ред. С. Аревшатян

Источник

Предисловие

Изучение средневековых литературных жанров имеет первостепенное значение для истории литературы и относится к числу важных проблем современного литературоведения. С этой точки зрения особый интерес представляет древняя и средневековая армянская агиография, жизнеописания мучеников, погибших за веру, и выдающихся лиц, подвижников. Эго один из самых распространенных жанров армянской литературы.

Под агиографическими произведениями подразумеваются мартирологи (мученичества), жития святых и похвальные слова им, а также службы, каноны и другие песнопения1. Агиография (по-греч. ἀγιογράφω буквально святописание (ἅγιος – святой, γράφω – пишу). Главными видами агиографии были мартирии и жития. Многовековый путь их развития берет начало в III–IV вв. и заканчивается в позднее средневековье. Мартирологи и жития возникли одновременно с христианской религией, став мощным идеологическим оружием ее утверждения и распространения. Армения оказалась в числе первых стран, принявших крещение, с чем, несомненно, связано и раннее развитие агиографии. Уже в третьем веке в Армении была подготовлена почва для распространения христианства, а в начале IV века новое вероучение было провозглашено государственной религией.

В числе наиболее ранних произведений армянской художественной прозы памятники агиографии сыграли определенную роль в формировании и становлении средневекового художественного мышления. В литературном процессе столь же значительная роль принадлежала ей и в последующие века. В ее недрах зародились ростки современных жанров художественной прозы малых форм, таких как новелла, рассказ и др. На богатом материале памятников агиографии прослеживаются общие для всей литературы сдвиги, изменения в эстетических вкусах и взглядах, мировоззрении средневекового человека. В них своеобразно отразились некоторые стороны внутренней жизни страны, политические события, догматические споры и т.п.

В то же время на основании сохранившихся памятников армянской житийной литературы можно в общих чертах воссоздать картину многовекового исторического пути армянского народа. Нет такого исторического этапа, начиная с первых веков нашей эры, который, так или иначе, не отразился бы в этих памятниках. Эти произведения, как мозаика, дополняют недостающие, недосказанные части исторической картины различных эпох и способствуют созданию цельного представления об общем историческом процессе.

Переняв опыт сирийской и византийской агиографии, прошедшей вековой путь развития – от «судебных актов» до блестящих похвальных слов и житий «великих каппадокийцев», армянская агиография уже в первые десятилетия становления приобрела самобытный характер и национальный колорит. В частности, можно говорить о двух особенностях, прослеживаемых на всем протяжении ее многовекового бытования.

1. Армянская агиография имеет более подчеркнутый исторический характер, чем, скажем, византийская. Это особенно касается житий, подавляющее большинство которых посвящено людям, находившимся в центре политических событий. Здесь редки жития, героями которых являются ничем не примечательные отшельники. Если это житие отшельника, то такого, который является крупным культурным или церковным деятелем.

2. Национально-освободительный дух армянской мартирологии. Если в Византии после утверждения христианства мартирологи постепенно отходят на второй план, уступая место житиям, то в армянской агиографии они наряду с житиями – и даже более интенсивно, чем жития, – продолжают культивироваться вплоть до XVIII–XIX вв. Это объяснялось особенностью истории армянского народа, на протяжении многих веков вынужденного отстаивать свою независимость в борьбе с многочисленными завоевателями – персами, арабами, сельджуками, татаро-монгольскими племенами, турками и др. Поэтому вполне справедливы слова известного армениста Г. Тер-Мкртчяна, который писал: «История нашего народа вот уже 1200 лет является историей непрерывных войн, историей кровавой и неравной борьбы с мусульманством. Павшие в этой борьбе подвижники… являются нашими самыми прославленными героями»2.

До нас дошло около трех десятков самостоятельных армянских житий и более двухсот мученичеств. Если к ним добавить похвальные слова, стихотворные жития и мученичества, то станет ясно, какое большое место занимали названные жанры в армянской средневековой литературе. Среди них есть произведения, представляющие лучшие образцы армянской художественной прозы. К ним относятся «Мученичество Рипсимэ и Гаянэ» (V в.), «Житие Маштоца» Корюна (V в.), «Мученичество Шушаник» (V в.), «Мученичество Ваана Гохтнаци» (начало VIII в.), «Житие Нерсеса Шнорали» (XII в.) и многие др.

***

Исследование памятников армянской агиографии было начато венецианскими мхитаристами, которые одновременно были и первыми издателями житий и мученичеств. Основоположником и зачинателем этого дела следует считать М. Авгеряна. В 1810–1815 гг. вышло в свет 12-томное «Полное собрание житий и мученичеств святых»3 в переложении М. Авгеряна (доводит до XIII века). Автор проделал огромную работу по выявлению всех источников, в которых содержатся жития и мученичества, широко использовал рукописные сведения и сопоставил данные рукописей со сведениями, сообщаемыми древними историографами, а также оценил эти источники на уровне достижений европейской агиологии своего времени. Его труд представляет ценность и для всеобщей агиографии, так как в «Полном собрании» охвачены жития и мартирологи и общехристианских святых. В своих комментариях М. Авгерян особо останавливается на древнеармянских переводах житийных памятников, оригиналы которых на сирийском, греческом и других языках утеряны. Краткие и высказанные им вскользь замечания относительно древности и уникальности какого-либо памятника впоследствии послужили основой для их аргументированного доказательства другими учеными. Труд М. Авгеряна, особенно его комментарии, своими источниковедческими изысканиями и богатой информацией по сей день не потерял своего значения.

Тексты житий и мученичеств были опубликованы венецианскими мхитаристами в серии «Соперк айкаканк» (Мелкие армянские сочинения), вышедшей в свет в 24-х томах, из них 22 тома – в 1853–1861 гг., а 23-й и 24-й тома – в 1933 и 1934 гг. В 1855 г. они же издали в Венеции «Жития святых отцов» в двух томах, а в 1874 г. – «Избранные жития и мученичества». Названные издания уже свидетельствуют о колоссальной работе, проделанной мхитаристами. Велика была заслуга в этом деле крупного армениста Гевонда Алишана. В «Соперках», как и в труде М. Авгеряна, охвачены памятники до XIII века.

В изучении агиографии значительная заслуга принадлежит Г. Тер-Мкртчяну, который издал и исследовал целый ряд древних агиографических памятников. Прежде всего следует упомянуть сборник «Мученики Востока»4, а затем и отдельные мартирологи, такие как мученичества Атомянцев, Гории и Шмоны, Григора Маначира Ражика, и мартирологические памятники более позднего времени – мученичества Хосрова Гандзакеци и Иосепа Двинеци, «Житие Степаноса, сына тэр Иусика» и др.

В сборе и публикации агиографических текстов более позднего времени (XII – ХIХ вв.) немало сделано Я. Манандяном и Р. Ачаряном, опубликовавшими в 1903 г. сборник «Новые армянские мученики», идея издания которого также принадлежала Г. Тер-Мкртчяну5.

С конца XIX века началась сугубо исследовательская работа, которая носила в основном филологический и источниковедческий характер. Исследования А. Гутшмида, Поля Лагарда, О. Гатырджана, Б. Саргисяна, А. Ташьяна, посвященные ранним памятникам христианской литературы, постепенно вносили ясность во многие запутанные вопросы наиболее раннего периода армянской литературы, такие как проблема Павстоса Бузанда, Агатангехоса, первых армянских исторических произведений. Благодаря исследованиям Г. Тер-Мкртчяна, Л. Ташьяна, Н. Адонца, Н. Бузандаци, Г. Зарбаналяна, Е. Тер-Минасяна, Н. Акиняна, Я. Манандяна и др. стала вырисовываться картина той огромной переводческой работы, которая была проделана подвижниками армянской культуры в V-VI вв.

Отдельным этапом в изучении памятников армянской агиографии следует считать публикацию текстов и исследований, посвященных мартириям и житиям V – X вв. Работы Н. Я. Марра, М. Абуладзе и других высветили тесные армяно-грузинские литературные связи, установили характер этих связей6.

Житийные памятники XI–XV вв. были изданы различными исследователями в разное время. Большая заслуга в этом деле принадлежит Г. Овсепяну, издавшему целый ряд житий указанного времени, таких как жития Степаноса Сюнеци, Мхитара Саснеци, Товмы Мецопеци и др.7

Ступенью на пути специального изучения этих памятников явились их переводы на русский язык. Первые переводы были предприняты в середине XIX века. Зачинателем является крупный арменист Н. Эмин, которым проделана довольно ощутимая работа по переводу древних апокрифов и мученичеств на русский язык. Переводы и статьи Н. Эмина, опубликованные в разных научных журналах в 1859–1882 гг. посмертно были изданы Г. Халатянцем отдельным сборником в 1897 г.8

В 1962 г., после более чем столетнего перерыва со времени первых переводов на русский язык агиографических произведений, в связи с 1600-летним юбилеем Месропа Маштоца, создателя армянской письменности, вышло в свет произведение Корюна «Житие Маштоца»9. Заметим, что «Житие Маштоца» с середины XIX века несколько раз издавалось в немецком и французском переводах.

В 1973 г. в русском переводе вышли в свет «Памятники армянской агиографии»10. Этот сборник является первым изданием избранных житий и мученичеств на русском языке. В него включены памятники V–XV вв. – шесть житий и одиннадцать мученичеств. В 1983 г. к празднованию 700-летнего юбилея Гладзорского университета был опубликован сборник «Источники по истории высших школ средневековой Армении»11. В него вошли жития, являющиеся важными первоисточниками по истории просвещения и педагогики средневековой Армении как предшествующего Гладзору периода, так и истории высших школ – наследниц этого университета.

***

Мученичества и жития относятся к биографического типа произведениям. Это фактически средневековые биографии, жизнеописания, которые, однако, имели свой художественный метод изображения, свои строгие каноны композиции.

Специфику агиографии как особого жанра определила связь ее с церковным богослужением. Церковь использовала жития и мученичества святых для воспитания верующих в духе христианского мировоззрения. На примерах подвижников церкви, отдавших жизнь за христианскую веру, проповедовались нормы поведения верующих, которые должны были стать для них руководством в жизни. Церковь старалась донести эти нормы до самых широких слоев населения, способствуя распространению и популяризации данного жанра. Из года в год при большом скоплении народа с амвона звучали речи, посвященные благочестивой подвижнической жизни святых. В зависимости от того, в какой обстановке, по каким дням, как читались эти жития и мученичества, в самом житийном жанре образовались поджанры – проложные, минейные12 и т. д. Этими предустановленными признаками определялись в древности жанровые отличия13.

В армянских средневековых рукописях сохранились определения мученичеств и житий. Они принадлежат составителям и редакторам прологов Иосепу Констанднуполсеци и Тер-Исраэлу. Последний в своей памятной записи к Прологу, почти дословно повторяя Иосепа, пишет: «Следует знать, что... под словом «житие» подразумевается подвижническая, добродетельная и угодная [Богу] жизнь святого, почившего во Христе, в мученичестве же речь идет о святых подвигоборцах, кровью принявших мученический конец во Христе» 14.

