустно, темно и мрачно, но светло, весело и радостно. Нам казалось, что все кругом благо и приятно, все приводило нас в умиление и слезы».

Из Киева отец Парфений отправился в Нижний Новгород, в Высоковский единоверческий монастырь, где жил под руководством великого старца Тимона. Довольно подготовившись, отец Парфений с друзьями вернулся в Молдавию, в православный монастырь Ворону, где над ним было совершено таинство миропомазания*. Как вспоминал впоследствии отец Парфений: «Архимандрит приказал всем нам снять с себя раскольническую монашескую одежду, после чего на нас надели послушническую. Потом духовник всех исповедал и испытал совесть каждого, кто кем и как был крещен. Потом семь дней препроводили мы в посте и молитве, проклиная все ереси и расколы. На восьмой день всех нас, десять человек, присоединили к Единой Святой Соборной Апостольской Христовой Церкви: одних снова крестили, других только помазали святым миром. Затем всех причастили Святых Таин Тела и Крови Христовой... потом объявили нас послушниками и причислили к братству».

Радости отца Парфения не было границ. Но старая заветная мечта об Афоне не оставляла его. Вскоре он решил во что бы то ни стало добраться до Святой Горы. И, наконец, 8 ноября 1839 года прибыл на давно желанный Афон.

Жил в келлии у старца Арсения. Потом по его благословению некоторое время подвизался один. После чего спасался у старца Иеронима (Соломенцова) в келлии пророка Илии Ставроникитского монастыря, где по благословению отца Арсения был пострижен в мантию с именем Памва.

Он очень полюбил своего нового старца – отца Иеронима. Вот что он пишет об этом: «И возлюбила душа моя его, поэтому считал за великую потерю, если не видел его несколько часов и не слышал от него полезного слова... И положил я намерение: никогда не разлучаться с ним, даже до смерти». С отцом Иеронимом вместе 20 октября 1840 года он переехал в Руссик.

В 1841 году был пострижен в схиму с именем Парфений в Русском Пантелеимоновом монастыре. Постригал его духовник Иероним, а подводил игумен Герасим. «О, какой я исполнился неизреченной радости, – говорил отец Парфений, – яко сподобился принять великий иноческий образ в жребии Царицы Небесной на Святой Горе Афонской и в великой царской русской обители святого великомученика Пантелеимона!»

Но недолго продолжалась радость отца Парфения. Вот как он описывает новый поворот в своей жизни: «Видимо, Царь Небесный не хочет, чтобы мы радовались, живя в этой маловременной жизни. Поистине »...многими скорбьми подобает нам внити в царствие Божие“ (Деян. 14:22). Погостил я у Царицы Небесной полтора года, и показались мне они за полтора денечка. В эти полтора года каждый день моя радость умножалась. Но когда моя радость преисполнилась и местожительство мое совершенно укрепилось, когда радостная весна наступила и красное солнце воссияло, тогда вдруг нашла туча темная, откуда я не чаял, ударил сильный гром и мало что до смерти не убил меня»53.

От духовника Иеронима отец Парфений получил благословение ехать в Россию для сбора пожертвований в пользу обители. 8 апреля 1841 года, после полутора лет пребывания на Афоне, он был вынужден, следуя благословению, оставить удел Божией Матери. Возвратился он только через три года. В 1845 году побывал в Иерусалиме. Свои приключения и впечатления во время пребывания на Афоне и во время поездки по России и в Иерусалим он описал в книге «Сказание о странствии и путешествии по России, Молдавии, Турции и Святой Земле», которая была издана в 4-х частях в 1855 и 1856 годах. Эта книга является обильным источником по истории Афона, русских обителей и для жизнеописаний многих выдающихся подвижников Святой Горы.

В мае 1846 года отец Парфений вернулся на Афон и уже не застал в живых своего первого духовника отца Арсения. Прожив там еще шесть месяцев, по благословению старцев обители вновь был послан в Россию, где опять занимался сбором пожертвований.

Еще в 1853 году, находясь в России, он был официальным сборщиком Руссика, чему свидетельство его письмо, посланное из Гефсиманского скита 13 марта 1853 года, где он сообщает о посылке денег в монастырь54. А в письме от 18 февраля 1856 года он пишет о себе следующее: «Уже другой год как священствую, а живу в Москве, при доме митрополита Московского Филарета, и служу завсегда с ним при домовой церкви, также и по разным приходским церквям и прохожу послушание апостольское, и занимаюсь печатанием и продажей книг моего многолетнего странствия, которое не дает мне покоя день и ночь. Завсегда полны мои кельи посетителями. Однако, хотя и нахожусь в самом обширном кругу знакомств, но сам все-таки ничего временного не приобретаю, кроме книг и икон, ибо в точности покудова исполняю заповедь своего старца Арсения, чтобы ничего ни от кого не просить. Но все живу, как странник на чужой стороне, все летел бы во Святую Гору Афонскую, если бы были у меня крылья. Но еще все-таки не отчаиваюсь окончить последние дни моей жизни на Афоне, а более всего прошу Господа Бога моего, чтобы Он устроил мою жизнь по Своей святой воле и помог бы мне потрудиться в пользу Своей Святой Церкви и Отечества и для спасения душ человеческих»55.

«В Москве отец Парфений получил возможность опубликовать написанные им ранее сочинения и трудился над новыми произведениями. Достаточно быстро вышли в свет два важных его сочинения, законченные еще в Томске. Это, во-первых, „Сказание о жизни и о подвигах в Бозе почившего старца Даниила, подвизавшегося в Сибирской стране, в Енисейской губернии, в пределах города Ачинска, и скончавшегося в Енисейском Христорождественском женском монастыре 15 числа апреля 1843 года, в четверток на Пасхе, при игумении Евгении“ (М., 1855 и др.), завершенное 28 июня 1854 года перед самым отъездом из Томска. Во-вторых, дважды выходило законченное еще в мае 1849 года „Сказание о странствии и путешествии по России, Молдавии, Турции и Святой Земле“ (М., 1855; 2-е изд. М., 1856).

И в эти же годы отдельно были опубликованы три извлечения из него: „Воспоминание афонского инока Парфения о разговоре с беспоповцами Поморской секты в 1825 году“ (М., 1856), „Воспоминание афонского инока Парфения о посещении Святой Горы Афонской Его Императорским Высочеством Великим князем Константином Николаевичем в 1845 году“ (М., 1856), „Светлый праздник в Иерусалиме“ (М., 1856). Кроме того, в течение первых 3 лет пребывания в Москве отцом Парфением была создана и опубликована „Книга о Промысле Божием, как он чрез Православие ведет ко спасению, а неправославных обличает собственными их делами“ (М., 1857).

В 1856 году отец Парфений написал „Автобиографию“, которая, с одной стороны, в более кратком виде повторяет знаменитое „Сказание о странствии и путешествии...“, а с другой – является его продолжением. За исключением нескольких глав она была напечатана в 1898–1901 гг., т. е. только через 20 лет после преставления отца Парфения. Созданные в 1855 году „Сказание о скопцах“ и так называемый „Цветник“ в настоящее время впервые готовятся к изданию»56.

В июне 1856 года отец Парфений святителем Филаретом Московским был назначен настоятелем Николаевской Берлюковской пустыни57, а с 1858 года он уже настоятель Спасо-Преображенского Гуслицкого монастыря58, который под его энергичным руководством почти с нуля быстро вырос до громадного монастыря. «За ревностные труды и за построение в короткий срок Спасо-Преображенского Гуслицкого монастыря по Высочайшему соизволению отец Парфений был награжден золотым наперсным крестом, который лично был на него возложен митрополитом Филаретом. На день памяти преподобного Сергия Радонежского, 25 сентября 1863 года, иеромонах Парфений митрополитом Московским и Коломенским Филаретом был возведен в сан игумена»59. Строительство Гуслицкого монастыря стало завершающим этапом в трудах отца Парфения на благо Церкви Православной, стало «воплощением могучей молитвы старцев Святой Горы Афонской».

Посылая в Россию отца Парфения, старец-духовник Святой Горы Афонской Арсений сказал: «Господь тебе будет помощник, и он тебя заступит; ты же все терпи с благодарением и переноси без роптания. И не имей надежды ни на что тленное и мимоходящее, ни на деньги, ни на людей; но уповай только на Единого Бога, и Он все твои дела исправит и совершит». «Отец Парфений всю свою жизнь старался претворять сии словеса старца в жизнь, старался послужить многим в деле обретения для них православной веры как своими трудами, книжными и писательскими талантами, так и собственным примером»60.

Несмотря на многие заботы на игуменском посту, он до конца своей жизни не прекращал общения со старцами Руссика. В 1871 году он писал отцу Иерониму: «Только вспомню мое у вас пребывание и ваше ко мне расположение, не могу не плакать»61.

В июне 1872 года его перевели на покой в Гефсиманский скит Святой Троице-Сергиевой Лавры, где он и преставился 17 мая 1878 года.

Схимонах Селевкий (Трофимов)

Схимонах Селевкий62 (в миру Степан Трифонович Трофимов) родился в городе Свистове Бессарабской губернии в довольно богатой семье. Когда мальчику было два года, его семью постигло несчастье: при пожаре сгорел дом, после чего вся семья оказалась в однех рубашках на улице. После этого случая семья нищенствовала, вскоре родители умерли, и остался мальчик со своей сестрой на попечении бабушки.

Во время турецкой войны 1829 года его усыновил находящийся тогда в городе русский офицер Павел Андреевич Скворцов. Так как последний был военным, то мальчик вынужден был делить с ним все невзгоды воинской службы: частые переходы и скитания с места на место, участие в военных действиях; однажды мальчик даже был ранен.

Офицер нашел для мальчика воспитателя, и тот обучал его элементарной грамоте. Вскоре его усыновил другой офицер, полковник Илья Ереемевич А., который родом был из села Софроново Рыльского уезда. Степан наконец обрел постоянное место жительства. Став повзрослее, он стал помогать своему приемному отцу по хозяйству и довольно преуспел в этом деле.

Одно время они с приемным отцом жили, по причине торговых дел, в Санкт-Петербурге. Молодой Степан увлекся жизнью большего города и начал посещать его увеселительные заведения. Однажды в Петербурге давали театральное представление «Страшный Суд» (это было на Масленицу). Степан посетил это представление, и, увидев священную сцену в неприличном месте, вознегодовал на глупость театра, и даже бежал из него. Через несколько минут после его выхода театр вспыхнул, начался пожар.

Вскоре после этого он сильно захворал и два месяца был в крайнем изнеможении. Однажды, когда болезнь брала уже над ним верх, он видит и слышит, как двое юношей вошли к нему, взяли его за руки и сказали: «Следуй за нами!» Больному представилось, что он, не чувствуя никакой болезни, встал, оглянулся на свою постель и увидел, что тело его осталось на ней...

Тогда только понял он, что оставил земную жизнь и должен явиться в иной мир. В юношах он узнал Ангелов и в сопровождении их долго шел по чрезвычайно трудным и мрачным местам. Наконец ему послышался шум как будто огненной лавы, визг и вопль людей. В страхе и трепете он увидел что-то вроде печей, в которых бушевал огненный вихрь, крутилось пламя и посреди него раздавались страдальческие стоны людей. Но печи были наглухо закрыты, и только огонь проглядывал сквозь трещины их. Тогда юноши начали объяснять, за какой грех уготовано то или другое огненное место. Наконец показали ему страшное наказание, тоже пламень и различные виды мучений за народные бесчинные увеселения, а трепетавшему Степану сказали: «Если ты не отстанешь от своих грехов и привычек прежней жизни, вот твое место...»

Несчастный, видя огненное свое жилище на целую вечность, дрожал как осиновый лист и ни слова не мог вымолвить. Вслед за тем один из Ангелов восхитил одного человека из среды пламени, и Степан увидел, что этот несчастный черен как уголь, весь обгорел и вдобавок окован с ног до головы так, что ужасно было посмотреть на гибельное его положение. Тогда же оба Ангела сняли с мучившегося оковы, и, как мрачная шелуха, слетела с него чернота. Этот человек сделался чист и светел, как Ангел, вышел прекрасен и с неописуемой райской веселостью в очах. Бог весть, откуда Ангелы взяли одеяние, похожее на царскую порфиру, блиставшее как свет, и одели ее на страдальца... Степан между тем, видя все это, недоумевал, восхищался и благоговел пред тайной совершавшегося чуда видоизменения человека, дотоле страшного и обгорелого, как головня...

– Что это значит? – наконец смиренно спросил он Ангелов. – Ради Господа, объясните и скажите мне.

– Это душа, – отвечал один из Ангелов, – была очень грешна и потому, отлученная от Бога, должна была по делам своим вечно гореть в этом пламени. Между тем родители этого грешника по смерти его много подавали за него милостыни, много делали поминовений на Литургии и панихидах, и вот ради поминовения и молитв родительских и ходатайства Церкви Бог умилостивился, душа эта избавлена вечного мучения и теперь пойдет предстать пред лицом своего Господа и радоваться со святыми Его вовеки. А ты, – продолжал Ангел, – иди еще в свое место и, если хочешь избавиться от этой геенской муки, исправься и перестань грешить.

При этих словах видение закончилось. Степан очнулся от сна и увидел, что его домашние плачут по нему и распоряжаются приготовлением тела его к погребению.

С этого времени Степан в своем сердце окончательно решил пойти в монастырь. Но на его пути встала преграда. Довольный его торговыми способностями, отец хотел его женить и сделать своим преемником, и, как назло, вдруг сразу же откуда-то появились многие кандидатки в невесты. Юноша все время уговаривал своего отца отложить это мероприятие. Но наконец его уговорили, и вот отец назначил день помолвки. Собралась вся родня, вывели невесту, местную красавицу, но, как только она стала подходить к Степану, он вдруг ужаснулся: она ему показалась отвратительной и как будто с рогами. Он закричал: «Нет воли Божией, чтобы я женился на чужой стороне!» – убежал в свою комнату и закрылся. Пришел отец. Уговаривал его, обещая многие богатства и свое имение, но Степан со слезами умолял его: «Ничего не хочу, батюшка. Что мне имение и богатство! В будущем веке не надо будет ничего этого. Я хочу идти в монахи!»

Отец рассердился и начал на него кричать: «Какой ты будешь монах!?» Но Степан был непреклонен, говорил: «Вы видите сами, что нет воли Божией жениться мне. Я сам хотел быть хозяином и иметь семейство, но невозможно поступить против Божией воли». Отец, увидев упорство сына, на этот раз отступил.

Степан был частым гостем находящейся поблизости Софроновой пустыни. Строгая монашеская жизнь притягивала боголюбивого юношу. Однажды он поехал туда со своим отцом, который, увидев, как захвачена душа Степана всем окружающим, спросил его: «Что, Степанушка, нравится ли тебе этот монастырь?» Степан ответил: «О, батюшка Илья Ереемеевич, оставьте меня здесь; я очень возлюбил это место и буду молиться за вас и за себя, чтобы Бог простил мои грехи».

Несмотря на то что отец высмеял его ответ, Степан в этот момент решил окончательно, что посвятит свою жизнь Богу. Это взбесило приемного отца, и он избил его так сильно, что Степан лежал неподвижно целую неделю и последствия этого избиения мучили его всю оставшуюся жизнь: он страдал головной болью, волосы все облезли и часто темнело у него в глазах.

После выздоровления Степан оставил дом, своего отчима и пошел скитаться по монастырям России, пока у него не зародилась мысль посетить святые места Востока. С помощью добрых людей он смог собрать нужные для поездки средства и отправился в Константинополь, на Кипр, в Иерусалим. Его жаждущая всего святого душа была вдоволь утолена встречей с многочисленными христианскими святынями. Вот с каким восторгом он описывает праздник Входа Господня в Иерусалим: «В Вербное воскресенье были мы у Гроба Господня, где раздавали вайи фиников, такие красивые, что любо смотреть. После утрени стали собираться священники из окрестных церквей, иеромонахи, архимандриты, епископы, архиепископы и митрополиты. Осветили весь храм, так что лампад и сосчитать невозможно. А народу было такое множество, что некоторые забрались на самый верх иконостаса и даже выше. Я, грешный, заплакал от радости, видя такую торжественную сцену, и думал: „Что это такое будет?“ – Вдруг ведут Патриарха и поют сладким голосом: „Аксион эстин“ („Достойно есть“). О, любезные читатели, ума моего не хватает передать, когда облачились все митрополиты, архиепископы и пр., пошли кругом Кувуклии в два ряда и запели: „Благословен грядый во имя Господне!“ Боже мой! Что тогда со мной было... „Неужели и на небесах так будет?!“ – подумал я. Это такая радость, что и описать невозможно! Желаю всем православным христианам видеть такое торжество».

Из Иерусалима Степан отправился на Святую Гору Афон и в июне 1844 года достиг пристани Русского Пантелеимонова монастыря, который так его впечатлил, что он решил остаться здесь навсегда. Но Руссик был еще не обустроен и беден и не имел возможности принимать новых членов. Поэтому духовник Иероним благословил его пожить пока где-нибудь в одной из келлий.

Степан устроился в келлии Иверского монастыря, у старца Товифы, где он прожил полгода, а после переселился к братьям Кореневым, которые имели собственную каливу*. Здесь он выполнял послушание повара, пек хлеб и просфоры. В этой келлии на Рождество Христово он был пострижен в мантию с именем Сильвестр.

«О, какая была радость, – пишет он, – когда исполнилось давнишнее мое желание и на самый день Рождества Христова облекли меня в ангельский образ. Был Стефан – нарекли Сильвестром! Как легко мне стало, как будто скинул с себя тяжкое бремя греховное. Нет силы описать то сладостное ощущение!» Вскоре умер старец келлии отец Филипп, и оставшиеся без духовника монахи переселились в Руссик. Среди них и отец Сильвестр. Его приняли в братство и отправили на послушание к старцу Харитону в келлию «Живоносный Источник», где он выполнял послушание повара и хлебопека. Через полгода дали ему послушание садовника-виноградаря. Он трудился в виноградниках прилегающих к монастырю келлий: на Троицкой, Георгиевской и др.

1 октября 1849 года старцы монастыря благословили отца Сильвестра вместе с двумя другими монахами ехать в Россию для сбора пожертвований. Он об этом пишет так: «Это неожиданное предложение очень меня напугало. Я не знал, что ответить, и стал отговариваться, но тщетны были мои попытки».

Старцы Руссика с похожей миссией уже посылали в Россию отца Парфения (Агеева), но тогда эта миссия не увенчалась успехом, а монастырь сильно нуждался в средствах. Поэтому была предпринята новая попытка, и, слава Богу, на этот раз предприятие было довольно успешным. В этом огромную роль сыграли опубликованные к этому времени «Письма Святогорца» отца Сергия (Веснина). Это подтверждает и сам отец Сильвестр в своих воспоминаниях.

Он очень вдохновился первыми успехами и приступил к делу с большим рвением. Обошел почти всю Россию и почти везде имел огромный успех. Вот как он описывает свое пребывание в городе Старый Оскол: «Потом я приехал в Старый Оскол (Курской губернии). О, какая была радость! Во всех домах встречали и принимали меня как родного. А хлебосольство, любовь и добродетель жителей этого города нет силы и описать». При такой благосклонности почти во всех городах России отец Сильвестр собрал сумму в четыре тысячи рублей серебром. Но главным его приобретением была икона Божией Матери «Знамение», точная копия с оригинала, которую ему подарили в курском Знаменском монастыре и которую он украсил серебряной, вызолоченной ризой с бриллиантами и драгоценными камнями.

На обратном пути домой он познакомился с Михаилом Ивановичем Сушкиным, будущим игуменом Руссика, который собирался в поездку по святым местам Востока, и они вместе отправились в Одессу, а оттуда в Константинополь.

На Афон отец Сильвестр прибыл накануне нового, 1851 года. Вот его описание этого момента: «Когда мы вышли на берег, я взял икону Божией Матери, для которой справил в Курске серебряную, вызолоченную и украшенную бриллиантами и драгоценными камнями ризу. Как стали мы подходить к воротам, тотчас зазвонили во все колокола и встретили нас архимандрит (настоятель наш), духовник и вся братия. Я отдал геронте (настоятелю) икону, поклонился ему в ноги, а он благословил меня и поцеловал в голову. И духовник отец Иероним благословил меня и сказал: „Благодарим тебя, отец Сильвестр, за труды твои; не от нас ожидай награды, а от Царицы Небесной!“»

В Великий пост постригли отца Сильвестра в схиму с именем Селевкий и дали ему новое послушание – разбивать камни порохом. После долгих испытаний ему благословили жить в Георгиевской* (дальней) келлии, которая к этому времени была совершенно разорена. Многими трудами и стараниями отец Селевкий смог восстановить келлию: «Сделал я себе маленькую берложечку, – как писал впоследствии он, – (келеечку) только по своему росту, т. е. в нее можно влезать, только нагнувшись. Она освещается дневным светом через маленькое окошко. А для приходящих была другая келлия. Господь помог нам поправить иконостас, оштукатурить церковь и исправить келлию».

Но недолго ему пришлось наслаждаться пустынножительством. В 1857 году ему благословили опять ехать в Россию на сбор пожертвований, на этот раз с иеромонахом Макарием (Семыкиным)63. Он отчаянно сопротивлялся, но духовник Иероним сказал ему: «Мы созданы не для того, чтобы жить только для себя; надо и для других потрудиться. Ты можешь быть многим на пользу».

Он безоговорочно послушался своего любимого духовника. И на этот раз миссия отца Селевкия была удачной. Он своей святой жизнью и простотой вновь привлек много боголюбивых людей, и опять через него была большая материальная польза для монастыря. Во время этой поездки он начал записывать свои воспоминания, которые под названием «Рассказ святогорца схимонаха Селевкия о своей жизни и о странствии по святым местам с подробным описанием службы на 1 октября в Руссике и краткими сказаниями о некоторых старцах русского монастыря на Святой Горе Афон» были изданы в 1860 году. Также в архиве монастыря сохранены его письма64, которые он посылал старцу Иерониму из разных городов России и которые подчеркивают его предельную честность и преданность монастырскому делу. В этих письмах сохранилась память о тех многих истинных христианах, которые с великой радостью помогали монастырю святого великомученика Пантелеимона в процессе восстановления.

В 1862 году отец Селевкий вернулся в родную обитель, которая его стараниями уже достаточно укрепилась материально. Благодарные старцы больше не беспокоили его, и он до своего смертного часа в течение 17 лет жил и подвизался в одиночестве в Георгиевской келлии, которую братия из-за святой жизни отца Селевкия также называла Селевкиевской келлией. Старец достиг высших уровней духовного совершенства, познал сладость умной молитвы, чем был очень полезен для многих новоначальных монахов. В последние годы своей жизни он щедро раздавал своим многочисленным собратиям и мирянам те духовные дары, что получил за смирение и послушание.

Преставился схимонах Селевкий 5 сентября 1879 года, кончина его была мирной и тихой.

Преподобный Тимофей Валаамский Преподобный

Тимофей65 (в миру Тимофей Николаевич (фамилия его неизвестна) был уроженцем города Устюга Вологодской губернии, сыном бедного селянина-перевозчика. В юности он проживал в Петербурге. Видя суету и непостоянство этого мира, оставил дом свой, родителей, сродников своих и имение свое и пришел на остров Валаам, где в Валаамском монастыре был пострижен в мантию с именем Тихон. Лет до двадцати отец Тихон подвизался на Валааме, и наконец, чтобы праздностью бесед не отвлекаться от Иисусовой молитвы, которую стяжал строгими изнурительными трудами послушания, задумал закрыть уста свои молчанием. Вследствие этого он притворился, будто его язык поразил апоплексический удар. На все вопросы начальства и братии он не отвечал, всячески показывая невозможность общения, а потом мало-помалу утвердился в подвиге молчания.

Знаменитый русский духовный писатель Андрей Николаевич Муравьев в своей популярной книге «Путешествие по святым местам русским», описывая свое паломничество на Валаам в 1830 году, писал об отце Тимофее так: «На следующий день, за ранней обеднею, увидел я при мощах преподобных (Сергия и Германа) изнуренного инока, который, казалось, с трудом мог стоять. Мне сказали, что он молчальник и уже 8 лет как положил на себя обет безмолвия, беседуя только на исповеди с духовником. Причина столь тяжкого искуса, превышающего строгий устав, неизвестна». Носились, впрочем, слухи о том, что отец Тихон притворно, а не по болезни молчал, но никто не был в силах развязать его языка ни убеждениями, ни ловкостью, ни легкой пыткой, исключая некоторых особенных случаев и крайностей, когда сам он без всякой просьбы со стороны других раскрывал свои уста, из которых вылетали слова утешений и назиданий. Но это было так редко и так таинственно, что только те знали об этом, кто удостаивался его особенного расположения и доверия или когда кто-нибудь находился в опасности или в отчаянном положении.

Прошло пятнадцать с лишним лет, а для скромного и молчаливого Тихона ниче-го не менялось. Он думал, желал и даже ожидал того, чтобы свои подвижническия кости нигде не уложить, кроме как на Валааме, но Господь судил вопреки его воле и чаянию.

Настоятель Валаамской обители отправил его в Петербург, на подворье. Послушливый Тихон не мог найти причины, чтобы отказаться от новой своей жизни. Того требовало смирение и самые иноческие обеты. Он нехотя отправился в Петербург, где и пробыл до двух лет с половиной, не меняя, впрочем, образа жизни и не изменяя молчаливому своему языку. Он оставался для всех нем, кроме немногих, что само собой привлекало к нему толпы любопытных. В конце концов весть о его доброй подвижнической жизни разнеслась так, что он сделался, наконец, дивом для многих. Даже дети знали, что у этого бедного монаха нет языка.

«Часто, – говорил позже на Афоне отец Тихон, – знать, приезжая в часовню с детьми, трогала меня до глубины сердца. Маленькие дети, бывало, подбегали к своим родственникам и, указывая им на меня, в простоте и с сердечным чувством восклицали: „Маменька, маменька, бедный этот монах: у него нет языка!“» Эта добрая черта нежного детского характера невольно увлекала отца Тихона. Он улыбался, глядя на милых детей, и втайне благословлял сострадательность их ангельского сердца.

Впрочем, как ни силен был отец Тихон в своих подвигах, а жизнь столичная казалась для него свинцовым крестом. Слезно и пламенно молился он Пресвятой Деве Богородице, прося ее промысла и помощи выйти из столицы. В своих желаниях он искренне признался духовнику Александро-Невской Лавры, опытному отцу Мелхиседеку, требуя его советов и молитв о себе. И общая для всех Утешительница не оставила его в этом затруднительном положении. Случайно пришла как-то мысль отцу Тихону попроситься на поклонение в Иерусалим. Эту мысль он передал отцу Мелхиседеку, который благословил его и даже сам ходатайствовал за него перед митрополитом Серафимом, прося об увольнении отца Тихона за границу.

Не шел или ехал, а летел из Петербурга отец Тихон в Москву. Здесь он впервые явным образом начал славить Бога своими устами и говорить обо всем и со всеми, кто только был ему знаком и близок. В Киеве и всюду потом его уста точили всем нуждающимся сладкия утешения и дивные назидания, которые при простоте его ума и сердца были образованы строгими и горькими опытами дивного подвижничества.

Отец Тихон, собираясь в путь, не имел ни гроша. Впрочем, это его нисколько не смущало. При наличии живой веры в Отеческий Небесный Промысел (после кончины отца Тимофея в его молитвеннике нашли лоскуток бумаги, на котором было написано: «Я обещался никакими лекарствами не лечиться и ни у кого ничего не брать») задуманное казалось осуществимым. Знакомые туго набили его дорожный кошелек, который он, однако, при своей сострадательности так истощил на бедных, что, явившись на Афон, имел в кармане только полуимпериал.

Русский монастырь принял его с любовью. Согласно его желанию, ему отдали пустынную келлию во имя святого Георгия Победоносца (дальнюю), где и поселился наш молчальник. В схиме, которую отец Тихон принял вскоре по прибытии из Иеруcалима, он был наречен Тимофеем.

Келлия эта находилась к юго-востоку от Ксенофонтского скита, у подошвы одного из пустынных холмов. Там отец Тимофей полагал начатки безмолвия афонского и провел три года, если не больше. Его обыкновенным ложем был стул – стасидия, род высокого кресла, на ручки которого можно опираться стоя. Только в крайних случаях, по болезни, отец Тимофей спал на койке, и то всегда сидя и очень мало. Пустынные его подвиги знал и видел только Бог. Ноги его от постоянных молитвенных стояний отекли. Кожа на них была как у верблюда, так что ему не нужны были сандалии. Если же кто-то непременно захотел бы его обуть, то их пришлось бы нарочно шить, потому что никакая обыкновенная обувь не подходила к его отекшим, а иногда и гноящимся ногам, на которые жалко было смотреть, тем более когда закипали они ранами.

Отец Сергий (Веснин) в своих письмах пишет: «По особенной любви моей к этому дивному пустыннику и я пользуюсь взаимностью его чувств и отеческим расположением, так что он всегда и на всякое время дозволяет мне приходить к нему в пустыню. Вследствие сего я подслушивал иногда его горький плач, его неутешные слезы и сердечные страдания. О чем он грустит? Отчего его слезы?.. Про это знает только Бог и сердце отца Тимофея, который для назидания моего и в утешение изнемогающего духа моего под крестом иноческих подвигов признавался мне, что плоть его остается в девственной чистоте. Бывало иногда, в крайнем моем изнеможении, я начну жаловаться отцу Тимофею на мою леность, на нерадение к молитве и славословию. Он тяжело вздохнет, а по временам и со вздохом произнесет: „Ах, брате, брате! Когда мы искренне Бога возлюбим, поверь мне, не будем ленивы. Леность в молитве значит недостаток любви к Богу. Терпи, чадо, терпи, – прибавит он к этому с улыбкой. – Терпеть не будешь, бесу жертвой будешь“. И я, бывало, всегда чувствовал неизъяснимое удовольствие в беседах с отцом Тимофеем. При возвышенных своих понятиях об аскетике, в особенности о созерцательной жизни, при строгой опытности своей, он иногда меня с детским простодушием спросит: “Скажи, пожалуйста, что это значит богословие, которому вас учат. Я такой глупый, что ничего не знаю. Я ведь не ученый, сын перевозчика. Ах, если бы мне знать по твоему богословию.„ С чувством я всегда пытался отвечать на его детский вопрос. Отец Тимофей улыбается при этом, потупится и замолчит».

