Призови имя Мое

Беседа 3 Беседа 4 Беседа 5

Беседа четвертая

Писания молдавских старцев Василия и Паисия (Величковского) об умном делании и об Иисусовой молитве

Иерей. После всего выслушанного для меня по-но вому раскрывается задача жизни христианской, и я ясно вижу тот основной недостаток, который делает столь малоплодной религиозную жизнь нашего христианского общества. Этот недостаток заключается в слабости нашей внутренней борьбы за чистоту и упорядоченность жизни нашего сердца, или, иначе сказать, в нашем равнодушии к его духовному состоянию. Отсюда, из этого именно пункта, должно начинаться наше религиозное возрождение, если мы действительно хотим его. Скажите, правильно ли я понял значение Иисусовой молитвы?

Инок. Мне кажется, вы правы.

Иерей. Возвращаясь к содержанию наших предыдущих бесед, я хочу обратить ваше внимание на то, что до сих пор мы почти всецело занимаемся рассмотрением и изучением делательной или трудовой молитвы. Мы очень мало касаемся молитвы созерцательной и ничего до сих пор не говорили о тех опасностях, которые возникают при неправильном прохождении Иисусовой молитвы. Поэтому я хочу снова просить вас: расскажите подробнее, насколько это возможно, о том, что такое созерцательная молитва и в чем заключается ее отличие от делательной молитвы, а также и о том, что такое прелесть, в чем она состоит, от чего она происходит и как предохранить себя от нее делателю Иисусовой молитвы?

Инок. Я уже неоднократно вам говорил, что в делании Иисусовой молитвы крайне необходима строгая постепенность и последовательность. Преуспеяние в молитве совершается естественным путем, незаметно, как растет человеческий организм, как развивается растение. Всему свое время. Нельзя забегать вперед. При том же переход от делательной молитвы к созерцательной зависит не от человеческих усилий, а от воли Божией. Хотя и в делательной молитве успех зависит от благодати Божией, но все же здесь имеют большое значение и усилия самого человека. В дальнейшем же молитвенном преуспеянии Сам Бог ведет человека как бы за руку, и наше самовольное искание высшей молитвы, будучи преждевременным и греховным, заключает в себе большую опасность для нашей духовной жизни. Кроме того, в молитве, как и во всяком другом естественном процессе, не существует резких, определенных границ между отдельными моментами роста. Мы отличаем отрока от юноши, но указать момент, когда отрок становится юношей, мы не можем. То же самое и в молитве. Мы знаем молитву устную, молитву умную, молитву умно-сердечную, молитву самодвижную, молитву зрительную, или созерцательную, молитву чистую, молитву духовную, молитву, выходящую за пределы сознания, но мы не можем точно разграничить их между собою. Переход одной в другую происходит незаметно. Вы помните слова преп. Исаака Сирина о том, в каком широком смысле святые отцы употребляют самое наименование молитвы. Вот почему во всех наших беседах я имею в виду прежде всего то, чтобы утвердить вас в той мысли, что необходимо как можно крепче утверждаться в делательной молитве, преуспевать в подвиге вни мания, покаяния, сокрушения, благоговения, преодоления помыслов.

Если ваша делательная молитва будет идти правильно, проникнется, наконец, горячей верой, молитвенной теплотою, искренним сокрушением, покаянными слезами, собранностью внимания, вам сам собою, по милости Божией, откроется путь к созерцательной молитве, и вы опытом познаете, в чем она заключается. Правильное же и терпеливое прохождение делательной молитвы, сопровождающееся указанными состояниями духа, само по себе даст вам такую радость и такое удовлетворение, что вы ничего большего не захотите и не посмеете просить у Бога, и только будете благодарить Его за то, что вы уже имеете от Него.

Иерей. Я всем сердцем понял и усвоил это ваше наставление, дорогой отец, и всегда буду помнить и держаться его; и я отнюдь не порываюсь преждевременно и самовольно взойти на высшие ступени молитвенного подвига, но я помню слова святых отцов и подвижников, а также и ваши собственные слова о том, что если мы не имеем понятия о высших молитвенных состояниях, то мы не понимаем и своего собственного состояния и легко можем вообразить, будто мы уже достигли возможного предела молитвы, и таким образом, впасть в самодовольство и гордость. Чтобы избежать этого, я и хотел бы знать, чего еще недостает труженику делательной молитвы и какова та высшая, созерцательная молитва, которой достигают пре успевшие. Не из гордостного побуждения взойти в недосягаемую область я ищу этого, а только для того, чтобы яснее понимать свое собственное настоящее молитвенное состояние.

Инок. Этот именно ответ я и рассчитывал услышать от вас. Если так, то я готов беседовать с вами о поставленных вами вопросах. Но вместо того, чтобы говорить с вами об этом своими словами, я предлагаю вам прослушать то, что написали о молитве молдавские старцы – схимонах Василий, старец и начальник Поляномерульского скита, и схиархимандрит Паисий (Величковский), настоятель Нямецкого монастыря. Эти старцы жили в XVIII веке. Оба они вышли из России. Старец Василий был наставником и другом старца Паисия. Он постриг его и в монашество. Оба они деятельно, собственным опытом, проходили святоотеческое учение об умном делании и об Иисусовой молитве и пишут об этом предмете не только на основании того, чему научились из книг, но и на основании своего личного опыта. Поэтому все их слова отличаются ясностью, точностью, определенностью. Об этих старцах, особенно о Паисии Величковском, вы, наверно, уже слышали. Старец Паисий, собрав вокруг себя до тысячи братий в Нямецком монастыре, создал многочисленную школу своих учеников и обновил своими переводами святоотеческую аскетическую литературу; он имел в XVIII и XIX вв. большое влияние на православное монашество, особенно в России, которое не потеряло своего значения и в настоящее время, о чем распространяться подробно я сейчас не буду.

* * *

Старец Василий написал предисловия к книгам об умном делании преп. Григория Синаита, св. Филофея Синайского, преп. Исихия Иерусалимского и преп. Нила Сорского. В этих предисловиях он указывает на недостаточность одного внешнего молитвословия, пения тропарей и канонов и псалмопения и необходимость внутреннего молитвенного делания и борьбы с помыслами и страстями путем постоянного призывания имени Господа Иисуса Христа. Такое внутреннее делание не нужно считать принадлежностью только тех, кто достиг уже высокой степени духовного совершенства и очистился от страстей; оно необходимо и новоначальным, которым оно помогает познавать свое внутреннее устроение и свои недостатки и преодолевать помыслы и страсти. При этом старец Василий опровергает различные возражения, которые делаются против умного делания, и доказывает, что именно оно и помогает подвижнику различать действие прелести и избегать ее. Касается он и созерцательной молитвы, описывая некоторые ее состояния.

Во всех четырех предисловиях он говорит об одном и том же, с разных сторон освещая обсуждаемый предмет, так что все предисловия дополняют одно другое.

Из сочинений старца Паисия я привожу только «Главы об умной молитве», написанные против хулителей умного делания. Знакомясь с их писаниями, вы найдете в них ответы и на интересующие вас вопросы, а если что-нибудь покажется вам неясным или возникнут у вас новые вопросы, мы попытаемся все это рассмотреть и разъяснить в нашей последующей беседе.

Предисловие, или предпутие, желающим читать книгу иже во святых отца нашего Григория Синаита и не погрешать против ее смысла

Многие, читая эту святую книгу преп. Григория Синаита и не зная опытно умного делания, погрешают против здравого разума, думая, что умное делание принадлежит одним бесстрастным и святым мужам.