Итак, житие и мученичество – это, прежде всего, биография святого. А раз речь идет о святом, то в его изображении должен был лечь принцип идеализации, чем и обусловлена большая жанровая общность житий и мученичеств. Для превозношения, идеализации своих героев авторы житий и мученичеств пользовались художественными приемами и изобразительными средствами одного и того же источника, но выборочно, каждый соответственно роли, отведенной его герою. Различные роли привели к выработке различных канонов построения произведений, к различным путям идеализации, что в итоге определило жанровый облик каждого из названных видов.

Мученичество

Армянские авторы стоят у самых истоков зарождения святописания.

Прототипами мученичеств служили сказания о греческих героях15. Однако христианская эпоха принесла свое понимание героического. «Один из наиболее почитаемых героев античной мифологии Геркулес (Геракл) кажется христианам грубым, смешным и примитивным, олицетворением животных инстинктов в человеке»16, а его героичность – чисто внешней. Согласно первым, христианским философам, новое понимание героичности является выражением стойкости духа и никакой связи не имеет с физическим мужеством. Настоящее мужество заключается в самообладании, в обуздании страстей. Соответственно этому наиболее ценными качествами мученика являются безграничное терпение, непоколебимая вера и т. п.

Формирование жанра мартиролога теснейшим образом связано с теорией мученичества. Авторы этой теории, первые христианские философы Климент Александрийский (120–215) и Ориген (185–253), в своих богословских сочинениях возвели в идеал смерть ради веры, любви к Богу. Совершенный христианин непоколебимо верит в Бога и приносит себя в жертву во имя этой любви. Лишь тот, кто не знает, что смерть – это путь к освобождению от плоти и соединения со своей небесной сущностью, путь перехода в вечность, может бояться смерти17. В трудах первых армянских историографов, хорошо знакомых как с античной литературой, так и с произведениями первых христианских авторов, эта теория нашла широкое отражение. Егишэ опирается на теоретические положения ранних христиан, прославляя военачальников и воинов, павших в борьбе с персидскими захватчиками. Согласно ему страх – признак сомнения: «У тех, чьи души ослабли (в отношении) небесной добродетели, телесная природа весьма подвержена страху. От каждого дуновения ветра она колеблется, и от всякого слова смущается, и ото всего дрожит. Такой (человек) в жизни своей как бы гадатель по снам, и направляется он при смерти на безвозвратную гибель. Как и сказал кто-то из древних: «Смерть неосознанная есть смерть, смерть осознанная есть бессмертие»18. В этом же произведении один из отступивших от зороастризма и принявших христианство магов мечтает часом раньше достичь блаженства: «Когда же я выйду из этого тягостного и отвратительного тела... Когда я скину страх перед смертью! Когда невежество мое достигнет совершенного знания»19. В произведении более позднего времени – «Мученичестве вардапета Степаноса и Петроса Хизанцев» (1424 г., автор Аракел Багишеци) говорится: «Великий Иоанн... возгласил в Соборном послании, что в любви нет страха, ибо совершенная любовь отвергает страх»20.

В основе мученичества лежит идея именно такого совершенства, непоколебимой веры и любви к Богу. Однако эта идея была лишь началом формирования жанра. Его дальнейшее развитие пошло по пути поисков наиболее продуктивных художественных средств и приемов для ее выражения.

Основой композиции мученичеств служили «действительные акты», которые

носили характер судебного расследования, составленного из описания предшествовавших мученичеству допроса и казни21. В композиции произведений более позднего времени эти три составные части «актов» оказались наиболее устойчивыми и неизменными. Мученичество – сюжетное повествование, охватывающее наиважнейший отрезок жизни героя, историю его мученической смерти. После небольшого вступления возникает конфликт между подвижником-христианином и язычниками, а в мученичествах более позднего времени – между христианами и иноверцами. Конфликт носит острый характер, а идеализация осуществляется с помощью выявления героизма, т. е. двух-трех христианских добродетелей подвижника. Язычник царь или тиран требуют от христианина отречения от своей веры. Мученик непоколебим. Видя, что ничем невозможно склонить христианина к вероотступничеству, тиран прибегает к устрашению. Герой подвергается невероятным мучениям и, проявив непоколебимую стойкость и несгибаемую волю, принимает мученическую смерть во имя Христа. Из «актов» в мученичества перешла также имитирующая судебный процесс форма диалога («судья сказал», «святой отвечал»). Многое здесь выясняется с помощью разговора и действия. Благодаря этому действие в мученичестве развивается динамично. Это

вкратце. Однако если немного углубиться, то можно заметить, что в мученичестве используются особые средства для полного раскрытия сущности героя, которые и стали устойчивыми жанровыми чертами мартиролога. Ими обусловлено соотношение его составных частей в композиции.

Самое важное место в мученичестве занимает гиперболизированное описание мучений и пыток, которым подвергают героя, и столь же преувеличенное описание стойкости и непоколебимости святого. Во всем царит дух максимализма22. Пытки описываются многоступенчато, постепенно ужесточаясь и приобретая неправдоподобный характер. Во фрагментах «Истории» Агатангехоса, посвященных описанию мучений Григория Просветителя, царь Трдат, прежде чем бросить его в глубокое подземелье Хор Вирап, в течение четырех дней подвергает святого двенадцати видам самых жестоких и невероятных мучений. Кажется, что изувеченный мученик уже мертв, но «по попечению Божьему» он продолжает жить, дабы явить неверным силу Божью и его избранников. Вместо того чтобы отчаяться, пасть духом, мученик становится крепче, утверждается в своей вере и даже просит ужесточить мучения, чтобы «сподобиться еще больших благ»23. Рипсимэ, когда решают отрезать ей язык, с радостью раскрывает рот 24, исповедники Абраам и Хорен, когда палач отрезает им уши, умоляют отрезать им также носы25. Ваан Гохтнаци, когда в темнице приковывают его ногу к пню, просит заковать и другую26. То, что по современным критериям художественности может показаться неприемлемым, в средние века являлось самой характерной особенностью мартиролога и вытекало из требований теории мученичества. Гиперболизированное описание мучений было необходимо для раскрытия совершенства мученика. Соответственно этому допрос подвижника, его мучения вместе с описанием казни занимают в мученичестве самое большое место.

Однако если образ мученика, с одной стороны, раскрывается путем показа внешних столкновений, то с другой – этому раскрытию в большей мере способствует его внутренняя подготовка к подвижнической смерти, ибо без внутреннего очищения, освобождения от всего земного и преходящего он не может

вступить на стезю мученичества. Созданию впечатления многотрудности мученического подвига служат молитвы, покаяния, ночные бдения, отказ от мирской жизни и пр. С «освобождением» от бренной жизни человека ждет блаженство, но момент расставания, отделения от плоти мучителен и тяжел. Эта мысль ясно выражена в вышеприведенном размышлении отступившего от зороастризма мага. Лишь духовно очистившись, герой преисполняется идеей мученичества и отныне ничто земное его не интересует. После долгого покаяния и

замаливания грехов Ваан Гохтнаци, живя целый год в непрестанном бдении, нося одну власяницу, согласно автору «вознесся выше тела к своей нематериальной сущности, отстранив от себя злокозненного сатану», и принял решение отправиться в Арабский халифат, где его ждала мученическая смерть.

С вопросом изображения героя связана также роль, отведенная в мученичестве различным персонажам. Здесь имеются «пособники дьявола» и мученик, положительный герой и отрицательные, антагонистичные носители зла и добра. Мученик никогда с глазу на глаз с палачами не подвергается мучениям, в эти минуты его всегда сопровождает толпа верующих и неверных, своим отношением и присутствием создавая атмосферу значительности, необычности происходящего. Отношение народа, сострадание, восприятие мучений и смерти героя, впечатление, полученное от мученика, – все это является средством косвенной характеристики героя.

Такую же цель преследуют видения и чудотворения – наиболее устойчивые элементы мартирологов на протяжении почти всего бытования жанра. В начальный период они носили сказочно-фантастический характер. Впоследствии выработались переходящие из одного мученичества в другое связанные со смертью героя и его мощами стереотипные рассказы о видениях и чудотворениях, которым отдали дань даже историографы XVI–XVII вв. Закария Канакерци и Аракел Даврижеци. Обычно, когда мученик умирает, на него нисходит небесный свет. Ни одно животное или птица не могут подойти к мощам святого. Язычники, мусульмане, устрашенные этим чудом, разрешают христианам взять тело мученика и с почестями похоронить, а в дальнейшем построить над его могилой часовню или церковь.

Героическое поведение мученика, подвиг, совершаемый на виду у всего народа, чудеса, происходящие во время и после его смерти, побуждают многих иноверцев отречься от своей веры и принять крещение.

Таковы основные жанровые черты мартиролога.

Однако жизнь, общественный быт, политические события и другие обстоятельства оказывали свое воздействие на мученичества и жития, корректировали каноны, по которым они составлялись, приноравливая их к требованиям, предъявляемым временем. На примере армянской мартирологии, прошедшей многовековой путь развития, воочию можно убедиться в сказанном и проследить за всеми изменениями, которые претерпела мартирология с течением времени.

***

Если обратиться к мартирологам V века, то легко заметить непосредственное влияние реальной жизни на эти памятники. Тематически эти мартирологи делятся на две группы.

К первой группе относятся мартирологи, посвященные крещению армян. Здесь и армянские версии сказаний об апостолах Фаддее и Варфоломее27 и мученичества Воскянов и Сукиасянов28, известные лишь по армянским преданиям. Эти памятники имеют одну общую направленность – стремление отнести историю распространения христианства в Армении к первым векам, связать крещение армян с именами апостолов, учеников Христа. Исторической основой этих памятников служил тот факт, что христианство нашло распространение в Армении еще до крещения армян Григорием Просветителем.

В V веке и ранее были в обращении в Армении первые редакции «Жития Григория Просветителя» и «Мученичества Рипсимэ и Гаянэ»29, в которых отразилась уже история крещения армян и борьба с древней языческой религией. К этой же группе относится «История жизни и мученичества блаженных патриархов Аристакеса, Вртанеса, Усика, Григориса, сыновей и внуков Григория Просветителя»30. В ней, как свидетельствует название, дается история сыновей и внуков Григория Просветителя. Сын его, Аристакес, согласно Мовсесу Хоренаци, занял престол Просветителя после его смерти. Он правил семь лет (325–333) и был убит Архелаем, правителем Четвертой Армении, которого Хоренаци называет «неправосудным и развратным». Внук Григория Просветителя Григорис был убит в Тароне (область, лежащая западнее Ванского озера). На Вртанеса, второго сына Просветителя, было совершено покушение. История этих пяти патриархов также дополняет сведения о крещении армян и свидетельствует о том, что христианство не сразу и не легко одержало победу. Еще долго после этого приверженцы древней языческой веры продолжали бороться с государственной официальной религией.

Самые ранние армянские мартирологи носят на себе черты влияния сирийских и греческих памятников. Фаддей, Сандухт, Григорий Просветитель, Рипсимэ и Гаянэ – это обобщенные героические образы, а их двойников легко обнаружить в мартирологах соседних стран. В них трудно заметить какой-либо отпечаток национального, если, конечно, забыть, что местом действия является Армения.

В мартирологах этого периода яркое выражение нашло самое важное требование жанра: акцентирование основной черты мученика – героизма. Вся композиция и художественные средства служат созданию образа идейных, целеустремленных героев, не ведающих сомнений в правоте своего дела и готовых погибнуть ради него. В роли героев большей частью выступают чужеземные христианские проповедники. Христианство еще не победило.