В послушники ему на келлию старцы благословили отца Парфения (Агеева), который так описывает подвижничество отца Тимофея: «Меня отпустили к нему послужить и сподобился я быть очевидцем его жизни и подвигов. Жил с ним полгода и не видел его никогда на ребрах лежащего, да и сидящего весьма мало, только разве во время трапезы. Но всегда он был на ногах, хотя ноги были больны и опухли, но он на то не смотрел. Каждую ночь, с вечера, среди церкви он становился на молитву и стоял неподвижно до наступления дня. Таков его был устав! Кельи для себя не имел, а церковь ему была вместо кельи. В течение дня прочитывал часть из Апостола и часть из Евангелия, акафист Богородице. Потом занимался трудами. Пищу употреблял самую постную. После трапезы входил в церковь, садился на место и всего час дремал – это было его упокоение, которое он позволял своей немощной плоти. Потом вставал и исполнял монашеское правило: триста поклонов земных, тысячу триста поясных, а молитву читал не устами, но сердцем и умом. Таковы были его жизнь и подвиги, что я не мог без слез на него и смотреть. Я, окаянный, не только не мог в чем-нибудь ему подражать, но боялся на него и смотреть. Но, впрочем, желал препроводить жизнь свою с ним и послужить ему до смерти. Думаю, за его святые молитвы простил бы Господь мои великие согрешения и помиловал бы мою окаянную душу, но великих грехов моих ради не сподобился я до конца совершить мое желание и послужить такому великому старцу».

Недолго отец Тимофей оставался на Георгиевской келлии, потому что келлия, принадлежащая ему, требовала от него много домашних хлопот, от которых он так отвык и которые так отвлекали его от богомыслия, что он решился перейти в монастырь, где, посвятив себя совершенно Богу, уединился в глубоком затворничестве, являясь посреди братства только в субботу для принятия Святых Христовых Таин и никуда не выходя более в другие дни.

Когда старец Тимофей пришел на Святую Афонскую Гору, то духовник Иероним благословил его говорить со всеми и, кто будет требовать, давать наставления. Разговоры и наставления его были только о том, чтобы каждый старался совершать и стяжать умную молитву и чтобы каждый более всего старался очищать внутреннего человека, очищать свое сердце от помыслов и от прилогов вражьих. Он всегда говорил, что монах потому называется воином Царя Небесного, что имеет брань и войну не с плотью и кровью и не с человеками, но с началами тьмы века сего и с духами злобы, которые беспрестанно воюют с нашим умом и беспрестанно пускают свои стрелы в наше сердце и уязвляют нас. Не в нашей воле состоит, что они стреляют, и невозможно нам этого им запретить, но в нашей воле состоит то, чтобы нам беспрестанно им противиться и отражать их стрелы, т. е. помыслы, беспрестанной Иисусовой молитвой. Если случится, что они нас очень больно уязвят, то надобно скорее эту рану открывать врачу, т. е. духовному отцу, и излечивать ее покаянием и слезами.

Еще он часто говорил так: «Срамно и стыдно тому воину называться воином, который не исполняет в точности царской службы. Он еще подвергнется и наказанию. Так же стыдно и срамно будет перед Царем Небесным и нам, монахам, не старающимся в очищении внутреннего человека и не старающимся совершать умную сердечную молитву, которая очищает наше сердце, и отгоняет все вражьи помыслы и прилоги, и соединяет нас с Самим Богом. Какое мы, монахи, принесем оправдание, если, оставив мир, освободившись от мирских попечений, удалившись в пустыню, отрекшись от самих себя и уже одолев половину пути, не захотим дойти до конца его и не постараемся достичь настоящей нашей цели? Настоящая же наша цель – очистить внутреннего человека, возлюбить Господа Бога от всего сердца своего и от всего помышления своего и соединиться с Ним молитвой, т. е. беспрестанным с Ним собеседованием через умную молитву. Когда достигнем такого истинного монашеского состояния и будет сладостно для нашего ума и сердца имя Сладчайшего нашего Господа Иисуса Христа, тогда с Ним сможем победить и страсти. И не только их тогда победим, но и умертвим. А кроме умной молитвы, невозможно нам победить страсти, и очистить свое сердце, и соединиться с Богом. Умная молитва есть начало и источник всем добродетелям. И Апостол говорит, что хощу пять словес умом моим глаголати, да и ины пользую, нежели тмы словес языком (1Кор. 14:19). И Сам Господь наш Спаситель мира сказал: «Се бо царствие Божие внутрь вас есть“ (Лк. 17:21). И еще: «Блажени чистии сердцем: яко тии Бога узрят» (Мф. 5:8).

Как нам тогда будет нерадостно, когда не узрим внутри нас Царствия Небесного? Как нам тогда будет невесело, когда не сможем очистить свое сердце от страстей и от нечистых помыслов? Как нам тогда будет неутешительно, когда душевными нашими очами узрим самого Бога? Вот какие нам Господь открывает неизреченные таинства и какие изливает свои неизреченные милости, а мы не хотим постараться очистить свое сердце, не хотим понуждать себя в благотворной умной молитве! Ибо «...царствие небесное нудится (с нуждею восприемлется), и нуждницы восхищают е“ (Мф. 11:12). Это дело наше – иноков, монашествующих, оставивших мир и мирское попечение и всю суету. Мир, т. е. любители мира, не достигают этого, и даже не вмещают, и не могут достичь этого, потому что они всегда упражняются в житейских попечениях и имеют ум свой привязаным к миру и его прелестям».

К себе по необходимости отец Тимофей не возбранял вход братии, но, дорожа его затворничеством, они не иначе бывали у него, как только в крайности своего положения, для раскрытия пред ним своих мыслей и совести и для получения назидания от его старческой беседы. Кушать ему приносили в келью.

Келья его в монастыре была наверху, над отхожими местами, и полна клопов. У него не было ни кровати, ни постели. Вместо кровати служило ему кресло, а над головой лежала Псалтырь. Когда он, бывало, сидел на скамейке, то у него на коленях лежала чурочка, в которой выдолблены были две ямочки, а в них – масличные зерна. Он брал по одному зернышку, перекладывал из одной ямки в другую, а сам творил Иисусову молитву.

Схимонах Селевкий (Трофимов) вспоминает: «Дивный был старец! Я часто беседовал с ним. Быв у него однажды в келье, говорю ему: „Отец Тимофей, благослови меня обмести стены твоей кельи от клопов“. А он мне сказал в ответ: „Нет, отче, клопы для меня полезны, у меня пахнут ноги, а они вытягивают из них дурную кровь“. А мы и ничтожную боль, и даже укус блохи не можем стерпеть. Отец Тимофей был самовольный мученик».

Иеросхимонах Сергий (Веснин) и в монастыре не прекращал с ним духовного общения. Он пишет: «Раз я разговорился с нашим строгим затворником отцом Тимофеем о свойствах истинного смирения, и между прочими своими замечаниями на этот важный предмет он сказал: „Чтобы достичь совершенства и всей высоты евангельского смирения, человек должен приучить себя думать и верить, что он хуже не только скота, но и демона...“ – „Помилуй, – возразил я, – это уже слишком, это даже не совместимо с понятиями о высоком достоинстве нашей души. Что я хуже скота, это очень естественно, но хуже демона, – я думаю, сказать так о человеке, искупленном заветной кровью Богочеловека, не только нехорошо, но даже погрешительно“. „По вашей ученой гордости может быть и так, – отвечал с улыбкой отец Тимофей, – но со стороны нашего иноческого невежества это – непререкаемая истина, подтверждаемая Евангелием. Ты согласен, – продолжал он, – со словами Писания: «...яко всяк творяй грех раб есть греха» (Ин. 8:34) – с тем вместе – и дьявола, который называется начальником зла, князем тьмы века сего, т. е. владыкой беззакония. А кто из нас чужд греха, кто не раб беззаконий? А раб может ли быть выше своего владыки? Сам суди об этом. И с другой стороны, мы хуже демона. А именно: за него не пролита бесценная кровь Богочеловека и нет для него Жертвы искупления. А между тем мы все искуплены ценой крови Владычней, и все средства к оправданию и наследию Царствия Небесного со стороны Божьей нам доставлены. Так лучше ли мы демона, если все это оставляем в пренебрежении? Разумеется, гораздо хуже его и неблагодарнее пред так неизъяснимо благодеющим нам Господом!..“»

Преставился отец Тимофей 13 августа 1848 года. Вспоминая его тяжелые подвиги, отец Парфений (Агеев) добавляет: «Зато какая была его кончина! Почти целый месяц он каждый день приобщался Святых Таин и скончался тихо и мирно. Откопанные его косточки были желтые как воск. И у меня была его кость в сундуке, и как я, бывало, открою сундук, так и пойдет благоухание неизреченное»66.

Схиархимандрит Михаил (Козлов)

Схиархимандрит Михаил67 (в миру Макарий Кузьмич Козлов) родился в 1826 году в городе Сычевке Смоленской губернии, у родителей-старообрядцев. С восьмилетнего возраста он обучался грамоте и вскоре начал сам читать Псалтырь и прочие духовные книги. Но беда его была в том, что родители пытались обучить его в своей старообрядческой вере, а с 10 лет вовсе вынудили оставить учебу и заниматься торговым делом. Мальчик же жаждал заниматься и нередко просил своих родителей отдать его в училище. Они тогда с гневом отвечали: «Для чего тебе еще учиться?! Ты хорошо уже научен, умеешь писать и читать. Что тебе еще нужно?» – после чего мальчик безутешно плакал.

Только после смерти его отца мать согласилась отдать его в уездное сычевское училище, но вмешались родственники-старообрядцы, и мальчик вынужден был покинуть училище. После этого Макарий самостоятельно старался изучить Закон Божий, грамматику, риторику, логику и прочие науки. Его любовь к чтению и книгам при своих богослужениях использовали старообрядцы и заставляли его читать не только кафизмы и каноны, но часто, из-за неимения старших грамотных мужчин, и Апостол, и Евангелие.

Взрослея, юный Макарий все более понимал ложность старообрядческих заблуждений. Особенно его сомнения усугубились, когда он обнаружил, что есть много старообрядческих общин, которые проклинают друг друга. Тогда юный искатель истины спросил себя: «В которой же из этих сект находится Святая Церковь?» И долго-долго над этим размышлял, и охватила его глубокая печаль. Он начал в тайне своего сердца молить и просить Бога: «Господи, покажи мне путь истинный, воньже пойду».

Наконец, когда ему исполнилось 18 лет, в январскую лунную ночь 1844 года, усердно помолившись Богу и возложив на Него всю свою надежду, он покинул свой дом и начал странствовать по России. Сначала прибыл в Москву, а оттуда пошел по разным городам. Во время странствий его подозрения о жалком состоянии старообрядческой веры еще более укрепились. В 1846 году он остановился в старообрядческом Климовском Покровском монастыре, о котором старообрядцы говорили, что в нем «корень благочестия». Бог услышал его молитву и через одно печальное событие окончательно открыл ему глаза, что нет у мнимых старообрядцев истинной Христовой Церкви, нет ее таинств и в каком ужасном заблуждении они находятся, уклоняясь от истинного пути. Он стал свидетелем ужасной кончины одного старообрядческого монаха, который умер без исповеди и без причастия. Здесь же он узнал, что все старообрядческие таинства мнимы и выдуманы. Он оставил этот монастырь и поехал в Киево-Печерскую Лавру, поклонился всем ее святыням и, при явном ощущении Божией благодати, принял там окончательное решение обратиться в истинную Православную Церковь.

За помощью он обратился к православному протоиерею города Ржева Матфею Александровичу и открыл ему свое намерение обратиться в православную веру. Отец Матфей принял его покаяние и объявил ему, что он принят в лоно Церкви Христовой, но Макарий считал себя нечистым от ереси и искал миропомазания, которого он не получил при крещении. Для этой цели он отправился в Троице-Сергиеву Лавру, где 8 ноября 1846 года через святое миропомазание окончательно был присоединен к Православной Церкви.

После этого Макарий еще несколько лет жил в своем доме и только после смерти матери приступил к осуществлению своей мечты – стать монахом. До 1854 года по благословению преосвященного Тимофея, епископа Смоленского и Дорогобужского, исполнял миссионерские обязанности, упражняясь в религиозных собеседованиях с прежде бывшими единомышленниками-старообрядцами в разных селениях Сычевского уезда.

В 1854 году по собственному желанию поступил в единоверческий первоклассный монастырь Черниговской епархии и до 1856 года исполнял в нем клиросное и прочие послушания. По получении увольнения в монашество от общества сычевских граждан по собственному желанию и усердию отправился на Святую Гору Афон. 15 апреля 1857 года он прибыл на Афон. Там он поступил в Русский Пантелеимонов монастырь, где через год, 21 марта 1858 года, был пострижен в мантию с именем Мелетий.

В это время отец Мелетий написал воспоминания о пребывании в расколе и о своем обращении, которые под названием «Письма к друзьям из Афона» были два раза изданы в России68. Отец Мелетий писал дневник, который является прекрасным источником по истории монастыря и всего Афона, а также для изучения биографий отдельных подвижников того времени69.

В 1860 году монах Мелетий с Высочайшего разрешения и по благословению Священного Синода ездил в Россию для сбора милостыни. Он успешно выполнил это послушание и через четыре года вернулся в обитель. Здесь по милости Божией с ним произошло одно событие, которое стало большим уроком ему на всю жизнь. Этот случай он сам описал в своих дневниках в третьем лице. Здесь мы читаем следующее: «Один монах [сам архимандрит Михаил (Козлов)] был послан от обители в Россию для сбора милостыни. Окончив послушание, он вернулся в Руссик. Враг, ненавидя добро, ухитрился осквернить послушание его святотатством, внушив ему такую мысль, что, может быть, он не уживется в обители и ему придется выйти из нее куда либо в другое место. Если так, то хорошо бы утаить ему сколько-нибудь из собранных денег. Он принял такой душепагубный совет змеиный: действительно удержал у себя две тысячи рублей, хотя совесть много препятствовала ему это сделать. Но враг попущением Божиим и мудрых сумеет перехитрить и одурачить, а всему злу причиною для монаха есть бессовестность.

Так как он своим святотатством осквернил святое общежитие, то Промысел Божий для поддержания чистоты совершенного общежития не оставил его без ясного явного вразумления. Это случилось следующим образом. После того как он утаил деньги с намерением употребить их в случае, если оставит обитель, то вследствие сего дьявольского внушения и жить он стал нерадиво и рассеянно. Однажды он гостил на келлии святых бессребреников, у жившего там иеромонаха Макария. И вот вечером, когда он прогуливался в круге келлии, пред ним является огромного роста чучело, грозящее ему трехаршинным пальцем и с гневом восклицающее: „Зачем ты утаил монастырские деньги, отдай их монастырю, а то я тебя убью!“

Монах страшно испугался этого ужасного страшилища, кинулся бежать в монастырь и, прибежав туда, не медля, раскаялся в своем грехе и возвратил утаенные деньги, все подробно рассказав о страшном видении, представившемся ему наяву. С того времени стал он слышать бесовские гласы день и ночь, которые не давали ему покоя, все угрожали ему, проклинали, ругали, хвалились погубить его. Он убоялся, стал много молиться и поститься, каяться во всех своих грехах, много плакал, стал чувствовать, что множество бесов вошли внутрь его и беспрестанно говорят ему, что „ты теперь наш, а потому напрасно ты молишься и постишься“. „Напрасно противишься нам, – говорили они, – ибо мы скоро погубим тебя и отнесем во ад“. И с великой яростью бранили его самыми скверными словами и проклинали, терзали внутренность его, надували чрево, не давали ему покоя день и ночь, лишили сна и аппетита, чтобы таким образом изнурить его тело и умертвить, приговаривая: „Уже кончено, мы вот скоро убьем тебя“.

Он, бедный, от этих их угроз приходил в большой страх и отчаяние. И все передавал подробно духовникам своим [отцу Иерониму и отцу Макарию], которые молились за него и подкрепляли его своими советами, чтобы он не верил им, не отчаивался в спасении своем, не боялся их, но мужественно противился бы им, и чтобы сам проклинал их, и что это искушение попущено ему от Бога за святотатство.

И все это попущено, чтобы этим наказанием и других вразумить, дабы не дерзали разорять общежитие. И что все это пройдет, и будет он от сего исцелен, а потому может не сомневаться и не думать, что скоро умрет.

Но все же монах стал просить, чтобы его постригли в схиму. Духовник приказал ему готовиться к принятию схимы. За неделю до пострига он много страдал от бесов, которые отчаянно и с великой яростью нападали на него. Духовники отчитывали его, а братия тянула четки за него. В субботу, когда он пришел в церковь к постригу в схиму и причастию Святых Таин, тогда бесы надули его чрево и кричали: „Не допустим до пострига в схиму и к причастию Святых Таин, сейчас задушим тебя, разорвем на куски...“ Воротили в нем кишки и всю внутренность и все вопили: „Нет, нет, нет, не выйдем!“ Он изнемог до обморока. А когда стали его постригать, тогда бесы стали выходить из него и чрево у него стало уменьшаться. Когда же постриг закончили, тогда бесы, вышедши из него, возопили: „Ну вот, все труды наши погибли, мы не успели погубить его!“ А когда он приобщился Святых Таин, тогда бесы вовсе оставили его, и он уже не слышал голосов их. Получивший такой страшный назидательный урок за нарушение правил общежития святотатством, он стал с тех пор жить внимательнее прежнего»70.

Постриг в схиму произошел 29 октября 1866 года с наименованием Мелетия Михаилом. После этого отец Михаил шесть лет выполнял послушание благочинного в монастыре.

В 1872 году по благословению Святейшего Патриарха Константинопольского Анфима он был послан старцами Пантелеимонова монастыря к русским раскольникам-некрасовцам, проживавшим в Малой Азии, в селении Майнос и на реке Дунае, для религиозных собеседований с ними, вразумления и обращения их к Святой Православной Церкви. Потом по письменному приглашению Высокопреосвященнейшего Антония, архиепископа Казанского и Свияжского, 12 июля 1874 года уволен настоятелем Русского Пантелеимонова монастыря в Казанскую епархию и принят в Казанский Архиерейский дом. Тем же архиепископом Антонием в Казанском кафедральном Благовещенском соборе 14 сентября того же года рукоположен в иеродиакона, а 20 октября – в иеромонаха.

27 ноября 1874 года по распоряжению епархиального начальства перемещен из Казанского Архиерейского дома в Свияжский первоклассный Богородицкий монастырь с определением миссионером по обращению раскольников в Православие. 15 декабря 1875 года награжден набедренником. Указом Святейшего Синода от 4 января 1879 года № 16 он был назначен по представлению Высокопреосвященного Вениамина, архиепископа Иркутского и Нерчинского, настоятелем Селенгинского

Троицкого монастыря и начальником Забайкальской противораскольнической миссии с возведением в сан архимандрита. А 28 января 1879 года возведен в этот сан тем же архиепископом Антонием в Казанском кафедральном соборе.

Служение архимандрита Михаила за Байкалом в назначенном ему Селенгинском монастыре продолжалось почти пять лет. Все это время он неустанно трудился, успел многое сделать для старообрядческого мира, для убеждения раскольников в неправоте их действий отчуждения от Святой Церкви и надеялся при помощи Божией направить их на путь истины.

К сожалению, он не смог здесь найти надежных и сведущих сотрудников в таком трудном деле. Везде должен был действовать почти один, хотя и приглашал к соучастию как единоверческих, так и православных священников в качестве свидетелей истинного учения и для приучения их к этой практике. По статистике, которая приводится военным губернатором Забайкальской епархии, раскольников считалось в ней тогда более 25 тысяч. Большей частью они были беспоповцы, выселенные из Вятки при императрице Екатерине ІІ. Еще две тысячи беспоповцев жили от них отдельно, особняком.

Отец Михаил посетил все селения до одного, где жили старообрядцы и единоверцы, вначале для ознакомления, где ему предлежало творить дело введения единоверия и устроения Божиих церквей, а потом уже специально для собеседований с раскольниками по предметам их разномыслия с Православной Церковью. Таких собеседований в году бывало около 50. Образцы этих бесед печатались в «Иркутских епархиальных ведомостях» и были весьма назидательны как для старообрядцев по убедительности доводов к соединению с Христовой Церковью, так и вообще для любителей благочестия по теплоте христианского чувства и любви к спасаемым.

В подавляющей массе своей старообрядцы, исключая, конечно, своекорыстных вожаков, вполне соглашались с доводами проповедника истины, но сделать решительный шаг к вступлению на путь истины каждый из них по отдельности боялся, так как это значило бы, как заявлял сам миссионер, стать жертвой мести, какую обыкновенно испытывают одиночки, передовые ревнители правды от подстрекателей раздора. Отец Михаил, близко к сердцу принимавший подобные беспорядки и своеволие между старообрядцами, горел желанием посетить своих колеблющихся собеседников, но предсмертная болезнь не позволила ему это исполнить.

Среди старообрядческого мира остался, впрочем, и видимый памятник его заботе о приведении на пажить Святой Церкви послушных овец. Это Бороховская Введенская единоверческая церковь, построенная его неусыпными стараниями.

Самое же главное в трудах блаженного благовестника – это голос истины, запечатленный в его письменных трудах, начиная с писем к друзьям со Святой Горы

Афон до монографии «Искатель непрестанной молитвы»71 и бесед со старообрядцами. В них светит освященный благодатью дух подвижника и видны все степени восхождения его из пагубного раскола на путь спасительный, когда он, укрепившись силой Духа благодати Божией, смог стать путеводителем и для других.

С большим усердием заботился архимандрит Михаил и о благоустройстве вверенной ему Селенгинской обители. При нем были построены многие здания и была обустроена главная церковь. Во внутреннем устроении монастырского порядка и богослужения он держался, сколько возможно, афонского устава и порядков других образцовых монастырей. Духовную связь с Афоном и со своими горячо любимыми духовниками, отцом Иеронимом, отцом Макарием и отцом Арсением, он поддерживал до конца своей жизни, чему свидетельство огромная переписка с ними72.

Вот что пишет он своему духовному отцу игумену Макарию 8 июля 1883 года, за шесть месяцев до своей кончины: «На меня, немощного, возложено столько дел, сколько я и в молодых летах никогда не делал. Исполняя волей-неволей возложенные на меня поручения, я часто задумываюсь о том, не будут ли тщетными мои труды и бесполезными для моей многогрешной души. Думаю, вы со мной согласитесь, что для меня полезно было бы оплакивать только содеянные мною грехи, а не другими людьми управлять, служить пред алтарем, а не начальствовать над другими. Однако под старость жизнь моя сложилась совершенно иначе»73. Ответом на эти смиренные слова великого старца может быть только одно: нет, его труды не были тщетными, так как он помог тысячам людей найти истинного Бога, обрести душевный мир и вернуться в лоно Православной Церкви и тем самым исполнил долг христианской любви.

Умер архимандрит Михаил как праведник. За 15 лет до своей кончины, еще на Афоне, во время тяжкой болезни, он слышал голос в откровении, что ему надлежит быть еще в Сибири, определено прожить еще 15 лет и тогда Господь пошлет за его душой. Время это близилось. И он не скрывал этого, многим рассказывал, даже врачам, лечившим его, говорил об этом роковом пределе жизни, указанном ему свыше. Так и случилось. Болезнь не уступала медицинским пособиям. Потому он успел сделать все распоряжения на случай своей смерти, два раза был елеопомазан, исповедовался и причащался Святых Таин. Кончина его была столь тихая, что сидящие рядом не заметили, как отец их архимандрит испустил последний вздох. Это свершилось в день Трех святителей (30 января 1884 года), в два часа пополудни, после пятимесячной тяжкой болезни подвижника, которую он переносил в благодушном терпении.

Погребение совершил прибывший к тому времени, как нарочно, из Читы на пути в Иркутск преосвященный Мелетий, епископ Селенгинский. Он также имел о смерти архимандрита некоторое предуведомление. Прибыв в монастырь на другой день по кончине настоятеля, уже вынесенного из кельи в церковь, после полуночи на 1 февраля, владыка в легком сне слышал пение пасхальной службы в исполнении ликов иноков и, пробудившись в приятном ощущении, принял это, конечно, за добрый признак торжества и победы почившего подвижника над врагами спасения.

Архимандрит Михаил был погребен за алтарем главной монастырской Троицкой церкви, с южной ее стороны. Ему было всего 58 лет.

Схимонах Серафим (Комаров)

Схимонах Серафим74 (в миру Симеон Максимович Комаров) происходил из ярославских крестьян. Был призван на военную службу и дослужился до капитана, а после отставки жил в Санкт-Петербурге, занимаясь торговым делом, в чем весьма преуспел, став купцом 3-й гильдии. Он собрал огромное состояние, так что имел свою гостиницу. Сделав своими компаньонами родных братьев, он поспособствовал тому, что со временем они стали даже придворными поставщиками.

Вместе с тем он был верующим и очень набожным человеком, свое состояние использовал для благотворительности, щедро наделяя многие монастыри, а среди прочих и афонскую русскую обитель, пожертвованными средствами. Свою единственную дочь Елену он воспитывал в вере и любви к Богу. В 1843 году умерла его жена, и тогда он решил навсегда оставить мир и посвятить себя полностью Богу.

Свое дело он передал братьям, а дочь, тоже мечтавшая о монашестве, поступила в Староладожский монастырь, где вскоре была пострижена с именем Ермиония.

После отъезда своего отца на Афон она была в постоянном духовном общении с ним и с другими старцами Руссика, чему свидетельство ее письма в Руссик75.

В конце 1843 года Симеон Максимович приехал на Афон как паломник.

Старец Иероним с радостью принял своего бывшего благотворителя и узнал о его намерении стать монахом. Но Симеон Максимович, видя острую нехватку средств у монастыря, понял, что может по-другому послужить обители, и, вернувшись в Россию, все свои оставшияся средства употребил для поддержки Руссика. Также к этому делу он активно подключил своих родных.

Его усердием наконец был достроен Митрофаньевский храм, приобретен иконостас для этого храма и храма Успения Пресвятые Богородицы. На собственные средства недалеко от обители он построил Троицкую* келлию.

Вот как описывает освящение Митрофаньевского храма отец Сергий (Веснин): «Не так давно у нас совершилось освящение нового, собственно русского, Митрофаниева храма. Освящение совершал адрианопольский митрополит Григорий, пребывающий на покое в одном из здешних монастырей, а именно в Ватопеде. Для русского сердца было чрезвычайно трогательным это редкое и, можно сказать, единственное в своем роде событие (освящение Митрофаниева храма) на священных высотах Афона. Признательность русского монастыря Господу Богу за Его Отеческий Промысел о нем свидетельствовалась всенощным на этот отрадный день освящения бдением, продолжавшимся восемь часов, а благодарность к России за ее внимание и участие в судьбах сей обители живо выразилась в теплых молитвах о вожделенном здравии нашего Государя Императора Николая Павловича и всей Высочайшей Фамилии, а с тем вместе и о спасении всех, в особенности благотворящих русскому монастырю.

Назад тому шесть уже лет, как положен был в основание камень храму новоявленного чудотворца и святителя Митрофана. В течение этого времени он строился медленно, стесняясь внешними обстоятельствами, и доныне, вероятно, не достиг бы еще в совершенстве внутренней отделки, если бы не послал Бог сюда сверх чаяния поклонника, санкт-петербургского купца Семена Максимовича Комарова, который, растрогавшись бедным положением русского монастыря, при отбытии своем со Святой Горы Афон дал священный обет: устроить иконостас в новый Митрофаниев храм, а также озаботиться внутренним его украшением на собственное свое иждивение, что и исполнил как нельзя лучше.

Три года спустя, 1 сентября 1846 года, он прибыл на Святую Гору со сделанным в России иконостасом, сам лично досматривал за конечной отделкой храма, и к 23 ноября храм Митрофаниев красовался уже иконостасом и драгоценной утварью. Толпы любопытствующих теснились в храме. Греки радовались усердию России к благолепию храмов Господних, а сердца русских преисполнялись чувствами неизъяснимого восторга. Благословениям России и державному Царю ее и изъявлениям чувств сердечной признательности г. Комарову не было конца... Зрелище было истинно умилительное!.. В день, когда празднуется память святителя Христова Митрофана, предположено было освятить его храм и русский монастырь. Чувствуя важность и понимая, насколько редко случаются подобные события, монастырь почел недостаточным совершать это празднество без архиерея. Вследствие того и был заранее приглашен престарелый Адрианопольский митрополит Григорий, который и прибыл еще за восемь дней до освящения храма. В течение этого времени часто навещая новый храм русский и любуясь его драгоценными украшениями, он святительски благословлял имя России и ее Державного Венценосца, а обращаясь к г. Комарову, указывал ему то на иконы святых, то на небо, не в состоянии будучи объяснить по-русски своих сердечных ему желаний награды за его пожертвования там, на небесах!..