По этой причине, держась, по внешнему обычаю, одного псалмопения, тропарей и канонов препочивают в этом одном внешнем молении. Они не понимают того, что такое песненное моление предано нам отцами на время, по немощи и младенчеству ума нашего, чтобы мы, обучаясь мало-помалу, восходили на степень умного делания, а не до кончины нашей пребывали в песненном молении. При этом они думают о себе, что творят нечто великое, потешая себя одним количеством и этим питая внутреннего фарисея.

Отводя нас от такой подлинно младенческой немощи, как младенцев от сосцов млекопитательных, святые отцы показывают нам грубость этого делания, сравнивая гласовое языком пение с пением язычников. Ибо надлежит, говорит преп. Макарий Египетский, по образу жизни нашей ангельскому быть и пению нашему, а не плотскому, да не скажу языческому. Если же и дозволено нам петь голосом, то ради лености и неведения нашего – с тем, чтобы мы возводились к истинному молению. Какой же бывает плод такого внешнего моления, показал святой Симеон Новый Богослов во втором образе внимания, говоря: «Второй же образ внимания и молитвы таков: когда кто собирает ум свой в себе, отвлекая его от всего чувственного, и хранит чувства свои, и собирает все помыслы свои, чтоб не скитались в суетных вещах мира сего, и то исследует помыслы свои, то внимает словам произносимой им молитвы, в иной час собирает в себе все помыслы свои, плененные диаволом и превращенные в лукавые и суетные; в иной же час снова со многим трудом и усилием приходит в самого себя, быв охвачен и побежден какой-либо страстью.

И имея этот подвиг и брань внутри себя, не может он никогда быть мирным или найти время заняться деланием добродетелей и получить венец правды. Ибо таковой подобен ведущему брань с врагами своими ночью в темноте. Он слышит голоса врагов и принимает раны от них, но не может ясно видеть, кто они такие, откуда пришли, как и почему одолевают его. Потому что тьма, которая находится в уме его, и буря, которую он имеет в помыслах, приносят ему сию тщету. И он никак не может освободиться от своих мысленных врагов, чтобы не сокрушали его. Он и труд подъемлет, награды же лишается, ибо окрадывается тщеславием, не сознавая того; думает о себе, что он внимателен; многократно от гордости презирает других и охуждает их и считает себя достойным, по своему мечтанию, быть пастырем овец и путе водительствовать их, уподобляясь слепцу, покушающемуся водить других слепцов.

Как же можно внешними чувствами хранить ум или собирать его от тех, которые по естеству сами собою растекаются и парят по чувственным вещам: зрение, рассматривая прекрасное или безобразное; слух, слушая приятное или противное; обоняние, обоняя благовонное или смрад ное; вкус, вкушая сладкое или горькое; осязание, касаясь доброго или злого, и таковыми, подобно листьям от ветра, сотрясаясь и колеблясь. Уму же, единому всем этим смущающемуся и размышляющему об их действиях, можно ли когда-либо быть свободным от помыслов правых и левых? Никак и никогда.

Если же внешние чувства не могут оградить ум от помыслов, то, конечно, возникает нужда бежать уму от чувств в час молитвы внутрь к сердцу и стоять там глухим и немым от всех помыслов. Ибо если кто внешним только образом удалится зрения, слуха и глаголания, получает некоторую тишину от страстей и помыслов злых; но в значительно большей степени он насладится покоем от злых помыслов, когда удалит ум свой от пяти внешних чувств, заключая его во внутренней и естественной клети или пустыне, и вкусит духовной радости, приходящей от умной молитвы и сердечного внимания.

Как обоюдоострый меч, куда бывает обращаем, сечет своей остротой встретившееся, так и молитва Иисусова, обращаемая иногда на злые помыслы и страсти, иногда же на грехи, или памятью смерти, Суда и мук вечных действуется. Если же кто (препп. Исаак Сирин и Нил Сорский), помимо умной молитвы, песненным молением и внешними чувствами с прекословием захочет отразить прилог вражий и противостать какой-либо страсти и лукавому помыслу, тот скоро одолен бывает много раз: ибо бесы, одолевая его, сопротивляющегося, и снова добровольно ему покоряясь, как бы побеждаемые его сопротивлением, издеваются над ним и склоняют его мысли к тщеславию и гордости, называя его учителем и пастырем овец. И зная это, святой Исихий говорит: «Не может ум наш победить мечтание бесовское сам собою только, и да не надеется когда-либо на это, ибо бесы, будучи коварными, лицемерно покоряются и притворяются побежденными, запиная тебя тщеславием с другой стороны. И не терпят, чтобы ты хотя бы даже на один час умудрился призыванием Иисуса Христа».

* * *

Берегись, да не вознесешься по примеру древнего Израиля и предан будешь и ты мысленным врагам. Тот, будучи избавлен Богом всяческих от египтян, задумал сделать себе помощником идола перстного. Под идолом же перстным разумей наш немощный ум, который, пока молит Иисуса Христа против лукавых духов, легко их отгоняет и художным искусством побеждает невидимые ратные силы врага. Когда же бессмысленно станет всячески надеяться на себя, тогда, подобно так называемому быстрокрылому, разбивается и падает дивным падением.

Для уяснения вышеизложенного места у схимонаха Василия, начиная от слов: «Как же можно внешними чувствами хранить ум…», приводим сокращенный перевод этого места епископом Феофаном Затворником: «Как можно одним ограждением внешних чувств хранить ум нерасхищенным, когда помыслы его сами собою растекаются и парят на вещи чувственные? Если не можно, то нужда настоять уму в час молитвы бежать внутрь сердца и стоять там глухим и немым для всех помыслов. Кто внешне только удаляется от зрения, слышания и глаголания, тот мало получает пользы. Затвори ум свой во внутренней клети сердца – и тогда насладишься покоем от злых помыслов и вкусишь радости духовной, приносимой умной молитвой и вниманием сердечным».

* * *

Из сказанного достаточно познается сила и мера умного делания, то есть молитвы и пения. Не думай же того, благочестивый читатель, что святые отцы, отводя нас от многого внешнего пения и повелевая обучаться умному деланию, наносят ущерб псалмам и канонам. Да не будет, ибо от Духа Святого предано все это Святой Церкви, в которой все священнодействия возглавляются хиротонией, и все Таинство Домостро и тельства Бога Слова, даже до Второго Его пришествия, вместе же и нашего воскресения, в себе заключают. И нет ничего человеческого в чине церковном, но все – дело благодати Божией, не возрастающее от наших достоинств, не умаляющееся от наших грехов. Но у нас речь идет не о чинах Святой Церкви, но об особном правиле и образе жизни каждого из монахов, то есть об умной молитве, которая старанием и сердечной правотою обычно привлекает благодать Святого Духа, а не одними словами псаломскими, помимо умного внимания, устами только и языком поемыми. Как сказал апостол: «хочу пять слов сказать умом моим, чем тьму языком». Ибо следует сначала этими пятичисленными словами очищать ум и сердце, говоря непрестанно в глубине сердечной: «Господи Иисусе Христе, помилуй мя», и таким образом восходить на разумное пение. Потому что всякий новоначальный и страстный может сию молитву разумно, в блюдении сердца действовать, пения же никак, прежде чем не предочистится умною молитвою. Поэтому святой Григорий Синаит, изучив жития святых, писания и искусство духовное, до тонкости испытав и рассудив, установляет все старание иметь о молитве. Также и святой Симеон, Солунский архиепископ, имея тот же Дух и дар, заповедует и советует архиереям, священникам, монахам и всем мирским во всякое время и час произносить и дышать сию священную молитву, ибо нет, говорит он с апостолом, крепчайшего оружия ни на небе, ни на земле, больше имени Иисуса Христа.