Примечательная черта упомянутых произведений – синкретизм повествования: сплетение агиографического, эпического и исторического стилей. Агиограф умело использует художественные приемы и средства, характерные фольклору. Близость к эпическому повествованию особенно ощутима в рассказах о чудесах и видениях, которыми изобилуют ранние мартирологи. Эти рассказы носят сказочный характер. Перед апостолом Фаддеем сами собой раскрываются двери темницы, в которой заперта Сандухт, дочь армянского царя-язычника Санатрука, принявшая крещение благодаря проповеди Фаддея. На Фаддея, заключенного в оковы, напускают двух львов, но те ложатся у его ног, лижут сандалии Фаддея и ласкаются к нему. Его бросают в раскаленную печь, но сильный ветер вырывает пламя из печи и опаляет «нечестивых варваров». Поднявший на Фаддея оружие воин им же убивает своего брата, который затем воскресает молитвой Фаддея. Григорий Просветитель тринадцать лет живет невредимым с ядовитыми змеями в глубоком подземелье. Царя Трдата, посмевшего предать мучениям Просветителя, настигает Божья кара – он превращается в вепря, и лишь молитвой Григория раскаявшийся Трдат вновь обретает человеческий облик и т. д.

Сплетение нескольких стилей наблюдается и в изображении героев. В сочинениях Агатангехоса, Павстоса Бузанда, помимо исторического, использованы агиографический и эпический стили, причем образы светских деятелей создаются с помощью эпического стиля, а духовных – агиографического. Таковы, например, с одной стороны, Трдат, обрисованный сочными и ярким и красками эпического героя, наделенный богатырской силой и удалью, с другой – Григорий Просветитель, Рипсимэ и Гаянэ, изображенные в агиографическом плане.

Своей театральностью и драматизмом выделяется один из лучших армянских мартирологов – «Мученичество Рипсимэ и Гаянэ». Образ героя здесь приобретает характерную для ранних памятников монументальность и цельность. Мартиролог у Агатангехоса воспринимается как волнующее драматическое произведение. Начиная с момента обнаружения Рипсимэ и до ее мученической смерти – это ряд сменяющихся красочных картин и действий: смятение народа и нахараров (князей), когда до них доходит слух о необычайной красоте Рипсимэ («чтобы узреть ее красоту, стеклась огромная людская толпа, также нахарары и знатные люди, прибывая, стремились опередить друг друга, дабы лицезреть ее»), предостережение Божье в виде грома небесного и волнение народа («многие повскакали со своих мест, кони в страхе метались и сбрасывали всадников и многих растоптали до смерти»), взывающая к Богу Рипсимэ, которую насильно увлекают ко дворцу (неся «то на руках, то волоча по земле»), грохот от топота бегущей за ней толпы («вся толпа бежала за ней, и земля гудела от топота множества людей»), борьба Рипсимэ и Трдата и описание свадебного пиршества во дворце и на улицах, победившая Трдата Рипсимэ, которая устремляется к высокому холму, где и принимает мученическую смерть, и горе Трдата, узнавшего о смерти Рипсимэ, – здесь все исполнено драматизма, все изображено в движении и действии.

«Мученичество Рипсимэ и Гаянэ» Агатангехоса своим сочным и образным языком, эпическим повествованием, драматизмом и острым развитием действия, ярким изображением чувств, отсутствием схематизма не имеет себе равного в армянской мартирологии31.

Эти армянские, как и другие переводные агиографические памятники были той истинно художественной литературой эпохи зарождения христианства, которая вытеснила собой языческие мифы и предания, прочно заняв их место и вобрав в себя накопленное веками фольклорное богатство.

И тематически, и хронологически за мартирологами, посвященными крещению, следует другая группа памятников, в которой отражена освободительная борьба армянского народа. По своим художественным особенностям они составляют единое целое с предшествующими произведениями. Но в то же время в них есть и нечто новое. Они отличаются большим богатством содержания и образов. Со второй половины V в. герои армянских мученичеств по национальности армяне, а христианство в Армении давно уже не только господствующая религия, но и важный фактор борьбы за независимость. В роли язычников – гонителей христиан – выступают иноземные захватчики, а героями мартирологов становятся военачальники и воины, светские князья, сменившие проповедников-миссионеров; лица же духовного сана стоят в рядах армянского войска и своей проповедью укрепляют дух воинов (Гевонд у Егишэ). Сама идея непоколебимости, борьбы за веру наполняется иным содержанием. Дух «христианизации» здесь отходит на второй план, уступая место духу национально-освободительной борьбы. К числу таких произведений, прежде всего, следует отнести исторический труд Егишэ «О Вардане и войне армянской» с его мартирологическими фрагментами, мученичества Атомянцев (V в.), Шушаник (V в.), памятники несколько более позднего времени -мученичества Ваана Гохтнаци (VIII в.), Амазаспа и Саака (VIII в.). К этой же группе примыкают и переводные произведения, созвучные политическим настроениям армян. После поражения восстания 451 г. против персидского владычества в Армении возникла такая же ситуация, как и во время «великих» гонений на персидских христиан. В 450–560-х годах Абраам Зенакеци переводит с сирийского на армянский мартирологический сборник Маруты Майферкатского «Мученики Востока», посвященный персидским мученикам32.

Христианский мученик и борец, погибший за свободу родины, настолько отождествляются, что в историческом произведении Егишэ герои освободительной борьбы представлены как мученики и наделены их чертами. Не случайно 1037 воинов, павших в Аварайрской битве (451 г.), вместе с Варданом Мамиконяном были причислены к лику святых. Сочинение Егишэ, послужившее источником и для проложных мученичеств Вардана и его соратников, определило характер армянских мартирологов, в которых с этого времени и на протяжении полутора тысяч лет патриотическая тема становится ведущей.

Герои собственно мученичеств – это также погибшие в освободительной борьбе армянские военачальники и воины или отпрыски нахарарских родов. Они выступают как хозяева своей страны, ее духовного наследия, как потомки и носители определенных культурных традиций. Рядом и вместе с именем Христа Шушаник называет имена своих отцов, просветителей Армении и героев освободительной войны. Ваан Гохтнаци умоляет арабского халифа разрешить ему вместе с пленными армянами возвратиться в Армению, дабы увидеть, «в какой мере разорена страна, отчизна... владения».

Частный факт мученичества в этих памятниках представлен как следствие определенных политических условий. Взаимосвязь и сплетение всей обстановки и мученичества, причины и следствия, наличие национального достоинства у героев, готовность умереть во имя этой идеи – вот общее, характерное для мученичеств Шушаник и Ваана Гохтнаци.

Заметим, что эта черта особенно присуща мученичествам V–VIII вв., т. е. периоду, когда еще существовал военный потенциал армян – нахарарство со своим войском, которое вело активную борьбу с завоевателями. Именно в произведениях этого времени мученики являются идейными героями, очень часто – представителями военного и нахарарского сословия.

Основная часть памятников V в. отличается повествовательностью, стройной композицией, последовательностью рассказа и чистым слогом, характерным для многих произведений классического древнеармянского языка.

Мартирологи VI–IX вв., за исключением «Мученичества Ваана Гохтнаци», в художественном отношении довольно стереотипны. В изображении героев усилена тенденция к абстрактности, отвлеченности. Мученики – похожие друг на друга условные образы. Все памятники, как правило, пестрят библейскими сентенциями и назиданиями. В подражание древним мартириям основное место в повествовании уделено самому факту мученичества (мученичества Иезидбузида, Давида Двинеци, Амазаспа и Саака). Со всеми подробностями описывается несгибаемая стойкость героя в вере и его пренебрежение к смерти. Для обрисовки положительного героя авторы часто прибегают к конкретному предметному изображению евангельских изречений, копируя даже сцены казни с евангельского описания распятия Христа. Герои выступают перед язычниками с длинными риторическими ответами, подтверждающими истинность догматов христианской веры. Мартирии представлены в своем «чистом виде». Тенденция к обобщенности, условному изображению героя в последующие века находит выражение главным образом в Прологах.

С XI–XII вв. мартирология вступает в новую стадию развития33. Сравнение армянских мученичеств XI–XV вв. с житиями того же периода выявляет интересное различие. В XI в. в связи с литературным подъемом наблюдается пробуждение интереса, с одной стороны, к светским темам, естественным наукам и философии, с другой – к раннехристианской литературе. Развертывается колоссальная работа по копированию, толкованию, сбору и переводу древних мученичеств и житий, многие памятники раннехристианской литературы переводятся заново, восполняются частичные переводы V в. Так, «вторыми переводчиками» повторно были переведены «Жития св. отцов» и восполнены недостающие части переводов V в.34

Григору Вкайасеру принадлежит первая основательная редакция древнеармянских сборников. О характере этой редакции и работе Вкайасера пишет в своей памятной записи его ученик Киракос, утверждая, что до этого «великие праздники Креста и Богородицы, мучеников, святых патриархов (св. отцов), отшельников и монахов-мучеников были несовершенны и лишены торжественности, но Григор «заново сочинил эти [речи] достойно каждому празднику»35.

Надо полагать, что именно литературная деятельность Григора Вкайасера, его похвальные речи, жития оказали определенное влияние на развитие агиографии этого периода, в которой довольно ощутимое место занимают похвальные жития. Находясь в сфере культурного влияния Византии, армянские переводчики испытывали определенное воздействие современной византийской литературы и сами проводили ту же работу по редактированию, стилистической правке древних памятников, созданию новых, которая была начата в Византии Симеоном Метафрастом.

Однако если в житийной литературе XI–XIII вв. из двух направлений (книжно-риторического и «народного») господствующим было книжное36, то в мартирологах оно занимало небольшое место. В этом стиле составляются новые редакции древних мученичеств, делаются новые переводы, появляются похвальные слова мученикам37. Все перечисленные памятники приближаются к похвальным словам. Замечается тяга к еще большему риторическому украшательству, которое порой носит витиевато усложненный характер. Однако здесь авторы делают акцент на важной, с их точки зрения, для мученика особенности. Большей частью выдвигается мысль о том, что особого почитания достоин подвиг, совершаемый в годы жестоких гонений38.

Риторические мученичества или вступления к ним в основном принадлежали крупным литературным деятелям. Большая их часть написана известными авторами Григором Хлатеци (XIV–XV вв.) и Аракелом Багишеци (XV в.), которые, кстати, известны также своими похвальными словами.

Начиная с XII в. характерным для армянской мартирологии направлением стало «народное направление». В связи со все ухудшающимся положением армянского народа возросла практическая роль этих памятников, расширилась сфера их применения. Варварские походы, опустошение страны, истребление, насильственное переселение армян и рост мусульманского элемента особенно в XIV – XV вв. поставили под угрозу само физическое существование народа. Не случайно мусульмане с этого времени становятся персонажами армянских мартирологов, а социальный круг героев мученичеств расширяется. Место военачальников, воинов, мучеников княжеского происхождения раннего периода (Сандухт, Воскяны, Сукиас и его сподвижники, Григорий Просветитель, Рипсимэ, Атом, Шушаник, Ваан Гохтнаци, Амазасп и Саак и др.) занимают представители широких народных масс: простые крестьяне, ремесленники, купцы, на плечи которых всей тяжестью ложилось иноземное иго. Таковы мученичества Егисабет из Харабаста (1391 г.), Тамар Мокаци (1398 г.), Химар Ванеци (1438 г.) и многие другие. Героями этих мученичеств являются женщина-пекарь, простой крестьянин, уличный певец, женщина легкого поведения. Значительное место занимают также представители духовенства, которые в условиях потери государственности пользовались у христианского населения большим авторитетом.