22 ноября, когда все уже было готово к освящению, в четыре часа пополудни в новом храме началась малая вечерня, после которой мощи святого великомученика Пантелеимона, заранее внесенные в него, отправлены были обратно самим Высокопреосвященным в греческий собор на свое место. До шести часов вечера братии дан был отдых к оживлению и укреплению сил для совершения всенощного бдения, которое началось с потухающею зарею и длилось, как уже сказано, восемь часов. Русские, греки и все, кто пришел на этот русский праздник (их было около 500 человек), соединились для бдения в новом храме. Пение было общее: начало было положено русскими, потом их сменили греки, и наоборот. После вечерни греки удалились в свой собор на утреню, но сам преосвященный остался с нами, и для него, собственно, тогда же было читано на греческом языке житие святителя Христова Митрофана.

После первой кафизмы на утрени по-русски было произнесено слово, в котором особенно выражались признательные чувства русской братии Господу Богу и России с историческим, между прочим, указанием на первоначальное происхождение и достоинство христианских храмов, имеющих основание в словах святого апостола Петра, который еще на Фаворе предложил поставить три сени, что указывает нам на право посвящения храмов имени не одного только Господа Бога, но и святых Его. Этого совершенно была чужда Церковь Ветхозаветная, строго ограничившаяся поклонением Единому Богу, и то во храме только Иерусалимском.

Вслед за ним началось освящение, и совершилось оно еще до рассвета. Глубокая тьма преполовившейся уже в славословиях ночи чрезвычайно много придавала трогательности обряду освящения. В особенности это было подчеркнуто троекратным обхождением вокруг церкви всей братии перед его началом. Все братство и пришельцы с возженными свечами, а некоторые – с лампадами и хоругвями предшествовали и последовали святителю Божию. Вся эта процессия, утопая во свете пылающих свечей, живо напомнила собою древнего Израиля, руководимого в нощи огненным столпом к далеким пределам Обетованной земли. Русский колокольный звон довершал картину торжественности русского праздника, невольно переносившего нас мыслью в далекую и милую отчизну нашу. Литургия, начавшаяся по освящении без расхода, закончилась в девять часов утра, и, таким образом, вся служба этого русского праздника в беспрерывном ее порядке длилась целых пятнадцать часов, что до такой степени истощило силы маститого старца преосвященного Григория, что его на руках отнесли из церкви в гостиную.

Трапеза как в самый праздник, так и накануне поставлялась здесь за счет единственного благодетеля русского храма г. Комарова, лично делившего с нами нашу радость. Здесь, в трапезной, престарелым греческим дидаскалом* архимандритом Прокопием была произнесена краткая речь, в особенности трогательная выражением затруднительных обстоятельств настоящего положения русского монастыря и изъявлением признательности от лица всей братии г. Комарову, тост которого был заключением не роскошной, но довольно вкусной трапезы.

Из трапезной все братство с настоятелем удалилось в русский новоосвященный храм, где по кратком славословии возглашено было многолетие Государю Императору, Высочайшей Фамилии, потом Священному Синоду, всем любителям и благотворителям русского монастыря и наконец г. Комарову. Возглашение многолетий, потрясая легкие своды храма, звучным эхом далеко разносилось в воздухе и, конечно, отзывалось в самих небесах!

По выходе из храма г. Комаров принимал от всех поздравления с благополучным окончанием праздника. Затем в гостиной, за кубком лозного вина, желания многолетий Государю Императору повторились, и взаимность скромных бесед ликующего братства длилась почти до полудня. К вечеру торжественность праздника сменилась обычным безмятежием иноческой жизни. Только русский чай напоминал нам торжество и знаменательность протекшего дня. Так совершилось освящение русского Митрофаниева храма! Мы прославили за то Господа Бога, в чувстве искренней признательности молились Ему за Россию и сердечно просили, да дарует Он славу ей, могущество и силу и многая-многая лета нашему Батюшке, ее Великому Царю!

С. М. Комаров теперь уже был в иноческой одежде и назван был Серафимом. Поначалу г. Комаров, когда прибыл сюда с иконостасом, даже до освящения храма, на вопрос братии, останется ли жить с нами, обыкновенно отвечал:

„А вот подожду освящения храма. Когда это дело совершится и я исполню вполне мой обет, тогда посмотрю, что со мною сделает святой Митрофан и что он скажет мне... Теперь я ничего не предполагаю“.

Освящение храма Митрофаньева было совершено 23 ноября, а 5 декабря г. Комаров принял на себя ангельский образ. Таким образом, истощивши все свое состояние на украшение святого храма, он составил собою красоту наконец и нашего русского общества. Отец Серафим – прекрасный инок!»

Отец Серафим был человеком весьма общительным, многоопытным в хозяйственных делах и всеми приезжающими особами был весьма любим. К старцу Иерониму имел великое почтение76. По его благословению он выполнял тяжелую работу эконома и много преуспел в этом.

Отец Серафим подарил обители дорогую для себя и его семьи икону Симеона Богоприимца, о чем свидетельствует отец Мина (Буданов): «На правой стороне Покровского храма, на четвертой колонне от алтаря, находилась икона св. Симеона Богоприимца и иных святых. В киоте, но без ризы эта св. икона принадлежала схимонаху Серафиму Комарову и, по-видимому, была семейная, ибо его мирское имя Симеон Максимович»77.

В 1852 году отец Иероним благословил отца Серафима поехать в Россию для сбора пожертвований. Тот не смог отказать своему любимому духовнику и опять вернулся в мир, который, думал, оставил навсегда. В России он жил у своей дочери в Староладожском Никольском монастыре и оттуда осуществлял выезды по делам. Он очень переживал разлуку с Афоном и с духовным своим отцом. Вот что он пишет отцу Иерониму 11 января 1853 года: «Высокопреподобный отец Иероним, духовник и наставник мой добрый, благословите... Если Господь поможет окончить мои дела, то и дня [здесь] напрасно жить не буду, я уже очень скучаю»78.

Хотя старые его связи и знакомства быстро помогли ему собрать внушительные средства, но из-за Крымской войны отец Серафим смог вернуться в дорогую его сердцу обитель только к концу 1855 года.

Возвратившись наконец в родную обитель, отец Серафим поселился на построенной им Троицкой келлии, где в полном затворе, в покаянии, молитве и посте провел последние девять лет своей жизни. Он всегда пользовался огромной любовью и уважением всей братии.

Преставился отец Серафим 12 апреля 1864 года.

Схимонах Панкратий

Схимонах Панкратий79 имел мирское имя Парамон. Происходил из крестьян. Место его рождения неизвестно. В 1838 году приехал на Афон и поступил в Русский Пантелеимонов монастырь, где был пострижен в схиму с именем Панкратий.

«Это был редкий старец, – пишет отец Селевкий (Трофимов), – и большой страдалец. Любовь его была совершенно детская. Когда к нему кто придет, то он тотчас соскочит с кровати и закричит: „Добре!“ (это была его поговорка) – и долго затем обнимает. После чего усадит гостя и начнет угощать всем, что только у него найдется. Я, бывало, стану его унимать, чтобы он успокоился и сел, и говорю ему: „Отец Панкратий, ведь у тебя ноги болят“. – „Ничего, отче, – отвечает, – когда ко мне кто приходит, то я забываю, что у меня ноги болят“. Однажды я попросил показать больную ногу, и он открыл ее. Как я взглянул – тотчас упал! Она вся сгнила и была кругом покрыта червями. Он часто примачивал ее острой водкой.

По причине нестерпимой болезни отец Панкратий часто причащался Святых Таин. Накануне его смерти я пришел к нему из своей пустыньки. О, как он обрадовался!

– Добре, хорошо, что ты пришел, – радовался он. – Прошу садиться на лавочке. Прошлую ночь у меня была Божья Матушка, вот на этой лавочке сидела.

Я спросил:

– А что Она тебе сказала?

– Поблагодарила меня за перенесенные страдания и сказала: „Вот тебе уготован вечный покой“.

Святогорец отец Сергий перед смертью удостоился видеть отца Панкратия в прекрасных палатах посреди чудных садов.

Отец Панкратий был столяр и очень много трудился. Мне он сделал стол вроде шкафа. Я часто его поминаю. Простота его была – совершенно детская. Он скончался мирно. Косточки его желтые и благоуханныя».

Подвижничество отца Панкратия описано в письмах отца Сергия (Веснина). Вот отрывок одного из них: «С изумлением смотрю здесь на русского схимника Панкратия, который уже шесть лет страдает ранами на ногах и в такой степени, что сердце обливается кровью, когда смотришь на его Иовские страдания.

Отец Панкратий в миру был господским человеком. В детстве жестокая госпожа решила глубокой осенью, когда уже снег и лед покрывали землю, погонять его босиком... Парамон ходил тогда за господскими гусями и утками босиком. Он делал это от самой юности и потому жестоко страдал, имея плохое здоровье. Казалось, суровая госпожа его готова была высосать из него всю кровь. Бедный отрок не вытерпел, тайком убежал от своей барыни и решился выбраться за границу, ушел за Дунай, где некоторое время оставался в услужении у русских, тоже перебежавших за границу.

Приход Панкратия на Афон странен. Он был задушевным другом одного малоросса, который почему-то удавился. Чувствительного Панкратия сильно тронула потеря сердечного друга. Он пламенно молился Богу о помиловании несчастного и, видя, как суетна мирская жизнь, бросил ее и ушел на Святую Гору. Здесь, в Руссике, он нашел желаемое спокойствие духа, несмотря на то, что нога его сгнивала от ран, которые были следствием простуды. Впрочем, как ни ужасны были страдания отца Панкратия, он часто ликовал в себе и даже говорил мне:

– Поверь, я согласен сгнить всем телом, только молюсь Богу, чтоб избавил меня от сердечных страданий, потому что они невыносимы. Ох! Если сердце заболит, бедовое дело! Это адское мучение. А мои раны, будь их в десять раз более, – пустошь. Я не нарадуюсь моей болезни, потому что по мере страданий утешает меня Бог. Чем значительнее боль, тем и веселее, оттого что надежда райского блаженства покоит меня, надежда царствовать на небесах – всегда со мной. А в небесах ведь очень хорошо!

– Откуда ты знаешь это? – спросил я его однажды.

– Прости меня, – отвечал он, – на подобный вопрос я бы не должен тебе отвечать откровенно, но мне жаль тебя в твоих сердечных страданиях, и я хочу доставить тебе хоть малое утешение моим рассказом. Ты видел, как я временами мучаюсь: боль бывает невыносимой! Зато о том, что бывает со мной после, знает только оно, – таинственно заметил Панкратий, приложив руку к сердцу. – Ты помнишь, как я однажды от боли метался на моей постельке и даже что-то похожее на ропот вырвалось из моих уст. Но боль притихла, я успокоился, вы разошлись от меня по своим кельям, и я сладко задремал. Не помню, долго ли я дремал, только мне виделось... Я и теперь, как только вспомню то видение, чувствую на сердце неизъяснимое райское удовольствие и рад бы вечно болеть, только бы повторилось еще хоть раз незабвенное видение. Так мне было хорошо тогда!

– Что же ты видел? – спросил я отца Панкратия.

– Когда я задремал, ангельской красоты отрок подходит ко мне и спрашивает: „Тебе больно, Панкратий?“ – „Теперь ничего, – отвечал я, – слава Богу!“ – „Терпи, – продолжал отрок, – ты скоро будешь свободен, потому что тебя купил Господин, и очень дорого...“ – „Как, я опять куплен?“ – „Да, куплен, – отвечал с улыбкой отрок, – за тебя дорого заплачено, и Господин твой требует тебя к себе. Не хочешь ли пойти со мной?“

Я согласился. Мы шли по каким-то опасным местам. Дикие огромные псы, кидаясь, готовы были растерзать меня, но одно слово отрока – и... они вихрем неслись от нас. Наконец мы вышли на пространное, чистое и светлое поле, которому не было, кажется, и конца. „Теперь ты в безопасности, – сказал отрок, – иди к Господину, который, вон, видишь, сидит вдали“.

Я посмотрел и увидел трех человек, сидевших рядом друг с другом. Удивляясь красоте места, радостно пошел я вперед, неизвестные мне люди в чудесном одеянии встречали и обнимали меня. Даже множество прекрасных девиц в белом царственном убранстве видел я. Они скромно приветствовали меня и молча указывали нам в даль, где сидели три незнакомца.

Когда я подошел к сидевшим, двое из них встали и отошли в сторону, третий, казалось, ожидал меня. В тихой радости и в каком-то умилительном трепете я приблизился к Незнакомцу.

„Нравится ли тебе здесь?“ – кротко спросил меня Незнакомец.

Я взглянул на Его лицо. Оно сияло светом! Царственное величие отличало моего нового Господина от людей обыкновенных. Молча упал я к Нему в ноги и с чувством поцеловал их. На ногах Его были пробитые насквозь раны. После того я почтительно сложил на груди своей руки, прося позволения прижать к моим грешным устам и десницу Его. Не говоря ни слова, Он подал ее мне. И на руках Его были такие же глубокие раны. Несколько раз облобызав десницу Незнакомца, я в тихой невыразимой радости смотрел на Него. Черты моего нового Господина были удивительно хороши. Они дышали кротостью и состраданием, улыбка любви и привета была на устах Его, взор выражал невозмутимое спокойствие сердца.

„Я откупил тебя у госпожи твоей. И ты теперь навсегда уже Мой, – начал говорить мне Незнакомец. – Мне было жаль видеть твои страдания, твой детский вопль доходил до Меня, когда ты жаловался Мне на госпожу свою, томившую тебя холодом и голодом, и ты теперь свободен навсегда. За твои страдания Я вот что готовлю тебе,“ – Незнакомец показал вдаль. Там было очень светло: красивые сады в полном своем расцвете, и великолепный дом блистали под эдемской сенью деревьев. – Это твое, – продолжал Незнакомец, – только не совсем еще готово, потерпи. Когда наступит пора твоего вечного покоя, Я возьму тебя к Себе. А пока побудь здесь, посмотри на красоты места сего, потерпи до времен: »...претерпевый же до конца, той спасен будет!» (Мф. 10:22).

„Господи! – воскликнул я вне себя от радости, – я не стою такой милости!“

Я бросился Ему в ноги, облобызал их, но, когда поднялся, передо мной никого и ничего уже не было. Я пробудился. Стук в било к заутрени раздавался по нашей обители. Я встал тихонько с постели на молитву. Мне было очень легко, а то, что я чувствовал, что было у меня на сердце, – это моя тайна. Тысячи лет страданий отдал бы я за повторение подобного видения. Так оно было хорошо!..

Однажды, в праздник святого Пантелеимона, после обедни, когда пред Литургией на монастырской площади совершилось водосвятие, отец Панкратий, отвечая на мои вопросы, меня крайне удивил:

– Тебя, верно, очень беспокоит болезнь твоя? – с участием спросил его я.

– Какая болезнь? – возразил он, значительно взглянув на меня. – Это-то? – продолжал он, указывая на ногу, толсто перевитую сукном. – Я и думать забыл про нее!

– О чем же ты плачешь? – спросил я его.

– Ох! Как мне не плакать! – со стоном произнес он. – Если после всех моих заблуждений и бесчисленных грехов да Господь в рай пошлет, что я буду делать?

– Что делать? Блаженствовать! – смеясь, отвечал я.

– А если не по заслугам? – вздохнул страдалец. – Пожалуй, и в раю наплачешься, если посадят туда, где недостоин быть. А при слезах что за блаженство?

– В рай-то только пустили бы, – с улыбкой заметил я. – Да и ты что за чудак? Люди век свой бьются, плачут и молятся о достижении рая, а ты плачешь, что в рай попадешь.

Рассмеявшись, я встал и удалился от счастливца, плачущего о рае. В один из страдальческих дней отца Панкратия болезнь его дошла до такой степени невыносимости, что он потерял присутствие духа и впал в тихое бессознательное состояние.

С чувством братской любви окружили мы нашего страдальца, молились о нем и сострадали духом. О трудном положении отца Панкратия довели до сведения игумена, который приказал прочесть над больным все Евангелие, а потом пособоровать его.

Едва только в первый раз ознаменовали больного святым елеем, как он пришел в себя, успокоился и по совершении таинства погрузился в тихий сон. В тот же день он оправился и, оставаясь только в изнеможении, рассказал нам свое таинственное видение в минуты самозабвения. Ему грозили пыткой и клокотавшей геенной какие-то страшилища. На вопрос, за что они грозят ему, те отвечали: „За то, что ты молился за удавившегося. Самая теперешняя болезнь твоя – наказание тебе за молитвы, которыми ты огорчал величество Божье и нимало не доставлял утешения отверженнику, для которого нет уже ни жертвы искупления, ни помилования вовеки“.

С тех пор отец Панкратий остается в одинаковом болезненном положении, умоляя Господа не о здоровье, но о ниспослании духа терпения к достойному ношению страдальческого креста».

Схимонах Панкратий преставился в 1853 году.

Схимонах Макарий

Схимонах Макарий80 (в миру Михаил) родился в Елисаветграде в 1772 году. Начальное образование получил в кадетском корпусе. Впоследствии стал отличным гренадером. Участвовал в военных действиях в Голландии, при Алькмаре и Гелдерне. Оттуда переехал в Шотландию, где, случайно разбогатев, не захотел больше служить в армии, а потому достал себе немецкий паспорт. Хорошо зная французский и немецкий языки, он достиг больших успехов в торговле и, желая расширить свои торговые отношения, прибыл в Петербург, а оттуда в Екатеринославль, где и был уличен в самозванстве одним из прежних своих товарищей-кадетов. На все допросы начальства, коверкая русский язык и перемежая его с немецким, он отзывался о себе как о природном немце, впрочем, российском подданном. Но вследствие неопровержимых улик против него он был сослан на службу в отдаленные линейные полки без выслуги (на Кубань).

Но Промысел не судил загладить ему вину свою верностью службы, а указал страдальческий путь взамен проступков прежней вольной жизни. Раз в числе пяти человек он сторожил передовую цепь и кружился в легких разъездах, как вдруг несколько вооруженных с ног до головы черкесов налетели и схватили их. Отбиться по превосходству противников не было никакой возможности. Михаил достался в плен князю Морадину (около Анапы) и был им увлечен в горные его улусы, где вскоре выкупил его у князя зажиточный черкес Айтик Сумайский (Сумай – название поселения) и навсегда присвоил его себе в виде раба.

Можно себе представить, как тяжел был этот плен бедному русаку после раздольной жизни. Но делать нечего: всякая надежда на свободу оставила его, и только мысль о побеге несколько успокаивала его сердце. Михаил решился во что бы то ни стало убежать в горы. Попытка удалась, он ушел, но попал опять к горцам и испытал новый плен, и здесь-то начались его страдания за веру.

Михаила убеждали отречься от христианства, но он с твердостью вынес пытки и даже смог совершить новый побег. На этот раз он бежал в южном направлении и скрылся в диких горах Анатолии. Однако вскоре был схвачен турками и вместе с одним малороссиянином перепродан на трапезундском базаре одному турецкому паше. Здесь тоже его пытками и уговорами принуждали отречься от Христа, но Михаил оставался тверд как камень.

Неволя и страдания закалили его, и, вынеся с удивительным великодушием множество пыток, он снова бежал от своего мучителя. Но, как и прежде, Михаил попал в руки неверных и был доставлен в Искилип, к начальнику этого местечка. Здесь жизнь его была не отрадней минувшей: тяжелые работы изнуряли бедного пленника, а постоянное усилие принудить его к принятию ислама выводило из терпения, так что новая попытка бежать закралась в страдальческую голову. Эта мысль еще более утвердилась, когда наперсник паши, мальчик, измученный жестокостью своего хозяина, объявил о готовности бежать вместе с ним.

Они условились скрыться при первой возможности и, оставляя пашу, украли у него пистолеты, ружья и кобуры, присланные ему из Мекки, от гроба Магомета. Дорога увлекла их к дорогим берегам Черного моря. День и ночь бежали они, и только вторая ночь усыпила их усталые чувства глубоким сном. Они спали долго и сладко, и каково же было их изумление и ужас, когда при первом взгляде на рассвет белого дня увидели, что со всех сторон окружены слугами паши!..

Старуха мать паши, упражнявшаяся в колдовстве, открыла сыну своему побег невольников и указала даже на самое место их пребывания. Взбешенный паша немедленно отправил сорок человек в погоню. Те догнали беглецов. Началось сражение. Семеро турок и даже один христианин пали от руки Михаила, но в конце концов беглецы опять были схвачены.

Здесь-то началась потеха для грозного паши! В запальчивости он приказал бить виновников по пяткам без всякой жалости, и их били до того, что слезла кожа с отбитых пят. Было только одно средство избежать мучений – отречься от веры во Христа, но Михаил согласился лучше умереть, чем изменить обетам крещения.

Мучители придумывали все новые и новые виды пыток, но Промысел Божий по тайным судьбам своим отсрочивал конец его жизни, предоставляя ему возможность загладить искренним и долгим покаянием все его заблуждения и проступки.

В конце концов паша, истощившись в пытках и мучительствах, приказал повесить Михаила. Еще несколько мгновений, и дух Михаила в славе страдальческой предстал бы Престолу Господа Иисуса Христа, но судьбы Божьи неизъяснимы!.. В то самое мгновение, когда Михаил был подхвачен петлей и вздернут на воздух, во двор вбежал маленький сын паши, крича во весь голос: «Папа, подари мне этого неверного!» Паша нежно поглядел на любимого сына: «Пускай он будет твой». Приказал палачу освободить повешенного, и Михаил упал на землю... Глухой стон вырвался из груди его, и паша, увидев, что Михаил жив, приказал поднять его вверх ногами и дать ему по пяткам еще несколько сильных ударов.

Под ребяческим господством после страшных пыток страдалец немного отдохнул. Вся новая служба Михаила заключалась в том, чтобы каждый день носить своего нового господина к мулле, в школу. Турчонок не понимал еще наслаждений зверского характера, обращался ласково со своим рабом и даже угощал его, с младенческой улыбкой приговаривая: «Ты мой раб!»

Шло время. Михаил был спокоен, но сердце его трепетало при каждой предположительной мысли о новых страданиях. Силы его слабели, однако дух не изменялся в крепости. И тогда он решился выдерживать при помощи Божией все пытки и до последнего вздоха быть верным Господу своему... Паша надумал женить Михаила, рассчитывая, что супружеское ложе заставит его забыть об обещанном христианам небесном блаженстве и непременно увлечет в ислам. Михаил видел всю опасность своего положения. А потому все предложения паши им были отринуты с твердостью духа.

– Не хочу ничего! Умру, а не отрекусь от веры моей!

– Умирай же, собака! – завопил паша. – Абдула! Растяни его на эту самару!

И в одно мгновение Михаил был растянут на воловье ярмо и около суток оставался в мучительном распятии. Его члены онемели, все тело совершенно распадалось по составам, и наконец, будучи не в силах далее выносить мучительности своего положения, он отчаянно крикнул:

– Снимите меня и делайте что хотите. Я отдаюсь на вашу волю!

Едва он успел это произнести, паша и двор его окружили страдальца, и ласки посыпались со всех сторон. С той минуты звонкий металл не переводился в кошельке Михаила. Турки не отходили ни на шаг от нового своего собрата. Они выучили его турецкой грамоте и решили в наступающий праздник Курбан-байрам обрезать и сопричислить к своей вере. Но Михаил, внешне дав слово принадлежать Магомету, внутренне принадлежал Господу своему. Он вовсе не думал изменять своей вере, хотя немощь естества извлекла у него невольное обещание отречься от нее. Он снова задумал бежать, тогда как весь город уже говорил о нем.

Небольшая часть живших в этом городе верных христиан с трепетом ожидала богомерзкого праздника, на котором ожидалось совершение обрезания их собрата.

Михаил грустно бродил по городу, придумывая средства к новому побегу. Дивный сон еще более утвердил его в мысли бежать. Ему приснился святитель Христов Николай, который, показывая способ избавиться от верной погибели, говорил Михаилу: «Не бойся! Вера наша чище воды и краше солнца. Веруй во Христа – не погибнешь вовеки! Не бойся, беги. Я тайно буду с тобой и не оставлю тебя!»

Вскоре после этого сна Михаил бродил по базару и наткнулся на старого знакомого лавочника-христианина.

– Что, сынку? – с участием спросил старик. – Отрекся от своей веры?.. Страшно это!

– Что же мне делать! – возразил со вздохом отчаяния Михаил. – Не могу перенести мучений!

– Что делать? Бежать!

Тут добрый старик стал объяснять Михаилу путь к Черному морю, где есть русские и где мог бы он безбоязненно и по своей воле жить. Старик начертил ему путевую карту и, секретно передавая ее, прибавил: «Смотри береги этот лист. Если попадешься, прежде всего разорви его на мелкие частички и не давай его в руки неверных, иначе я погиб!»

В ту же ночь, пробив стенку в своей комнате, выходящей на улицу, Михаил убежал от грозного мучителя. Тайно, по ночам, пробрался он до города Баферы и здесь случайно попал на двоих русских из раскольников, переселившихся сюда, которые увели его с собой в свои черноморские поселения. Там уже тихо и спокойно начал вести жизнь свою бедный страдалец, занимаясь рыболовством со своими соотечественниками – русскими.

Чего бы желать ему еще при такой довольной жизни? Но нет! Сердце при всех земных наслаждениях ноет, если нет для него пищи существенной, нет утешений благодати, нет чувств, достойных загробного предназначения. Как бы глубоко ни спала совесть, но бывают в ней сильные потрясения, когда мы совершенно разочаровываемся в лучших и в самых скромных и невинных наслаждениях. Так было и с нашим страдальцем. Пролитая им вольно или невольно кровь человеческая тревожила душу бедного Михаила, да так, что на раздольях страннической жизни он оставался в жалком положении. Сердце его трепетало при мысли о грядущем Суде Божьем, душа не довольствовалась настоящим, и совесть с невольным вздохом приводила на память давно минувшие проступки. Тогда он решился уйти на Святую Гору Афон – там оплакивать жизнь свою и схимой покрыть и преступные движения сердца, и дела, достойные многих слез кающейся души или грозной кары небесного правосудия.

Михаил достиг Святой Горы и с 1826 года посвятил себя всей строгости покаяния. Здесь 15 лет жил он на келлии у одного строгого старца, где был пострижен в схиму с именем Макарий.

Схима преобразила его. Из прежнего разгульного бродяги он превратился в скромного инока.

В 1839 году вместе с отцом Павлом он перешел в Русский Пантелеимонов монастырь. К этому времени он уже был довольно стар, но при всем том благообразен. Следствия пыток и страданий отразились на всем его существе. Он едва ходил, по временам плакал и с грустью рассказывал о заблуждениях улетевшей молодости.

Вот что пишет о его последних днях отец Селевкий (Трофимов): «Он был очень искусный старец, и я часто беседовал с ним. Как, бывало, ни приду к нему, а он все на молитве стоит. В стене у него было устроено что-то вроде шкафа. А по сторонам были сделаны две доски, чтобы ему не упасть во время молитвы. Вот как старец молился Богу. Едой его была пупара (род соломаты) из сухарей, а хлеба он есть не мог, потому что у него не было ни одного зуба. Ему было около 100 лет. А как он себя изнурял!»

Точная дата смерти отца Макария не установлена.

Схимонах Неофит (Васильев)

Схимонах Неофит81 (в миру Никита Васильевич Васильев) родился в 1807 году в крестьянской семье в Вятской губернии. На военной службе дослужился до чина унтер-офицера. Отдав 25 лет царю земному, вступил в ряды победоносного воинства Царя Небесного и доблестно совершил предназначенное ему свыше поприще духовной жизни. Вначале он 12 лет подвизался служителем при Казанском соборе в Санкт-Петербурге, а потом пожелал отправиться на Восток. Прибыв в 1844 году на Святую Гору Афон, избрал Русский Пантелеимонов монастырь местом своей подвижнической жизни. Исполняя с примерным усердием и смирением монастырские послушания, в последние годы своей жизни он исправлял должность экклесиарха* и тщательно заботился о порядке и благолепии церковном. Усердно подвизался в молитве.

В 1845 году Никита Васильевич был пострижен в мантию с именем Никон. Вот как пишет о нем отец Селевкий (Трофимов): «Был очень ревностен к службе, усердно подвизался; был сух как щепочка и будто живой мертвец. Часто приобщался Святых Таин».

Враг рода человеческого не потерпел его богоугодной жизни и, желая пресечь его подвиги, часто наносил ему огорчения. Когда утружденный инок ложился ночью для отдыха, то дух злобы сталкивал его с койки на пол. Сначала отец Неофит очень боялся такого вражеского нападения, а потом, укрепленный благодатью Божией, мужественный ратоборец уже не обращал внимания на демонскую злобу и продолжал свои молитвенные постнические подвиги.

В 1848 году он был пострижен в схиму с именем Неофит.

В конце его жизни Господу угодно было, для большего ему воздаяния в вечности, посетить тяжкой болезнью. Он несколько месяцев лежал на спине неподвижно, причем жестоко страдал судорогами в ногах, что явилось следствием продолжительных стояний на молитве. Но, несмотря на такое свое мучительное положение, он постоянно благодарил Бога. Тело его сгнивало от неподвижного лежания и стало издавать тяжелый запах.

Ухаживал за ним послушник (впоследствии иеромонах Арсений (Минин), который его молитвами не знал усталости при подвигах своих, и когда, случалось, во время утрени тянул у него четку, то не ощущал дремоты, тогда как в храме, вне кельи отца Неофита, на него сильно нападала дремота.

Когда скончался труженик отец Неофит и по обычаю был вынесен в церковь святого Димитрия, то ухаживавший за ним послушник простился с ним, поцеловав его, и ощутил необыкновенное благоухание. На вопрос послушника духовник Иероним сказал ему: «Это тебе от почившего благодарность»82.