* * *

Да будет же известно тебе, добрый ревнитель священного сего умного делания, и то, что не только в пустыне или в уединенном отшельничестве, но еще усерднее в самых тех Великих Лаврах, находившихся среди городов, были учители и многочисленные делатели сего умного священнодействия. И достойно удивления, что святейший патриарх Фотий, будучи взят на патриаршество от сенаторского звания, не монах, обучился на таком высоком посту этому умному деланию и настолько преуспел, что лицо его сияло, как у второго Моисея, от пребывавшей в нем благодати Святого Духа, говорит св. Симеон Солунский. И свидетельствует о нем, что он и книгу написал всепремудрым философским искусством об этом умном делании. Говорит также, что и Иоанн Златоуст, Игнатий же и Каллист, святейшие патриархи того же Царь града, написали свои книги о том же внутреннем делании.

* * *

И что еще тебе не достает, христолюбивый читатель, чтобы, отложив всякое сомнение, приступить к обучению умного внимания? Если скажешь: не имею жития уединенного, – примером тебе да послужит св. патриарх Каллист, который обучился умному деланию в Великой Лавре Афонской, проходя службу на поварне. Если сожалеешь о том, что не находишься в глубокой пустыне, второй тебе пример – св. патриарх Фотий, обучившийся искусству сердечного внимания уже в патриаршем сане. Если под предлогом послушания ленишься приступить к ум ному трезвению – за это посмеянию подлежишь, так как ни пустыня, ни уединенное житие не приносят в такой мере преуспеяния в этом делании, как послушание в разуме, говорит св. Гри горий Синаит. Может быть, ты с правой стороны окрадываешься, думая, что не имеешь учителя для такого делания. Но Сам Господь повелевает тебе учиться от Писания, говоря: «Испытайте Писания, и в них обрящете живот вечный». Или от левой стороны увлекаешься, смущаясь, не находя места безмолвного; и в этом тебя опровергает Петр Дамаскин, говоря: «В том состоит начало спасения человеку, да оставит свои хотения и разумения, исполнит же Божии хотения и разумения, и тогда не найдется во всем мире вещи или начинания или места, которое могло бы воспрепятствовать ему». Наконец, если еще изобретая благословнейшую причину, претыкаешься неоднократными словами св. Григория Синаита, много говорящего о прелести, случающейся в сем делании, то исправляет тебя сам этот святой, говоря: «Мы не должны бояться или сомневаться, Бога призывая. Если же некоторые и совратились, будучи повреждены умом, то знай, что они потерпели это от самочиния и высокоумия». Кто же в послушании, с вопрошением и смиренномудрием ищет Бога, никогда не потерпит вреда благодатью Христа. Ибо кто право живет и непорочно жительствует и удаляется от самоугодия и высокоумия, тому весь бесовский полк, хотя бы и бесчисленные против него поднял искушения, не может повредить, как говорят отцы. Те же, которые же самонадеянно и самовольно ходят, эти в прелесть впадают. Если же некоторые, претыкаясь о камень Священного Писания, принимают указания нам пути прелести поводом к возбранению умного делания, то таковые пусть знают, что они превращают горняя долу и дольняя горе». Не на возбранение умного делания, но предостерегая нас от прелести, указывают нам св. отцы причины, по которым прелесть приходит.

Подобным образом и сей св. Григорий Синаит, повелевая не бояться и не сомневаться обучающемуся в молитве, приводит две причины прелести: самочиние и высокоумие.

Святые отцы, желая сохранить нас невредимыми от них, повелевают исследовать Священное Писание, научаясь от него, имея брат брата добрым советником, как говорит Петр Дамаскин. Если нельзя найти искусного словом и делом старца, знающего хорошо отеческое писание, то, пребывая наедине, в безмолвии, всеми силами должно стараться иметь духовное наставление от учений и наставлений св. отец, вопрошая о всякой вещи и добродетели. Такую меру и порядок следует сохранять и нам, читая писания, а не уклоняться от их учения и наставления, подобно тому как некоторые, не зная опыта умного делания и считая себя имеющими дар рассуждения, тремя причинами или доводами уклоняются, лучше бы сказать, отводят себя от обучения сему священному деланию.

* * *

«Во-первых», они считают, что это делание подобает лишь одним святым и бесстрастным мужам, а не тем, кто в страстях. «Во-вторых», указывают совершенное оскудение наставников и учителей таковому жительству и пути. «В-третьих», – последующую таковому деланию прелесть.

Первая из этих причин или доводов никуда не годна и несправедлива, потому что первая степень для новоначальных монахов состоит в том, чтобы умалять страсти умным трезвением и сердечным блюдением, то есть умной молитвой, подобающей деятельным. Вторая – безрассудна и неосновательна, потому что за отсутствием наставника и учителя Писание нам учитель, как сказано выше. Третья же самопрельстительна, ибо, читая Писание о прелести, этим же Писанием сами себя запинают, криво рассуждая о нем. Вместо того, чтоб принимать Писание как предостережение к познанию прелести, они придумывают и находят причину уклоняться от умного делания. Подобно тому как полководец, получив известие, что неприятели устроили засаду на пути, намереваясь хитростью и тайным нападением одолеть его, не имея силы открыто с ним бороться, он же, будучи нерассудительным, вместо того чтобы перехитрить врага и одержать победу нечаянным нападением на его тайную засаду, страшится страха, «идеже не бе страх», и обращается в бегство, покрывая себя вечным позором пред царем и его вельможами.

* * *

Если же ты страшишься этого делания и обучения от одного благоговения и простоты сердца твоего, то и я еще больше вместе с тобою устрашаюсь, но не на основании пустых басен, по которым волка бояться – в лес не ходить. И Бога должно бояться, но не убегать и не отрекаться от Него по причине этого страха. Воистину, страха и трепета, сокрушения и смирения и многого испытания Святых Писаний и совета единодушных братий требует это делание, но не бегства и отказа, и тем более не дерзости и самочиния. Ибо сказано, что дерзкий и самонадеянный, порываясь к тому, что выше его достоинства и устроения, в гордости стремится до стигнуть преждевременно зрительной молитвы. И еще: если кто мечтает мнением достигнуть высокого, будучи охвачен сатанинским, а не истинным желанием, такового сатана удобно опутывает своими сетями, как раба своего. И что нам стремиться к высокому преуспеянию в умной и священной молитве, которой, по слову св. Исаака, едва сподобляется один из тьмы?

Довольно, довольно для нас, страстных и немощных, хотя след умного безмолвия познать, то есть делательную умную молитву, при помощи которой прилоги вражии и злые помыслы прогоняются от сердца и которая есть подлинное дело новоначальных и страстных монахов, которые, если Бог восхощет, востекают и к зрительной и духовной молитве.

И не следует нам унывать о том, что немногие сподобляются зрительной молитвы, ибо нет неправды у Бога. Только да не ленимся идти путем, ведущим к этой священной молитве, то есть делательной молитвой сопротивляться прилогам, страстям и злым помыслам. И таким образом, востекая путем святых, удостоимся и жребия их, хотя бы здесь и не достигли совершенства.