Расширяется и круг авторов мученичеств. С XII в. ими становятся очевидцы, люди, лично знавшие мученика, священники, простые писцы, а также вардапеты. Благодаря этому в мартирологах легко обнаружить много общего с памятными записями. Преобладают памятники, написанные народным, разговорным языком. Если, с одной стороны, эти явления были связаны с тенденцией развития всего литературного процесса, то с другой – они были результатом осознанного отношения. Мученичества, написанные простым языком, были понятны и доступны самым широким слоям населения и в жестокой борьбе за существование могли стать примером для подражания. С массовым распространением и пропагандой житий и мученичеств было связано и появление армянского Пролога39.

Важная черта памятников этого периода – близость к историческому повествованию. Формальные и жанровые другие изменения обусловлены фактом проникновения в мученичества исторического стиля, отражения реальной жизни. Каноническими становятся вступления исторического характера: мученичества Хосрова Гандзакеци (1167 г.), Иосепа Двинеци (1170 г.), Теодороса Кесараци (1204 г.), Григора Балуеци (1290 г.), Григора Карнеци (1321 г.)40. Такие вступления-предисловия часто превращаются в исторические очерки о политическом и социальном положении народа.

Судебное расследование, допрос мученика, описание его мучений и смерти начинают носить весьма схематичный характер. Герои в плане мартирологического идеала «мельчают», они уже не похожи на идейных, монументальных, цельных героев мученичеств раннего периода, которые всей своей сутью сознавали смысл мученичества и готовы были к смерти. Если в ранних мученичествах для создания цельного художественного образа подробно описываются усилия мученика по достижению совершенства, то теперь эти описания опускаются и побуждения мученика просто фиксируются. Меняется также характер конфликта. В его основе теперь лежат повседневные бытовые события: попытка насильно женить христианина на мусульманке («Мученичество Хосрова Гандзакеци»), нищета христианина, отсутствие возможности выплатить долг («Мученичество Теодороса Кесараци»), разнузданное отношение мусульманского правителя к армянской женщине («Мученичество Тамар Мокаци»), злоупотребления налогосборщиков («Мученичество инока Маргарэ и Шахримана»)41 или вообще какой-нибудь незначительный повод. Во всех этих случаях единственным путем спасения может стать вероотступничество.

Мученики часто изображаются в условиях реальной жизни и быта, что способствует конкретизации образа. Они становятся более «земными», наделенными человеческими слабостями. Канонический характер приобретает изображение реальной жизни, отражение явлений, которые вошли в быт армянского народа, жившего под игом иноземных захватчиков, например, обычай водить изувеченного мученика по городам и селам с целью устрашения христиан. Мученик отныне не одиночка, не избранник Божий, а просто жертва захватчиков. Так воспринимает его народ, отношение которого к мученику изменилось, и расстояние, разделяющее их, сократилось. Если в ранних памятниках народ со страхом и восхищением издали смотрит на подвижничество «избранника Божьего», то теперь мученик – из его среды. Родные и близкие всячески стремятся спасти его от смерти. Мать Хосрова Гандзакеци умоляет: «Пожалей несчастную мать и не предавай себя в руки кровожадных зверей». Отец также, обливаясь горькими слезами, говорит: «Перед судом возьми вину на себя, сынок, лишь бы тебе избежать истязаний и смерти. После же отвезем тебя в Иверию, и ты открыто можешь там исповедать Христа». То же самое говорят Иосепу Двинеци его близкие. А народ, когда героя в цепях водят по городам и селам, собирает для него выкуп. Достаточно вспомнить, как Гаянэ, наставница Рипсимэ, поощряла и ободряла Рипсимэ оставаться непоколебимой и не бояться никаких мучений, дабы «сподобиться царствия небесного», чтобы почувствовать, какие изменения претерпели герои мартиролога к XII в.

Проникшие в мученичества новые элементы и связанные с ними изменения занимают все большее место в памятниках последующих веков. Авторы, люди близко стоящие к своим героям и очевидцы их мученической смерти, иногда сообщают подробности об их внешности, одежде и поведении, что противоречит традиционному изображению героя («Мученичество Мелкисета и Карапета», «Мученичество Тамар Мокаци»).

Начиная с XV века в мученичествах можно проследить довольно заметные отклонения жанрового порядка – нарушение схемы композиции, игнорирование характерных жанровых особенностей и, самое важное, традиционных принципов изображения мартирологического героя. Мученичества еще более упрощаются. Постепенно исчезают исторические вступления. Повествование сразу начинается с рассказа о подвижнике: «Он был из города Амида», «Верой он был христианин», «Он был уроженцем Карса». Описания допроса, мучений и смерти героя занимают очень мало места. Отсутствуют острые столкновения, диалоги между мучителями и мучеником. Конфликт теряет остроту. Как и у мусульман, у христиан нет прежней нетерпимости к чужой вере (см. «Мученичество Химар Ванеци»).

В некоторых мученичествах наблюдается другое интересное нарушение традиции – смещение конфликта. Противоречие иногда возникает не между христианином и иноверцем, а между самими христианами, мусульмане же выступают в роли защитников сильной стороны. Так, например, жертвой своих единоверцев становятся Иерей Степанос и Ованес Чмшкадзагеци.

Тяжелое политическое, социальное и правовое положение армян в XVI–XVII вв., гнет и религиозные гонения новых завоевателей – турок и персов – приводят к учащению случаев принятия мученической смерти. Эти века изобилуют мартириями, в которых уже находят отражение бесчинства, самодурство, гнет и изуверство новых поработителей. Целый ряд памятников посвящен жертвам периодически проводившихся турками-османами «сборов детей».

К жанру мартиролога охотно обращаются крупные историографы XVI – XVII вв. Закария Канакерци и Аракел Даврижеци, в сочинениях которых очень много места уделено историям подвижников. В них, однако, мученичества претерпели дальнейшую эволюцию и полностью потеряли свои жанровые черты.

Это уже целиком и полностью исторические повествования с красочными и живыми описаниями картин быта, реальных человеческих отношений и пр. Пожалуй, единственная черта, присущая мартирологам, которая все еще сохраняется, – это посмертные видения и знамения над могилой мученика.

Выход мартирологии на широкое поприще, приобретение новых особенностей были признаком упадка, разрушения жанра.

Житие

В формировании житийного жанра, как и жанра мартиролога, велика роль литературного наследия античности42. Византийская литература, в частности, переняла античную биографию, вложив в нее новое содержание. Незатейливые справочные сведения о жизни и деяниях святого составляли содержание житий, носивших практический характер и получивших название βιοσ και πολιτεία. Риторическая и патетическая редакция таких справочных биографий получила название εγκωμιον (панегирик). Оба эти вида биографии искони сосуществовали, удовлетворяя вкусам и потребностям различных читателей; одни – более развитого и образованного, другие – широких слоев, простого народа. Наследием античности явилась и ярко выраженная нравоучительная направленность агиографии.

Новое содержание средневекового жизнеописания было обусловлено появлением нового мировоззрения, заменой греческих героев святыми христианской церкви, о чем уже говорилось в связи с мученичествами. В посланиях, речах и похвальных словах Григория Нисского, Григория Назианзина, Василия Кесарийского и других авторов IV века постепенно формируется образ житийного героя, который вскоре становится обязательным литературным каноном. Именно житийные сочинения первых христианских отцов послужили основой названного жанра. Среди этих произведений особое место занимает «Надгробное слово Василию Кесарийскому»43, написанное Григорием Назианзином и ставшее образцом для всей последующей агиографии. Согласно канону, житийный герой должен быть воплощением идеалов христианской нравственности, примером для подражания. Эту мысль весьма образно выразил Василий Кесарийский в послании Григорию Назианзину: «Как живописцы, когда одно изображение списывают с другого, часто смотрят на первообраз и стараются изобразить в точности черты его в своем изображении, так и тот, кто хочет быть совершенным во всех добродетелях, должен взирать на жития святых как на некоторые движущиеся и действующие изваяния и через подражение усвоять себе добродетели их»44. Этот же принцип содержится в требовании Григория Назианзина относиться к жизнеописанию видных мужей как к священнодействию, к которому нельзя приступить, «не очистив голос и мысли». В «Надгробном слове Василию Кесарийскому» он пишет: «Медлил я словом, чтобы прежде, как требуется от приступающих к священнодействию, очищены были у меня и уста, и мысль»45. Эта тема впоследствии столь часто повторяется в византийских, армянских житиях и вообще в житийной литературе, что становится общим местом, получающим большее или меньшее развитие в зависимости от типа жизнеописания.

Нормы и каноны составления житий, похвальных слов, речей были изложены в риторических пособиях, широко распространенных в античном мире. К ним принадлежала и «Книга хрий», которая в V веке была известна также в Армении. Составление ее приписывается Мовсесу Хоренаци. Однако с ней армянские авторы были знакомы задолго до Мовсеса Хоренаци. Ее основная часть принадлежит известному греческому ритору Афтонию. Труд его «Ars hretorica», войдя в состав «Книги хрий», был переведен на армянский в самом начале деятельности грекофильской школы вместе с «Искусством грамматики» Дионисия Фракийского. По всей вероятности, переводчиком и был Мовсес Хоренаци, вставивший в текст перевода и самостоятельные куски. К. Мелик-Оганджанян в предисловии к «Житию Маштоца»46 иллюстрирует, насколько точно следовал Корюн канонам, установленным в «Книге хрий»47 для составления жития-панегирика, в котором «следует восхвалять личность и дела, места и времена...».

При составлении панегирика необходимы:

а) предтропье –

– (предисловие) о причине его создания, в данном случае о лице;

б) похвала области, рода, предков, родителя;

в) рождение героя, питание, учение, поведение;

г) затем в основном разделе панегирика восхваление деяний героя с подразделениями их в аспекте лица, тела и обстоятельства;

д) сравнение восхваляемого лица с другим, более известным лицом и выявление превосходства первого;

е) повторное восхваление лица и завершение панегирика48.

Такова композиция похвального жития. Но, как замечает X. Лопарев, «сами византийцы не проводили определенной разницы между тем и другим и нередко и под Bios помещали риторическое житие. Равным образом не всегда указывали на похвальность и риторичность жития»49.

В композиции жития важное место уделялось предисловию, в похвальном оно было пространным, в практическом – очень кратким. Это было своего рода прелюдией ко встрече с чем-то исключительным. Здесь автор обычно каялся в своей греховности и несостоятельности, убеждал читателя, что он взялся за это трудное дело лишь идя навстречу понуждению «достопочтенного лица», выражал страх, как бы не уподобиться евангельскому негодному слуге, зарывшему талант в землю, и после подобных рассуждений, наконец, переходил к сути дела. Житийный герой большей частью благородного происхождения, сын богобоязненных родителей. Обычно рождению святого предшествует видение его родителей. Так, о Нерсесе Великом Павстос Бузанд пишет: «О нем было сказано Иусику в видении Богом, что от его сына родится муж, который станет светом мира»50. Мать Григора Татеваци во сне видит Григория Просветителя, который дает ей потухшую лампаду, говоря: «Ребенок, который родится, зажжет погасшую лампаду истинной веры». Среди святых часты дети, вымоленные у Бога и подаренные церкви (Ованес Саркаваг, Нерсес Ламбронаци, Георг Скевраци, Григор Татеваци). Святой с детства проявляет исключительные способности, прилежание, воспитывается в благочестии и богопочитании. Стержнем жития является описание поступков героя, его главного деяния. Большое место занимают также описания покаяний, говений, неустанных молитв, благодаря чему герой находит путь к духовному спасению и посвящает свою жизнь богоугодным делам. Лишь после этого он мирно уходит из мира сего.