До смерти отец Неофит ежедневно сподоблялся причащения Святых Христовых Таин. Когда же стал приближаться к блаженной кончине своей, то, беседуя о спасении души, между прочим, сказал: «Желал бы еще пожить, чтоб братии послужить». Из этих предсмертных его слов видно, с какой он любовью относился к братии, всегда поступая в исполнении сказанного: «Друг друга теготы носите, и тако исполните закон Христов» (Гал. 6:2).

Во время своей продолжительной и тяжкой болезни отец Неофит, подобно праведному Иову, никогда не роптал, но все время благодарил Бога и с миром отошел в жизнь вечную 13 июля 1858 года. Когда по кончине тело страдальца было перенесено в церковь, то оно издавало приятнейшее благоухание, которое ощущал не только отец Арсений, но и другие братия, что было несомненным доказательством милости Божией, явленной ему.

Это благоухание было как бы для него еще на земле наградой за его терпение и добродетели.

Схимонах Гавриил (Седлецкий)

Схимонах Гавриил83 (в миру Георгий Аркадьевич Седлецкий) родился в 1845 году в городе Дорогобуж Смоленской губернии. Родители его были дворянами и имели возможность отдать мальчика в уездное училище. Но юный Георгий всем сердцем тянулся к монашеской жизни. Любовь к Богу всецело захватила его молодую душу.

Тайно от родителей в 15-летнем возрасте он сбежал из дома и поступил в Белобережную пустынь. Старцы этой обители сначала никак не хотели его принимать в обитель, но, видя его неимоверное стремление к монашеству и его рвение, наконец согласились это сделать. Когда же Георгию исполнилось 18 лет, постригли его в рясофор с именем Паисий.

Он был племянником преосвященного Поликарпа (Радкевича), епископа Орловского, и его рекомендации и поддержка помогли юному подвижнику осуществить свою мечту – стать монахом.

Была у него еще одна мечта – посетить святые места Иерусалима и Святую Гору Афон, которую он вскоре смог осуществить. Прибыв в 1865 году на Афон, он был очарован образом здешней монашеской жизни и решил навсегда остаться в уделе Пресвятые Богородицы.

Вот как описывает дальнейшие приключения Паисия его духовный отец иеросхимонах Иероним: «По прибытии его на Афон он сначала пристал к монастырю Хиландарь. Потом обошел некоторые монастыри, скиты и келлии, прося, чтобы где либо приняли его на жительство, но ему везде отказывали по причине молодости и слабого сложения. Таким образом, он дошел и до нашего монастыря, явился ко мне и просил о принятии в монастырь на всегдашнее жительство. Я сказал ему:

– Пожить у нас гостем или странником ты можешь хоть год и два, а принять тебя вовсе невозможно по причине молодости твоей, а более по слабому сложению твоему. Что ты здесь будешь делать? – спросил я его. – Ты здешних трудов не можешь понести, ты не можешь простоять всенощного бдения, которое длится десять часов, и так же, как мы, не можешь поститься и трудиться. Я удивляюсь, зачем ты сюда пришел. Разве в России нет спасения? Спасение везде можно обрести. Где только человек понудится творить волю Божью, там и спасется.

На это мое замечание Паисий ответил с улыбкой:

– Я читал, батюшка, в книгах, что Святая Гора Афон есть жребий Божией Матери и что Она особенно печется о спасении здешних насельников. Так как я люблю Божию Матерь и имею к Ней веру, потому и надеюсь, что здесь, в ее жребии, удобнее и скорее спасусь, нежели в России.

– А каким образом, – спросил я его, – ты, будучи молод, слабого сложения и нежного воспитания, к тому ж без средств, отважился пуститься в такое далекое путешествие за границу, в варварское царство, не узнав наперед о бедственных обстоятельствах здешнего края, и решаешься остаться здесь на всегдашнее жительство?

– Простите, батюшка, – отвечал он, – обо всем этом я слышал и читал, но при всем том я шел к Афону как к любезному родительскому дому с большой радостью, ободрял себя верой и упованием на покровительство и помощь Божией Матери, и Она, Всеблагословенная моя Попечительница, помогла мне во всех моих нуждах. Как только я помолюсь Ей усердно, то скоро и получаю просимое. Самое большое препятствие моему намерению я встретил в Орле от дяди моего, преосвященного Поликарпа, который хотел оставить меня у себя навсегда, но я не согласился.

И хотя он всю зиму удерживал меня, всячески упрашивал и испытывал меня тяжелыми послушаниями, заставлял в саду копать мерзлую землю, чтобы устрашить меня и показать мне на опыте, что я не способен к таковым трудам, которые на Афоне для меня необходимы, но я при помощи Божией Матери все его испытания выдерживал. Наконец он решился отпустить меня на Афон и предлагал мне рекомендательные письма к знакомым его на Афоне, потому что он сам был там, но я, имея в душе веру к Божией Матери, отказался от его предложения. На что он сказал мне: „Какой ты гордый!“ Зато на дорогу дал мне денег пять рублей. Но я о деньгах и не думал. До Одессы шел пешком, один, милостыни не просил, и везде боголюбивые люди кормили меня и сами предлагали деньги. Как только спросят, куда я иду, и лишь услышат, что путь мой на Святую Гору Афонскую, то с удивлением скажут: „Ах, какой молодой, куда идешь спасаться“. И затем дают денег. Таким образом, на пути в Одессу мне дали до 50 рублей, которых до Афона я не мог всех истратить. И вот Божия Матерь оправдала мою к Ней веру, помогла исполнить мое желание. Я теперь здесь и всей душой верю и надеюсь, что Она спасет меня. А в Россию я уже ни за что не возвращусь, и если вы не примете меня, то буду жить у вас хоть поклонником, потому что мне, отче, все у вас понравилось. А когда заболею, то вы, верно, не оставите меня умереть без пострига, как это у вас в обычае.

После этого объяснения ему было дозволено жить в гостинице в числе поклонников. Но по прошествии полугода, видя его добрый нрав, все отцы полюбили его и просили о принятии его в общежитие. Он был принят и определен для жительства за монастырем, в келлию преподобных Печерских под надзором иеромонаха иконописца отца Василия (Селезнева). Там занимался писанием писем и разных бумаг монастырских, пономарил в церкви. В неделю раз приходил на всенощное бдение в монастырь, по обычаю раз в две недели приобщался Святых Таин.

Однажды он пришел ко мне для исповеди и говорит:

– Отче святый! Я имею большое желание сделаться мучеником, благослови пойти мне в Солунь или в Смирну пострадать за Христа. Ужасно мне этого хочется. Сердце мое горит день и ночь, все влечет меня положить жизнь мою за Христа.

Услышав это, я с удивлением спросил:

– Откуда такая странная мысль пришла к тебе в голову? Для чего это?

– Для того, – отвечал он, – что, во-первых, этим средством я могу скорее спастись, а во-вторых, буду в вечности в чине мучеников, которые в Царствии Божием более всех прославляются. Вот почему мне хочется быть мучеником.

На это я много говорил ему из Писания, убеждал, что всякий христианин, тем более монах, должен быть готов в случае нужды пожертвовать жизнью своей для Бога, но самовольно вдаваться в искушения нам запрещено. Напротив, заповедано нам молиться, чтобы мы не были введены в искушение.

– А ты, – продолжал я, – без нужды дерзаешь идти на такое страшное дело. Желание твое понятно, но приводить его в исполнение – дело небогоугодное, для спасения твоего очень опасное по причине немощи нашей природы. Вспомни пример апостола Петра. Да и, кроме того, много было несчастных, которые дерзнули без призвания свыше на таковое великое дело и не выдержали мук, отпав от Христа. Это легко может случиться и с тобою.

Но он мало был успокоен моими увещеваниями. После нашего разговора с ним еще более года мысль о мученичестве не оставляла его. Он не понимал, что влекла его к мученичеству не любовь к Богу, а любовь к самому себе, чтобы прославиться и превзойти других. Это желание родилось у него от непонимания самой сущности самоотвержения. Но когда я пригласил его, чтобы он собственным опытом в малых и даже в ничтожных делах удостоверился в трудности самоотвержения или отсечения воли, тогда он вполне убедился, что именно отсечение воли своей есть истинное мучение.

Это было таким образом. Видя, что он не следует моим увещаниям и все еще стремится идти на мучение, я сказал ему:

– Если ты не веришь, что послушание есть истинное мученичество, как свидетельствуют богоносные отцы, то испытай сам на деле и убедишься в истине. Если ты истинно желаешь сделаться мучеником и попасть в их чин, то я помогу тебе в этом деле и покажу легкие и удобные средства для этого. Если ты не будешь уклоняться от несения крестов, то есть скорбей внутренних и внешних, то ты сделаешься даже великомучеником.

Вот, например, тебе даны четыре креста послушания внешнего: 1) ходить в церковь на всякую службу к началу и выстаивать там до конца; 2) пономарить в малой нашей церкви; 3) заниматься переписыванием; 4) в неделю раз являться в Руссик.

Если ты все это исполняешь по совести, старательно, без лености и ропота, то ты несешь эти четыре креста. К наружным крестам принадлежат явные насмешки от других, укоризны, брань, клевета. Если ты в таких случаях не воздаешь злом за зло, то ты несешь и эти кресты. А внутренние кресты, или тайные, составляются из мыслей и желаний. Например, если ты услаждаешься злыми мыслями: гневными, или блудными, или гордыми и тщеславными, – то ты не несешь тайного твоего креста или тяжести, а, уклоняясь в услаждение таковыми мыслями, не имеешь терпения и мужества, чтобы бороться с ними. Борьба со злыми мыслями есть своего рода мученичество. Вот ты желаешь пострадать за Христа, чтоб турки за веру отрубили тебе голову, а того не знаешь, что можно и малыми делами сделать себя мучеником, потому что и малые дела, совершаемые нами ради Бога, делаются великими. Если я дам тебе и самые малые заповеди, и даже ничтожные, но ты по высокоумию не выдержишь испытания, то и они покажутся тебе страшно тяжелыми и даже невозможными, и ты откажешься от них.

На это Паисий возразил:

– Я на все готов. Только, быть может, я себя не так понимаю. Но желаю исполнить все, что вы мне прикажете, лишь бы только мне сравняться с мучениками. Испытайте, укажите и наставьте меня, как вам угодно.

– Хорошо, – говорю ему, – начнем, при помощи Божией, восходить на степень мученическую снизу вверх, как бы по лестнице, а не сверху вниз, как ты хотеел. Теперь слушай да внимай, а после и делом исполняй. Мученики постились, а ты по четыре раза в день ешь. Так, с этого времени вкушай пищу хотя бы два раза в день. Мученики вовсе чая и не знали, а ты пьешь его два раза в день, да еще по шесть и по семь чашек, а довольно будет для тебя пить чай один раз в день и по три чашки. Мученики мало спали, а ты по восемь часов спишь в сутки. Будь доволен шестью часами. Мученики бдения совершали усердно, а ты всегда дремлешь в церкви на службах. Понуждай себя, чтобы не дремать в церкви. Мученики терпели страшные мучения, а ты ради венца мученического хоть бы от блох и клопов терпел, ни мало действуя, и если они когда будут кусать тебя, то ты терпи ради Бога, не чешись.

Паисий при этих словах, горько улыбнувшись, сказал:

– Вы, батюшка, смеетесь надо мной, как над глупеньким мальчиком. Разве можно такими ничтожными делами приобрести степень мученическую?

– Ну, посмотрим, – сказал ему я, – исполнишь ли ты хотя бы эти ничтожные мелочи. Но не забывай вначале мной сказанного, что общее главное средство к мученичеству – не уклоняться от скорбей, но терпеть их благодушно. Ты хвалишься верой в помощь Божией Матери, но если вера у тебя правильная, то ты можешь у Нея испросить дар мученического подвига и приобрести венец мученический. Ибо это более зависит от веры, и вера многое может. Посмотри, если когда дастся тебе какая либо мучительная страсть или болезнь, тогда терпи, не малодушествуй. Ибо я знаю, что некоторые и выпросили себе крест, а после стали роптать. Так смотри, чтобы и с тобой подобного не случилось. А через эти ничтожные мои заповеди ты увидишь свою немощь и забудешь о мученичестве.

– Если уж в самом деле я не возмогу этого исполнить, – сказал Паисий, – то после этого куда ж я гожусь. Нет, я уверен, что и более этого буду делать, только помогайте мне вашими молитвами и благословите с этого времени начать.

И, поклонившись до земли, принял благословение и удалился.

С этого времени Паисий действительно начал делать все, что было ему велено. Так продолжалось более года, потом он начал ослабевать, иногда побеждался лишним сном, или питием чая, или ел более, иногда жаловался на дремоту в церкви. Дана была ему заповедь молчать за трапезой, а так как он любил говорить, потому более месяца не мог выдержать этой заповеди. Однажды он пришел ко мне и говорит:

– Батюшка, прочия твои заповеди хотя и несовершенно, но исполняю, а одну твою заповедь, которую я считал вовсе за ничтожную, исполнять не могу. Что хотите делайте со мной, смущаюсь, мучаюсь и ничего не могу поделать. Прошу вас, увольте меня от нее.

– Какая же заповедь тебе столь тяжела, что ты нисколько не можешь ее исполнить?

Он отвечал:

– Вы дали мне заповедь, чтобы от укуса блох не чесаться, а ради Бога терпеть. Но чтобы я ни делал, как ни терпел, как ни мужался, не смог вытерпеть. И теперь вовсе исполнить ее не могу. Ведь как бывает. Как будто бес научил ее, окаянную, блоху. Она сидит долгое время на одном месте и кусает так, что как иглой жалит. Терплю, терплю, да и почешу то место, после смущаюсь, совесть укоряет, что преступил заповедь. А иногда до того рассержусь на этих мучителей, что начну бранить их.

Я, рассмеявшись, заметил ему, что мученики еще более терпели.

– Да не от блох, – возразил Паисий. – Мне кажется, что блох никто не вытерпит, – прибавил он. – Это такие окаянные мучители, уж хоть кого доймут. Правда ваша, что опыт – верный учитель, я прежде этого не знал, потому и смеялся над вашими заповедями, об исполнении которых вы часто напоминаете мне и спрашиваете меня.

– Да, – сказал я ему, – я и теперь о том же спрошу тебя. Почему заповеди в точности не исполняешь?

– Да оттого, – отвечал он, – что я на опыте не знал еще сказанного в Писании: «...яко без мене не можете творити ничесоже“ (Ин. 15:5). Но вот и малый опыт мой показал мне, что без особой помощи Божией я ничего не могу сделать доброго. А мое желание мученичества не что иное, как искушение или ревность не по разуму. Куда уж мне до мучеников! Хоть бы в последний чин преподобных попасть. Теперь о мученичестве я перестал и думать. Вижу себя немощным во всех заповедях Божьих и старческих, и меня поддерживает только одна надежда на Божию Матерь и на ваши молитвы.

– Этого-то и надобно было, – заключил я. – Слава Богу, что Он вразумил тебя.

С течением времени Паисий начал просить меня о постриге в схиму. Я отказал ему по причине его молодости и потому, что он мало жил еще в обители, всего два года. Но он и после часто просил меня об этом, указывая на то, что некоторые тоже молодые монахи, но давно уже пострижены. Я объяснил ему, что случилось это по причине тяжкой их болезни. Полагали, что они помрут.

– Если и ты заболеешь к смерти, тогда и тебя постригут, – сказал я ему.

Узнав о моем решении, он предложил мне такой вопрос:

– Если я буду просить Божию Матерь, чтоб Она исходатайствовала мне тяжкую болезнь, для того чтобы поскорее постригли меня в схиму, не грех ли это будет?

Я ответил ему, что это не грех, потому что и некоторые святые испрашивали себе болезни.

– А уверен ли ты, что Божия Матерь исполнит твое прошение? – спросил я его. – Не прежний ли дух самонадеянности побуждает тебя к этому? В таком случае ты не получишь просимого тобой.

При этих словах он возмутился духом и как бы с восторгом сказал:

– Уверен, совершенно уверен, что непременно выпрошу у Нея болезнь.

– Ну, если так, – сказал я ему, – то с этого времени молись Божией Матери, а иначе прежде времени мы не можем постричь тебя не только в схиму, но и в мантию, потому что есть те, которые прежде тебя пришли в Руссик, но еще не пострижены.

В обители нашей установлен обычай совершать постриги в Великий пост. В это время наш Паисий заболел и рад был своей болезни, думая, что, может быть, ради болезни постригут его. Но болезнь прошла, он выздоровел и опять остался непостриженным, а потому желание его и не исполнилось. Он об этом долго жалел. После этого всю свою надежду он возложил на Божию Матерь с уверенностью, что Она скоро или нескоро, но исполнит его желание, которое, впрочем, к удивлению многих, действительно вскоре чудесным образом исполнилось.

Было это так. 15 июня 1867 года, в воскресенье, по выходе из церкви после долгой службы Паисий, встретив некоторых старцев, объявил им свой ропот на прибавление в службе молений о благодетелях. Старцы, услышав ропот, вознегодовали на него. Услышали это и прочие старцы и тоже начали негодовать. Чтобы успокоить братство, я призвал Паисия, и пред другими обличил его в несправедливости его поступка, и тут же сказал ему, что так как он не хочет молиться даже и за великих благотворителей обители нашей, то ему следует оставить нашу обитель и удалиться куда хочет. Паисий смирился, просил прощения, извиняясь, что он сделал это ненамеренно, а затем, придя в мою келью, просил меня, чтобы я не выгонял из обители, а дал бы ему за вину его какой угодно канон. Я сказал ему: „Слово то я произнес для успокоения братии, а на самом деле я не имею намерения отлучать тебя от обители. Но так как ты многократно просил у меня благословения повидать Афон, то теперь для тебя время, к тому удобное. Пойди осмотри те монастыри и скиты, которых ты еще не видел, и побывай на вершине Афона, а к памяти святых апостолов возвратись в Руссик. А между тем братство успокоится, и тогда я объявлю старцам, что ты исправился и опять принят в Руссик“.

Взяв благословение, Паисий в тот же день отправился в путь. Посетив монастыри и некоторые келлии, в одиночку, без проводника он взошел на вершину Афона, что у нас считается делом опасным. День клонился к вечеру, гора в то время была покрыта облаками, и он не мог насладиться окрестной красотой природы, которую очень любил. Потому он решился остаться там ночевать, думая, что, может быть, к утру облака рассеются и он тогда будет иметь удовольствие вдоволь насладиться обозрением красот природы всей Горы Афон. Он не знал, что в облачное время оставаться на горе ночевать опасно. Когда совсем стемнело, наш неустрашимый странник вошел в церковь, помолился перед иконами, осмотрел алтарь, встал на левой стороне и начал за повечерие тянуть четки.

Между тем облака более прежнего сгустились, загудел страшный ветер, засверкали частые молнии и загремел гром. Паисий не терял присутствия духа, стоял бодро и молился. Гроза усилилась еще более. Молния чрез отверстие проникла в храм и начала гулять по церкви. Паисий прижался к стене, думая, что она не коснется его, но вдруг он почувствовал удар в голову, отчего четки выпали у него из рук. У него пробило скуфью, волосы на голове сгорели, платье висело лохмотьями, и все тело его было обожжено. Но при всем этом он еще чувствовал, что может сойти с горы, а потому поспешил удалиться оттуда. И хотя с большим трудом, но смог еще сам спуститься с горы вниз, к Богородичной церкви, где, к счастью его, он нашел двух русских старцев, укрывшихся от непогоды. Те помогли ему дойти до ближнего скита старца Георгия, постника, а тот уже на лодке доставил Паисия в наш монастырь. Все отцы смотрели на него как на чудо, все удивлялись, как он мог в таком положении не умереть, потому что все тело его было повреждено как снаружи, так и внутри. Только лицо да руки остались чистыми, а все прочее было покрыто страшными струпьями.

Когда я первый раз посетил его, он, увидев меня, с воплем возопил:

– Вот, батюшка, уж теперь вы не оставите меня, не откажите мне в вашей милости, постригите меня в схиму поскорее.

Я сказал ему:

– Теперь мы все видим, что на это есть воля Божья, а потому нечего медлить.

Тут он рассказал мне во всех подробностях, как это с ним случилось. На вопрос мой, как он отважился ночевать на вершине Афона в облачное время, он отвечал, что не знал ничего об опасности. При осмотре его докторами оказалось, что молния повредила даже все его внутренности. Доктор, ранее служивший при великом князе Алексее Александровиче, решительно сказал: „Этот больной не может долго жить“. Вследствие этого Паисий немедленно был пострижен в схиму с переменой имени на Гавриил.

После пострига он жил две недели. Однажды я пришел навестить его. Он увидел меня, обрадовался и, устремив взор на меня, протяжно проговорил:

– Батюшка, голубчик, пришел ко мне.

Я подошел к нему и, благословив, сказал:

– Вот видишь, чадо Христово, ты просил с верой у Господа и у Божией Матери мученичества и схимы, теперь все это дано тебе. Сознаешь ли ты это и благодарен ли за полученное тобою чудным образом?

Он отвечал:

– А как же! Сознаю, батюшка, сознаю и благодарю. Но вот беда, не могу терпеть этого ужасного мучения, болезнь ужасно донимает меня.

Я сказал ему:

– Что же? Это-то и хорошо. Через это ты будешь истинный мученик. Ведь ты сам пожелал и просил у Бога и у Божией Матери мученичества или страдания.

– Ах, батюшка, да я и не знал, что так будет больно и люто, – отвечал Гавриил. – Когда начнут сдирать с меня кожу, тогда делается мне до того больно и невыносимо, что я теряю терпение и кричу изо всей моей силы, и так делают со мной каждый день.

– Кто ж сдирает с тебя кожу? – спросил я с удивлением.

– Да доктор, – отвечал он.

Я, обратившись к доктору, спросил его:

– Как вы это делаете?

– Да у него и кожи-то нет, – отвечал доктор. – Все дело в том, что повязки и простыни присыхают к струпьям, и когда нужно переменить их, хоть раз в сутки, тогда оне легко не отстают, а отдираются с усилием.

На это я заметил доктору, что таким образом можно больного вывести из терпения так, что будет роптать, а лучше всего отдать это на его волю.

Тогда Гавриил попросил, чтобы не мучили его более отдиранием струпьев от тела, да и другим чем не беспокоили.

С того времени он стал спокойнее, лежал все время на спине. Приобщался каждый день, быстро слабел. Многие из братии посещали его.

В день кончины его, 27 июня, поутру я посетил Гавриила, хотя он по виду казался очень худ, но разговаривал ясно и бодро. За час до смерти пришел к Гавриилу отец Макарий, духовник. Увидев его, Гавриил попросил: „Мне стало хуже, может быть, умру скоро, прочитайте отходную“. Отец Макарий прочитал ему отходную и, благословив его, сказал ему: „Ты, отец Гавриил, если обретешь милость у Бога, тогда помяни и меня пред Ним“. Он отвечал: „Я вас прошу, батюшка, вы молитесь обо мне, и если я обрету дерзновение у Бога, тогда помяну и вас“. Сказав это, он мирно испустил дух».

Было это 27 июня 1867 года. Через некоторое время одному старцу обители пришлось однажды видеть его душу на руках ангелов и слышать: «Эта душа – наследница райского блаженства».

Схимонах Иустин

Схимонах Иустин84 родился в 1785 году в городе Кинешме Костромской губернии. С юности он был набожен. Хотя в молодости и был женат, имел детей, однако в его боголюбивом сердце семя благочестия с годами зрело приметным и для других образом.

Отличаясь тихостью нрава, прилежанием к церкви, как человек Божий, он пользовался между людьми уважением и уже в молодости начал приобретать опытную рассудительность старцев. Так до 40 лет в подвигах благочестия и протекала его жизнь, когда в 1825 году проявилась для всех пребывающая в нем благодать Божия. В Таганроге во время полевых работ отец Иустин увидел, как из рассекающегося по направлению Таганрога небосклона спускается на землю огненное ветвистое дерево. И так повторилось несколько раз: оно то подымалось вверх, то спускалось вниз. Необычное это явление видел не только он, но и около тридцати других работников из местных жителей, которые были вместе с ним и пред которыми отец Иустин истолковал это явление как знамение о смерти их барина. При этом он предсказал точное время и место его кончины. Барин действительно умер. И после того как все узнали о подробностях его смерти, то оказалось, что предсказание было верным.

С этого времени отец Иустин, стремясь к уединенной жизни и с дозволения своей помещицы, вдовы умершего барина, устроил в близлежащем лесу себе хижину. В этой хижине в полном уединении от мира, в ежедневном подвиге, во внимании к себе, с хранением своей совести провел он следующие 35 лет своей жизни, которые протекли для него быстро и незаметно.

С молитвой, в благодарении Богу за всех и за вся, день и ночь пребывал он в молитве, в труде над очищением своего сердца, в борьбе со страстями и похотями, а более в борьбе с силой бесовской. В самоумервщлении трудился над собой раб Божий ради Господа, ради спасения своей души.

И вот однажды, во время одного из молитвенных своих стояний, когда он, рассматривая окружающую его природу, познавал и всей душой восхвалял Творца всяческих, вдруг сначала над ним, а потом над его хижиной начал кружиться рой пчел. Облетев несколько раз кругом его уединенную хижину, пчелы спустились к его окну и стали на нем устраивать себе жилище. При этом, что странно, не было от них слышно не только обыкновенного, но и никакого шума.

«Выйду, – говорил впоследствии отец Иустин, – бывало, к ним, и, как только приближусь, они и голову мою облетят, по всему моему телу пропутешествуют, и я, бывало, их рукой поглажу. А они, мои пчелки, на это по-своему ласково мне отвечают. Пою ли священные песнопения, а особенно „Достойно есть“, и пчелки начинают как то приятно, усладительно гудеть. Их род был какой то особенный, необыкновенно крупный.

В таком духовном наслаждении и благодарении промышляющему обо всех Богу протекли многие уже дни в моем единоборстве за свое спасение. И вот в одно время мои пчелки, смотрю, стали проявлять беспокойство. Потом одна за другой начали сниматься с окошка и улетать. В недоумении выхожу из кельи и к крайнему сожалению своему вижу, что они всей массой своей, кружась над моей головой, поднимаются все выше и выше, пока наконец совсем не скрылись из вида.

Через три дня после этого управляющий имением перенес деревянную мою хижину в деревню на баню, а меня приставил к церкви старостой. Но я не мог с должным вниманием исполнять эту обязанность, а потому испросил заграничный паспорт и отправился на Святую Гору Афон»85. Было это в 1859 году.

На Афоне отец Иустин поступил в Русский Свято-Пантелеимонов монастырь, где прожил до самой своей блаженной кончины в подвигах иноческого самоотвержения девять лет. Все это время он ни разу не выходил за ограду монастыря. Только на самом закате дней своих задумал поклониться и помолиться святогорским святыням.

И вот 82-летний хилый старец с благословения своего духовника отца Иеронима, не зная ни местности, ни греческого языка, напутствуемый Единым Богом, отправился пешком в путь. По возвращении он рассказывал, что везде, где бы он ни побывал, всюду был радушно принимаем. Но, приближаясь к источнику преподобного Афанасия, из-за крайней старческой немощи заболел. Присутствовавший здесь же случайный прохожий приговорил было его к смерти, но он, собрав последние силы, кое-как подполз к самому источнику и как только по бывшему ему повелению от Богоматери облился текущей там в изобилии водой, то тотчас почувствовал такую крепость в теле, что стал даже на дороге обгонять приговорившего его к смерти спутника.

Они оба благодарили Бога за свершившееся чудо. Но там же, у источника, случилось еще, по-видимому, незначительное обстоятельство, которое доказывает, до какой малости человеколюбивый Бог исполняет желания своих избранных. В имеющийся у него стеклянный сосудец отец Иустин набрал из священного источника уврачевавшую его воду. Приближаясь к монастырю, он заметил, что сосуд протекает. Со скорбью и сердечным сожалением, что не донес воду, возвратился старец в свою келью, но вот чудо: взяв в руки треснувшую бутылочку, он вдруг заметил, что течи в ней уже не оказалось. Трещина сама собой, Божьим повелением, исчезла. И более трех лет вода в ней после того не умалялась, хотя до самой своей кончины старец, рассказывая про это чудо, раздавал всем эту благословенную воду.

В 1868 году блаженный старец начал заметно слабеть, пока, наконец, 25 ноября, как догоревшая свеча, не угас, оставив в сердце братии вечную о себе память. Вот что записал в своем дневнике в день кончины старца архимандрит Михаил (Козлов): «Он отличался предельной простотой. Жизнь проводил в воздержании и был усерден в монашестве. Рассказывал, что никогда ничем не лечился, ни одного раза не открывал крови, даже самое незначительное лекарство принимать считал за грех, говоря так: „Если угодно будет Богу, чтобы я был здоров, то Он вылечит меня Сам без всяких лекарств и человеческих пособий. А если угодно Ему, чтобы я похворал или вовсе умер, да будет на то Его святая воля“.

Отец Иустин роста был высокого, телосложения крепкого, имел на голове и бороде обильные и седые волосы. Лицо его было чистое и приятное. За простоту я уважал этого старца и часто посещал его келью. Перед смертью он занемог, физические силы его постепенно начали ослабевать, аппетита не было, вот и вся была его болезнь»86.

Монах Клавдий (Мошков)

Монах Клавдий (в миру Кодрат Иванович Мошков), сын православного крестьянина, был родом из Херсонской губернии Николаевского уезда. Будучи 20-ти лет от роду, просился у родителей отпустить его в монастырь, на что получил от них благословение. После чего в 1864 году он отправился в Иерусалим и прожил там три года при Русской миссии, исправляя в церкви послушание псаломщика.