* * *

И еще опять удивления и ужаса достойно и то, как некоторые знающие Писание не испытуют его, другие же, и не зная и не вопрошая, дерзают своим разумом на сие умное внимание и при том еще и говорят, будто вниманием стоять и молитву творить должно в желательной части: то бо, глаголют, есть среда чрева и сердца. Это есть первая и самоизвольная прелесть. Не только молитвы и внимания не следует в этой части действовать, но и самую ту теплоту, которая приходит от похотной части на сердце в час молитвы, ни в каком случае не принимать. Средою же чрева, по святому Феофилакту, называется самое то сердце, и она не при пупе, ни посреди груди, но под левым сосцом имеет свое место. Ибо так распределяются три силы души: словесная в персях; яростная, или ревностная, в сердце; «желательная же в чреслах при пупе», куда и диавол имеет удобный вход, об этом и у прав. Иова находим (см. Иов. 40, 12). Возмущая, и разжигает ее, как пиявка и жабы в болотном озере, и имеет пищей и наслаждением похотную сладость.

Поэтому говорит преп. Григорий Синаит: «Немалый труд постигнуть истину явственно и быть чисту от того, что противно благодати, ибо под видом истины диавол обычай имеет, особенно в новоначальных, показывать свою прелесть, преображая лукавое свое как бы в духовное, одно вместо другого изображая внутри естественных чресл, мечтательно преобразуя, как хочет, и вместо теплоты наводит свое жжение, вместо веселия приносит радость бессмысленную и сладость мокротную».

Полезно же, думается, и о том знать делателю, что жжение или теплота исходит от чресл к сердцу иногда сама по себе, естественно, помимо помыслов блудных. И это не от прелести, а от естества, говорит св. Каллист Патриарх. Если же кто принимает и это за проявление благодати, а не естества, то это, несомненно, есть прелесть. Каково же все это есть, подвизающемуся не следует обращать внимания, но отвергать. Иногда же диавол, смешавши свое жжение с похотью нашей, вовле кает ум в блудные помыслы. И это есть несомненная прелесть. Если же все тело растепливается и ум остается чистым и бесстрастным и как бы прилепленный укрывается во глубине сердца, начиная и кончая молитву в сердце, это есть несомненно от благодати, а не от прелести. Бывает же некоторым подвижникам немалым препятствием к этому священному деланию и телесная немощь: не будучи в силах выдержать в должной мере тех сверхъ естественных трудов и постов, которые держали святые, они полагают, что невозможно им из-за этого начать подвиг умного делания. И таковую их ошибку приводя в должную меру, свят. Василий Великий так учит: воздержание, говорит он, каждому по его телесной силе определяется. И потому, я думаю, прекрасно наблюдать за тем, чтобы не разрушить безмерным воздержанием телесную силу и не сделать тело слабым и неспособным к добрым делам. Ибо следует иметь тело деятельным, не расслабленным никакой безмерностью. Если бы полезно было человеку быть расслабленным телом и лежать как бы мертвым, едва дышащим, то таковыми, конечно, с самого начала нас и сотворил бы Бог. Если же Он не сотворил нас такими, то погрешают те, кто добре сотворенное не хранят таким, как оно есть. И потому об одном подвижник благочестия пусть заботится: не злоба ли, по причине лености, нашла себе место в душе; не ослабло ли в чем-либо трезвение и прилежное восхождение мысли к Богу, не омрачилось ли как-либо освящение духовное и происходящее от него просвещение души?

Ибо если сказанное доброе возрастает, то и телесные страсти не будут иметь времени восставать, когда душа упражняется в горнем и не оставляет телу времени обуреваться страстьми. При таком устроении души принимающий пищу ничем не различается от не вкушающего, и не только пост, но и всегдашнее неядение таковой выполнил, и имеет похвалу за особенное попечение о теле, ибо умеренное житие не распаляет похоти. И преп. Исаак согласно с этим сказал: если понудишь немощное тело свыше силы его, то причиняешь душе смущение на смущение. И преп. Иоанн Лествичник говорит: видел я враждебницу сию (утробу) упокоеваемую и подающую уму бодрость. И еще: видел ее же, изнуряемую постом и производящую истечение, дабы мы надеялись не на себя, но на Бога Живого. С этим согласуется и история, о которой преподобный Никон вспоминает, что в наши уже времена был найден в пустыне один старец, не видевший человека тридцать лет, не евший хлеба, кроме кореньев, и исповедавший, что все это время был обуреваем блудным бесом. И рассудили отцы, что ни гордость, ни пища были причиной такой брани, а то обстоятельство, что не научен был старец умному трезвению и противоборству вражеским искушениям.

По этому поводу сказал св. Максим: дай телу твоему по силе его, и весь подвиг твой обрати на умное делание. И еще св. Диадох говорит: пост имеет похвалу по себе, а не по Богу, ибо он есть орудие, благоустрояющее к целомудрию желающих.

Имея таковое установление о принятии пищи, не все усердие и надежду возлагай на один пост, но в меру и по силе своей постясь, стремись к умному деланию. И если имеешь в себе достаточно силы питаться хлебом и водой, добро есть. Ибо не укрепляют, сказано, прочие снеди тела так, как хлеб и вода. Однако не думай, что совершаешь добродетель, тако постяся, но ожидая от поста приобретения целомудрия. И такой пост будет разумным, сказал св. Дорофей. Если же ты немощен, повелевает тебе св. Григорий Синаит, если хочешь иметь спасение, есть литр хлеба и воды, или вина пить в день три или четыре чаши, и от прочих снедей, какие прилучатся, вкусить от всех понемногу, не допуская насыщения, чтобы вкушением от всего ты возмог избегнуть кичения и вместе с тем не возгнушался весьма добрых Божиих творений, за все благодаря Бога. Таково рассуждение благоразумных. Если же, вкушая всех случающихся брашен и пия мало вина, сомневаешься в твоем спасении, это есть неверие и немощь помысла. Мера принятия пищи, безгрешно и по Богу, на три чина полагается: воздержание, доволь и сытость. Воздержание есть, когда при еде чувствуется еще алкание; доволь, когда нет ни алкания, ни отягощения; сытость, когда есть малое отягощение. А по насыщении и еще есть – дверь есть чревобесия, которой входит блуд. Ты же, сие рассмотрев, по силе твоей избери приличное, не преступая установленного; совершенным же свойственно и то, по апостолу, чтобы и насыщаться, и алкать, и во всем мощным быть.

Все это тебе, о ревнитель умного внимания, от самых подлинных слов великих и святых отцов показано, и в чем состоит мера воздержания и рассудительного поста, и как преуспевать во внимании.

Предисловие на главы блаженного Филофея Синайского

«Несть наша брань к крови и плоти, но к началом и ко властем, и к миродержителем тьмы века сего, к духовом злобы поднебесным.»

(Еф. 6, 12)

Воины земного царя носят меч, будучи готовы и искусны на борьбу с врагами; носят же такой меч и не воины, по одному лишь обычаю, а не для приготовления к борьбе и не зная даже, как должно противоборствовать врагам. Сказанное по всему есть совершенное подобие к нашей духовной брани, о которой ныне предлагается слово. Ибо всякий отрекающийся от мира и становящийся монахом принимает вместе с тем и меч духовный как воин Христов и выходит на брань против духов злобы. К нему-то и обращены слова в час пострижения: «Приими, брат, меч духовный, который есть слово Божие, нося его в устах твоих, уме и сердце, говори непрестанно: Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя».