Как видим, житие, в отличие от мартиролога, охватывает всю жизнь героя, начиная от предков и кончая его смертью. В этом смысле житийный герой намного богаче, он наделен целым рядом добродетелей, которые находят выражение в его церковной, политической и духовной деятельности. Если сущность мартирологического героя в основном раскрывается во внешней борьбе с язычниками, иноверцами, то сущность житийного героя – во внутренней борьбе с самим собой, в умерщвлении в себе всего земного, хотя не исключена и внешняя борьба – с сектантами, еретиками и др. Тем не менее, в этих памятниках много и общего. Житие хоть и посвящено всей жизни святого, но задача агиографа заключается в показе, выявлении главного деяния героя, деяния, благодаря которому он достигает совершенства и причисляется к лику святых. Здесь царит тот же дух максимализма, находящий выражение в суровой аскезе святого, крайней бедности его кельи, как и в гиперболизации черт характера, приписываемых святому. Не случайно в рукописях мартирологический и житийный герои отождествляются и второй рассматривается как «приносящий Богу бескровную жертву». Оба они борются за освобождение от земного. Житийный герой, подобно мученику, прошел первый этап этой борьбы – этап внутреннего очищения, умерщвления в себе земного и способен совершить подвиг, в данном случае проявляющийся в главном его деянии. Сами агиографы нередко отмечают, что прошли мимо многочисленных заслуг святого. Именно этим, как правило, объясняется скудость сведений о детстве, учебе житийного героя, второстепенных биографических страниц, носящих интимный характер, случаев из его жизни, отсутствие быта и пр. Лишь освобожденный от «временного», частного и случайного человек мог стать житийным героем, обобщенным воплощением добра или зла, «зла» или «святости». «В действительности это привело (и не могло не привести) к тому, что все герои стали походить друг на друга, проявлять те же черты «характера», в одинаковых обстоятельствах поступать одинаково, произносить те же слова, а очень часто иметь те же движения»51. Изображение житийного и мартирологического героев носит прямолинейный, односторонний характер.

Это стремление к отвлеченности наряду с углублением назидательной стороны и расширением сферы применения со временем все больше усиливается и, дойдя до своей высшей точки, свидетельствует о завершении формирования жанра. В византийской литературе оно наблюдается в XI веке и находит выражение уже в редакции агиографических памятников Симеона Метафраста (X – XI вв.). Те же явления в тот же период наблюдаются также и в армянской агиографии.

Нравственно-поучительное назначение житий требует поисков новых выразительных средств, с помощью которых можно было бы довести до читателя основную идею произведения. Практические и риторические жития различными путями подходят к осуществлению этой задачи. Риторическим житиям свойственно четко выраженное стремление к языково-стилистическому украшательству. По своему характеру эти памятники приближаются к панегирикам. Для воздействия на воображение читателя агиографы стремятся к наибольшей выразительности. Часто форма господствует над содержанием. Фактическое содержание в процентном отношении начинает занимать в несколько раз меньший объем, чем общие абстрактные рассуждения, всякого рода отступления. Последовательное повествование прерывается лирическими отступлениями автора, молитвами и ламентациями. В результате этого сюжет расплывается и теряет четкие очертания («История Саака и Маштоца», «Житие Георга Скевраци»). Названные отступления вносят разрядку в ход повествования и, замедляя действие, усиливают впечатление от значительности повествуемых событий52.

Еще более характерно для композиции похвальных житий этого времени обрастание пространными вступлениями, а порой и назидательными концовками («Житие Нерсеса Шнорали», «Похвала Нерсесу Ламбронаци», «Житие Георга Скевраци» и др.).

В практических житиях та же цель достигается с помощью художественной обработки и увеличения количества чудес и видений. Другой стороной того же явления было массовое тиражирование памятников агиографии с помощью служебных сборников. Соответственно функциональным требованиям здесь происходит упрощение композиции, освобождение от лишнего нравоучительного материала и т. п., однако, будучи включенным в состав определенного сборника, житие или мученичество подвергается редакции, весь материал приводится к общему знаменателю, ставится в определенные рамки. Другими словами, и в данном случае наблюдается стремление к абстрагированию, к созданию типологического образа героя, разумеется, соответственно представлениям редактора, его эстетическому идеалу.

Своим функциональным, практическим назначением житие соответствовало проповеди, а благодаря доступности имело и гораздо большую аудиторию. Оно оказывало воздействие на сознание народа и выполняло роль популяризатора христианского вероучения и нравственности. Это влияние было взаимным. Для того чтобы занять место в духовном мире народа, быть понятым им, надо было обладать соответствующими ключами. А агиография находит эти ключи в народном творчестве, широко используя в житиях чудеса и видения, характерные для народного творчества. Таким образом, агиография становится неоценимым источником для изучения народной культуры, мышления, творчества.

В художественном отношении чудеса и видения являются наиболее интересными элементами житий, обнаруживая родство с жанрами малых форм повествовательной прозы (сказа, новеллы, рассказа). Именно с этой точки зрения подходит к изучению латинской агиографии в своей ценной книге А. Гуревич53. Жития имеют стройную композицию, законченный сюжет, быстрое, острое развитие, что особенно характерно для рассказов о чудотворениях. Если одним из основных принципов в изображении житийного героя является игнорирование его индивидуальных особенностей, черт характера, его внешности54, то в рассказах о чудотворениях, кроме освященного героя жития, выступает обыкновенный смертный со своими заботами и страданиями. Автор себя чувствует здесь совершенно свободным от канонов святописания и выписывает более или менее конкретные индивидуализированные образы простых людей. В отличие от биографии святого, в чудесах и видениях он стремится дать предметное, осязаемое описание событий. Этим и обусловлена художественно-познавательная ценность чудес и видений. Дабы внушить веру в чудо и видение, агиограф обычно скрупулезно перечисляет обстоятельства, связанные с нами: время, место, имя человека, связанного с рассказом о чуде или видении, место рождения, бытовые подробности и т. п. Благодаря этому повествование носит конкретный характер.

Но, как уже было сказано, по поводу мартирологов, житийные каноны не были чем-то неизменным. Со временем менялись также и они. Прежде всего, на характер житий неизбежное влияние оказывало общественное бытие, с другой стороны, агиография претерпевала постоянное влияние других жанров, в том числе и фольклора. В частности, в результате влияния устного народного творчества житийные герои приобретали эпические черты, которые противоречили абстрактному идеалу. Помимо этого, в роли житийных героев выступали реальные люди, и часто биографии этих людей писались их непосредственными учениками и последователями – обстоятельство, которое также не могло не наложить своей печати на определенное изображение абстрактного героя. Особенно если учесть, что агиографы, редакторы прологов нередко были представителями различных церковно-догматических партий, имели разные общественные и классовые интересы. В агиографической литературе, начиная с момента ее возникновения, наблюдается борьба двух противоположных направлений: с одной стороны, агиограф стремится быть верным канону, с другой – под воздействием вышеупомянутых факторов постоянно нарушает эту каноничность. Соотношением этих внутренних и внешних обстоятельств и определяется особенность житийной литературы разных народов.

***

Возникновение армянских житий теснейшим образом было связано с политической, культурной и духовной жизнью народа. Самой характерной особенностью агиографии V века является то, что первые жития посвящены крупнейшим деятелям армянской духовной жизни. В этот классический период армянская житийная литература представлена как собственно житийными сочинениями («Житие Маштоца»), так и пространными житийными повествованиями и миниатюрами, нашедшими место в первых историографических трудах. В агиографии уже есть произведения и похвально-риторического, и народного направлений. Однако первые армянские историографы, в совершенстве владея особенностями и стилем святописания, в изображении и восхвалении своих героев в одинаковой мере пользуются как приемами, присущими народному творчеству, так и изобразительными средствами, свойственными похвальным, риторическим сочинениям.

Произведение Корюна, посвященное Маштоцу, – первое похвальное житие в армянской агиографии55 с пространным предисловием, обязательной для такого типа житий эмоциональной оценкой событий и деяний героев, поэтичностью языка и способом изображения героя. Однако «Житие Маштоца» не имеет свойственной панегирикам «интонационной напряженности всей атмосферы»56, что, скажем, отличает панегирик Вардана Аревелци, посвященный Сааку Партеву и изобретению армянских письмен57. Корюн не приносит содержание в жертву форме, и его повествование о создании армянских письмен носит спокойный, последовательный характер. Но автор, как и следовало ожидать, «проходя мимо многочисленных заслуг» Маштоца, сосредоточивает внимание на главном деянии героя. Именно поэтому сведения Корюна о жизни Маштоца до создания армянской письменности – его происхождении, образовании, службе – скудны.

Сущность похвального жития в основном выявляется в характере изображения героя. Превознося, освящая Маштоца, Корюн ищет для него соответствующие эпитеты в мире известных библейских образов и проводит параллели между ним и пророками, апостолами. Для полного достижения замысла он прибегает к разнообразным вариациям одной и той же темы.

Тем не менее, оценка этого произведения не может быть однозначной. Произведение Корюна – первое армянское похвальное житие – обладает признаками, свойственными раннему периоду армянской литературы. Оно носит синкретический характер. Будучи похвальным житием, памятник сочетает в себе характерные черты и исторической прозы и отчасти античной биографии. Изобретение армянской письменности и связанные с ним события Корюн описывает довольно обстоятельно, в исторической и хронологической последовательности, упоминая все существенные моменты, многих современников главного героя: князей и всех тех деятелей, которые принимали непосредственное участие в изобретении письмен, основании армянских школ и создании армянской литературы. Этим нарушается также характерная для жития одноплановость – повествование об одном герое, и сочинение приобретает присущую историческим произведениям многоплановость.

«Житие Маштоца» бросается в глаза и другой примечательной для агиографии раннего времени особенностью. Здесь весьма активна роль автора, рассказчика, что свидетельствует о преемственности традиций античной биографии. В более позднее время, в связи с дальнейшим развитием житийного жанра, роль рассказчика ограничивается декларацией о себе, и то лишь в житийно-формальном аспекте, а еще чаще о нем вообще не упоминается, даже в тех случаях, когда агиограф является учеником и современником «святого»58. Лишь в житиях типа памятных записей роль автора продолжает оставаться ролью соучастника и действующего лица.