Отяготившись тамошней городской суетой, он оставил Иерусалим и отправился на Афон, где и определился в Русский святого Пантелеимона монастырь, в котором проходил различные послушания: был архондаричным, пел на клиросе, писал синодики, затем послан был в Константинополь, где находился на подворье монастыря.

По прохождении испытаний на послушаниях, которые он исполнял безукоризненно, Кодрат Иванович до отъезда Великим постом 1871 года в Константинополь был пострижен в мантию и наречен Клавдием. В 1873 году, по возвращении из Константинополя, по благословению старцев он ходил на клирос, где был помощником уставщика, а в свободное от богослужений время продолжал вписывать в синодики имена для поминовения. Таким образом, жил тихо и спокойно, продолжая исполнять монастырские послушания, наложенные на него, до начала 1876 года.

После этого он впал в большое искушение, которое из-за особенного своего назидательного характера счел нужным описать его духовный отец иеросхимонах Иероним: «На 25 января 1876 года служили в обители всенощное бдение, которое в этот день совершается ради памяти святителя Григория Богослова. В этот день к песнопениям и молитвословиям святителя Григория прилагалась служба Пресвятой Богородице ради празднуемой в этот же день памяти чудотворной ее иконы „Утоли моя печали“. Во время бдения, когда на вечерне на стиховне пели стихиры Божией Матери, певчие по обычаю стояли посреди церкви. Сзади певчих стояли паломники, из числа которых один был бесноватым. И вот этот бесноватый внезапно вскрикнул так сильно, что перепугал многих стоявших в церкви. Отец Клавдий, как он сам потом говорил, перепугался так, что чуть не упал. Испуг так поразил его, что он некоторое время и в келье своей не находил покоя. В то время он задал себе такой вопрос: „Если я так сильно испугался крика беснующегося человека, то что со мною будет во время часа смертного, когда представятся бесчисленнейшие, безобразнейшие, озлобленные духи и будут вопить и кричать?“

Подобные мысли заставили его задуматься о всей своей жизни, что он и начал делать и затем горько плакал о грехах своих. Это продолжалось с ним две недели. Он беспрестанно плакал. Потом начал понемногу успокаиваться и в это же время стал замечать, что какой-то помысел ясно и отчетливо распоряжается им, как молиться и что читать.

Однажды он пришел к духовнику и спросил его об этом помысле. От Бога он или нет и следует ли его слушать или не должно? Духовник ему ответил, что это бывает и от Бога, и от врага и что надобно строго следить за собой и обо всем открывать духовнику, потому что и прелесть если вначале кого прельщает, то всегда делает это как бы с доброй стороны и так тонко и так запутанно, что неопытному никак невозможно сего разрешить и понять.

Отец Клавдий усомнился в духовной силе отца Иеронима. Дьявол подал ему мысль, что он сам лучше духовника во всем этом разберется. А если самомнение утвердится в подвижнике, то он начинает свысока смотреть на своего духовного отца. Враг внушает ему, что духовник духовно ниже его, что он не в силах разобраться в его сложных проблемах. Если подвижник начнет верить таким помыслам, то обрывается духовная связь между ним и духовником, и он остается без благодатной защиты. Недоверие духовнику есть в конечном счете недоверие к Богу. И не имеет решающего значения, действительно ли высок духовный уровень у духовника или нет. Решающее в отношении духовника с учеником – доверие. Если подвижник из-за любви к Богу полностью доверился духовнику, то Бог за его доверие никогда не допустит, чтобы духовник ошибся в отношении его, какого бы духовного уровня не был сам духовник. Скорее, наоборот, только через такого духовника Он будет открывать подвижнику Свою волю. Но если это доверие шатко или оно вообще отсутствует, то подвижник удаляется от Бога и впадает в прелесть. Искуситель подсовывает ему новый помысел, что где-то есть очень хороший духовник, что он должен искать его, и подвижник пускается в бесконечный круговорот поиска высокодуховного старца, и этот поиск обрывается только в момент его смерти.

Монаху Клавдию помысел внушал, что он достоин священства и вскоре будет рукоположен в иеромонаха. Он не открыл этого помысла своему духовнику, так как другой помысел его убедил, что этот духовник не в состоянии постичь происходящего с ним. Недели через две он был назначен в Константинополь на послушание, но поверил своему помыслу и всеми силами старался остаться в обители. Ему было сказано о послушании в субботу, 13 марта, а в ночь на 14-е должен был прийти пароход, на котором он должен был отправиться в Константинополь. Но Клавдий отговорился тем, что ему поздно сказали об этом и он не успел собраться. Старцы благословили его остаться в монастыре до другого парохода, не подозревая об его умысле.

На другой день, с 14-го на 15 марта, уже поздно, перед полуночью, отец Клавдий внезапно прибежал в келью отца игумена, которому открыл, что он так напуган в келье страшилищами, что от испуга и волнения чувствует сильное стеснение в груди, и притом просил облечь его в великую схиму. Отец игумен его как мог успокоил и приставил к нему людей, чтобы те понаблюдали за ним. По благословению отца игумена отец Клавдий провел эту ночь в архондарике при людях и освещении, лечь в постель не смог, а просидел в качающемся стуле, сделанном специально для больных.

На другой день отец игумен доложил отцу духовнику об этом деле. Духовник позвал к себе отца Клавдия и говорил ему: „Ты жаловался на страхования, но причины не открыл. Что тебя так перепугало? Ты обо всем должен подробно рассказать, а иначе погибнешь“. Тогда тот раскрыл подробно все, что с ним случилось, и объяснил, что когда он начал доверять тому помыслу, который принялся им повелевать, то мало-помалу этот помысел начал приказывать ему совершать дела сомнительные. Например, сначала заставлял молиться Богу, потом приказывал ходить по келье, а потом приказывал прыгать с пением тропаря „Богоотец убо Давид“.

„Я, – говорил отец Клавдий, – усомнившись, спросил его, для чего это требуется. Помысел отвечал мне, что это требуется для того, чтобы показать его послушание, после этого он обещал, что я получу великие дары от Бога. Я ему говорил, что сомневаюсь в этом, мне совесть говорит пойти спросить духовника.

На это мне было отвечено, что, когда Сам Бог тобою распоряжается, в таком случае духовник тебе не нужен. А чтобы я убедился, что все это от Бога, то мне будут показаны знамения и чудеса: «Вот смотри на эту стену, ее сейчас не будет», – говорил мне помысел. Я смотрю, а стены нет. «Смотри на потолок, его не будет». Я смотрю – потолка нет. «Смотри на помост, все доски будут двигаться». Я смотрю на помост – все доски ходят. Потом помысел говорит мне: «Теперь ты не должен сомневаться, встань и молись пред иконой Божией Матери». И я, когда стал молиться, вдруг вижу: около иконы явилось небольшое розовое пятно, которое вскоре превратилось в букет цветов, по всей келье разлилось благоухание, а от иконы показались светлые лучи, которые прямо мне освещают лицо. В это время помысел говорит мне: «Глотай, глотай, это дары Божии». И я глотал их. Потом говорит: «Приложись к иконе». И когда я приложился к иконе, то из иконы вылезла благословляющая рука. После чего помысел сказал: «Сейчас придет Спаситель и причастит тебя, чтобы ты уже не имел надобности в Причащении». И действительно, кто-то взошел в образе Спасителя и причастил меня чем-то вроде белой кашицы, и я, когда положил поклон, увидел лапы вместо ног и, пришедши в великий страх и ужас, выскочил из кельи и побежал к отцу игумену“.

Духовник спросил его: „Для чего ты пожелал видеть эти видения, когда знаешь, что они запрещены и что они душепагубны? Притом тебе же было сказано, чтобы ты открывал все подробно и о добром, и о худом“. На это он сказал: „Необыкновенное желание приблизиться к Богу и получить извещение о получении надежды на спасение заставило меня так поступать. Но теперь я уже знаю свою ошибку и начал бояться, как бы мне не погибнуть за то, что я бесов слушал и им кланялся“.

Духовник на это сказал так: „Если ты вполне сознаешь свою ошибку, и считаешь все это за прелесть, и от всего отрицаешься, и в этом каешься, то ты получишь прощение от Бога“. Потом духовник сказал, чтобы он ничему этому не верил и подобных вещей не принимал, но обо всем бы спрашивал, а если что случится, то чтобы открывал, и для успокоения его прочитал разрешительную молитву и отпустил его.

С этого времени отец Клавдий совершенно успокоился, но стеснение в груди его не прекращалось, а усиливалось. Поэтому он был перемещен в больницу, где пролежал неделю, часто причащаясь Святых Таин, и мирно скончался 23 марта 1876 года вечером»87.

Монах Азарий (Попцов)

Монах Азарий88 (в миру Александр Иванович Попцов) родился в городе Вятке. Окончив курс богословия в Вятской семинарии и получив звание учителя, он некоторое время был преподавателем греческого языка в одном из уездных духовных училищ. В вятской семинарии он познакомился со святогорцем отцом Сергием (Весниным), который произвел на него огромное впечатление. Он зачитывался его книгой об Афоне и мечтал сам попасть в удел Божией Матери. Наконец его мечта осуществилась, и он, приехав на Афон, 3 ноября 1851 года поступил в Руссик, где 17 декабря 1852 года был пострижен в мантию. Послушание проходил секретарем при российском консульстве в Солуни, в обители на клиросе, уставщиком и в библиотеке.

Отец Азарий обратил на себя внимание отца Иеронима своим глубоким природным умом, соединенным с проницательностью, а также неистощимым чисто русским живым юмором. Его смело можно назвать создателем библиотеки Руссика. До него библиотека насчитывала только несколько сот древних греческих рукописей и актов, а при нем началась целенаправленная реорганизация библиотеки и увеличение книжного фонда. Он начал систематизировать имевшийся в наличии архивный материал и поставил вопрос о строительстве нового здания библиотеки монастыря. Отец Азарий привел в порядок монастырскую библиотеку, приобрел огромное количество книг как современных ему, так и древних, наладил отношения со многими издательствами того времени.

Отец Азарий благодаря усидчивости и упорному труду быстро освоился, изучив жизнь монастыря, вошел во все дела и стал, можно сказать, правой рукой отца Иеронима и отца Макария. Всякое дело, так или иначе касавшееся монастыря, не прежде начиналось, как старцы посоветуются с отцом Азарием. Никакия бумаги монастырские не миновали зорких его глаз, и все советы его и замечания имели в глазах старцев весьма важное значение.

Особенную услугу оказал отец Азарий монастырю во время распри русских с греками из-за прав на монастырь. Отец Азарий, можно сказать, один вынес эту борьбу на своих могучих плечах.

Посреди деловой и весьма сложной обширной официальной переписки отец Азарий находил время еще и для того, чтобы писать для газет исторические очерки о монастыре.

Его перу принадлежат статьи, печатавшиеся в некоторых константинопольских, афинских и российских газетах89. Под псевдонимом «Любитель истины» эти статьи были изданы в 1874 году на трех языках (русском, греческом и французском) отдельной книгой под названием «По поводу вопроса об Афонском монастыре святого Пантелеимона»90. Спокойное изложение фактов истории и трезвый взгляд на дело много содействовали положительному решению греко-русского спора. Ему же принадлежала мысль о публикации всех известных, имеющихся в наличии древних документов обители и об издании их в русском переводе. В 1873 году его чаяниями данная книга под названием «Акты Русского Пантелеимонова монастыря» была напечатана. До сих пор она является основным источником для изучения истории монастыря. Эту книгу высоко оценил большой знаток афонских древностей епископ Порфирий (Успенский)91. В 1876 году отец Азарий издал также книжку «Тринадцать писем Патриарха Григория», в которой поместил личные переводы писем священномученика Григория V, Патриарха Константинопольского, зверски убитого турками в 1821 году.

Не остались без должной оценки заслуги отца Азария и в научных кругах России. Он был принят членом-корреспондентом Церковно-археологического общества при Киевской духовной академии.

Перу отца Азария также принадлежат еще несколько его трудов, не утративших своего значения и ценности и в настоящее время. Это «Вышний покров над Афоном», «Афонский патерик». Сохранились также в рукописном виде его некоторые духовные и научные заметки92. Его ясное осознание того, где он подвизался, хорошо показывают слова, записанные в предисловии книги «Вышний покров над Афоном»: «Святая Гора Афонская, удостоившаяся быть жребием евангельского слова Пресвятые Госпожи Девы Богородицы, по ее неложному обетованию, была, и есть, и должна быть даже до скончания века предметом ее любви и нежного промысла о всех посвятивших себя в ней трудам подвижнической жизни. Бесчисленные опыты оправдали и оправдывают ее Божественное обетование. С материнской заботой надзирая Святую Гору Афонскую, как Свое наследие, Богоматерь в некоторых случаях иногда явно и чувственно являлась и является на помощь требующим от нее помощи. Временами же необыкновенными знамениями от Божественного Своего лика, на иконах изображенного, являла неизъяснимую Свою благость, и державное заступление, и Промысел, а всего более незримо и таинственно изливает благодатные дары Свои на Свой евангельский жребий и на удостоившихся в нем проходить путь жизненный под крестом иноческого отречения и царствует над ними как Царица неба и земли»93.

Духовная жизнь его неразрывно связана с его духовным отцом – отцом Иеронимом, с которым он имел тесную связь как в обычных, так и в духовных делах, чему свидетельство его многочисленные письма к отцу Иерониму из Константинополя94, где он долгое время жил.

Отец Азарий был истинным сыном своей обители. Он переживал за любую мелочь, которая касалась дел обители. Вот что он пишет в одном из писем: «Не скажет ли кто мне, что я хлопочу о пустяках. О пустяках! Да ведь и горы составляются из песчинок, а не из самих гор. Так как же презирать нам и гроши! А мне кажется, так мы должны благодарить Бога и благодетелей своих за все, даже и за самую малость. Ведь крупных, миллионных доходов у нас нет. Так зачем же нам убегать от мелочей? Мне кажется так: мы должны бы все – и крупные и мелкия, – все складывать вместе в одну нашу сокровищницу»95. Его неустанные заботы о материальном состоянии обители хорошо видны также в письмах96 к эконому монастыря иеросхимонаху Павлу (Дурневу)97.

Несмотря на свой высокий интеллектуальный и духовный уровень, отец Азарий отличался крайним смирением и кротостью. Ему неоднократно предлагали рукоположение в священный сан, но он всегда отказывался, считая себя недостойным такого высокого служения.

При встрече с каждым человеком кланялся ему до земли и целовал ему руку, объясняя это тем, что каждый человек есть храм Божий.

Одним из многочисленных заслуг отца Азария было то, что он подготовил во всех отношениях достойного себе ученика и преемника в лице отца Матфея (Ольшанского), с которым интенсивно переписывался во время его пребывания в Константинополе98.

Преставился монах Азарий 4 апреля 1878 года от воспаления желудка.

Схимонах Матфий (Ольшанский)

Схимонах Матфий99 (в миру Михаил Павлович Ольшанский) родился 5 ноября 1840 года в купеческой семье города Купянска Харьковской губернии. По окончании школьного образования некоторое время принимал участие в торговых операциях своего отца. Наряду с общим развитием душевных сил и способностей в юноше Михаиле все более и более укоренялась и развивалась религиозная настроенность. Его мало занимала городская торговая жизнь с ее коммерческими интересами. В сердце его постепенно зрело решение оставить суетный мир и уйти в монастырь, чтобы там, в монастырской тишине, всецело и нераздельно посвятить себя на служение Богу. Выбор его пал на Оптину пустынь.

И вот, оставив, по слову Спасителя, дом, родителей и вся красная мира сего, 19-летним юношей Михаил удаляется в скит, состоящий при Оптиной пустыни. Здесь под руководством великого старца иеросхимонаха Макария получил он первые уроки иноческой жизни. Эти уроки были особенно важны и необходимы для молодого послушника: они научили его терпению, смирению, послушанию и строгому вниманию к себе – добродетелям, которые потом составили главные черты его характера.

Около трех лет пробыл он в Оптиной, исполняя разнообразные послушания. Смерть старца Макария (в 1860 году) нарушила течение его мирной жизни. Михаил стал все чаще думать об Афоне. Монашество афонское со своими тысячелетними традициями, с идеалами высокосозерцательной жизни давно привлекало его внимание. На Афоне, вдали от мира, в безмолвии мечтал он созидать свое спасение. Там безвестные миру иноки совершали высокие аскетические подвиги, восходили на высшия степени христианского совершенства.

Там при полной бедности внешней обстановки господствовало духовное довольство и ярким пламенем горела чистая любовь к Богу и людям. Там ревностно и благолепно совершались продолжительные церковные богослужения. Одним словом, Афон вполне отвечал его желаниям. Ему захотелось самому повидать ту жизнь, поучиться ей у богомудрых старцев, которых немало было в то время на Афоне. Недолги были сборы. Взяв благословение у начальника скита отца Амвросия, Ольшанский отправился в путь.

Михаилу было 22 года, когда он прибыл на Афон и вступил в братство обители святого великомученика Пантелеимона. Скоро острый ум и постоянная сосредоточенность молодого послушника обратили на него внимание старцев обители. Он был послан в здешнюю афонскую греческую школу в Карее для изучения греческого языка. В 1865 году Михаил был пострижен в монашество и наречен Матфеем. А через два года послан в посольскую церковь Константинополя певчим.

У него рано развилась охота к пению. В Оптиной он пел на клиросе и был канонархом. И здесь, на Афоне, эта склонность сохранилась у него до самой смерти. Иногда, уже будучи почтенным старцем, он раскрывал ноты и один в своей келье распевал догматики.

Занимая послушание певчего при посольстве, отец Матфей не оставлял и своих работ по самообразованию. Он брал уроки турецкого языка, французского, тщательно изучал греческий, древний и новый языки, пополняя в то же время свои знания и по общеобразовательным предметам.

В 1873 году он был вызван в монастырь и назначен помощником библиотекаря отца Азария, с которым уже давно имел деловую и духовную связь. В следующем году он был послан опять в Константинополь по делу греко-русского процесса и был там до конца 1875 года. В 1878 году отец Матфей после смерти библиотекаря, почтенного старца монаха Азария, заместил его должность старшего библиотекаря и вместе с тем монастырского граматевса (секретаря). Такое назначение вполне соответствовало его склонности. В библиотеке он проводил все свое время, роясь в книгах, знакомясь с их содержанием. Тридцать три года заведовал он ей, и за этот период времени он сделал огромную работу для расширения и обогащения монастырской библиотеки, которая в его время благодаря его любви и неусыпным заботам встала в один ряд с лучшими книгохранилищами Афона – Ватопедским и Великой Лавры. Чтобы судить о трудолюбии отца Матфея, о его любви к книгам, надо принять во внимание то, что при нем библиотека увеличилась более чем вдвое, а число книг и рукописей достигло почтенной цифры (более 20 000 томов). Он сам присматривал текущую литературу и все полезное выписывал для монастыря.

Отец Матфей не только привел библиотеку в образцовый порядок, обогатил ее многими ценными экземплярами греческих и южнославянских рукописей, имеющих важное научное значение, но его стараниями само здание старой библиотеки было вновь отреставрировано и увеличено прибавлением нового этажа. Как истинный любитель древностей, он с любовью относился к разным древним достопримечательностям. Его трудами была приобретена и впоследствии значительно увеличена новыми редкими экземплярами нумизматическая коллекция при монастырской библиотеке. Немало терпения, времени употреблялось им, чтобы научно определить значение какой либо истертой монеты или исторического достоинства какого-нибудь пожелтевшего листа пергамента. Как знаток византийской письменности, археолог и опытный палеограф, отец Матфей был много полезен молодым ученым, приезжавшим на Афон за материалами.

Каждому, кто посещал Святую Гору с научной целью, приходилось иметь дело с отцом Матфеем. Он радушно принимал всякого приходящего к нему за советом или какой либо справкой и с полной готовностью делал для просящего все, что мог. С обширными разнообразными сведениями по многим отраслям знаний в нем соединялась готовность поделиться этими сведениями с каждым человеком, искавшим общения с ним. Обладая громадной памятью, он и сам был богатой живой библиотекой, которой можно было пользоваться всякому. У него всегда можно было встретить теплый прием и участливое слово. Простота общения, мягкость и деликатность делали его приятным собеседником. Он переписывался с такими выдающимися востоковедами России того времени, как И. С. Пальмов, А. А. Дмитриевский, Н. Ф. Красносельцев, И. Е. Троицкий, А. И. Алмазов, В. М. Истрин, Е. К. Редин, Н. П. Кондаков, А. С. Павлов, П. А. Сырку и другия, письма которых сохранены в архиве монастыря100. Также он имел переписку с известными французскими учеными Емилем Леграном101 и Луи Пети102.

Заслуги отца Матфея для науки были достойно оценены всеми, кто интересовался тогда историей христианского Востока. Он был признанным авторитетом для Русского археологического института в Константинополе, сотрудником которого он состоял с 1896 года. Он был по заслугам оценен и на Западе: Парижская академия наук прислала ему в 1902 году диплом, присвоив звание своего члена. Афинское историко-этнографическое общество считало его полезным своим членом еще с 1895 года.

Не чужд был отец Матфей и монашеского подвига. Он был истинным носителем лучших иноческих заветов, умел соединять свой аскетизм с практической деятельностью. В первую очередь он был настоящим послушником своих духовных отцов – отца Иеронима и отца Макария. Находясь на послушании в Константинополе, он не прерывал духовного общения с отцом Макарием и постоянно переписывался с ним103.

После смерти старцев его духовным отцом стал иеросхимонах Агафодор (Буданов), и, несмотря на относительную молодость нового духовника, отец Матфей проявлял безграничную преданность ему до самой своей смерти, чему свидетельство его обширная переписка с ним104.

Последние десять лет отец Матфей почти никуда из кельи не выходил. Это давало ему возможность больше заняться самоуглублением и анализом собственной души, заглянуть в ее тайники, заняться достижением нравственного идеала. Ему известны были все оттенки той борьбы, какую враг ведет с каждым истинным христианином. Он знал богатство души человеческой с ее неумолкаемым движением чувств и темными глубинами страстей. И тот светлый облик отца Матфея, который привлекал к нему многих, был не что иное, как плод неустанной 50-летней работы над собой.

В половине августа 1911 года отец Матфей занемог. Сначала он не придавал этому никакого значения, объясняя дело легкой простудой. Но время шло, а улучшения не было. Призванный врач не нашел ничего серьезного. Между тем при отсутствии каких либо резких симптомов силы его угасали, организм слабел и отец Матфей таял с каждым днем. 27 августа он принял постриг великой схимы с именем Матфий. Умирал он напутствованный всеми таинствами Святой Церкви, окруженный всеобщей любовью и заботой. До последнего вздоха шептал молитвы и был в полном сознании. В ночь на 3 сентября в последний раз старец удостоился приобщиться Святых Христовых Таин и затем тихо и мирно предал дух свой в руки Господа. На другой день после Литургии и соборного отпевания многочисленная братия проводила тело искренно уважаемого всеми отца Матфия на место вечного упокоения.

Иеромонах Василий (Селезнев)

Иеромонах Василий (в миру Владимир Дмитриевич Селезнев) был родом из города Воронеж. Поступил в Русский Пантелеимонов монастырь в 1851 году, где был пострижен в мантию в 1852 году. Он сразу привязался к духовнику Иерониму, был одним из лучших его послушников, за что Бог сподобил его многих духовных даров. Рукоположен в иеродиакона 3 июля 1856 года, а в иеромонаха – 8 сентября 1857 года. Иеромонах Василий выполнял послушание иконописца, так как обладал даром рисования. Он устроил в монастыре первую иконописную мастерскую, где собрал несколько одаренных иноков-иконописцев. Некоторые написанные им иконы посылались в Россию, и многие из них стали там чудотворными105. Ряд икон, написанных им, был предназначен для поднесения в дар Их Величествам Высоким Особам.

В 1867 году схимонах Василий написал для Пантелеимоновского храма икону святого великомученика Пантелеимона, которая с тех пор прославилась многими чудесами. Икона эта в большом позолоченном киоте находится у правого столпа напротив архиерейской кафедры. Написана на цинке. Риза на ней серебро-вызолоченная, с камнями106.

Кроме иконописи он выполнял послушание певца, пел партию второго тенора. Он был очень любим братией. Вот что пишет о нем отец Селевкий (Трофимов): «Любезный живописец был исполнен всеми дарованиями: был живописцем, чтецом, певчим, канонархом. Он очень прост и ко всем любовь имеет. Бог помог ему расписать половину [Пантелеимоновского] собора, и он, вероятно, все окончил бы, но с ним случилось несчастье: оборвался с лесов, с самого верха, крепко разбился и был долго болен. Теперь он часто служит. И как он умилительно служит и хорошо читает! У отца Василия особенно замечательны его большие и проницательные глаза».

После падения с лесов в 1875 году старцы благословили отца Василия поехать в Россию на лечение, где он прожил на подворье в Москве целый год и часто переписывался со старцами Иеронимом и Макарием. Болезнь и суета мира наводили на него грустные мысли. «При размышлении о смерти, – писал он, – невольно обладает мной боязнь, чтобы не встретить смерть не готовым и не прийти бы на место мучения. Это бывает особенно в минуты горького моего плача о грехах моих, о своем нерадении... скажу Вам просто откровенно, как духовному моему отцу, чем больше усиливается плач о своих недостатках, грехах и страстях и отрекаюсь от них, тем более страдаю от них. Чем больше стараюсь успокоить себя, тем более чувствую себя растерзанным и возмущенным. Плачь, окаянный, да не напрасно, а за свои грехи и за обиду ближнего, за свою смерть»107.

Преставился отец Василий 27 ноября 1878 года от водянки. Через три года по афонскому обычаю откопали его останки, и когда принесли отцу Иерониму его желтую главу, то отец Иероним поцеловал и высказался: «Вот и мы, бывало, осуждали его, а Господь благоволит к нему».

Иеросхимонах Иезекииль (Сливкин)

Иеросхимонах Иезекииль (в миру Игнатий Васильевич Сливкин) родился в 1810 году в крестьянской семье села Ликинки Тульской губернии. Его мать звали Маврой Федоровной. Его отец Василий бежал от своих господ в Бессарабскую область, в г. Кишинев. Но вскоре он там умер и оставил сиротами четверых детей: мальчиков, Игнатия и Сергея, и двух девочек, Евдокию и Ирину.

Мать хоть и была молодой женщиной, не более 30 лет от роду, но ей было очень тяжело на чужбине прокормить четверых детей. Игнатий был старшим и старался изо всех сил помогать матери. Порой ему приходилось выполнять тяжелые мужские работы. Вскоре мать вышла замуж, и малышам попался злонравный отчим, который с ними обращался жестоко, особенно с Игнатием. Истерзанный побоями мальчик находил утешение в молитве. Он твердо верил, что зло будет побеждено, что любовь Божия всесильна и если бы не его грехи, то помощь от Бога была бы немедленной.

Отчим отдал Игнатия на службу одному местному барину, Михаилу Петровичу Иванчину-Писареву, который по милости Божией оказался очень добрым и набожным человеком. Он вник в тяжелое положение семьи Игнатия и начал им посильно помогать. Часто приглашал всю семью к себе домой и детей угощал разными сладостями. Во время одной такой встречи он сказал матери Игнатия: «Этот твой сын родился счастливым, ему предстоит служить Царю Небесному». Тогда гости не поняли, о чем он говорит, но впоследствии отец Иезекииль, уже бывший монахом, вспоминал это пророчество своего барина.

После трех лет служения у барина Игнатия отправили в Москву, где отдали в ученики Никанору Григорьевичу Сухареву, мастеру по деревянным делам. И опять по милости Божией новый хозяин был добрым и заботливым человеком. Мастерская у него была около Высокопетровского монастыря, и юный Игнатий часто заходил туда, имея возможность благодарить Бога за свою судьбу.

Мастер позаботился, чтобы Игнатий получил начальное образование, он купил ему азбуку и всемерно способствовал в обучении. В монастыре Игнатий познакомился с иеромонахом Иеремией, который стал его первым путеводителем на пути спасения души. Отец Иезекииль впоследствии писал: «Вся моя жизнь в Москве проходила в дружбе с монахами, я так их полюбил, как ангелов Божьих»108.

В это время зародилась в его сердце заветная мечта – самому стать монахом. И когда обучение его у мастерового завершилось, он отправился в Святую Троице-Сергиеву Лавру, к мощам преподобного Сергия Радонежского, получить благословение на монашество. Здесь он встретился с монахом со Святой Горы Афон, который рассказал ему об уделе Божией Матери, и благодать утвердила Игнатия в его намерении стать монахом.

Он решил подвизаться на Афоне. Когда вернулся домой, то начал просить своего барина разрешить ему пойти в монастырь. Услышал Бог молитвы Игнатия, и отпустил его барин. После многих препятствий Игнатий добрался до Одессы, но чиновники не дали ему заграничный паспорт для выезда на Святую Гору Афонскую. Тогда по совету одного старца Игнатий отправился туда по суше, по дороге останавливаясь в монастырях.

Так он добрался до Нямецкого монастыря, где из-за неимения средств для продолжения пути ему пришлось остановиться. Так как он был хорошим столяром, то оказался очень полезен монастырю, выполняя различные столярные работы. Только через два года он смог продолжить свой путь.

В августе 1832 года он прибыл на Святую Гору. Сначала он жил в монастыре Зограф, а через пять месяцев перешел в Ильинский скит. Здесь принял его иеросхимонах Павел, игумен скита, который очень его полюбил и стал его духовным отцом. Игнатий выполнял послушание столяра, а через год его постригли в мантию с именем Израиль. В 1835 году его рукоположили в иеродиакона.