Но, о время наше! Как многие, не говорю уже все, носят этот меч по одному только обычаю, а не как необходимый для брани! Не научив шись как следует с ним обращаться пред лицем врагов и пожигать их, как пламенем, употребляют его просто и грубо и бездейственно, то есть вычитывая за одну «Славу» Псалтири одну вервицу (то есть одну сотню четок), а за кафизму вычитывая три, ограничивают этим внешнее моление. Многие же, совершенно отложив этот глагол Божий, лучше же сказать, пламенное оружие, охраняющее врата сердца, довольствуются одним псалмопением, канонами и тропарями, преданными Церковью, думая, что эта пятисловная молитва вменена за правило только простым и некнижным монахам. Опровергая и исправляя такое их неправильное мнение, св. Симеон, архиепископ Солунский, преподает и узаконивает всем архиереям, ар химандритам, игуменам, иеромонахам, иереям, диаконам, монахам и мирским людям всякого звания и занятия вместо всякого правила, как свое дыхание и жизнь, выполнять эту святую молитву Иисусову в уме и устах на каждый час и время, если даже они и не могут познавать ее художного действия, ибо то есть дело, по его словам, одних монахов, отрекшихся от мира. Если же и повелевает свят. Василий Великий неученому монаху сей молитвой Иисусовой совершать правило, ограничиваясь численным ее произношением и не художно, то это следует понимать так, что он узаконивает это как необученным, так и мирским с тем, чтобы и они все по мере своих сил славословили Бога, а не пребывали праздными.

Кто носит меч свой или слово разумно, по внутреннему вниманию, тот знает время, когда обращать его на врага и молиться на прилоги злые и страсти и помыслы, или за грехи свои. Если же иногда по каким-либо обстоятельствам или по невниманию поползнется словом или гневом, а иногда и похотью или тщеславием и т. п. и по этой причине будет укоряем своей совестью, то, не перенося ее обличения, обращается к Богу, каясь и молясь от сердца и ума, ища помилования. Все правило такового бывает в одном покаянии и внимании сердечном, по примеру той вдовицы, которая не отступала от судии день и ночь, прося отмщения своему сопернику. И это есть порядок умного делания, подобающего страстным; пусть никто не приходит в смущение от этого слова, что обуреваемым такими грехами можно при помощи Божией обучаться умному деланию.

Представь себе пять состояний подвизающихся, в которых действуют по страсти: а) впадая в гнев и досаду, оставаться всегда злобствующим на оскорбившего; б) будучи опечаленным, помнить зло в течение многих дней; в) гневаться одну неделю; г) один только день помнить и д) враждуя, досаждая, смущая и смущаясь, в тот же час измениться. Вот сколько различных устроений, однако все они находятся под адом до тех пор, пока действует страсть, как сказал св. Дорофей, и таким не должно касаться умного делания, ибо они подобны человеку, который, будучи ранен стрелой от врага своего, берет ее собственными руками и вонзает в свое сердце; о них сказал апостол Богослов: «делающий грех от диавола есть» (1 Ин. 3, 8).

Возьми и пять других состояний: а) оскорбившегося и скорбящего не потому, что потерпел досаждение, но потому, что не перетерпел его; б) поучающегося всегда терпению, но в конце концов невольно побеждающегося; в) не хотящего отвечать злом за зло, но увлекающегося силой привычки; г) старающегося отнюдь не произносить зла, но скорбящего о полученной обиде, упрекающего себя и кающегося в этом и д) не скорбящего о полученной обиде, но и не радующегося ей.

Эти все суть сопротивляющиеся страсти, так как произволением борются со страстью и не хотят действовать по ней, но и скор бят, и подвизаются. Таковые подобны находящемуся под обстрелом врага, но облеченному в броню и неуязвимому, говорит тот же св. Дорофей. Им во всяком случае можно и должно обучаться умному деланию, потому что они очищаются вседневной благодатью Христовой через умную молитву и ежечасное покаяние, и о них сказал Тайновидец: если скажем, что не имеем греха, прельщаем себя; и если грехи наши исповедуем, верен есть и праведен, да оставит нам и очистит нас от всякой неправды (1 Ин. 1, 8–9).

Известно и то, что эта священная молитва Иисусова для многих в древности и ныне являлась камнем преткновения и соблазна. И хотя многие, может быть, даже и все молятся этой молитвой просто и внешне и никто против этого не восстает, однако художного ее действия, то есть блюдения сердца умом в молитве, мало кто знает. И самому Григорию Синаиту сопротивлялись сначала самые опытные отцы Горы Афонской, когда он начал учить их этому. И если эти отцы, удалившиеся из городов, так претыкались об это делание, то что же сказать о сдружившихся с миром монахах? Однако желающему спасти свою душу должно повиноваться Священному Писанию и учению св. отцов, а не плотским человекам. Ведь не в каком-нибудь углу, но среди самого царствующего града процвело это священное умное делание, и не одни только простые монахи, но даже сами патриархи Константинопольские были делателями и учителями его. Имею в виду, святт. Иоанна Златоуста, Фотия, Каллиста, бывших один за другим преемниками патриаршего престола, о которых пишет св. Симеон Солунский, что они сочинили целые книги об одном этом делании умной молитвы, проникнутые глубокой мудростью и искусством. Впрочем, не следует удивляться тому, что теперь об этом учении и писании даже и одного слова не произносится среди монахов. Каждый ведь может, если только пожелает, монах или мирянин, петь псалмы и каноны, преданные Святой Церкви св. отцами для общего моления; Господа же Иисуса Христа никто не может умом назвать, как только Духом Святым, по апостолу. Поэтому св. отцы, будучи делателями и учителями умного делания, уподобляют внешнее пение малому отроку, молитву же умную – мужу совершенному. И как для отрока нет ничего укоризненного в том, что он по времени хочет быть мужем и старцем, так и внешнему пению и молению, по немощи младенчества нашего, от Бога нам данному, нет укора и поношения, если кто-либо обращает все усердие на умную молитву и весьма мало поет псалмов, канонов и тропарей, надеясь через умную молитву обрести разумное пение, от которого опять востекает на зрительную молитву, по сравнению с которой пение ему кажется отроком перед мужем совершенным, и, опять уделив немного времени пению, больше уделяет молитве, да и не может снова таковой много петь, ибо внешне поющие и не постигающие чувством того, что поют, те могут петь много, говорит св. Григорий Синаит. По этой-то причине он уподобляет пение деннице, утренней звезде, молитву же умную – солнцу. И как денница видима бывает какой-нибудь час или два, солнце же весь день сияет, так должно разуметь и о пении и о молитве. И не говори мне, что многие из святых придерживались многого пения, но разумей и веруй, что те же отцы предписывают нам непременно от пения восходить к молитве. Таковым был св. Григорий Синаит, который сначала по неведению лучшего придерживался одного пения; будучи же наставлен одним критянином, заменил многое пение умной молитвой и, на опыте познав, что не бывает такого быстрого и легкого успеха от пения, как от молитвы, повелел всем иметь всё старание о молитве, петь же не много из-за уныния.

Впредь и ты без всякого сомнения поступай так же, чтобы и тебе не было сказано за противление твое словами апостола, который говорит: «Благоволение убо моего сердца и молитва, яже к Богу по Израили, есть во спасение. Свидетельствую бо им, яко ревность Божию имут, но не по разуму. Не разумеюще бо Божия правды и свою правду ищуще поставити, правде Божией не повинушася »(Рим. 10, 1–3). Что же говорит Писание? Близ тебя слово, в устах твоих и в сердце твоем; если исповедуешь устами твоими Господа Иисуса, спасешься; ибо всякий, кто призывает имя Господне, спасется. Все же это – слово, исповедание и призывание – следует понимать как пребывание внутри тебя Христа, вселившегося через Святое Крещение. И ты должен непрестанно призывать, и говорить, и исповедовать Его, иногда сердцем, иногда же устами, говоря: Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя.