Если в произведении Корюна наблюдается в основном сплетение двух стилей – житийного и исторического, то у Агатангехоса, Павстоса Бузанда к житийному и историческому добавляется также фольклорно-эпический стиль. Павстос Бузанд в агиографических фрагментах своего сочинения использовал художественные выразительные средства и приемы, присущие народному направлению жанра агиографии. В его «Истории» легенды о сирийских и греческих пустынниках полны рассказами об их чудотворениях. Здесь святость, совершенство героя выражаются лишь в его даре чудотворения и в пророческих видениях. Подобно Христу, святой Даниил, Шагита, Эпифан и другие идут по морю, как по суше, в одно мгновение перемещаются куда захотят, воскрешают мертвых, лечат больных и диких зверей, безбедно пребывают с ними во рву.

Анализ мученичеств этого же периода свидетельствует о том, что эпический фольклорный элемент, фантастический характер чуда вообще свойствен агиографии раннего периода.

Благодаря сплетению исторического, агиографического и эпического стилей, созданные Павстосом Бузандом образы армянских духовных предводителей (особенно Нерсеса Великого), удивительно живые и полнокровные.

От V по X в. включительно сохранилось лишь незначительное количество самостоятельных житийных памятников; они различны по своему характеру – одни написаны современниками, другие основаны на устных преданиях, третьи дошли до нас фрагментарно или в более поздних редакциях. Есть среди них и целиком носящие компилятивный характер и представляющие собой извлечения из трудов армянских историков.

В V в. наряду с «Житием Маштоца» Корюна была написана ныне утерянная «История св. патриарха Саака», которая, по-видимому, была использована в качестве одного из источников по истории изобретения армянской письменности в памятнике более позднего времени, а именно в «Истории св. патриарха Саака и вардапета Маштоца»59.

В армянских прологах сохранилось основанное на древнем сказании маленькое житие Егишэ. Оно является единственным источником о жизни Егишэ, если не считать сведений, сообщаемых им самим в своей «Истории». Согласно житию, Егишэ был воином и секретарем Вардана Мамиконяна, участником и очевидцем армяно-персидской войны. После Аварайрской битвы (451 г.) и окончания войны он принял монашество и уединился в Мокских горах, а затем в Рштунике, где и умер в одиночестве. Здесь в 458–464 гг. была написана им знаменитая «История Вардана», а затем и другие произведения.

Судя по сохранившимся фрагментам или поздним редакциям, преобладающая часть житий VI – X вв. носит практический характер. Об этом свидетельствует, в частности, фрагмент «Истории» Иоанна Майрагомеци (VIII в.)60, утерянное житие Степаноса Сюнеци (VIII в.), о котором, однако, можно составить представление по краткой редакции, изложенной Мовсесом Каланкатуаци в его «Истории»61.

Героями этих житий также являются крупные церковно-политические и культурные деятели, а их жития – непосредственный отклик на церковный разрыв с Византией, который наложил печать на многие явления политической и культурной жизни Армении. Оба эти жития направлены против халкидонитства и написаны с позиций защиты самостоятельности армянской церкви.

Примерно к этому времени следует отнести появление и другого типа жизнеописаний, именно житий-памятных записей, или «ишатакаранов». Первый известный памятник подобного рода написан в 863 г. Это «Житие Маштоца Егивардеци». Автор Степанос был современником и учеником Маштоца Егивардеци. В таких произведениях можно обнаружить признаки, свойственные как памятным записям, так и житиям.

Однако дальнейшие тенденции развития житийной литературы находят выражение уже у автора X века Месропа Вайоцдзореци, в его компилятивном «Житии Нерсеса Великого», составленном на основе сочинений других авторов, особенно «Истории Армении» Павстоса Бузанда. Житийный стиль здесь по сравнению с повествованием Павстоса углубился, образ Нерсеса стал более абстрактным. От восторженного описания Павстосом его внешности, одежды, оружия осталось лишь одно – сдержанное упоминание о его вьющихся волосах, вместо этого умножились чудотворения, раскрывающие внутреннюю сущность, святость и христианские добродетели Нерсеса.

***

Армянская агиография, начиная с XI века, вступает в новый этап своего развития, который качественно отличается от предыдущего. На памятники этого периода, с одной стороны, оказывают воздействие общий литературный подъем и важные сдвиги, происшедшие в общественной жизни армян, с другой – расширение функционального значения агиографии. В XI – XV вв. армянская житийная литература (в основном каноническая) испытывает влияние византийской агиографии этого времени, подобно последней постепенно превращаясь в литературу «высокого» жанра.

Жития обрастают пространными предисловиями, где авторские переживания по поводу предстоящей работы приобретают нарочито гиперболизированный характер62. Авторы стремятся к предельной выразительности. Иногда кажется, что агиографа больше интересует яркость речи. Слово его перенасыщено эпитетами, изобилует повторами. Наиболее типичными памятниками этого направления являются «История св. патриарха Саака и вардапета Маштоца» и «Житие Георга Скевраци». Первый – это панегирик, посвященный созданию армянских письмен. Композиция его мозаична. Автор фрагментарно использует источники, вплетая их в общее повествование. Выбирая источники в сочинениях древних авторов, он останавливается на тех фрагментах, которые содержат определенные исторические сведения о деятельности Саака Партева, создании письмен Маштоцем и первых переводчиках. Но не это привлекает читателя. Его мысль и чувства поглощены переживаниями автора и его героев. Полное единство эмоциональной атмосферы, несмотря на смешанную композицию, создает впечатление цельного сочинения, пронизанного одним настроением.

Однако, как уже было отмечено выше, армянская действительность, идущие издревле традиции наложили отпечаток и на агиографию данного периода. Существенная особенность житий XI – XV вв. – это искусное сочетание отвлеченного стиля с конкретным описанием событий. Примером может служить «Житие Нерсеса Шнорали», в котором тенденция к отвлеченности выразилась лишь в пространном предисловии и поэтически образном языке. Житие написано в лучших традициях древних памятников, отличающихся богатством содержания и чувством меры в использовании риторических приемов. Повествование здесь ведется непринужденно, последовательно, без излишней риторичности.

Но и в «Житии Георга Скевраци», наиболее характерном памятнике, в котором особенно ярко выразилось стремление к абстрактности, также заметно сочетание отвлеченного и конкретного исторического стилей. Будучи современником и единомышленником Георга Скевраци, автор отдает должное и стилю времени, и, одновременно, историческому повествованию. Налицо определенный внутренний водораздел, где отвлеченный стиль и язык очень явственно сменяются описанием волнующих автора конкретных исторических событий. Отвлеченным стилем написана первая часть жития, посвященная рождению, образованию и деяниям героя. Можно даже говорить о наличии «темы героя», обращаясь к которой агиограф дает полную свободу своему поэтическому воображению. Слово о герое всегда риторично, полно сложных аллегорических сравнений и часто переходит в ритмическую прозу. Если для доказательства праведного дела положительного героя автор использует пространные абстрактные рассуждения, необходимые для идеализации «святого», то для осуждения отрицательных героев охотно прибегает к конкретному описанию их злодеяний, ибо чем больше неблаговидных дел будет упомянуто, тем большей хулы удостоятся отрицательные герои. Этой внутренней логикой обусловлен тот факт, что во второй части жития, где описываются беззакония униатов, борьба против них Георга Скевраци, когда речь идет о «каре Божьей», которая должна настигнуть «хулителей» веры, риторический стиль отступает на второй план, а в конце и вовсе исчезает, уступая место фактическому, историческому повествованию. Здесь проявляется отношение автора к описываемым событиям, его определенная ориентация, придающая житию острый характер. Агиограф повествует о возникновении латинофильства и его последующем распространении, обращается к роли Ваграма Рабуни, Хетума II, Григора Анаварзеци. Примечательны страницы, посвященные описанию празднования Успения Богоматери, когда они «повсеместно стали совершать наводящие ужас жестокие набеги», и празднования «Кривой Пасхи», когда они, «нарушив, осквернили пост воздержания» и «дни покаяния проводили в пьянках и песнях».

Риторические жития XI – XV вв. привнесли в армянскую агиографию и совершенно новое явление. В них встречаются довольно удачные опыты индивидуализации героев и даже, в противовес традиционному прямолинейному воспроизведению, элементы объективного, правдивого изображения героев. Чтобы должным образом оценить это, вспомним, что церковно-служебное назначение жития требовало устранения всех черт индивидуального «характера».

В житиях Нерсеса Шнорали и Георга Скевраци в этом плане замечается определенный отход от условностей. Положительные герои здесь, хотя и являются воплощением добра, имеют свой индивидуальный характер, определенные привычки и наклонности, и потому образы эти более полнокровные и живые, особенно образ Нерсеса Шнорали. Помимо общехристианских добродетелей, он имеет личные черты, благодаря которым возникает запоминающийся образ мягкого по натуре человека, получившего светское образование. Агиограф здесь порой переходит от описания к изображению и создает зримый образ поэта и мыслителя, что также связано с новым художественным видением: «... он постоянно при себе держал наготове чернила для письма. И, не предаваясь праздности, всегда имел на руках (книгу) для чтения и непрестанно искал и исследовал глубокий и скрытый смысл книг. И если ему случалось от чрезмерно долгих трудов ненадолго прикорнуть в кресле и вздремнуть для отдыха, уста его, как при бодрствовании, двигались и играли по внушению св. Духа. А затем, как бы пришпоренный кем-то, он пробуждался и, поспешно схватив приготовленную бумагу, быстро записывал то, что получал от св. Духа во сне, и вновь погружался в дрему»63.

Интересны характеристики, данные автором «Жития Георга Скевраци» Ваграму Рабуни, Хетуму, Григору Анаварзеци – людям, примыкавшим к противоположному лагерю. Особенно примечательна характеристика царя Хетума. Перед нами вырисовывается образ человека, не упускающего случая блеснуть своими знаниями, в то же время достаточно гибкого и при необходимости могущего отделаться шуткой или бороться «под чужой личиной».

Таким образом, анализ риторических житий XI – XV вв. показывает, что для них особенно характерны следующие черты: наличие пространных предисловий, богатство изобразительных приемов и выразительных средств, сочетание абстрактного и конкретного стилей, историчность содержания и попытки индивидуализации образов.

В XIV – XV вв. риторическое направление армянской агиографии постепенно уступает место «народному». Житие перестает быть лишь монополией церкви и из служебных сборников проникает в другие типы рукописей. В подобных житиях больше используются художественные средства, характерные устному творчеству (видения, чудеса и др.). Упрощению житий способствует также общая тенденция развития литературы – углубляющийся процесс секуляризации. Практические жития, или жития «народного» направления XI – XV вв. (Степаноса Сюнеци, Ованеса Саркавага, Григора Хлатеци, Товмы Мецопеци, Григора Татеваци и др.), выделяются ясностью повествования. Элементы риторичности похвальных житий в них весьма редки, хотя и в некоторых житиях они в той или иной мере есть (жития Саркавага, Хлатеци, Мецопеци). Благодаря умеренному использованию риторических приемов композиция «народных» житий выглядит более стройной. В них значительно меньше внимания уделено также житийной схеме, которая носит усеченный характер. Агиографы формально следуют этой схеме, уделяя лишь несколько слов тому или иному обязательному пункту и даже пропуская некоторые из них.

Как правило, здесь отсутствует обязательное для риторических житий пространное предисловие. Житие иногда начинается просто с упоминания о смерти героя. В лучшем случае «народные» жития вместо пространных предисловий имеют состоящие из нескольких предложений вступления, в которых в сжатой форме повторяются те или иные мысли предисловий риторических житий (см.: жития Степаноса Сюнеци, Ованеса Саркавага).