В это время враг человечества навел на него страшную плотскую страсть «так сильно, что он боролся с ним день и ночь. На этом дьявол не успокоился и, когда он вставал ночью на молитву, наводил на него великий страх, да так, что не мог он ни перекреститься, ни поклоны делать, а только поднимал руки к небу и, так крестообразно стоя, искал помощи от Господа Бога и Пречистой Матери Его, творил Иисусову молитву и Божией Матери, и только после этого он мог делать поклоны. После молитвенного стояния, когда он ложился на постель и засыпал, дьявол начинал его сильно давить. Отчего он в страхе пробуждался. «Верно, так было Богу угодно, – писал он впоследствии, – по попущению духовному, что врагу была дана возможность надругаться надо мной, грешным, для моего смирения и в душевную мою пользу»109.

Отец Павел, видя многие духовные добродетели отца Израиля, вознамерился сделать его наместником, но дьявол возмутил против этого намерения некоторых из братии, которые говорили, что отец Иезекииль не достоин этой должности, он только что рукоположен и вдобавок на богослужении плохо читает.

Отец Павел всячески старался обучить его богослужебной практике и привить навыки управления скитом. Он ни секунды не позволял ему быть в праздности. «Как только я выйду из церкви, – писал отец Израиль, – он гонит меня без оглядки в келью. Главная цель его заключалась в том, чтобы меня как можно скорее просветить и возвести на высокую духовную степень»110.

Особенно переживал отец Павел, когда отец Израиль очень плохо читал во время богослужения. Сам отец Израиль понимал это и очень старался исправить свою речь, но безуспешно. Так продолжалось до тех пор, пока он не стал со слезами и поклонами молить о помощи Пресвятую Богородицу. Всю ночь он молился. И только к утру, упав от изнеможения на пол, заснул.

На следующее утро случилось чудо. На службе ему надо было читать канон. И его как будто подменили. Он начал читать так выразительно и внятно, что все удивились. Особенно удивился сему отец Павел. Когда он узнал о происшедшем с отцом Израилем ночью, он возблагодарил Божию Матерь за ее милосердие и материнскую заботу.

Вскоре после этого Бог попустил учителю и ученику новое искушение. В скиту произошел раздор между малороссами и великороссами, и ради сохранения мира отец Павел решил оставить скит и игуменский пост и с группой монахов-великороссов разойтись по нескольким маленьким келлиям. Отец Израиль поселился во Введенской келлии Ставроникитского монастыря. Вскоре Божья Матерь утешила огорченных русских монахов и устроила так, чтобы их пригласили не в какой-нибудь скит или в келлию, а в царский великий Русский монастырь святого великомученика Пантелеимона.

Отец Павел с несколькими русскими монахами обосновался в Руссике, но через 8 месяцев он умер. И тогда вновь в Руссике стал вопрос о наставнике русских монахов. Отец Израиль был одним из кандидатов на этот пост, но он смиренно осознавал, что не имеет достаточных духовных даров, чтобы взять на себя такую огромную ответственность. Тогда он сам проявил инициативу и обратился с просьбой стать пастырем русских в Руссике к отцу Иерониму (Соломенцову), кандидатуру которого на этот пост одобрял и духовник отец Арсений. В отце Иерониме он обрел нового духовника, которого полюбил всем сердцем. «К отцу Иерониму, – писал он, – имел безграничную любовь, увидел в нем многие дарования духовные»111.

Отец Израиль смог уговорить отца Иеронима (Соломенцова), и тот согласился стать духовником русских, и тогда по благословению отца Арсения русские монахи Руссика обрели нового духовника. В это самое время отцу Израилю приснился его усопший духовный отец Павел, который призывал его присоединиться к русским монахам в Руссике, и он, немного думая, исполнил благословение своего усопшего духовника. Вскоре он был рукоположен в иеромонаха, а через месяц вместе с отцом Иеронимом был пострижен в схиму и был назван Иезекиилем. С этого времени он стал правой рукой отца Иеронима и поровну разделял с ним огромные заботы по восстановлению монастыря.

В 1843 году его послали на Дунай, где монастырь занимался ловлей и зоготовлением рыбы и где постоянно находилось до десяти человек братии, которые нуждались в духовном руководстве. Их духовное окормление и было новым послушанием отца Иезекииля. Здесь враг опять ополчил против него немощных братий, из-за чего огорченный отец Иезекииль помышлял даже оставить монастырь. Тогда к нему во сне явилась икона Успения Божией Матери, и голос из нее сказал ему: «Ты мне обещал терпеть все напасти, а теперь изнемогаешь?»112

Ища утешения, отец Иезекииль отправился в Киево-Печерскую Лавру, где встретился со схимницей Ефросинией, которая сказала ему: «Зачем ты сюда пришел, оставил Святую Афонскую Гору, пришел сюда на соблазн, ступай отсюда поскорей назад». Этот случай убедил отца Иезекииля, что он в искушении и что надо ему немедленно возвращаться в родную обитель. Что он и сделал.

Но вскоре враг опять вооружился на него и внушил ему мысль перейти в только что созданный Андреевский скит. В скиту его приняли с радостью и после смерти отца Варсонофия (Вавилова) даже назначили казначеем. Но совесть мучила его, что он оставил родную обитель и своего духовника.

И вот во сне ему было такое видение. «Представился мне русский монастырь, – писал впоследствии отец Иезекииль, – где на русской стороне росло зеленое дерево, многолиственное и многими плодами обросшее. Перед деревом сидел отец духовник Иероним, и я спросил его: „Могу я кушать от этих плодов?“ Он мне ответил: „Можешь, если ты сам этого хочешь“. Но я понял видение так, что лишился этих плодов, так как не захотел нести монастырских трудов».

Было ему и другое видение: «Вижу я, несут братья большой крест, несут с великим трудом и приглашают меня на помощь, но я совершенно отказался от помощи им». Было третье видение: «Как будто я пересел с большего корабля на малое судно»113. После всех этих видений отец Иезекииль понял, что враг его обманул, и он вернулся в Руссик, упал в ноги к отцу Иерониму и просил прощения. Добрый отец Иероним простил его и принял как брата обратно в обитель.

Отец Иезекииль ежеминутно оплакивал свои ошибки, и так как он имел дар слез, то плакал непрестанно о своей немощи и своих грехах. За искреннее покаяние Господь удостоил его многих видений и наградил безграничной любовью к ближним. Этот дар был настолько сильным, что ему постоянно хотелось послужить любому брату и даже отдать свою жизнь за кого-нибудь из них. Братия чувствовала и видела его преданность и любовь и сама отвечала тем же.

Враг рода человеческого позавидовал такому духовному настрою отца Иезекииля, и он вновь восстал против подвижника. Отец Иезекииль ходатайствовал за одного монаха о передаче ему монастырской келлии и, получив от старцев отказ и укоризны за это, вновь оставил обитель и поселился на этот раз в монастыре Зограф. Но милостивый Господь и теперь не оставил заблудшего подвижника, пришел к нему на помощь. Навел на него угрызения совести и великую скуку, да такую сильную, что отец Иезекииль не смог вынести ее и ушел из монастыря Зограф.

Не смея возвращаться в родную обитель, отец Иезекииль вознамерился поехать в Россию, в Саровскую пустынь. Но Господь и здесь не оставил его. По воле Божией в Одессе он стал нечаянным защитником интересов монастыря и имел успех в этом, что прибавило ему смелости опять вернуться в русский монастырь.

Кроме этого Господь послал ему одного схимника, который рассказал ему историю из «Древнего Патерика». Суть ее вот в чем: «Был один монах, который не мог долго оставаться в одной обители. Он переходил из одного монастыря в другой, оправдываясь разными причинами. Вот в очередной раз, решив переехать в другую обитель, укладывал он свои вещи и вдруг видит беса, который тоже занимается укладкой своих вещей. Удивленный монах спросил его: „Ты что там делаешь?“ – „Укладываю свои вещи, я тоже переезжаю“, – ответил бес. – „А куда ты переезжаешь?“ – спросил его монах. – „Куда ты, туда и я“, – ответил бес».

«Вот так, – сказал Иезекиилю старый монах, – куда бы мы ни пошли, бес всегда преследует нас. Если мы не смиримся, не отсечем свою волю, нет от него спасения. Древние монахи говорили: когда человек в первый раз попадает в монастырь, то это воля Божия, когда он решается перейти в другой монастырь, то это его воля. А когда он решается перейти в третий монастырь, то это воля дьявола».

Этот рассказ старца окончательно открыл отцу Иезекиилю глаза на его заблуждения, и он, вернувшись на Афон, со слезами опять пал к ногам отца Иеронима и просил прощения. Добрый пастырь снова простил свою заблудшую овцу и принял его обратно в обитель.

Старцы обители благословили отца Иезекииля жить на келлии «Живоносный Источник»*, которая была почти разрушена, так как за ней некому было смотреть. Отец Иезекииль ревностно приступил к восстановлению келлии, в чем пригодился его профессиональный навык столяра. Он отремонтировал храм: иконостас, престол, жертвенник и прочие части храма. Все делал собственноручно.

В этой келлии он провел ровно 20 лет своей монашеской жизни. Бог утешил его даром постоянного плача, его глаза были всегда влажные и красные. Отец Иезекииль владел искусством Иисусовой молитвы, которая текла в его сердце непрестанно. Он был также очень усерден к богослужению, всегда бывал за полунощницей и утреней, почти каждый день служил Литургию. У себя он имел голову Святогорца – иеросхимонаха Сергия (Веснина), от которой всегда исходило благоухание и истекало миро и которую он очень почитал. Преставился отец Иезекииль 23 июня 1884 года.

Иеросхимонах Дамиан (Вьюков)

Иеросхимонах Дамиан (в миру Дмитрий Николаевич Вьюков) родился в 1832 году в городе Зарайске Рязанской губернии в зажиточной купеческой семье. Юный Дмитрий прочитал книгу Святогорца об Афоне, которая «случайно» попала к нему в руки, и впечатления от прочитанного были так глубоки, что он не мог больше ни о чем думать, кроме как об Афоне. Он решил стать афонским монахом, но для исполнения своего решения ему пришлось преодолеть огромные трудности. Родители и родственники видели в нем наследника отцовского дела и решительно противились такому настрою молодого Дмитрия. Особенно противился его решению отец, который то угрозами, то разными ухищрениями пытался отговорить сына от своего намерения. Только после смерти отца Дмитрию удалось исполнить свою мечту. Он решительно отвергнул все свои права на отцовское наследство и немедля поехал на Афон.

В 1862 году Дмитрий Николаевич прибыл на Афон и поступил в Русский Пантелеимонов монастырь. С первых дней своего пребывания в обители он полностью доверился отцу Макарию (Сушкину) и неукоснительно исполнял все его указания как духовного, так и практического характера. В 1865 году отец Макарий постриг его в мантию с именем Досифей. Ученик полюбил старца сыновней любовью и оставался лучшим его послушником до своего смертного дня, и старец отвечал ему взаимной отцовской любовью. Часто, когда спрашивали отца Макария, «как нам спастись», он говорил: «Подражайте отцу Досифею и спасетесь». Все дивились такому совету, потому что отец Досифей был еще новоначальным и, кроме того, имел такое послушание, которое с первого взгляда совсем не подходило для подвижнической жизни.

Первые десять лет отец Досифей проходил послушание в иконной лавке. Можно сказать, что он первым организовал это учреждение в монастыре, которое в его время и впоследствии стало источником достаточно больших доходов монастыря. Он оборудовал помещение для лавки и наладил регулярное ее снабжение иконами и другими изделиями афонских монахов. Очевидно, что не важно, чем мы занимаемся, если на то есть благословение, а важно, как мы исполняем послушание. Если мы дело делаем во славу Бога, в любви к собратиям нашим и с молитвой в сердце нашем, то Господь даст нам через молитву наших старцев силу благодати, чтобы достойно исполнить любое послушание.

2 февраля 1873 года отец Досифей был рукоположен в иеродиакона, а 1 января 1879 года – в иеромонаха. Уже после рукоположения в иеродиакона отец Макарий решил послать своего верного послушника на самое ответственное в то время место, на подворье в Москву, где отцу Досифею предстояло быть одним из главных помощников отца Арсения (Минина). После рукоположения в иеромонаха он стал духовником братии подворья и исполнял это послушание почти 10 лет.

Трудно было ему расставаться со своим старцем, но он хорошо понимал важность послушания и безропотно приступил к исполнению нового для него дела. Вот что он пишет отцу Макарию и отцу Иерониму после их благословения на духовничество: «Припадаю к стопам ног Ваших и прошу Ваших старческих и отеческих молитв и благословения. Письмо Ваше я получил. За отеческие наставления и вразумления Ваши приношу Вам мою сыновнюю благодарность. Я Вам писал и теперь таких же убеждений о себе, что нахожусь в таком духовном возрасте, что недостаточен принимать на себя обязанность исповедовать братство, а потому и просил Вас поручить это другим, более способным и понимающим братьям. Но как Вы благословляете не отказываться более от этого Вашего назначения, то да будет на то воля Божия и Ваша старческая. Буду при помощи Божией и за Ваши старческие молитвы порученное мне дело продолжать. Для меня только нужно Ваше благословение да молитвы Ваши, чтобы Господь мне, немощному, помог проходить неукоризненно возложенное на меня Ваше послушание и да получить бы мне прощение моих грехов и избавление от вечных мук»114. Каждый свой шаг он согласовывал с отцом Макарием, с которым имел постоянную переписку115.

Огромное духовное влияние имел отец Досифей на преподобного Аристоклия (Амвросиева), с которым вместе подвизался на подворье с 1883 года. Он был духовником отца Аристоклия и оказал благотворное влияние на его мировоззрение.

В начале 1888 года отец Досифей заболел неизлечимой тогда болезнью, чахоткой, и вынужден был оставить свое послушание в Москве. Он отправился на Афон. Здесь 27 мая 1888 года был пострижен в великую схиму с именем Дамиан, но его состояние с каждым днем ухудшалось. Отец Макарий благословил отправить его в Константинополь на лечение в русской больнице, но Бог призывал своего верного послушника к себе, и отец Дамиан с полным смирением шел навстречу этому зову.

Преставился отец Дамиан в Константинополе 18 августа 1888 года. Отец Макарий распорядился не хоронить его в Константинополе, а привезти на Афон, что и было сделано. Отец Дамиан был погребен на братском кладбище монастыря.

Схимонах Пантелеимон (Прохоров)

Схимонах Пантелеимон116 (в миру Петр Савельевич Прохоров) был сыном крестьянина села Старые Костычи Сызранского уезда Симбирской губернии. Родился в 1811 году. С самого раннего детства мальчик любил посещать храм Божий и учить со слов матери и других людей молитвы. Любил слушать, когда читали священные книги, в особенности жития святых подвижников. Сам же читать не умел.

Юноша любил уединение и, когда его сверстники шумно играли во дворе, прятался то на чердаке, то на сеновале, то под кроватью и молился там с детской наивностью. Просил Боженьку, чтобы он поскорее пришел и изменил все вокруг: чтобы братья и сестры не болели, чтобы бабушки и дедушки не умирали, чтобы был всегда солнечный день и была бесконечная радость. Он каким-то особым чувством ощущал, что Бог Отец слышит его, и он, довольный, в этом радостном сознании невольно засыпал.

Так проходили часы, а его перепуганная родня искала мальчика. А когда находила, то прилично наказывала. Но он не мог уже жить без этой беседы с Господом и вновь и вновь искал встречи с ним наедине.

Отец его Савелий, как только юноше минуло 17 лет, женил его, не спрашивая на то согласия сына и против его желания, что впоследствии причинило ему немало горя. Петр покорно подчинился воле отца и противоречить ему не стал. Это было в 1829 году. С этого времени, как при жизни отца, так и после смерти его, он был примерным семьянином и работником. При этом своей привычке уединяться и беседовать с Господом он не изменил.

Петр был ревностным прихожанином своей сельской церкви. Его любовь к Богу возрастала с каждым днем, и вся мирская суета постепенно становилась ему невыносимой. Он каждую полночь вставал на молитву и горячо молился Богу сподобить его уединенной затворнической жизни, чтобы иметь возможность каяться и постигать любовь Божью. И вот Бог послал ему болезнь, да такую, что, видя его расслабленность и мучения, жена его согласилась отпустить его в монастырь. Уезжая на Афон, он заехал к боярыне Сопляковой, у которой имелась чудотворная икона Смоленской Божией Матери, которую Петр просил в дорогу, но боярыня отказала. После этого икона вдруг упала на пол. То же самое повторилось и ночью, и утром другого дня. Боярыня сочла это за знак Божий и отдала икону Петру. Во время своего последующего путешествия по святым местам он хранил икону в ранце на спине. Когда приходил на новое место или начинал новый путь, то вынимал ее из ранца, ставил перед собой и молился. Так он всегда начинал и оканчивал всякое дело.

Слава подвижнической жизни иноков Горы Афон, где в то время в монастыре святого великомученика Пантелеимона подвизались многие русские иноки, давно влекла Петра. Но нескоро ему удалось прибыть на Афон. Вследствие каких-то политических замешательств выезд российских граждан в турецкие владения в то время был ограничен, а потому Петр около трех лет прожил в Одессе на подворье, собирая подаяния на монастырь. При этом он был энергичен как в сборе пожертвований, так и в усердии к молитве, посту и нестяжанию. Заведующий Одесским подворьем после трехлетнего испытания постриг его в рясофор с именем Пахомий.

По прибытии на Афон, в Русский Пантелеимонов монастырь, отец Пахомий начал вести самую строгую иноческую жизнь. В храм приходил всегда первым и уходил последним, пищи вкушал мало, любил слушать чтение житий святых в трапезной, был крайне воздержан в общении с братией и молча выполнял свое послушание.

У него была одна мечта – добиться того, чтобы богослужение в храме продолжалось в его сердце даже тогда, когда служба там заканчивалась. Он хотел, чтобы служба шла и когда он трапезничал, и когда исполнял послушание – одним словом, беспрерывно. В многолюдном монастыре этого добиться было нелегко, но он старался довести до минимума необходимое для монастырской жизни общение с братией. Его огорчало и удивляло то, как некоторые из братии, только что стоявшие в храме с крайним благоговением, выйдя из него, с невероятной легкостью предавались суетным разговорам и моментально теряли прежнее благоговение. Он всеми силами старался убежать в келью, чтобы не участвовать в таких разговорах.

Вскоре его постригли в мантию с именем Пантелеимон. Тогда он еще более усугубил свои иноческие подвиги. Духовник Иероним благословил ему творить в сердце непрерывную молитву, что точно соответствовало расположению его души. Он спал только три часа в сутки, остальное время старался беспрерывно творить Иисусову молитву в храме, в келье, во время послушания или трапезы. После семи лет такого подвига тонко чувствовавший его духовный настрой отец Иероним благословил отца Пантелеимона подвизаться в уединенной келлии в совершенном одиночестве. Счастью отца Пантелеимона не было границ. Вот наконец исполнилась его давняя заветная мечта – полное уединение с Богом и постоянное предстояние перед Создателем.

Но Промысел Божий по отношению к нему был иной. Через год проживания на келлии его вызвал отец Иероним и сказал: «Гряди, чадо Божье, в Россию и обращай там раскольников. Здесь таких, как ты, много, а там нет! Место, где ты остановишься, там будет тебе и многим во спасение. Там ты построишь новую иноческую обитель и в ней окончишь дни свои».

Глубоко озадаченный, отец Пантелеимон повиновался благословению своего любимого старца и в 1849 году вернулся в Россию. Здесь, у окраины своего родного села Старые Костычи, сам построил себе келью-землянку и затворился там. Он никого не принимал и никому не отвечал, исключение делал только для своего духовника, который приходил к нему, чтобы исповедовать и причастить его Святых Таин. В келлию ему приносили пресный хлеб и кувшин воды.

В первое время еду ему приносила священническая жена, а потом по ее примеру стали приносить и другие – тайно клали через маленькое окошко в сени. Двадцать лет безвыходно подвизался отец Пантелеимон в своей убогой келлии. Выходил он из нее только перед праздником Благовещения для того, чтобы исповедаться и причаститься в приходском храме Святых Таин. В келлии имел большой плоский гранитный камень, на который становился на молитву и который от продолжительного стояния и частых коленопреклонений сделался черным и как бы отполированным.

На этом камне всю ночь до самого утра, не засыпая, стоял он на молитве и клал земные поклоны. Во все время своих дивных подвигов, с 1840-х по 1880-е годы, постели он не имел. Никто не видел, чтобы он когда-нибудь ложился спать. Но часто находили его около полуночи дремлющим стоя. Делал он это прислонившись спиной к печке и опершись на костыль. Поэтому многие думали и утверждали даже, будто он никогда не ложился спать. Только когда он достиг глубокой старости, телесные немощи заставили его ложиться на кровать, состоявшую из голых досок. В головах вместо подушки лежал камень, покрытый кожаным ранцем. Пищу он вкушал не каждый день. Среду и пятницу проводил вообще без пищи, а в остальные дни ел пресный хлеб. Воду пил из колодца.

Слава о подвигах старца Пантелеимона распространялась по всей округе, и люди стали со всех сторон приходить к нему, ища утешения и духовной поддержки. Тогда подвижник после двадцатилетнего уединения и подвигов, в 1869 году, открыл двери своей келлии и с удивительным детским незлобием, простотой и кротостью принимал всех, кто нуждался в его помощи. Многие священники, а также образованные люди, видевшие его и разговаривавшие с ним, говорили: «В нем воистину обитает благодать Божия». Множество болящих, одержимых, бесноватых получили от него исцеление.

Особенной заботой старца стала борьба против раскольничества. А борьба эта выражалась не в силе проповеди, а в очевидности его высокой христианской жизни. Видя его добрую жизнь, безграничную любовь к людям и чудесные исцеления страждущих, раскольники немедленно обращались и оставляли свои заблуждения. По возвращении домой они распространяли о затворнике добрую славу, и по примеру их все новые и новые люди приходили к отцу Пантелеимону и обращались в Православную веру.

Благодарный народ начал щедро жертвовать отцу Пантелеимону, и он решил создать на месте своего подвига обитель, но перед реализацией задуманного отправился в Иерусалим, чтобы там укрепиться в своем решении. «Девять месяцев, – рассказывал он впоследствии, – и днем и ночью я молился у Гроба Господня. В последнюю ночь, утром, я как-то задремал и вижу во сне, будто Ангел Господень спустился ко мне и дал мне ветку винограда. На ней три егоды, крупные, продолговатые. Я одну съел сам, а две отдал митрополиту. В этот день меня постригли в схиму и нарекли Пантелеимоном».

После возвращения из Иерусалима отец Пантелеимон энергично приступил к строительству обители. Ничто не могло остановить его: ни препятствия, ни обиды, ни обманы. Он твердо шел к своей намеченной цели. Многие удивлялись, как этот неграмотный крестьянин без всяких средств мог осуществить такое трудное предприятие. Но благодать Божия творит чудеса, она преобразовывает человека полностью.

Отец Пантелеимон семь раз ездил в Петербург по делам обители и был представлен Государю Императору. Он посетил также Дивеевский женский монастырь, по образу которого и намеревался создать свою новую обитель. Одной из причин его намерения создания женской общины считали его стремление поместить туда свою бывшую жену и дочерей, что впоследствии было осуществлено.

Вначале он построил деревянную церковь в честь Смоленской Иконы Божией Матери, которая была освящена в 1869 году. После этого обитель, несмотря на многочисленные препятствия, стала быстро разрастаться. Многие девицы и вдовы пожелали поступить в новую обитель и поселились в построенных помещениях около храма. Старец дал им устав, и община зажила обычной монашеской жизнью.

Официально властями новая обитель была признана только 15 декабря 1883 года, за несколько дней до кончины старца. Продолжительные препятствия, несправедливость, ложные доносы, обманы, которые он встречал на пути обустройства монастыря, отец Пантелеимон переносил с христианским терпением и с удивительным детским незлобием. Никогда никого не винил в своих неудачах, ко всем был приветлив и с любовью принимал всех ищущих у него утешения. Получив первое известие об утверждении общины властями, он воскликнул: «Ну, теперь, слава и благодарение Богу, я могу уйти на покой и совсем удалиться от вас». Через несколько дней он почувствовал приближение смерти. А за две недели до своей кончины начал говорить всем: «Я скоро уйду от вас».

Схимонах Пантелеимон преставился 3 января 1884 года. Перед смертью старец начал учащенно творить на себе крестное знамение. Между тем рука его ослабевала все более и более. Когда он в последний раз положил на себя крестное знамение, то рука его бессильно упала на голову, и тотчас же он уснул вечным сном праведника. Кончина его была спокойной и безмятежной, как тихий сон. Так Афонский постриженник и воспитанник положил начало в России монастырю, который стал местом спасения многих христиан.

Схимонах Григорий (Крупченков)

Схимонах Григорий117 (в миру Герасим Николаевич Крупченков) родился в 1828 году в Курской губернии в семье крепостного крестьянина. С младенчества у него проявился редкий музыкальный талант, развитию которого способствовал его помещик – большой ценитель и любитель пения и музыки. Свои музыкальные способности он развил в составе хора и оркестра своего хозяина. С течением времени барин сделал своего дворового человека регентом и дирижером, а потом за труды, после того как хор и оркестр были приведены в образцовый порядок, отпустил его на свободу.

Герасим переехал в город Старый Оскол, где продолжил свою музыкальную деятельность. Здесь он давал уроки музыки, пения, управлял хорами при многих приходских церквях. Увлеченный общим стремлением старооскольской молодежи, которая в начале пятидесятых годов принимала монашество на Афоне, Герасим решился и сам оставить суетный мир и искать удовлетворения своей артистической душе в мире идеальном, в жизни аскетической, где царит одна гармония, а диссонансы становятся едва уловимы или совершенно не слышны.

По пути на Афон, в Одессе, Герасим встретился с Михаилом Сушкиным, будущим игуменом Макарием, который тоже ждал разрешения для выезда на Афон. Здесь в ожидании разрешения на выезд за границу Герасим составил весьма недурной хор из своих сотоварищей-паломников. Под его руководством этот хор на корабле, идущем по изумрудным водам Босфора, в присутствии отца Сергия (Веснина) Святогорца, приветствовал Царьград могучими звуками национального русского гимна «Боже, Царя храни».

Хористы сопровождали отца Сергия до самого Пантелеимонова монастыря. У берегов Святой Горы Афон, цели своего путешествия, Герасим с необыкновенным воодушевлением сыграл себе и своим товарищам последнюю мирскую лебединую песнь на гитаре, инструменте, которым превосходно владел и с которым он не расставался и во время своего паломничества, и здесь на глазах у всех сломал ее и выбросил в море, решившись отныне никогда не брать в руки ни одного музыкального инструмента, хотя особенно любил он скрипку и кларнет-пистон. Однако еще более любил он «петь Богу своему разумно, дондеже есмь». Этому своему решению он не изменил до самой смерти.

Отец Иероним, большой любитель и знаток церковного пения, сразу оценил дарования новоначального инока и поручил ему организовать хор из русских иноков. Отныне до конца своей жизни Герасим проходил послушание как уставщик и регент, учитель церковного пения. В 1853 году он был пострижен в мантию с именем Григорий, а в 1855 году – в схиму с тем же именем.

С самого начала своей жизни в обители отец Григорий с любовью и увлечением отдавался любимому делу и потратил на него все свои богатые духовные и физические силы, благодаря чему достиг замечательных результатов. Из полуграмотных крестьян и мещан, которые составляли главный контингент монахов русской Пантелеимоновой обители, он образовал такой богатый голосами, музыкально дисциплинированный хор, что приводил в восторг не только простых паломников, но даже знатоков музыки и пения, попавших на Гору Афон. Своим пением хор заслужил одобрение и восхищение у высокопоставленных лиц русских и иностранцев и даже у некоторых царственных особ, посетивших Афон.

В это время обер-прокурор [Священного Синода] снаряжает на Афон своего помощника, Керского Сергея Владимировича, который прибыл на Афон 21 ноября 1886 года. Три дня он провел в Пантелеимоновом монастыре, затем путешествовал по Святой Горе. Его донесение К. П. Победоносцеву – одно из интереснейших и объективнейших свидетельств о жизни монастыря того периода.

Вот что написал Сергей Владимирович о русском монастыре: «Поют просто, так сердечно и трогательно, что такое пение, полагаю, способно потрясти даже каменные сердца и неописуемой небесной радостью преисполняет души человеческие. Да, нигде не умеют так торжественно и достойно величия Божия славить Господа, как в монастыре св. Пантелеимона»118.

Отец Григорий записал и переложил на голоса весьма много мелодий так называемого ныне афонского распева и сделал немало переложений и упрощений в пьесах известнейших русских композиторов духовной музыки. Традиции, заложенные отцом Григорием, еще долго жили на Афоне и поддерживались его регентами-учениками.

Последние годы своей жизни этот в высшей степени скромный, но богатый талантами человек доживал, окруженный всеобщей любовью братства, в келлии на Крумице и являлся в монастырь на клирос только в храмовые праздники, во время которых все слышали под его руководством образцовое афонское пение.

Преставился отец Григорий 20 июля 1890 года.

Иеросхимонах Агафодор (Буданов)

Иеросхимонах Агафодор – один из важнейших представителей русского Пантелеимонова монастыря. Достойный ученик старцев Иеронима и Макария на протяжении 30-ти лет поддерживал духовные традиции, заведенные ими в обители. Трудно переоценить его роль в процессе сохранения духовной преемственности в монастыре. Он целенаправленно и последовательно старался передавать своим ученикам те духовные навыки, которым его научили выдающиеся старцы.