Будь же внимателен, человек, к себе и оставь твое упорство, да не пошлет на тебя Бог за это дух ожесточения: «очами не видеть и ушами не слышать», как свидетельствует против тебя Священное Писание, подобно тому, как свидетельствовал Илия на Израиля к Богу, Которому и ты сопротивляешься. Не надейся же и не верь, что успеешь достигнуть чего-либо духовного, если не покоришься и не станешь призывать Иисуса Христа на каждый злой помысл и на всю силу вражию, как говорит св. Исихий: не найдешь крепчайшего оружия на врагов ни на небе, ни на земле, кроме имени Христова. И невозможно тебе избежать горького напоения злыми помыслами или перестать вкушать хлеб из отрубей до тех пор, пока не поревнуешь вкушать чистого хлеба, сшедшего с неба, вкушающие который не будут алкать вовеки, получая веселие и радость, а не страх или неразумное утешение, или, что то же, радостное самомнение. Ибо как закон, не будучи в силах сам по себе сделать человека безгрешным, отсылал всех ко Христу и к Нему сам стремился, как бы умаляя тем свое значение; так и внешнее пение, сообщив делателю первоначальное обучение, передает его Христу, то есть умной молитве Иисусовой, как не имеющий сил сам собою возвести его в духовное действо, хотя при этом самое то пение из-за молитвы сокращается и отходит на второе место. Если же и не все хотят обратиться от пения ко Христу, то нет в этом вины самого пения, как нет и вины закона в противлении иудеев, но виной тому один только их плотской ум и неведение силы, сокровенной в Святом Писании. Ибо они думают, что растягивать сладкие гласы и изливать языком красивые слова – это есть начало и конец молитвы. Они не поняли сказанного Господом: «Яко веруяй в Мя, реки потекут от чрева его воды живой». Всякий крещающийся принимает свыше эту воду таинственно в глубине своего сердца, и о ней пишется в житии свщмч. Игнатия Богоносца, когда неверные разрезали сердце его, говоря: «Как он носит Бога своего в сердце своем?» И нашли внутри сердца золотом написанные слова: Иисус Христос. Это же было знамением в посрамление неверных и для уверения всех верных в том, что всякий во Святом Крещении принимает внутрь себя Христа. Потому-то совершеннейшие и глубочайшие в дарованиях духовных св. отцы прежде всего повелевают нам очищаться от страстей умным и сердечным призыванием имени Иисуса Христа на всякий злой помысл, брань и прилог вражий. И это есть моление, произносимое с чувством, а не просто только по обычаю, каковое не грешно назвать и мертвым. Положивши нам твердое начало таковому разумному вниманию и молению, блаженные отцы поучают нас пребывать в нем до смерти, сражаясь с врагами и страстями своими, и хотя бы и тысячу ран принимали бы мы каждый день, мы не должны никогда прекращать этого живоносного делания, то есть призывания Иисуса Христа, Живущего в сердцах наших, как уже и было об этом сказано выше.

И таким образом, если усмотрит Бог в том пользу нашу, возводит, кого хочет и знает, через таковое доброе начало и на зрительную умную молитву. Некоторые же, которых следует назвать легкомысленными, слыша, что через эту делательную умную молитву достигается скорейшее преуспеяние, стремятся преждевременно достичь в зрительную молитву, полагая, что она находится в руках желающих. Другие же, узнав, что зрительной молитвы не все удостаиваются, но только немногие, ослабевают, а иногда и совершенно не радят о делательной умной молитве, без которой никто не может избежать действия страстей и приятия лукавых помыслов, за которые будут истязаны в час смерти и дадут ответ на Страшном Суде. Таковые должны понимать, что мы отнюдь не осудимся за зрительную молитву, если не удостоимся ее по немощи нашей. Об умном же и сердечном хранении, каковым можно противостать диаволу и злым помыслам, побеждая их не своей силой, а страшным именем Христовым, должны будем воздать ответ Богу, ибо, нося Христа внутри себя по дару Святого Крещения, не умеем, вернее же сказать, не хотим научиться, как призывать Его на помощь в час брани, и за это именно укоряет нас апостол, говоря: «Не весте ли яко Иисус Христос в вас есть»? Неужели еще не опытны, не обучены действовать умом в сердце имя Христово?

И хотя многие из древних, а не только нынешние, умерли, не сподобившись при жизни зрительной молитвы, это не должно вызывать сомнения, ибо нет места неправде у Бога, и Он во всяком случае за труды их, которыми они потрудились, идя истинным отеческим путем делательной молитвы, дает им в час смерти или по смерти действие зрительной молитвы, с которой они, как пламень огненный, проходят воздушные мытарства, по слову св. Исихия. И получают они жребий свой с теми святыми, которые, по апостолу, не приявши здесь обетования, трудились всю жизнь свою во уповании.

Изложив все это с указанием свидетельства Священного Писания о единой делательной и подобающей еще страстным умной молитве, скажем по необходимости и о бывающей при этом прелести. Прежде всего, говорит св. патриарх Каллист, приходит теплота от почек, как бы опоясывая их, и она кажется прелестью, но это не прелесть, а естественное действие, порождаемое свойством подвига. Если же кто-нибудь думает, что эта теплота от благодати, то это воистину прелесть. Но какова бы она ни была, подвизающийся должен не принимать, но отгонять ее. Приходит и другая теплота – от сердца, и если ум снисходит в блудные помыслы, это несомненная прелесть. Если же все тело от сердца растепливается, ум же чист и бесстрастен и как бы прилепился во внутреннейшей глубине сердца, то это есть поистине действие благодати, а не прелести.

* * *

Видя это, следует с самого начала обучать ум в час молитвы, чтобы он находился вверху сердца и зрел в глубину его, а не был бы на половине сбоку, или на конце снизу. Причина же, по которой следует так поступать, такова: когда ум стоит сверху сердца и внутри его действует молитву, тогда, как царь, сидящий на высоте, взирает совершенно свободно на все пресмыкающиеся внизу злые помыслы и разбивает их о камень имени Христова, как вторых вавилонских младенцев. При том же, будучи столь удален от чресл, может во всяком случае избежать похотного жжения, существующего в естестве нашем через преступление Адама. Если же кто начинает творить внимание в молитве на половине сердца от персей, то или от случающегося оскудения теплоты сердечной, или же по изнеможению ума и притуплению зрения под влиянием частого действия молитвы, или по причине воздвигнутой врагом брани, ум сам по себе ниспадает к чреслам и смешивается с похотной теплотой, хотя и невольно, по причине сближения с нею, при совершении молитвы на половине сердца.

Некоторые же по наивной нерассудительности, не зная, что такое верх или средина сердца и что такое половина и конец его, начинают творить молитву снизу, на конце сердца, при чреслах и, таким образом, касаясь умом частью сердца и частью чресл, по собственной вине вызывают прелесть, как обаятели змею, ибо невозможно избежать общения с врагом тем, кто таким образом держит внимание.