Примерно та же картина раскрывается перед нами при сравнении исторических частей «народных» и риторических житий. Последние обычно полностью сохраняют традиционную житийную схему. Например, в «Житии Нерсеса Шнорали» во фрагменте, посвященном происхождению героя, довольно много места уделено его роду, месту рождения и родителям. Отрывок, посвященный одному из предков Шнорали, Григору Вкайасеру, настолько пространен, что может рассматриваться как самостоятельное житие. По сравнению с риторическими, в «народных» житиях охват рассматриваемых вопросов, обращение к различным сторонам общественно-политической жизни носит уже местный характер. Тем не менее они являются незаменимыми источниками по истории монастырских школ и образовательных очагов Армении XIII – XV вв. От этого периода сохранилось несколько житий выдающихся личностей, жизнь которых связана с прославленными научными и культурными центрами XIII – XV вв. – Гладзорским (1280–1338) и Татевским (1345–1410) университетами. Эти учебные центры на протяжении почти полутора веков не только поддерживали культурные традиции прошлого, но и внесли значительный вклад в сокровищницу средневековой армянской культуры.

Анализ целого ряда житий XI – XV вв. показывает, что качественные изменения в простых повествовательных житиях прежде всего находят выражение в рассказах о чудесах и видениях. Они позволяют проследить внутреннюю эволюцию житий, связанную с усилением их назидательного звучания, а также воздействие породившей их среды на характер этих рассказов. Рассмотрение житий, сохранившихся в нескольких редакциях (Степаноса Сюнеци, Степаноса, сына Иусика и др.), показывает, что количество чудес и видений в более поздних редакциях увеличивается, а их описания подвергаются литературной обработке и превращаются в красочные сюжетные повествования. В то же время под влиянием процесса секуляризации литературы сказочные мотивы, преобладающие в чудесах и видениях на первом этапе развития армянской агиографии, постепенно вытесняются бытовыми, повседневными случаями из жизни.

В XI – XV вв. в «народном» направлении агиографии благодаря литературному подъему и развитию книжного дела на ряду с памятными записями широкое распространение получают жития-памятные записи. Таковы жития Григора Нарекаци (автор Нерсес Ламбронаци, XII в.), Нерсеса Ламбронаци (автор Самвел Церуни, XII в.), Мхитара Саснеци (автор Мкртич, XIV в), Мкртича Нагаша (автор Аствацатур, XV в.), Григора Татеваци (автор Маттеос Джугаеци, XV в.) и др.

Жития типа памятных записей отличаются целым рядом особенностей – композицией, художественными выразительными средствами, языком, формой отражения действительности. Примечательно, что, как правило, автор – современник героя жития и близко стоящий к нему человек. Отчасти этим и обусловлено наличие части названных особенностей. За исключением Нерсеса Ламброкаци, перу которого принадлежит «Житие Григора Нарекаци», все вышеупомянутые авторы близко знали своих героев. А некоторые жития написаны при жизни «святых» (жития Нерсеса Ламбронаци, Мкртича Нагаша, Мхитара Саснеци).

В подобных житиях наблюдается сплетение композиции, характерной для памятных записей, с житийной структурой. То же отмечается в манере изложения – житийное повествование часто переходит в протокольно-документальный рассказ писца.

Примечательна особенность памятных записей – это участие автора в качестве одного из действующих лиц жития. В риторических житиях его роль сводится к возвышению, возвеличению своего героя и обычно ограничивается вступлением, т. е. носит формальный характер, обусловленный требованиями жанра. То же самое можно сказать о вышеупомянутых «народных» житиях, где рассказ от первого лица нередко ведется лишь для доказательства достоверности какого-либо чудотворения. Совершенно иное явление наблюдается в житиях-памятных записях. Участие автора в качестве одного из действующих лиц как бы низводит житие до обыкновенной биографии, в которой порой обычные события из жизни героя описаны со всеми подробностями («Житие Нерсеса Ламбронаци»). Если анализ простых повествовательных житий разрешает говорить о проникновении быта, то рассмотрение некоторых житий-памятных записей выявляет уже довольно полную картину его (см. «Житие Мкртича Нагаша»).

Если попытаться кратко охарактеризовать эту разновидность житий, то их, видимо, можно считать обыкновенными средневековыми биографиями.

«Демократизация» житий, начавшаяся в XII – XIII вв., в последующие два столетия становится господствующей. Агиографы все больше обращаются к использованию народной речи, выразительным средствам, присущим устному творчеству, расширяется социальный круг героев, наряду с видными личностями, героями агиографических произведений становятся простые люди, в житиях отображаются светские бытовые сюжеты и пр.

Агиография XVI – XVII вв. небогата житиями. Писцы удовлетворяются копированием древних памятников. Лишь иногда попадаются новые жития, которые фактически являются биографиями нового времени.

XVI – XVIII вв. следует считать периодом упадка святописания. Между периодами формирования жанра житий и мученичеств и их упадком наблюдается некая общность – в оба эти периода упомянутые жанры представляют не «чистый» вид жанра, а смешанный, переплетенный с исторической, эпической прозой. Общность эта была результатом различных явлений. Если в период формирования жанра мученичества и жития своей поэтикой еще отчетливо не выделялись из других литературных видов, то в период упадка они растворяются в других литературных жанрах. Однако растворение не означало полного исчезновения. Жития и мученичества подготовили почву для бурного развития новых литературных жанров малых форм, которые щедро использовали художественные средства и приемы имевших многовековые традиции средневековых жанров.

***

В сборник включено 21 житие и 24 мученичества. Некоторые из них изданы нами в «Памятниках армянской агиографии», другие – в «Источниках по истории высших школ средневековой Армении», а часть, примерно половина (21 памятник – 8 житий и 13 мученичеств) издается на русском языке впервые. Это жития Маштоца Егивардеци, Григора Нарекаци, Саргиса Шнорали, Степаноса, сына тэр Иусика, Нерсеса Мшеци, Мкртича Нагаша, Нерсеса Анкюраци, мученичества Иезидбузида, Давида Двинеци, Амазаспа и Саака, Теодороса Кесарици, Закарии Ахтамарци, Тамар Мокаци, Ованеса Чмшкадзагеци, Химар Ванеци, Вардана Багишеци, Ованеса Холу, Маргарэ и Шаримана, Габриэла Галатаци.

Стремясь представить жизнь культурных очагов Армении как можно полнее, автор сборника не пренебрег маленькими проложными житиями, которые содержат хоть скудные, но весьма ценные сведения об основании и деятельности различных культурных центров. С этой же целью, помимо вошедших в сборник памятников, в примечаниях в русском переводе мы приводим несколько кратких житий (Мегрика), памятную запись Киракоса и памятные записи о Есаи Ничеци.

В основе перевода большей части памятников лежат критические тексты. Остальная часть нами сверялась с различными изданиями, если таковые были, или с рукописями.

Жития гениального поэта Григора Нарекаци и крупнейшего средневекового ученого и философа Григора Татеваци даны в двух редакциях, помеченных в тексте и комментариях числами «I» и «II».

Настоящий сборник является наиболее полным собранием армянских житий и мученичеств на русском языке.

Кнарик Тер-Давтян

* * *

1

См.: Х. Лопарев. Греческие жития святых VIII и IX веков, ч. I. Птг., 1914, с. 1

2

Г. Тер-Мкртчян. Хосров Гандзакеци. Вагаршапат. – Арарат, 1896, № 12, с. 590

3

См.: М. Авгерян. Полное собрание житий и мученичеств святых. Венеция, 1810–1815 (на древнеарм. яз.)

4

См.: Мученики Востока Авраама Исповедника. Древнеарм. текст. Изд. Г. Тер-Мкртчян. Эчмиадзин, 1921

5

См.: Новые армянские мученики (1155–1843). Научное издание подготовили Я. Манандян и Р. Ачарян. Вагаршапат, 1903

6

Этим вопросам были посвящены статьи Н. Марра: Из поездки на Афон. – ЖМНП, СССXXII, 1899, № 3; Агиографические материалы по грузинским рукописям Ивера. СПб, 1900; Крещение армян, грузин, абхазов и аланов святым Григорием. СПб, 1905; Хитон Господен в книжных легендах армян, грузин и сирийцев. СПб, 1897 и др.; исследования И.А. Абуладзе: Грузино-армянские литературные связи в IX–X вв. Исследования и тексты. Тбилиси, 1944; Яков Цуртавский. Мученичество Шушаник. Тбилиси, 1938 и др.

7

Подробные сведения об издателях текстов приводятся во вступительных статьях, предпосланных к каждому памятнику.

8

См.: Переводы и статьи Н. Эмина по духовной армянской литературе (за 1859–1882 гг.). М., 1897

9

Корюн. Житие Маштоца. Перевод с древнеарм. Ш. Смбатяна и К. Мелик-Оганджаняна. Ереван, 1962

10

См.: Памятники армянской агиографии, выпуск 1. Перевод с древнеарм., вступительные статьи и примечания К. С. Тер-Давтян. Ереван, 1973

11

См.: Источники по истории высших школ средневековой Армении (XII-XV вв.). Перевод с древнеармянского, вступительные статьи и примечания К. С. Тер-Дантян. Предисловие и редакция С. С. Аревшатяна. Ереван, 1983

12

Кто первым собрал жития и мученичества в один сборник – неизвестно. Однако известно, что Саак Партев после перевода церковных книг на армянский язык ввел в церковную службу празднование памяти святых. Оно предполагало чтение житий и мученичеств в день их поминовения. Внесение в церковную службу празднования памяти святых свидетельствует о создании служеб­ных миней.

Первые сборники были в основном переводные – с греческого и сирий­ского, с внесением лишь историй отдельных армянских святых; в частности, в них вошли житие Григора Лусаворича (Просветителя), мученичество Рипсимэ и Гаянэ, жития Месропа Маштоца и Саака Партева.

Начиная с VIII в. в армянских рукописях уже засвидетельствованы лица, которым принадлежало составление древних сборников. Рукописи сообщают нам о том, что в VIII в. настоятель монастыря Макенис архимандрит Согомон составил Тонакан (Праздничные минеи), куда вошли панегирики, посвященные всем церковным праздникам, а также мученичества. В IX в. вардапет Гагик (по Авгеряну, жил в IX в.), настоятель обители св. Атовма (согласно некоторым авторам, настоятель Варагской обители Атовм), составил новое собрание (см.: Полное собрание житий и мученичеств святых, т. XI. Венеция, 1814, с. 70). Алишан относит его к концу X в. (см.: Нерсес Шнорали и его окружение. Венеция, 1873, с. 30; на арм. яз.). Оно известно под названием Атомадир.

В последующие века продолжают составляться сборники подобного рода, содержащие новые мученичества и жития святых. В армянской литературе осо­бая заслуга в этом деле принадлежит Григору Вкайасеру (Мартирофилу), умер в 1105 г.