Иеросхимонах Агафодор (в миру Александр Иванович Буданов) родился 18 января 1845 года в семье зажиточного фабриканта и купца в городе Москве. Отец его, Иван Петрович Буданов, имел свою (вместе с братом Стефаном Петровичем) фабрику за Серпуховской заставой, недалеко от Данилова монастыря. В 1849 году отец купил дом на Малой Ордынке в приходе святой великомученицы Екатерины, куда вся семья ходила по праздникам на богослужение.

На пятом году жизни маленький Александр уже научился читать, а в шесть лет уже стоял на клиросе своей приходской церкви святой великомученицы Екатерины, где пел, читал и помогал пономарю, подавая кадило.

С 8 лет Александра отдали учиться сначала в городское училище, а после – в уездное немецкое училище, где все ученики для практики говорили между собой по-немецки. В этом училище преподавались языки, кроме русского, французский, английский и немецкий. Отец хотел приготовить своих сыновей для дел коммерции, но Бог судил иначе.

Иван Петрович любил по вечерам назидать свою семью чтением Священного Писания и Четьих Миней, все это не могло не отразиться на душах его детей. В семье Будановых, кроме отца и матери, было три сына и дочь. Благодаря тому что семейство жило церковной жизнью, у всех детей рано проявилось стремление к монашеству.

Когда Александру исполнилось 18 лет, мать семейства Степанида умерла от чахотки, а через год после ее смерти умер и отец. Дети остались сиротами. После смерти Ивана Буданова торговое дело было вскоре ликвидировано.

В 1868 году старший брат Петр (впоследствии иеромонах Уриил) заявил, что он уезжает на Афон для принятия монашества. С ним пожелал ехать и младший брат Александр. Средний же Михаил (впоследствии иеромонах Мина) сказал, что и он приедет к ним, если им удастся там утвердиться. Через некоторое время так и случилось – он присоединился к своим братьям.

Помолившись родным святыням, путники отправились на Святую Гору, куда и приехали благополучно 14 апреля 1869 года. Остановившись в русской обители святого великомученика Пантелеимона, они были вскоре приняты в братство и поступили под духовное окормление старца иеросхимонаха Иеронима. Молодой послушник Александр был безгранично рад получить в наставники такого многоопытного старца. Впоследствии он так вспоминал об этом: «Я просил мысленно Господа послать мне наставников по Его святой воле. И это Господь исполнил, ибо дал мне незабвенных отца Иеронима и отца Макария»119.

Дальнейшая судьба обоих братьев различна: старший избрал отшельническую жизнь и поселился в принадлежащей монастырю пустыне Новая Фиваида, младшему Бог судил потрудиться в обители. Через два года послушник Александр был пострижен в мантию с именем Агафодор, а затем в 1873 году был послан певчим в константинопольское русское посольство, где и пробыл до 1877 года. После того как он вернулся в обитель, вскоре после окончания Русско-турецкой войны, ему пришлось опять ехать в Царьград, в посольскую церковь певчим. Возвратился он на Святую Гору только в 1882 году.

С этого времени до самой кончины старца Макария он находился под его непосредственным духовным руководством. Старец обещал ему за полное послушание вымолить у Господа для него Божью благодать, и молодой послушник полностью доверился своему духовнику, неукоснительно выполнял все его указания, за что Бог действительно одарил его своей благодатью.

Впоследствии он так писал о своем опыте общения с духовником: «В прелесть впадают лишь те, которые верят своему рассуждению. Поэтому никто без благословения своего старца, которому обязан иметь откровение, не должен ничего начинать своевольно или верить своему мнению или видению, не открыв ему всего. Надо следовать его мнению и указанию (одобрению), полагаясь без сомнения на его суждение... Когда кто руководствуется такими указаниями своего старца, и все делает по его благословению, и самые мысли не иначе принимает, как предварительно вопросив того о них, таковой, будучи охраняем его благословением, не может впасть в прелесть, легко избегает коварства расставленных врагом сетей, как бы они ни были прикрыты тонко и хитро, ибо раз держится правила, указанного ему старцем, – не доверять себе, пока не вопросит старца, – то как может обмануть его дьявол? Он по смирению считает себя недостойным никакого явления от Бога, вопрошая о всем таковом старца. Если же и последует что либо от Бога, то он сочтет это [как дар] по молитвам старца, а не за свое достоинство, чем и избегает возношения. А кто без благословения, самочинно, хотя бы и доброе что либо делал, легко может попасть в прелесть, и если вскоре не скажет об это старцу, то может и совсем повредиться, и, будучи обольщен врагом (ложным светом, благоуханием, разными видениями во сне и наяву, запрещением от врага открывать об этом старцу), может совсем потерять рассудок и остаться навсегда неисправимым»120.

21 ноября 1882 года отец Агафодор был рукоположен в иеродиакона, а затем 10 апреля следующего года – в иеромонаха. С того времени начинается его деятельность сначала как антипросопа, а потом духовника. Прекрасно изучив греческий язык, он с успехом выполнял ответственное послушание в Киноте.

Потрудившись в Карее около 10 лет, отец Агафодор по болезни (бронхит) должен был навсегда оставить это послушание. Но главная заслуга отца Агафодора – это духовничество. На этом святом серьезном поприще он не имел равных. Всегда внимательный, ласковый, он сумел привлечь к себе сердца многих иноков – как новичков-послушников, так и убеленных сединами старцев. Двери его кельи были всегда открыты для желающих очистить свою совесть таинством покаяния. Скорбящие, малодушествующие находили в нем заботливого, внимательного отца, и редко кто из них уходил неуспокоенным, неудовлетворенным. Большинство его духовных чад искренне любили своего старца и готовы были пойти за него на любое самопожертвование. Его отцовская любовь и забота о своих духовных детях отчетливо видна в его переписке с ними121.

Он так учил своих духовных чад: «Цель нашей жизни – приготовиться, усовершенствоваться в добродетелях для жизни вечной, чтобы славословить Бога вечно с Ангелами и всеми святыми. Душа наша всегда тяготеет к бесконечному добру – Богу – и только в Нем, в памяти о Нем, находит себе успокоение. Чтобы быть всегда умом и сердцем с Ним, святые отцы приказывают держать в уме молитву Иисусову, наблюдая с вниманием за сердцем, дабы не появились там какие либо худые помыслы, ибо враг, особенно в это время, сеет в нем все худое, дабы осквернить святую беседу с Богом – молитву. Но не должно прекращать ее, а всеми силами стараться не прерывать ее, ибо она соединяет наш дух с Господом еще здесь, на земле, чтобы так, соединившись с Ним, жить вечно в теснейшем общении с Богом.

Какое счастье и блаженство обещано человеку! Но как устроить себя, чтобы возможно было беспрепятственно шествовать этим путем? Хотя для скорейшего усовершенствованияв добродетеляхъи способствует отшельничество, безмолвие, уединение, но с Божией помощью возможно везде этого достичь. Жизнь святого Феодора Студита и святого Симеона Нового Богослова служит этому доказательством. Они и в общежитии сподобились великих даров от Бога. Святой Симеон написал даже и правило для молитвы. Также и современные подвижники: Паисий (Величковский), ученик его Феодор, епископ Игнатий (Брянчанинов), а также оптинские старцы: Лев, Макарий, Амвросий, Иосиф и многие другие – сподобились великих дарований от Господа, чем и доказали, что для Бога нет препятствий для усовершенствования людей, предавшихся Ему во всем и возлюбивших Его всем сердцем и которых Он и укрепляет и при суетливой жизни. Надо только неуклонно трудиться [в непрерывной Иисусовой молитве], за что Господь и подает Свои дары. Ибо молитва и вообще всякое делание духовное прежде всего это труд, а как награда за него – благодать. Сказано в Священном Писании, что Господь дает молитву (благодать) молящемуся (за его труд)»122.

30 марта 1888 года отца Агафодора постригли в схиму.

В последние годы отцу Агафодору выпало тяжкое испытание: он невольно стал инициатором возникновения на Афоне споров об имени Божьем. Об этом он впоследствии вспоминал так: «Отец Иларион123 [автор книги „На горах Кавказа“] просил меня письменно узнать от здешних подвижников, занимающихся Иисусовой молитвой, какого они мнения о его книге, и между ними просил узнать [мнение] и отца Хрисанфа124 [насельника] Ильинского скита. Этот последний ответил отцу Илариону целой рецензией на его книгу. По просьбе отца Хрисанфа я послал эту рецензию к отцу Илариону, так как отец Хрисанф за незнанием адреса прислал ее ко мне для пересылки, сказав, что рецензия эта написана по его [отца Илариона] просьбе лишь только лично для него, но не для печати»125.

На рецензию отец Иларион оскорбился и начал активно пропагандировать свои идеи, вовлекая в спор об имени все больше и больше афонских монахов, что в конце концов привело к формированию имябожнической ереси. По требованию имя божников, которые в одно время взяли власть в монастыре, отец Агафодор был удален из обители на Фиваиду, где перенес немало скорбей от окружающих. Но он за причиненные скорби никого не осуждал, а, наоборот, благодарил Бога за посланные ему испытания.

«Как бывает отрадно и благотворно, – писал он, – когда приходится заглянуть в себя поглубже через какой либо толчок [испытание]. Тогда душа смирится и глядит на себя беспристрастно. Каждая пылинка видится на совести. Хотя и бывает это нелегко, но после чувствуется на душе легкость. Дух примиряется и с Богом, и с людьми, которые казались до того несправедливыми, а теперь любезными, снисходительными по отношению ко мне. Так и всегда должно было бы быть, но гордость мешает. А когда приходится стряхнуть ее и смириться, тогда на душе отрада и свет и она приходит в свое нормальное, свойственное ей состояние.

Гордость все помрачает. Самому человеку без помощи Божией невозможно выйти из такого положения. И вот Господь приходит на помощь, попуская ему какое-либо искушение, ошибку и скорбь, и тогда с глаз как бы спадает покрывало, человек смиряется и видит ясно все, а главное – себя недостаточным, неразумным и грешным. И тогда возопиет он ко Господу со смирением о прощении себя и о Его помощи. Поэтому беды, искушения, скорби и болезни – целебный пластырь, излечивающий от гордости и уныния.

Чтобы пребывать в порядке, должно всегда держаться самоукорения и молиться: „Даруй мне, Господи, зрети моя согрешения!“ Ибо гордость затемняет нам духовные очи, и от этого мы, как слепые, постоянно спотыкаемся»126.

После удаления имябожников с Афона отец Агафодор вновь занял пост антипросопа. По смерти грамматика и библиотекаря отца Матфея отцу Агафодору пришлось заместить его, и он был также библиотекарем.

В августе 1920 года старец, по-видимому, заболел лихорадкой. Время шло, и болезнь периодически то ослабляла свое действие, то усиливалась и наконец 4 октября вынудила его уйти в больницу. 6 октября его соборовали. После этого положение больного как будто стало улучшаться, но 13–14 августа ему опять стало хуже... 17 ноября утром он приобщился Святых Христовых Таин, говорил, но во время перевязки ран (пролежней) почувствовал себя дурно и стал умирать. В 6-м часу дня, после 50-летней иноческой жизни, его душа перешла в вечность. Отец Агафодор оставил шестисотстраничную рукопись с подробным описанием в ней своего духовного опыта, издание которой могло бы украсить любое собрание святоотеческих творений127.

Иеросхимонах Мина (Буданов)

Иеросхимонах Мина (в миру Михаил Иванович Буданов) родился 30 сентября 1840 года в семье зажиточного фабриканта и купца в Москве. Отец его, Иван Петрович Буданов, имел свою (вместе с братом Стефаном Петровичем) фабрику за Серпуховской заставой, недалеко от Данилова монастыря. О семье Будановых мы уже рассказывали в жизнеописании его брата Александра, впоследствии иеросхимонаха Агафодора.

Когда умерли их родители, Михаилу было 23 года, и все заботы о семье легли на его плечи. Он вел фабрику отца, но вскоре она была продана, а дядя отделился. Михаилу пришлось работать приказчиком. Вскоре их сестра вышла замужь, а все три брата получили полную свободу в деле осуществления их давней мечты – стать монахами на Афоне.

В 1868 году старший брат Петр объявил братьям, что принял решение отправиться на Афон и поступить там в какой-нибудь монастырь. Младший Александр тоже решил ехать вместе с ним, но из-за слабости здоровья сомневался и стал советоваться с Михаилом, как ему поступить. Тот сказал ему: «Сила Божия в немощи совершается». «После этого, – вспоминал впоследствии отец Агафодор, – отвалился у меня камень от сердца, и я, уповая на всемогущую силу Божию, более уже не волновался»128. Братья отправились на Афон, а Михаил обещал, что присоединится к ним, после того как уладит все имущественные дела.

В 1872 году он действительно приехал на Афон и присоединился к своим братьям. Старцы монастыря с любовью приняли Михаила и определили на послушание в трапезную. 15 февраля 1874 года его постригли в мантию с именем Мина. Вскоре он был отправлен на московское подворье монастыря, где принимал активное участие в строительстве часовни святого великомученика Пантелеимона у Владимирских ворот.

После окончания Русско-турецкой войны он вернулся на Афон. «Любознательный от природы, очень начитанный и усердный писака, отец Мина долгое время состоял при покойном игумене отце Макарии в качестве личного секретаря. По своей любознательности он переписывал каждую исходящую и входящую бумагу игумена в особую, специально заведенную для этого книгу, куда, кроме того, попадали и другие бумаги, письма и даже выдержки из газет, так или иначе относящиеся к истории монастыря. Таким образом и составился обширный сборник весьма любопытного характера, который при другом к нему отношении навсегда был бы утрачен для истории монастыря»129.

Отец Мина написал книгу «Указание особенностей церковного богослужения на Афоне», которая была издана в Москве. Он оставил после себя также несколько рукописных томов разнообразного содержания. В них были сведения по истории монастыря, описание монастыря, описание храмов и церквей монастыря и многое другое130. Он первым в монастыре начал систематическую регистрацию братии, завел так называемый монахологий131 и тем самым способствовал сохранению информации о насельниках монастыря. Отец Мина обладал необыкновенной памятью, знал всех келиотов и братию и составил краткие жизнеописания многих из них.

Отец Мина был рукоположен в иеродиакона 10 февраля 1880 года, а в иеромонаха – 14 сентября 1882 года. Вот что он пишет по этому поводу своему брату отцу Агафодору: «Я, совершенно неожиданно для меня, 14 сентября был рукоположен во пресвитера... Так, верно, угодно Господу Богу, я не искал, и не желал, и боялся принять такой великий сан, ибо я человек слабосильный и немощный, а быть совершителем Святых Великих Таинств – великая ответственность. И ответ за них нужно отдавать перед Господом. Прошу тебя, помолись за меня, дабы Господь подкрепил мои немощи и сподобил достойно предстоять пред Святым Престолом величия Божия. Голова моя идет кругом, и думается, не сон ли это?»132

Отец Мина имел переписку не только со своим братом отцом Агафодором, но и с другими насельниками монастыря133. Он очень любил служить панихиды, поминал много имен, однако было замечено, что не любил поминать императора Петра I. Был болен ногами, но служил часто. Несмотря на болезнь ног, ходил служить на Старый Руссик и по разным келлиям монастыря.

4 апреля 1884 года отец Мина был пострижен в схиму.

Преставился иеросхимонах Мина 3 декабря 1888 года.

Иеросхимонах Алексий (Проскурнин)

Иеросхимонах Алексий134 (в миру Александр Яковлевич Проскурнин) родился в 1843 году в городе Лебедянске Тамбовской губернии. Он был сыном купца второй гильдии. О его жизни до поступления в монастырь ничего не известно. В 1869 году он приехал на Афон и был принят в Русский Пантелеимонов монастырь, где через два года был пострижен в мантию с именем Алексий.

С самого начала своего иноческого пути он проходил послушание архондаричного*. Был очень гостеприимен и внимателен к каждому гостю монастыря, готов послужить каждому человеку, с радостью бежал, куда бы его ни послали, выполняя поручения любого, кто бы его об этом ни попросил. Он был послушником и старших, и младших, и своей братии, и гостей, и священноначалия, и посторонних людей. Все удивлялись его постоянной готовности с радостью послужить людям.

«Я всегда удивлялся, – писал отец Алексий, – когда видел мою мать, загруженную заботами и трудами по дому. Она умудрялась одновременно работать по дому и ухаживала за детьми. Казалось, вот теперь она свалится с ног от усталости, но нет: она все дальше продолжала выполнять свою нелегкую работу. При этом по выражению ее лица было видно, что она была счастлива и довольна.

Только теперь, в монастыре, я понял, почему она не уставала и почему она была так счастлива. Она делала свою работу для очень любимых ею людей: своего мужа и детей. Только с любовью служение людям может быть легким и радостным. Только любя, можно выполнять послушание, и оно не будет превращаться в наказание. Только любя, можно ощущать, что священноначалие не кажется тираном. Только любя, мы понимаем, что служение людям приносит духовные плоды и глубокое внутреннее удовлетворение.

Если наши мысли устремлены только на исполнение послушания монастырских начальников и мы не замечаем нужду рядом стоящего брата, то мы служим бесу человекоугодия. Только тогда, когда мы служим всем одинаково преданно, только тогда мы исполняем заповедь Господа «да любите друг друга» (Ин. 13:34) и являемся истинными христианами»135 .

Вскоре жизнь отца Алексия резко изменилась. Старцы, видя его готовность к полному послушанию, видя его безграничную преданность монастырю, живой характер и организаторския способности, благословили ему организовать подворье монастыря в городе Солуни. Ему предстояло решить нелегкую задачу, так как турецкая администрация города всячески препятствовала возникновению в городе христианских церквей и обителей. Вследствие того, что это дело решалось в столице турецкой империи, отцу Алексию пришлось несколько лет провести в Константинополе. Все вопросы он согласовывал со старцами обители, чему свидетельство его огромная переписка с игуменом Макарием136.

Несмотря на многочисленные препятствия, наконец ему удалось достичь определенного успеха. К этому времени отца Алексия рукоположили в иеродиакона, и он начал заниматься устроением храма святого Димитрия Солунского на подворье в Солуни.

Но вскоре началась Русско-турецкая война, и беды одна за другой посыпались на Солунское подворье. 29 августа 1877 года турки устроили там страшный погром и отца Алексия с товарищами заключили в темницу. Его обвиняли в шпионаже в пользу Российской империи, за что ему грозила смертная казнь. Но никаких улик у турок не было. Очевидно было, что отца Алексия и его товарищей преследовали только потому, что они были русскими. Турки бы их всех потихоньку перерезали, если бы не героический поступок схимонаха Гликерия (Никитина), который прибыл после ареста отца Алексия в Солунь и поднял большой шум, подключив к делу освобождения узников даже французского консула. После этого турецкое правительство было вынуждено как-то «цивилизованнее» поступить с арестантами. Отец Алексий предстал перед судом, и решением суда его с товарищами отправили в Константинополь для дальнейшего разбирательства дела.

В Константинополе узников содержали в ужасных условиях. В каждой камере – по 50 человек арестантов. Сырость, темнота, вонь, вши, клопы и всякого рода нечистота... Пища – хлеб и вода. Неизвестно, что было бы с заключенными, если бы не вмешательство Вселенского Патриарха. После долгих переговоров Патриархии с турками отца Алексия и его товарищей отпустили. Все время заключения отец Алексий укреплял своих товарищей духовно, в камере вычитывались наизусть все службы, поочередно читали вслух Иисусову молитву и тем самым облегчали себе невыносимые условия заключения.

Бывшия узники вернулись в родную обитель. Игумен Макарий поблагодарил отца Алексия за проявленное мужество и заботу о товарищах, и вскоре его рукоположили в иеромонаха.

Только после окончания Русско-турецкой войны отец Алексий смог вернуться на подворье в Солунь. Здесь он жил до 1885 года, после чего был направлен старцами сначала на подворье в Санкт-Петербург, а потом в Симоно-Кананитский монастырь на Новый Афон для исполнения послушания духовника. В этом святом послушании он очень преуспел и заслужил уважение и любовь не только братии, но и общественности, имевшей отношения с этим монастырем. Слава о высоте его духовной жизни дошла до экзарха Грузии архиепископа Флавиана (Городецкого), и по его настойчивому требованию отец Алексий был переведен настоятелем Сафарского Саввинского монастыря близ города Ахалцыхе (Грузия) с возведением в сан архимандрита. Это случилось 3 сентября 1900 года.

Он энергично приступил к восстановлению этой древней обители, но мысли об Афоне никогда не оставляли его. Вот что пишет игумену Андрею (Веревкину) истинный послушник Церкви в своем письме 21 мая 1903 года: «Конечно, спросить можно: не скучаешь ли о тишине афонской?.. Но судьбы Божии [неисповедимы]. Не удостоили меня насладиться ей... Вся моя жизнь текла среди шума и гама в Константинополе, Солуни, Питере и на Новом Афоне. Особенно трудно было мне как духовнику.

Конечно, вспоминаю о меде, что сладок, но [зато], накушавшись его досыта, оскомина не мучит. Судьбы Божии нам непостижимо знать, и мы не можем видеть наше предопределение. А может быть, когда-нибудь и возвратят меня на Афон, и я смогу уложить свои останки в земле Святой Горы, потому что, куда ни едешь и где ни бываешь, родной Афон и родная о Господе обитель всегда на уме. Но воля Божия да будет! Хотел было из Сафары удрать в афонские пределы, но судьба иначе устроила пути мои»137.

В 1903 году отец Алексий был переведен настоятелем саранского Петропавловского монастыря. В новой обители отца Алексия, по всей видимости, встретило немногочисленное братство. «По данным 1895 года, братия состояла из игумена, пяти иеромонахов, двух иеродиаконов, трех послушников и девяти состоящих на испытании. То есть вместе с непостриженными штат насчитывал 20 человек. В 1907 году штат уменьшился до 11 монахов и послушников, а к 1912 году иноки в большинстве своем совсем покинули Саранск и ушли в разные монастыри. Решением Синода Петропавловская обитель была передана женщинам-инокиням»138.

Причина такого оскудения Петропавловского монастыря, наверное, кроется в общественно-политическом состоянии тогдашней России. Революция 1905 года, к сожалению, сильно изменила настроение простых людей. Большинством народа овладел непонятный психоз: люди перестали бояться Бога, потеряли всякое благоговение и страх Божий, перестали ценить человеческую жизнь, что хорошо подтверждает письмо отца Алексия от 23 апреля 1908 года. «До того, – писал он, – жизнь монастырская в России дошла переворотами своими, что невозможно никак управлять монастырями и братией. Я нескольким монастырям был благочинным, но по обстоятельствам отказался. Невозможно. Недавно даже ударили чем-то в голову, и едва отошел. И в своем монастыре не без беды. Бежал бы сломя голову, но куда, не знаю...»139.

Когда в 1912 году самарский Петропавловский мужской монастырь был закрыт, отцу Алексию решением Священного Синода разрешили вернуться на Афон. Ему представилась возможность осуществить свою давнюю мечту, но он смог добраться только до Новоафонской обители, тяжелая болезнь не позволила ему продолжить путь. Здесь он и преставился. Точная дата его смерти не установлена. Но, по всей видимости, он умер во время Первой мировой войны, когда сообщение между Новым Афоном и Россией полностью прекратилось, чем и можно объяснить отсутствие информации о его смерти.

Схимонах Гликерий (Никитин)

Схимонах Гликерий140 (в миру Григорий Петрович Никитин) был крестьянином Городищенского уезда Пензенской губернии. Родился он в 1822 году. Роста был среднего, волосы имел русые, глаза серые. О его жизни в миру ничего не известно, знаем только, что когда ему исполнилось 53 года, то он решился стать монахом. В 1875 году Григорий Петрович прибыл на Афон и поступил в монастырь святого великомученика Пантелеимона, где был пострижен в мантию 14 октября 1876 года с именем Гликерий.

Вначале он проходил послушание в больнице, ухаживал за больными. Потом работал на огороде. А после пострига его отправили в Каламарию, где были сельскохозяйственные угодья монастыря. Началась Русско-турецкая война, и вместе с тем начались гонения и притеснения русских, находящихся на территории Турецкой империи. Было разгромлено Солунское подворье монастыря, братию арестовали.

Вскоре после того, как отцы были посажены под арест, в Солунь прибыл из Каламарийского метоха монах Гликерий и, узнав о случившемся на подворье, обратился за советом к солунскому митрополиту Иоакиму (впоследствии Патриарху Константинопольскому Иоакиму ІІІ), но тот посоветовал отцу Гликерию подобру-поздорову уезжать восвояси, дабы и самому не испить той же чаши, которая досталась на долю его собратьев.

У каждого человека есть хотя бы одна возможность в жизни доказать искренность своей веры к Богу, показать свою любовь к Нему и людям, но мы часто именно в этот решающий момент не можем возвыситься над собственными немощами и упускаем этот важнейший момент своей жизни. А после этого, если мы даже и проявим чудеса подвижничества и если даже напишем толстые книги о любви и порядочности, все равно наша заслуга перед Богом и людьми будет ничтожной. Эти все действия будут только нашими жалкими умозаключениями, но никак не результатом освящения благодатью Божией, так как благодать Божия даруется только тем, кто всегда и во всякое время готов отдать свою жизнь за други своя“ (Ин. 15:13)141.

Отец Гликерий после такого совета иерарха мог бы со спокойной совестью вернуться в Каламарию, но он не упустил дарованную им Богом возможность проявить свою любовь к собратиям. Его христианская душа не удовлетворилась словом митрополита. Он не мог оставить в беде своих собратиев и, несмотря на то, что это было смертельно опасно, начал искать пути, как помочь им.

По совету некоторых доброжелателей из греков он отправился к французскому консулу, чтобы рассказать ему обо всем случившемся на русском подворье. Консул принял его ласково и, узнав обстоятельства дела, тут же отправился к паше, управляющему городом, для объяснений. Паша доложил консулу о причине заключения афонских отцов. Он сказал, что монахи подворья подозреваются правительством Турции в помощи России и что они будут отправлены в Константинополь к высшему начальству. Из ответа паши, переданного консулом, отец Гликерий понял, что на освобождение отцов нет никакой надежды.

Тогда он решился через афонского представителя (эпитропа*) добиться у паши свидания с узниками. Но когда эпитроп и отец Гликерий пришли к паше, то тот спросил у него, не жаловался ли он французскому послу. Когда отец Гликерий дал утвердительный ответ, паша грозно вопрошал его: «Разве ты не знаешь местного правительства и обращаешься к чужому? Кто научил тебя?» Отец Гликерий ответил, что он не помнит, кто дал ему такой совет. А к консулу он обратился, испугавшись за судьбу братии и желая помочь ее освобождению. Паша пригрозил ему тюрьмой, если он не назовет имени советчика. Но отец Гликерий стоял на своем, говорил, что ничего не помнит, а потому тоже был посажен в тюрьму. Случилось это 3 сентября 1877 года.

В темнице он подвергся самым тяжелым испытаниям: его били розгами, издевались над ним и морили голодом... Но старец не выдал никого. Всем было ясно, что его ждала смерть. Никто не смог бы в его возрасте выдержать таких пыток. Но Бог помог Своему верному слуге и побудил добрых людей позаботиться о нем. Они заставили того же французского консула похлопотать об освобождении отца Гликерия, и через два месяца заключения и пыток его освободили.

После освобождения отец Гликерий вернулся на место своего послушания. Последние годы он провел в своем родном Пантелеимоновом монастыре. 28 марта 1881 года отец Гликерий был пострижен в схиму.

Нет смысла описывать его монашеские подвиги, которых, несомненно, было множество. Он был уже на земле подобен ангелам, так как проявил высшую на земле степень человеческой добродетели – готов был отдать жизнь свою за других людей.

На суд читателя приведем одно из его писем от 5 июня 1889 года, которое 67-летний старец послал своему духовнику архимандриту Макарию. Это письмо показывает нам его благодатное смирение, что стало, несомненно, основанием его подвига и не позволило ему превозноситься даже после вышеописанных событий. Вот что он пишет: «Ваше Высокопреподобие, всечестной батюшка, отец игумен, благословите. Питая к Вам благоговейные чувства сыновней любви, я со смирением повергаюсь к стопам ног Ваших и всеусерднейше прошу Вашего отеческого благословения и святых молитв в помощь мне, грешному и недостойному телом и душой. Затем докладываю Вам, как мне желательно, чтобы лично рассказать Вам и исповедовать свои грехи и душевные скорби. Поэтому смиренно прошу Вас, батюшка, соблаговолить и разрешить мне приехать в монастырь на некоторое время. За что с чувством искренней любви, благожелания и преданности остаюсь нижайшим Вашим почитателем, грешный и недостойный сын Ваш схимонах Гликерий»142.

Преставился схимонах Гликерий 20 мая 1892 года.

Иеросхимонах Михаил (Савицкий)

Иеросхимонах Михаил143 (в миру Михаил Иванович Савицкий) родился в 1827 году в городе Поречье Смоленской губернии. Родители его принадлежали к купеческому сословию. Кроме Михаила у них было еще два сына и две дочери. Людьми они были богобоязненными и детей своих воспитали в страхе Божьем.

Подвижник Михаил еще ребенком был тих и серьезен, что очень радовало его родителей, которые видели в этом задатки будущих его деловых качеств. По окончании школы он должен был принимать участие в торговых делах отца.