Другие же, страдая окончательным неразумием и грубостью, не знают даже самого места сердечного, находящегося под левым сосцом и боком, но полагая его среди пупа чревного, дерзают – увы их прелести! – там совершать умом молитву. Научаясь из этих примеров, следует, как сказано, совершать умом внимание и молитву внутри сердца сверху от сосца, а не на половине от персей и тем более не снизу от чресл.

Также необходимо распознавать умным чувством и теплоту в молитве: какая изливается в сердце от Бога, как миро благовонное, через Святое Крещение, и какая привзошла к нам от преступления прародителей, и какая возбуждается диаволом.

Первая теплота только в самом сердце с молитвой начинается и в сердце же оканчивается с молитвой, подавая душе удостоверение и плоды духовные. Вторая же имеет начало и конец в почках, принося душе жесткость, студеность и смущение. Третья, возникая от смешения с похотным жжением, распаляет сердце и члены блудным сладострастием, пленяя ум в скверные помыслы и привлекая к блудному совокуплению, что каждый тщательный делатель может скоро заметить и распознать. И хотя враг, говорит Григорий Синаит, внутрь чресл и покушается по своему желанию призрачно представлять духовное, вместо теплоты духовной наводя свое жжение, вместо веселия возбуждая радость бессмысленную и сласть мокротную, и побуждает принимать обольщение как действительную благодать, но время, опыт и чувство научают его распознавать.

Если же прелесть познается временем, опытом и чувством, то не следует страшиться или сомневаться, призывая Бога, говорит тот же святой. Если же некоторые и совратились, повредившись в уме, то знай, что они потерпели это от высокоумия и самочиния. Не для устрашения или отогнания нашего от священного делания умной молитвы написали св. отцы много о прелести, под различными видами и предлогами постигающей делателей, но в предостережение наше и для распознания прелести и лукавого действия сатаны, и ради этого и повелевают всем борющимся со страстями держаться непадательного пути царского, живя в пустыне вдвоем или втроем, где, имея брат брата добрым советником и исследуя день и ночь Священное Писание, могут благодатью Христовой непрестанно обучаться этому умному деланию.

Некоторым же из многих неизвестно откуда пришло в голову, будто бы нынешним монахам уже не подаются действия Святого Духа, как прежним; уже прошли, говорят, те времена. Но это только преткновение так говорящих, ибо так сказали св. отцы о знамениях и чудесах, ради которых бывает некоторое умаление веры, по слову Христа, «блаженны не видевшие и веровавшие», а не о прекращении действий Святого Духа. Эти дары всякому верному несомненно подаются в Святом Крещении и неистребимо в нас пребывают, если даже мы и не чувствуем их, будучи умерщвлены грехами. И должны мы соблюдением заповедей и призыванием Иисуса Христа, живущего в сердцах наших, воспринять сие дарование и видеть умом сказанное нами прежде, что закон духовный мы носим «написанным на скрижалях сердец наших», сподобляясь непосредственно, по образу Херувимов, беседовать со Христом чистой сердечной молитвой.

Поэтому несправедливо, выдумывая извинение грехам, обвинять время или Бога в оскудении действия Святого Духа. Но возложив всю вину на трех злейших исполинов – неверие, леность и небрежение, – перестанем лгать и, держась истины, приступим без сомнения к обучению умному деланию, отвергнув от себя и еще трех главнейших противников – самолюбие, сребролюбие и тщеславие, вместе с которыми и другие страсти можем истребить из наших душ.

Прежде же всего в теле подвизающегося и внимающего в молитве начинаются некоторые движения, как бы взыграния под кожей, и они некоторыми принимаются за прелесть. Появляется теплота от почек, как бы опоясывая, и она также принимается за прелесть. Но это не прелесть, а естественное действие, порождаемое свой ством подвига. Если же кто-нибудь прославляет эту теплоту как благодатную, а не естественную, то это несомненно прелесть. Но какова бы она ни была, подвизающийся не должен ее принимать, но отгонять и отметать. Приходит и другая теплота от сердца, и если ум при этом снисходит в блудные помыслы, это прелесть воистину. Когда же все тело от сердца растеплевается, ум же остается чист и бесстрастен и как бы прилеплен во внутреннейшей глубине сердца, то это есть несомненно действие благодати, а не прелести. Иногда же у испытывающих такое состояние появляется и пот от обильной теплоты, бывающей в теле. И тогда подвижется от сердца святое действие, взимающее как бы лист некий от сердца и движущее ум от внутренних, как бы прильпнувши к самому тому Божественному действу, чтобы вопиять часто: Иисусе мой, Иисусе мой. Так именно во отверзении сердца только это вопиет ум: Иисусе мой. И не может все произнести ум, то есть: Господи Иисусе Христе, Сыне Божий помилуй мя, – от частых отверзений сердца, но только: Иисусе мой. Те же, которые говорят, что в таком устроении совершают всю молитву, прельщаются. Ибо когда ум прилепится, как уже сказано, Божественному действованию, войдя во внутреннейшее сердца, не может взывать больше, как только: Иисусе мой. Тогда, подлинно, от этой святой молитвы рождается в сердце и благоговейный страх, когда нисходит великое утешение в душу от святого действования. И тогда скачет и истекает сладостная слеза от сердца и сладостно течет из очей, и это есть радостопечалие. Вскипает же тогда сердце от многого оного священнодейства, и бывает все тело распалено, и ум в благоговейном страхе взывает: Господи, помилуй. И как елей в полном сосуде, сильно разогреваемый огнем, от многого кипения льется чрез край, так бывает и в сердце, когда оно возгреется от Божественного действия, изливает теплоту и на тело и делает его распаленным, и тогда переживающий это чувствует, как все внутренности его готовы выскочить вон. Совершаются и другие некоторые чудесные тайны с имеющим указанное устроение: бывает иногда и свет, с помощью которого делатель созерцает внутри себя просвещение, озаряющее его, как солнце, и источающее от сердца свет. Бывают внутри сердца и другие таинства, но не могу их описать: видит ум все творение и, ужасаемый движением святого действа и созерцанием Божественных таинств, воссылает из глубины сердца славословия, которых не могу изобразить писанием. Весь человек становится тогда обоженным этим Божественным движением, вне всего вещественного и чувственного, и как бы охваченным неудержимой радостью, подобно напоенному вином. И после ум восхищается в Божественное видение и видит страшные таинства, о которых не могу писать подробно. Видит ум видения Божественные, видит и наслаждение праведных, райские красоты. Еще выше ум видит на небе страшные и преславные таинства, и поскольку возвышается человек от прилогов бесовских, постольку видит еще больше из того, что дает ему Дух, Которому слава вовеки. Аминь.

Предисловие на книгу блаженного Исихия

Жизнь и учение св. отцов в некоторой степени уподобляются внешней заботливости людей о всех необходимых телесных потребностях, ибо научившийся всяким искусствам и ремеслам приобретает через них все необходимое для своей жизни; другой, усердно занимаясь земледелием в разнообразных его видах, получает все, что потребно для дома; некоторые же, рассудительнейшие, вместо тех и других искусств и промыслов приобретают один корабль или один виноградник и от них получают все нужное для себя без всякой суеты и скорбей, бывающих в жизни от неудачного и неправильного занятия промыслом.