К концу X века относится появление в армянской литературе Пролога (Синаксаря), что было связано с массовым распространением и пропагандой жи­тий и мученичеств. Первая редакция Пролога относится к концу X в., а именно к 991–992 гг., составителем ее является Иосеп Костанднуполсеци. Редакция эта малоизвестна и почти предана забвению (см.: Н. Акинян. Иосеп Костанднуполсеци. – Андэс амсореа, Вена, 1957, с. 1–12; на арм. яз.). Вообще известны четыре редакции: Тер-Исраэла (XIII в.), Киракоса (XIII в.), Григора Анаварзеци (конец XIII – нач. XIV вв., так называемая Киликийская редакция) и Григора Хлатеци (нач. XV в.). См. об этом: Г. Саргисян. Григор Анаварзеци как писатель.– Базмавэп, Венеция, 1949, с. 59; на арм. яз., а также: М. Авдалбекян. Армянские «прологи» («синаксари») и их историко-литературное значение. Ереван, 1982; на арм. яз. На русском яз. см.: К. С. Тер-Давтян. Памятники армянской агиографии. с. 10–13.

13

См.: Д.С. Лихачев. Поэтика древнерусской литературы. Л., 1967, с. 48–55.

14

Памятные записи армянских рукописей XV в., ч. I. Составил Л. С. Хачикян. Ереван, 1955, с. 481.

15

См.: П. Безобразов. Византийские сказания. Юрьев, 1917, с. 285–322.

16

В. В. Бычков. Эстетика поздней античности. М., 1981, с. 142.

17

О теории мученичества см.: П. Безобразов. Указ. соч., с. 275–287.

18

Егишэ. О Вардане и войне армянской. Пер. с древнеарм. акад. И. А. Орбели. Подгот. к изд., предисловие к примеч. К. Н. Юзбашяна. Ереван, 1971, с. 33.

19

Егишэ. О Вардане и войне армянской, с. 155.

20

Новые армянские мученики (1155–1843), с. 245.

21

См.: X. Лопарев. Указ соч., с. 1.

22

См.: С. В. Полякова. Византийские легенды. Л., 1972, с. 259.

23

См.: Агатангехос. История Армении. Тифлис, 1914, с. 61–71 (на древнеарм. яз.).

24

См.: Там же, с. 106.

25

См.: Егишэ. Указан. соч, с. 186.

26

См. в настоящ. сбор.

27

Первый период распространения христианской литературы, до создания армянской письменности (405 г.), был связан с использованием сирийской и греческой письменностей. О знакомстве армян с агиографическими памятниками соседей в этот ранний период свидетельствует наличие в трудах первых армянских историографов сведений, почерпнутых из сирийских и греческих па­мятников, использование ими в качестве источников бывших в обращении мученичеств и житий. Одновременно армяне создают и свои версии этих сказаний, например, в сказаниях об апостоле Фаддее (Соперк, т. VIII. Венеция, 1853. с. 59–75. См. также другие редакции мученичества Фаддея: там же, сс. 9–58, 77–83, 88–97; в русск. пер.: Переводы и статьи Н. О. Эмина по армянской духовной литературе за 1859– 1882 гг., с. 113–132) и апостоле Варфоломее (М. Авгерян. Полное собрание житий святых, т. IX, 1813, с. 425–479: Г. Алишан. Заря армянского христианства. Венеция, 1920, с. 28 и след. В русск. пер. Н. О. Эмина (с. 133–142) в отличие от сирийской версии основным местом действия становится Армения и главными действующими лицами – армяне. Эти два сказания, видимо, были в обращении в Армении еще до со­здания армянской письменности. С мученичеством апостола Фаддея были знакомы уже авторы V в. Павстос Бузанд, Агатангехос, Мовсес Хоренаци (см.: Г. Мелконян. Из истории армяно-сирийских отношений. Ереван, 1970; на арм. яз.). Апокрифическое сказание о Варфоломее, имеющееся также у других народов, было известно Мовсесу Хоренаци, который в своем сочинении «Сказа­ние о преставлении Богородицы и ее образе, написанное евангелистом Иоанном» приводит подробности, которых нет в сохранившемся варианте мученичества (см.: Мовсес Хоренаци. Сочинения: Ответ на послание Саака. Венеция, 1865, с. 283–296; на древнеарм. яз. В русск. пер.: Переводы и статьи Н. О. Эмина, с. 13–16).

28

См. в настоящем сбор.

29

Житие Григория Просветителя и Мученичество Рипсимэ и Гаянэ не дошли до нас как самостоятельные произведения, а были использованы Агатангехосом как первоисточники по истории крещения армян и как составные час­ти вошли в его «Историю», которая послужила источником проложных редакций названных памятников.

30

См.: Соперк, т. X. Венеция, 1853, с. 46–72. Жития и мученичества сыновей и внуков Григория Просветителя частью изложены Павстосом Бузандом, частью – Мовсесом Хоренаци. Источником проложных мученичеств и житий этих деятелей являются труды упомянутых авторов (см.: История Армении Павстоса Бузанда. Пер. М. Геворкяна. Ереван, 1953, гл. II, III, V, VI, на арм. яз. История Армении Моисея Хоренского. Пер. Н. Эмина. М., 1893, кн. II, § 91, кн. III, §§ 2, 3.).

31

Здесь мы не касаемся длинных молитв Рипсимэ и Гаянэ, которые органически не вплетаются в повествование и кажутся поздними дополнениями.

32

См.: E. Тер-Минасян. Историко-филологические разыскания. Ере­ван, 1972, с. 119–208 (на арм. яз.); Л. Тер-Петросян. Мученики Востока. Ереван, 1976 (на арм. яз.).

33

Интересно, что с утверждением царства Багратидов в Армении (886 г.), способствовавших экономическому и культурному расцвету страны, и вплоть до их падения (1045 г.) в армянской литературе почти нет мартирологов.

34

См.: Г. 3арбаналян. Библиотека древнеармянских переводов (IV–XIII вв.). Венеция, 1889, с. 664 (на арм. яз.).

35

Г. Овсепян. Памятные записи рукописей. Антилиас, 1951, с. 270

36

См.: К. Тер-Давтян. Армянская житийная литература XI–XV вв. Ереван, 1980, с. 105–126 (на арм. яз.).

37

См.: А. А. Казинян. Панегирик в средневековой армянской литературе. – В кн.: Армянская и русская средневековые литературы. Ереван, 1986, с. 258–282

38

См. в настоящем сбор. Мученичество Вардана Багишеци, Мученичество Тамар Мокаци и др.

39

О прологах см.: М. Авдалбекян, Указ соч.

40

См. в настоящем сбор.

41

Там же.

42

Об этом см.: С. С. Аверинцев. Плутарх и античная биография. М., 1973, с. 119–122 и послед.; Т. В. Попова. Античная биография и византийская агиография. – В кн.: Античность и Византия. М., 1975, с. 14.

43

См.: Творения Григория Богослова, т. I: Надгробное слово Василию Кесарийскому. СПб.

44

См.: Василия Великого письмо к св. Григорию Богослову о пустыннической.

жизни. – В сб.: Христианские чтения на 1827 г., ч. XXVII. СПб, 1839, с. 179.

45

Надгробное слово..., с. 39

46

См.: Корюн. Житие Маштоца, с. 27–32

47

К. Мелик-Оганджанян, основываясь на соответствии композиции «Жития Маштоца» Корюна канонам «Книги хрий», заключает, что последняя была известна адептам армянской литературы до 40-х годов V века (там же, с. 27)

48

См.: Мовсес Хоренаци. Сочинения, с. 413

49

X. Лопарев. Указ. соч., с. 16

50

История Армении Павстоса Бузанда, с. 98

51

И. П. Еремин. Киевская летопись Древней Руси (Этюды и характеристики). М.-Л., 1966, с. 118

52

Эти же явления наблюдаются в русской житийной литературе XIV- XV вв. См.: Д . Лихачев. Человек в литературе Древней Руси. М., 1970, с. 72–92; его же: Культура Руси времени Андрея Рублева и Епифания Премудрого. М.-Л., 1962, с. 40–94

53

См.: А. Гуревич. Проблемы средневековой народной культуры. М., 1981

54

Стремясь раскрыть внутреннюю сущность житийного героя, агиографы пренебрегают описанием, конкретными оценками внешности «святого», характеризуя его общими эпитетами, нейтральными сравнениями. Именно поэтому мы не имеем представления о внешности Григория Просветителя, Саака Партева, Месропа Маштоца и др.

55

В оценке «Жития Маштоца» были высказаны противоположные мнения. Одни исследователи считают это произведение панегириком, другие – историей, третьи – житием. Нам кажется, прав М. Абегян, который называет произведение Корюна «похвальной биографией», т. е. «похвальным житием» (см.: М. Абегян. Сочинения, т. III. Ереван, 1968, с. 174; на арм. яз.).

56

С. С. Аверинцев. Указ. соч., с. 121

57

См.: Вестник Матенадарана. Ереван, 1964, № 7, с. 377–397 (на арм. яз).

58

См.: С. В. Полякова. Указ. соч., с. 269–271

59

См. в настоящ. сбор.

60

См.: Г. Овсепян. История Иоанна Майрагомеци. – Арарат, 1917, с. 735–749 (на арм. яз.).

61

См. в наст ящ. сбор.

62

Достаточно сравнить хотя бы предисловие Корюна в «Житии Маштоца» с наиболее характерным для интересующего нас периода предисловием «Жития Георга Скевраци», чтобы заметить, сколь большие изменения претерпели предисловия за это время и как углубилась в них тенденция к абстрактности. Корюн по поводу предстоящей работы говорит лишь несколько слов, которые в устах младшего ученика Маштоца звучат совершенно естественно и только подчеркивают его скромность: «Потому-то я, находясь в положении особливого ученика его, хотя и был среди них по возрасту самым младшим и оно (написание жития) было сверх сил моих, увлеченный поступившим справедливым повелением, поспешно и без промедления [начал] повествовать предложенное» (Житие Маштоца, с. 77–78). Между тем в «Житии Георга Скевраци» читаем: «И вот я, злосчастный, осмеливаюсь писать правдивую речь о муже Божьем, святом Георге, память которого желанна и ангелам, равно которым жил он в теле, будучи преисполнен Духа святого и приводя в трепет сущих во плоти своим праведным образом жизни. Ибо и пророк говорит: «Да не вечно пребудет Дух мой в человеках, потому что они плоть». Но ужасный страх объял все мое существо и до самых костей охватил меня трепет. И взял меня враг человечества на поток и разграбление, и не знаю я, что мне делать. Страшусь приступить к [написанию] дивной и божественной жизни святого, как повелено мне, [боясь], что буду осужден, ибо я действительно достоин этого. Но боюсь также пройти мимо сияющей как солнце жизни дивного мужа, и меня вновь охватывает трепет, что подвергнусь наказанию подобно [человеку], упрятавшему господние деньги в плащаницу лени, или, согласно Соломону, унаследую гибель, подобно неповинующемуся повелениям... И я, размышляя обо всем этом, неужто забыл, кто я и за что берусь?» (см. в настоящий сбор.). У Корюна, как видим, еще нет того многословного описания авторских переживаний, с которыми мы сталкиваемся в житийных памятниках XI-XV вв., и которые становятся неотъемлемым жанровым признаком книжных житий этого периода.

63

См. в настоящ. сбор.


Источник: Армянские жития и мученичества V-XVII вв.: /Сборник/. Пер. сост., предисловия и примеч. К. Тер-Давтян. Ответ, ред. С. Аревшатян.– Ер.: Наири, 1994. – 484 с. – /Памятники древнеарм. лит./.

Комментарии для сайта Cackle