И действительно, окончив учебу, он начал помогать отцу. Вскоре, отделившись от него и переехав на жительство в Псков, он стал самостоятельным купцом. Дело его процветало. Но не к коммерции лежало сердце молодого Михаила. Искра любви к Богу и людям, зароненная в его сердце настоящим христианским воспитанием, чтением Слова Божия и святых отцов, не погасла, но, с возрастом все более и более разгораясь, наконец привела его к мысли о монашестве. Благочестивая жизнь в миру мало удовлетворяла молодого Савицкого, душа его жаждала высшего совершенства. И чем больше предавался он разным аскетическим упражнениям, тем более укреплялось в нем желание бросить мир и всецело предаться воле Божией в иноческом звании. Наконец мечта его осуществилась: он продал свое дело и все полученные средства раздал нищим. Часть средств пожертвовал в разные монастыри.

Перед уходом в монастырь Михаил решил оказать последнюю услугу своему земному царю, Императору Александру ІІ. Он случайно узнал о готовящемся нападении террористов на Императора и решил предупредить Государя. Вот что впоследствии он сам об этом рассказал иеросхимонаху Владимиру (Колесникову), который записал его рассказ в свой дневник: «Дело было в Петербурге. 22 июля 1860 года он стоял у дворца, где должен был идти Государь. Полиция за подарок допустила его поближе, полагая, что он хочет только взглянуть на Государя. А отец Михаил (в то время еще купец) подал ему письмо. Но Государь, не взглянув на пакет, велел передать его адьютанту. Отец Михаил вручил пакет великому князю Константину Николаевичу. 29 июля его взяли к шефу жандармов Тимашеву для допроса и отвезли в Петропавловскую крепость. В то время, конечно, о нем навели справки. Посидел он в крепости до 29-го августа. Много раз являлись к нему и допрашивали, но он резко объяснялся с начальниками, недоумевая, зачем держат его как преступника. Наконец Тимашев объявил ему, что Государь хочет его отблагодарить, но не знает как и спрашивает о награде. Отец Михаил ответил, что он не желает никакой награды, ибо ни в чем не нуждается и уже на пути к поступлению в монашество. А довел он до сведения Государя информацию о заговорщиках ради исполнения верноподданнической присяги.

Тимашев передал Государю слова отца Михаила. Тогда Государь пожелал по крайней мере поручить его покровительству митрополита Московского Филарета, на что отец Михаил согласился. К митрополиту Филарету его проводил до Москвы жандармский полковник с бумагой, подписанной самим Государем. Филарет принял его благосклонно, поместил в Чудов монастырь, велел являться к нему раз в неделю и поручил его нескольким ученым для преподавания богословия и прочих наук, желая скоро произвести его в священный сан. Но отец Михаил уклонился от этого»144. Недолго пришлось пожить молодому послушнику в стенах древней обители. Сердце его лежало к Афону. Рассказы странников, слышанные в детстве, глубоко запали в его душу.

И вот в 1861 году послушник Михаил, взяв у начальства разрешение ехать на богомолье в Иерусалим, отправился в дорогу. Когда он прибыл на Афон, то дивная красота Афона, строгий устав обители святого великомученика Пантелеимона, где он остановился, и благолепное служение так поразили его душу, что он решился остаться здесь навсегда. Какое-то чувство подсказывало ему, что именно здесь место его подвигов, трудов, иноческой жизни.

Принятый в число братии обители, Михаил начал ревностно проходить назначаемые ему послушания. Внутренняя же жизнь его развивалась и зрела под руководством знаменитого старца-духовника иеросхимонаха Иеронима.

Изо дня в день молодой инок привыкал к монастырской жизни, руководствуясь во всех мельчайших подробностях богомудрыми наставлениями старца Иеронима. Умный, от природы наделенный даром слова, Михаил Савицкий скоро стал выделяться из числа прочей братии своими дарованиями и быстрым духовным ростом. В 1862 году по благословению старца Иеронима он был пострижен в мантию с наречением ему имени Малахия. Вскоре, 21 ноября 1863 года, он был рукоположен в иеродиакона, а 23 ноября 1863 года – в иеромонаха.

С этого времени иеромонаху Малахии после сравнительно недолгого пребывания в обители надлежало снова идти в мир, но уже в качестве труженика обители. Ему было поручено, по крайней скудности средств монастыря, делать в России по Высочайшему разрешению сбор добровольных пожертвований, а также закупать и приготовлять все жизненно необходимые для обители продукты. Для отца Малахии началась новая, вдвойне трудная жизнь. Привыкнув волю Божью считать выше всех своих желаний, он покорно подчинился указаниям отца игумена и своего духовника.

Всегда энергичный и деятельный, отец Малахия посвятил новому послушанию все свои силы. В продолжении почти сорока лет пришлось ему поработать на этом поприще. Он основал подворья Руссика в Ростове-на-Дону и Таганроге. Устроил рыбный завод в Чумбуре, где заготавливалась рыба не только для обители, но и для всего Афона.

Исполненная многих забот должность не мешала, однако, ему усовершенствоваться в духовной жизни. Отец Малахия видел в своем послушании не одну материальную сторону, но главным образом духовную. В своих разъездах по России он видел средство сеять Слово Божье в горячо им любимом народе.

Не довольствуясь громадной бесплатной раздачей листков и мелких брошюр монастыря в самом Ростове, где он обыкновенно проживал, отец Малахия рассылал в большом количестве издания обители по разным местам России: в школьные библиотеки, богадельни, армию... Так, во время войны с Японией он послал русским пленным на Дальний Восток книг и брошюр на очень значительную сумму. Некоторые его духовные дети из мирян, видя его неутомимую энергию и горячую миссионерскую ревность, поручали ему значительные средства специально на распространение религиозно-нравственных изданий в народе.

Стараясь развить в народе глубокое религиозное чувство, любовь к Родине, престолу, отец Малахия не отказывал никому и в устном назидании, совете. Проникнутое твердой верой в Бога, искренностью и теплым участием слово его имело сильное влияние на слушателей.

Служа нравственным оплотом для других, сам отец Малахия находил для себя духовную поддержку как в частной переписке со старцами обители145, так и в своих ежегодных посещениях на некоторое время Афона.

Во время своих недолгих пребываний на Афоне он наслаждался душевным миром и покоем, с удовольствием погружаясь в атмосферу монастыря. Причем всегда при этом он служил для братии примером точного исполнения монастырского устава. Приходил в церковь первым, а уходил – последним.

Являясь прекрасным чтецом, отец Малахия нередко утешал братию на всенощных бдениях своим выразительным чтением поучений. Читал он твердым раздельным языком, подчеркивая главные места, что свидетельствовало о его глубоком понимании смысла прочитанного.

Но особенно любил отец Малахия совершать Божественную Литургию, которая у него отличалась значительной продолжительностью. При совершении проскомидии он сам, без диакона, поминал все свои многочисленные записочки. В свой синодик он имел обыкновение записывать всех благодетелей монастыря (несмотря на то что они и так особо поминались в соборе согласно уставу обители), братию и вообще каждого, кто имел к нему какое либо отношение. Из-за большего количества поминаемых служба длилась 5–6 часов. Для совершения такой длинной Литургии ему был отведен в обители особый параклис* (придельный храм), в котором он и совершал службу с двумя своими келейниками, заменявшими ему певцов и чтецов.

Твердая вера в Промысел Божий была отличительной чертой характера отца Малахии. Келейная обстановка его была самая простая, и по одежде он ничем не отличался от прочей братии. Простой, поношенный подрясник был обычным его одеянием.

7 апреля 1881 года отца Малахию постригли в схиму с наречением имени Михаил.

Верен оставался отец Михаил своему образу жизни и вне обители. Так же как и в монастыре, он старался неукоснительно следовать монастырскому богослужебному уставу, т. е. не опускал церковных служб, келейных занятий и прочого. В известное время, согласно уставу, он старался аккуратно вычитывать церковное правило. Ехал ли он на поезде или трясся в тарантасе, когда приходил определенный час, то раскрывал книгу и начинал, зачастую вслух, править вечерню, часы и прочее. Когда следовало читать Святое Евангелие, если ехал в экипаже, то велел останавливаться и, стоя, читал положенное Благовестие.

Живя в Ростове, на подворье, всю утреню вычитывал сам, причем любил чтение внятное, неспешное. Прекрасный знаток церковного устава, он требовал и от других точного, внимательного отношения к исполнению дела Божьего. Вверенная ему братия на подворье в Ростове, Таганроге и Чембуре, где он был настоятелем, была всегда им довольна, несмотря на то что он от своих подчиненных требовал строгого послушания, однажды сказав, не любил повторять или менять своего слова.

Пользуясь благосклонным вниманием некоторых высокопоставленных лиц, к которым он обращался по делам обители, отец Михаил никогда при этом никаких личных интересов не преследовал. Все сделанное им в области благотворительности, борьбы с расколом и сектантством через распространение в народе листков нашего монастыря отец Михаил относил не к своим заслугам, а к заслугам обители.

Так, когда Священный Синод решил наградить его наперсным крестом, отец Михаил спрашивал монастырь, может ли он принять предлагаемую награду. И только по благословению отца игумена возложил на себя наперсный крест, который, впрочем, никогда в обители не носил.

Лет пять-шесть до смерти отец Михаил уже безвыездно проживал на Афоне. Все это время он был соборным старцем. Его занимало любое дело, касающееся чистоты Православного исповедования. В библиотеке обители хранится его рукопись – ответ на статью праведного Иоанна Кронштадтского о Кресте Христовом146.

До самой смерти он не переставал участвовать в духовном руководстве братией монастыря. Но возраст брал свое. Он не мог уже так активно, как бы желало его сердце, участвовать в делах обители. Ему было уже за 80 лет, когда силы его заметно упали. Приближался конец земной жизни.

Однако, несмотря на старческие недуги, он неопустительно являлся ко всем церковным службам и частенько читал поучения. Чтение его мало изменилось, оно было такое же громкое и внятное, как раньше. Трудно было представить, что читает 80-летний старец. Только слабость зрения вследствие операции по поводу катаракты заставила его отказаться от любимого занятия – назидать братию святоотеческими писаниями.

Глубокая вера в благодатную помощь святого великомученика Пантелеимона в недугах никогда не оставляла его. И святой покровитель обители не раз являл ему свою милость, восставляя от одра болезни. Предсмертной болезнью его была водянка, первые признаки которой появились месяца за 3–4 до кончины. Болезнь долгое время не представляла опасного характера. Но к концу 1910 года она заметно стала усиливаться. Он уже перестал выходить из кельи. Все службы вычитывал ему келейник.

Накануне смерти, 25 января, во время всенощного бдения на память святого Григория Богослова, по желанию отца Михаила над ним было совершено таинство елеосвящения. Затем он был приобщен Святых Христовых Таин и попрощался с братией. 26 января он еще говорил с окружающими и благословил келейнику начало чтения утрени, но после утрени, в то время, когда читали часы, в 8.30 часов утра по восточному времени, он мирно и тихо предал дух свой Господу.

По обычаю Святой Горы погребение умерших совершается (по совершении заупокойной Литургии) в первые-вторые сутки после смерти. Поэтому в этот же день тело почившего было перенесено в собор святого Пантелеимона, где по окончании вечерни митрополитом Нилом (бывшим Карпафским и Касским) в сослужении архимандрита Мисаила и многих иеромонахов над ним было совершено отпевание. После отпевания тело почившего было поднято на руки священнослужителей и отнесено под сень кипарисов, к приготовленной могиле на братском кладбище. Печальный перезвон колоколов сливался с тихим трогательным пением «Святый Боже...» и сопровождал усопшего к месту его упокоения.

Иеросхимонах Пантелеимон (Курбатов)

Иеросхимонах Пантелеимон147 был сыном учителя, губернского секретаря Михаила Онисимовича Курбатова. Родился он в 1839 году в Казани. Мать его звали Александрой. По окончании Казанского военного училища Петр Курбатов поступил на службу в комиссариатский департамент, где прослужил три года. Девятнадцати лет от роду он решился оставить мир с его тленными, суетными обольщениями и посвятить свои молодые силы на службу Богу. Для испытания твердости своего намерения Петр отправился на Валаам и там под богомудрым руководством игумена Дамаскина положил основание своей новой жизни.

Но недолго пришлось ему прожить на Валааме, этом северном Афоне. Его манил другой Афон, который издревле славится как центр монашеской жизни всего православного мира.

И вот с благословения отца игумена послушник Петр отправляется в Иерусалим с тем, чтобы на обратном пути оттуда побывать и на Афоне. В конце 1859 года, поклонившись святым местам Палестины, Курбатов прибыл на Святую Гору и поступил в число братии Пантелеимонова монастыря. В это время ему было 20 лет.

Самый расцвет своей жизни, утро своего земного бытия посвящает он Богу как жертву чистую, непорочную. Жизнь особенно привлекательна в юности. В это счастливое время молодые силы бьют ключом. Ум стремится к знанию. Вера горяча и пылка. Сердце чутко ко всему прекрасному, горит ревностью к доброму, любовью к ближним, готово на все скорби и лишения ради заветной цели. Но и враг спасения при этом не дремлет, воздвигая на юного подвижника целую бурю страстей, пленяя ум разнообразнейшими помыслами о призрачном счастье мира. Много надо иметь любви к Богу, нравственной крепости, чтобы противостоять всем козням врага. Но и при всем этом только одна благодать Божия да молитвы старцев обители сохраняют молодого инока от коварных искушений и наветов злокозненного духа. В такую-то пору жизни пришел Петр в Руссик, ища в нем спасения и тишины.

Как способный к чтению и пению, он был определен на клиросное послушание. Вместе с тем он служил в канцелярии. Возрастая физически, Петр под мудрым руководством старцев обители созревал и духовно. В 1862 году его постригли в рясофор с именем Тихон.

Отец Тихон отличался необычайной доброжелательностью к людям, был очень внимательным и готовым прийти на помощь любому человеку. Каждый день посещал больных и немощных братий, ухаживал и прислуживал им.

«Боже, что моя любовь к людям по сравнению с Твоей высочайшей милостью, – писал он. – Я не уверен, что вообще способен любить. Да, здесь, в монастыре, по Твоей милости я имею возможность служить братиям.

И я, грешный, делаю это с величайшей радостью. Но здесь проявление внимания к другим как бы обязанность. А как бы я поступил в чрезвычайных обстоятельствах, когда стоял бы вопрос о жизни и смерти? Я не уверен в своих силах, я, ничтожный, чувствую, что подведу Тебя. Укрепи меня, Боже. Научи меня любви Твоей»148.

Отец Тихон составил для себя специальный канон любви и по благословению духовника ежедневно вычитывал его перед сном, прося Господа, чтобы Он даровал ему добродетель любви. Так протекло семь лет его мирной трудовой иноческой жизни. В 1866 году он был пострижен в мантию, причем ему было дано новое имя Памво, а спустя два года рукоположен в иеродиакона гостившим в то время на Афоне, в Руссике, епископом Полтавским Александром (Павловичем). Прошло еще пять лет, и иеродиакон Памво был рукоположен в иеромонаха (1873 г.), а через три года, приняв схиму, был наречен Пантелеимоном. Он счел за особую милость Бога и честь носить имя великомученика Пантелеимона в его же обители, со слезами благодарил Господа и просил дать ему возможность хоть чем-то отблагодарить его.

Неожиданно в 1877 году игумен Макарий призвал его к себе и благословил отправиться на Новый Афон в помощь при постройке нового монастыря. Он, как настоящий послушник, немедленно отправился в путь. Но отец Пантелеимон был еще в пути, когда разразилась Русско-турецкая война 1877–1878 годов. Корабль не смог причалить в сухумском порту, так как там уже находились турки. Тогда он отправился в Азов.

Здесь отец Пантелеимон для исполнения церковных треб и оказания духовной помощи раненым на позиции Маура – Крюков – Дара вступил в Общество Красного Креста. Он работал в госпитале Красного Креста простым санитаром, спас много раненых солдат, вытаскивая их прямо с поля боя.

В госпитале его любили все: и раненые, и сотрудники. Немало трудов и скорбей пришлось ему пережить, но зато и пользы принес он много. Во всякое время дня и ночи являлся к тяжелобольным и раненым, стараясь по возможности, чем мог, облегчить положение страдальцев. Евангельское слово, исходя из его доброго, участливого, согретого любовью сердца, действовало на душу слушателей как чудодейственное лекарство.

Много страданий было облегчено им, много слез отерто словом любви и соучастия. С детской доверчивостью обращались к нему солдаты со всеми своими душевными и телесными скорбями и тяготами и оставались им утешенными, ободренными, примиренными с Богом и людьми.

Какой запас самообладания надо было иметь отцу Пантелеимону при виде всех ужасов войны, тех нечеловеческих страданий, которые с ней неизбежно связаны, чтобы самому оставаться спокойным и тем самым укреплять других. Однажды ночью, неся на своих плечах раненого русского солдата, он споткнулся обо что-то мягкое и, посмотрев внимательнее, увидел раненого человека. Это был турок. Ему снарядом оторвало ногу. Раненый, видимо, после того, как сам себе перевязал ремнем ногу, впал в лихорадку и был без сознания. Но прерывистые стоны доказывали, что он был еще жив.

Отец Пантелеимон перекрестился и, поправив свою «ношу», продолжил путь. Тут заговорил русский солдат, которого он нес: «Батюшка, оставь меня пока, я еще поживу, а этот долго не протянет, отнеси его в госпиталь». – «Он же турок!» – вырвалось из уст отца Пантелеимона. И вдруг его охватил ужас, его совесть от стыда сокрушилась, и он, положив раненого солдата на землю, заплакал: «Боже, прости меня! Вот и вся моя хваленая любовь. Ничтожество я!» Потом подошел к русскому солдату, поклонился ему до земли и, взяв его руку, начал целовать ее: «Благодарю тебя, брат, ты – святой человек, я не достоин быть даже твоим слугой. Ты открыл мне глаза на мое ничтожество и гордость. Прости меня, грешного». Изумленный солдат молчал. После этого отец Пантелеимон вернулся к раненому турку и понес его в госпиталь.

Ревностная служба отца Пантелеимона не осталась без награды. По окончании кампании он был Высочайше награжден орденом Святой Анны III степени.

Возвратившись затем на Афон, отец Пантелеимон на целых 32 года посвятил свою жизнь покаянию. У каждого встречного монаха или мирянина просил прощения и постоянно оплакивал свои грехи. Он часто служил, справляя череду священнослужения и другие случающиеся требы. В последние годы жизни у него заметно стало падать зрение, и он вынужден был совсем оставить священнослужение и удалиться на покой.

Восемь лет прожил отец Пантелеимон на покое, почти совершенно лишившись зрения и никуда не выходя из отведенного ему помещения при монастырской богадельне. Однажды один паломник, узнав о его прошлой жизни, с удивлением спросил: «Как мог Господь наказать слепотой так Ему потрудившегося старца?» Услышав это, отец Пантелеимон ответил ему: «Слепота моя – не наказание, а награда.

Будучи слепым для мира, я могу все время зреть на Господа. Ничем не отвлекаясь, могу быть с Богом любви беспрерывно. Это высочайшая награда, которую я хотел бы получить. Благодарю Тебя, Боже, за все!»

Богомыслие и молитва были единственным утешением старца, а большего он и не желал. Преставился отец Пантелеимон 12 марта 1911 года. Кончина его была тихой и мирной. Всего потрудился он во славу Божью и на благо обители 52 года.

Схиархимандрит Паисий (Балабанов)

Схиархимандрит Паисий149 (в миру Василий Филиппович Балабанов) родился в 1832 году в Каменно-Озерной станице Нежинского казачьего отряда Елецкого уезда Оренбургской губернии. Мать его звали Екатериной. Родители его были благочестивыми православными христианами и к тому же, сколько могли, учили своих детей. Впоследствии отец Паисий всегда с любовью вспоминал наставление своей матери: «Вы, дети, хоть и играете, а Бога помните всегда. Не забывайте творить молитву Иисусову и „Богородице Дево, радуйся“». Он всю жизнь старался исполнять его.

В юношеские годы молодой Василий, как и все его сверстники, увлекся мирскими радостями и впал во многие грехи, а потому благодать крещения отступила от него и дьявол увлек его в еретическое учение. Он примкнул к хлыстовской секте. Благочестивые родители, видя странное изменение в поведении Василия, решили его женить, но это только на некоторое время отвлекло его от заблуждений. Враг рода человеческого все более и более уводил его от истины.

Увлекающийся и чувствительный Василий вскоре преуспел в этой секте более всех. Бросил жену, стал странствовать по окрестностям, ходил босой и даже стал «пророком». К счастью, милостивый Господь не оставил его погибать в этом заблуждении, и Василий, осознав свои ошибки, покаялся и вернулся в лоно истинной Церкви. Он впоследствии вспоминал: «После этого я стал жить безвыходно в своем семействе. Совесть моя хоть и очистилась покаянием, но полного мира в душе моей грешной я не находил. Нужно было стяжать достойные плоды покаяния. Я не переставал плакать о своем пагубном заблуждении и о том, что был виновником заблуждений многих. Мне было стыдно за себя, ничто меня не утешало. Я думал, что тогда только обрету в душе покой, когда, оставив мирскую жизнь и суету, удалюсь в монастырь, чтобы там плакать до конца жизни о тяжелых моих грехах». Для исполнения этого замысла «препятствием» была его жена, которая теперь ни на шаг не отходила от него. Так он прожил еще четыре года. Жена его заболела: ее стали мучить боли в ногах. Тогда она позвала его и сказала ему: «Вот вылечи мои ноги, тогда я и одного дня не буду держать тебя, отпущу с Богом в монастырь».

Услышав это, Василий залился горькими слезами и обратился с горячей молитвой к Заступнице всех христиан, Пресвятой Богородице. Он умолял Ее исцелить его жену. «Если, Владычица, – говорил он в молитве, – Господу и Тебе угодно мое намерение удалиться от мира и уйти в монастырь, то прошу Тебя, утверди мою веру и надежду, Госпоже моя, исцелением болящей жены моей». Случилось чудо: его жена полностью исцелилась и отпустила его в монастырь.

В 1866 году Василий прибыл на Афон и поступил в монастырь святого великомученика Пантелеимона. Через три года он был пострижен в мантию с именем Васой. Послушание проходил вначале на кухне, а впоследствии на подворье Константинополя, где с 1876 года, после пострига в схиму с именем Паисий, был настоятелем и оказал немало услуг монастырю.

Более двадцати лет отец Паисий занимал должность настоятеля подворья. Полуграмотный, но обладающий от природы незаурядным умом, завидной силой воли и настойчивым характером, отец Паисий был весьма энергичным и неустанным работником своей обители. Руководимое им подворье являлось образцом для других русских подворий, Андреевского и Ильинского, и всегда привлекало большое число русских поклонников.

Для них отец Паисий всегда был хорошим рассказчиком, проповедником, прозорливцем, оказывал огромное влияние на паломников не только этими своими талантами, но и постоянным обличением их в грехах и мирских увлечениях. Имя его было весьма популярно среди паломников, которые под влиянием его рассказов об Афоне нередко изменяли направление своего паломнического путешествия и ехали на Афон вопреки своим намерениям, лишь бы проверить подлинность рассказов отца Паисия. И только поэтому отцу Паисию удалось привлечь в свою обитель многих благодетелей.

Благодаря общительному характеру его радушно принимали в русском посольстве Константинополя. Надо отметить, что там нередко у отца Паисия по особенно важным делам испрашивали совета. А потому не удивительно, что отец Паисий всегда находил для себя самую сильную поддержку у своих знаменитых старцев, отца Иеронима и игумена Макария, которые сердечно его любили, с которыми он вел постоянную переписку150 и без совета с ними ничего не делал.

Отец Паисий сыграл огромную роль в процессе греко-русских споров, привлекая внимание к этой проблеме многих важных персон. Отец Иоасаф (Донсков) в своем письме к отцу Макарию писал следующее: «Скажу Вам, батюшка Макарий, несколько слов об отце Паисии. Здесь, в Константинополе, он уважаем всеми, как высокопоставленными лицами, так и нищими. Приезжающие и приходящие сюда первым долгом спрашивают отца Паисия, при свидании с ним просят его благословения. Конечно, он не благословляет, а они руки ему все равно целуют... Вначале кидаются в ноги, а потом целуют руки и грехи свои ему исповедуют. А ко мне на исповедь приходят после. Я так полагаю, батюшка, что для пользы святой обители отца Паисия следует рукоположить в иеромонаха. Пусть он занимался бы одной исповедью. Этим он не уступил бы отцу Ионе Киевскому. Поэтому осмеливаюсь Вас, батюшка, просить рукоположить отца Паисия. В этом Вы не будете раскаиваться»151.

Наверное, отец Макарий принял бы совет отца Иоасафа и рукоположил бы отца Паисия, но здесь в дело вмешался враг всего доброго, а отцу Паисию пришлось пережить еще одно серьезное искушение.

Еще в 1866 году, на пути к Афону, в сонном видении ему явился бес и сказал: «Хотя ты и будешь на Афоне, но я и там тебе не дам покоя». К сожалению, так и случилось. Этот весьма полезный обители афонский инок не чужд был стремления к проповеди и миссионерству. Это стремление и привело его к искушению.

На монахов Богом ниспослана особая благодать. Конечно, мы являемся объектом особой защиты и покровительства Божией Матери. Но это безусловно так при одном непременном условии: если мы сохраняем нашу первоначальную ревность к монашеским подвигам и не даем погаснуть огню любви в наших сердцах. В противном случае мы теряем данную нам благодать и наше монашеское делание превращается в обычную, рутинную жизнь. Мы расслабляемся. Чтобы самооправдаться и создать впечатление деятельности, ввергаем себя в пучину надуманных суетных попечений, вместо благодати ищем человеческой славы. Именно в этом состоянии врагу рода человеческого легче всего ввести нас в заблуждение. Он исподволь внедряет в нас самомнение, что мы уже достаточно покаялись, что нам больше не нужно исповедание помыслов, что мы всегда готовы руководить и поучать других людей. В конце концов мы верим таким помыслам и ставим себя даже выше своего духовника. Наша исповедь из наивного детского лепета перед духовным отцом превращается в «серьезные рассуждения зрелого мужа» или вообще в молчание. После этого мы полностью оказываемся во власти нашего врага, пока вновь по милости Божией не осознаем своей ошибки и вновь не приступаем к покаянию.

Увлеченный обещаниями почестей и архимандритского сана со стороны вольного казака Н. И. Ашинова, который в то время проживал в Константинополе, отец Паисий на склоне лет своих забыл о своих прежних намерениях до конца своей жизни оплакивать свои грехи в монастыре и оставил Константинополь и русский Афонский монастырь. После рукоположения в сан архимандрита в санкт-петербургской Александро-Невской Лавре он рискнул связать свою судьбу с судьбой вышеупомянутого авантюриста и поехал вместе с ним в Абиссинию устраивать там миссию, став там ее настоятелем. Все это завершилось полным провалом. Абиссиния тогда находилась под протекторатом французов, а им очень не понравилась активность русских казаков и миссионеров. Они разгромили миссию, а отцу Паисию с сотрудниками пришлось вернуться обратно в Россию152.

Когда монах по своей воле уходит из монастыря, то нарушает обет, данный им перед Богом, не оставлять обители до конца своей жизни. Своим бегством он наносит огромный урон самому себе, а кроме того, причиняет страшную боль своему духовному отцу. Мы можем себе представить боль матери, от которой уходят ее дети, или горе отца, у которого умирает ребенок, но мало кто может знать, как велика боль духовного отца, от которого уходит его духовное чадо. Эта боль несравненно тяжелее, чем все другие, потому что она сопряжена с глубоким ведением происшедшего. Только духовный отец знает истинную причину падения чада – победу дьявола над ним. Только духовный отец знает все последствия произошедшего для своего чада. Только он знает, как трудно и долго надо будет чаду бороться, чтобы вырваться из когтей искусителя.

Монах уходит, обрывает все нити, соединяющие его с духовником, а духовник, зная истинную суть происходящего, до конца жизни остается с прельщенным чадом, непрестанно молясь за него. Сколько бессонных ночей, сколько горьких слез, сколько земных поклонов духовника понадобится для того, чтобы Господь вернул на путь истины оступившееся чадо? Один Бог знает! Иногда и всей жизни ему недостаточно, чтобы вымолить свое чадо. Поэтому боль духовника, знавшего все, всю суть произошедшего, несравненно тяжелее, чем даже самая сильная боль родной матери или родного отца.

Последние годы своей жизни отец Паисий провел вначале в Саровской пустыни, а потом в нижегородском Печерском монастыре. Здесь в течение 10-ти лет ему представилась возможность в уединении и смирении продолжить начатое на Афоне покаяние и со многими слезами оплакивать свои грехи и ошибки.

Преставился отец Паисий в 1907 году.

Схиигумен Парфений (Заблоцкий)

Схиигумен Парфений (в миру Петр Александрович Заблоцкий) родился в Полтавской губернии, был сыном священника153. По окончании семинарского курса он не пожелал вступить в брак и принимать священство.

В 1860 году Петр приехал на Афон и поступил в Русский Пантелеимонов монастырь, где исполнял послушание писца и певца, так как обладал хорошим голосом и знал нотную грамоту. Вскоре он серьезно заболел, и старцы постригли его в схиму с именем Парфений. Однако после пострижения он полностью выздоровел.

Так как отец Парфений был отменным певчим, то старцы послали его в Константинополь, чтобы он находился там при посольской церкви. Тогда монастырь только еще восстанавливался, а потому всеми способами искал поддержки у российских официальных лиц и отправлял на послушание в посольскую церковь лучших монахов.

В 1870 году он вернулся в обитель, и старцы благословили его в монастырский метох Крумица, который только возрождался и еще не был сильно заселен. Там он жил в пустынной каливке.

Отец Парфений собирал и записывал все чудесные события, которые происходили на Афоне в прошлом и настоящем времени