Подобное этому случается и в жизни духовной. Одни из св. отцов, принимая во внимание немощи вновь приходящих к монашеству, назначают им вместе с деланием заповедей Христовых продолжительное псалмопение, каноны и тропари, установленные Духом Святым в славословие Божие и правило монахам. Другие же, изучив тончайший опыт духовного разума, не хотят, чтобы новоначальные довольствовались одним только внешним обучением, но, заповедуя им вместе с исполнением заповедей Христовых умеренное пение, то есть полунощницу, утреню, часы, вечерню и повечерие, установляют вместо продолжительного псалмопения и канонов делание умной молитвы, прибавляя к этому, что если посетит их Святой Дух действием сердечной молитвы, то несомненно оставлять тог да указанное внешнее правило, ибо восполняет его внутренняя молитва. Таковые (отцы) отчасти, но не вполне преподают умное делание, говорит преп. Григорий Синаит. Третьи же, руководствуясь многим опытом и исследованием житий и писаний всех святых и в особенности же действием и премудростью Святого Животворящего Духа, устанавливают новоначальным общее, а не частное обучение или делание умной молитвы, называя ее укрощением страстей в делании заповедей Христовых, и разделяют ее на два начала, как второй рай, источающий из себя океан и разделяющийся на две струи, то есть на делательную и зрительную молитву.

И таким образом они повелевают все старание иметь об умном делании, уделяя весьма мало времени для пения, на случай уныния; ибо, говорят они, часы и песнопения церковные преданы всем вообще христианам, а не тем, кто хочет безмолвствовать. Впрочем, должно сказать, что некоторые преуспевают, следуя и тому постановлению св. отцов, о котором сказано вначале, однако очень медленно и с трудом; вторым же удобнее и легче; а третьим скорее всего, ибо оно сопровождается отрадою и частым посещением Святого Духа, укрепляющим и удостоверяющим сердце, в особенности же при тщательнейшем усердии и доброй воле, а не от принуждения, по страху пред законом. Таковой делатель старается о молитве ради одной только сладости сердечной и утешения духовного, а не ради чего-либо иного, и бывает ему одна эта внутренняя молитва вместо всех внешних деланий, назовешь ли ты их правилом, или пением, или молением, или поучением; ибо все это в ней одной вмещается. Памятование же смерти, или лучше сказать, чувство Суда и мук вечных и Божия определения сплетаются с нею, как отрасли одного и того же дерева. Поэтому одной только этой молитвой, как от одного корабля или виноградника, о чем было сказано, может каждый безмятежно направлять всю свою жизнь. Как же эта святая молитва срастворяется с заповедями Господними и прогоняет бесов и страсти? И еще: как небрегущий о заповедях и не заботящийся об умном делании, но усердствующий в одном только пении, увлекается страстями и подпадает вечному мучению?

Преступление заповедей Господних одинаково замечается во всех, однако проявляется по-разному: полагает кто-нибудь себе начало не нарушать заповеди, не допускать движения страсти, но по некоторым обстоятельствам или смущения, или брани случается ему кого-нибудь оскорбить, или оскорбиться, или осудить, или разгневаться, или тщеславием победиться, поспорить и оправдываться, или празднословить, или солгать, пресытиться или опиться, помыслить скверное или увлечься страстью, и т. п., – все это есть явное преступление заповедей и падение души. И когда такими грехами охваченный, он дерзает предстать пред Богом, в тот же час начинает упрекать себя, с покаянием припадать к Богу умной молитвой от всего сердца, да простит его и подаст ему помощь, чтобы не впасть ему снова в те же согрешения. И таким образом полагает начало сохранить заповеди и блюсти свое сердце от злых прилогов в молитве, боясь и трепеща, да не лишится из-за них Царства Небесного.

Другой же, напротив, не имея готовности хранить заповеди и нисколько не заботясь о том, падает он или стоит, полагая, что по нынешним временам никто не соблюдает заповедей и не заботится о том, чтобы не нарушать их, и что всякий вольно или невольно предстоит пред Богом и повинен бывает в тонком действии страстей и грехов, и потому не хочет обо всем этом заботиться, как о вещи невозможной, считая ответственными только такие грехи, как прелюбодейство, блуд, мужеложство, скотоложство, убийство и татьба, отрава и подобные этим смертные и главные грехи. Соблюдая себя от них, думает о себе, что он стоит (не падая).

Такому отцы сказали: лучше падать и восставать, нежели стоять и не каяться. Итак, здесь достойно удивления, как оба они, находясь под теми же всечасными грехами, не одинаковы пред Богом, и думаю – и пред духовными людьми. Один из них совершенно не знает такового падения и восстания, хотя страсти и действуют, как о том будет сказано ниже. Другой же падает и встает, побеждается и побеждает. Иной подвизается и трудится, но в конце концов побеждается действием страсти. Иной не хочет отвечать оскорбительно, но увлекается привычкой. Иной старается не сказать отнюдь ничего обидного, но скорбит о том, что ему досадили, однако осуждает себя за то, что скорбит, и кается в этом. Иной же не огорчается оскорблением, но и не радуется о нем. Все эти сопротивляются страсти, ибо произволением своим остановили страсть и не хотят по ней действовать, но скорбят и подвизаются. Отцы же сказали, что всякое дело, которого душа не хочет, бывает маловременно.

Хочу сказать и о тех, которые искореняют страсть. Иной радуется, когда его оскорбляют, но потому, что имеет в виду награду. Он принадлежит к искореняющим страсть, но не с разумом. Другой радуется, получая оскорбление, и думает, что он должен был претерпеть оскорбление, потому что сам он подал повод к тому; такой разумно искореняет страсть. Иной же не только радуется, когда его оскорбляют, и почитает виновным в этом самого себя, но и сожалеет о смущении оскорбившего его: Бог да введет нас в таковое устроение! Скажу вам притчу, кому подобен тот, кто действует по страсти и удовлетворяет ее: он подобен человеку, который, будучи поражаем от врага своего стрелами, берет их собственными руками и вонзает в свое сердце. Сопротивляющийся же страсти подобен осыпаемому стрелами от врага своего, но облеченному в броню и не получающему ран. А искореняющий страсть подобен обстреливаемому, но берущему стрелы и ломающему их, или возвращающему в сердце врагу. Бог да даст нам силу, чтобы мы, если и не искореняем страсть, то по крайней мере не действовали бы по ней и сопротивлялись бы ей. Итак, следует разуметь, что св. Дорофей, располагая к таковому сопротивлению и поруганию страстей, указывает к этому путь одних только заповедей. А так как здесь сказано, что сопротивляющийся страсти уподобился обстреливаемому врагом, но облеченному в броню и не получающему ран, то, если он остается неуязвляемым, какая причина будет у него, чтобы воздерживаться от умного делания? Ибо это священное делание, соединившись с исполнением заповедей, не большее ли принесет преуспеяние, чем исполнение одних заповедей? Для более же ясного понимания обоих этих образов жизни здесь будет сказано о каждом в отдельности.

Первый, подчиняя себя закону, исполняет свое только пение. Второй же, понуждая себя на умное делание, имеет всегда с собою имя Иисуса Христа в потребление врага и страстей со злыми помыслами. Тот радуется, если только окончит пение; этот же благодарит Бога, если в тишине, свободно от злых помыслов, молитву действует. Один усердствует о количестве, другой же о качестве; у того, спешащего выполнить пение количеством, появляется скоро радостное мнение, полагаясь на которое, он, не ведая призывания Господа Иисуса Христа, питает и растит внутреннего фарисея, если не внимает себе. У этого же, заботящегося о качестве молитвы, бывает познание своей немощи и помощи Божией. Молясь, или, лучше сказать, призывая Господа Иисуса на прилоги вражии и на страсти и злые помыслы, он видит их гибель от страшного имени Христова и разумеет Божию силу и помощь; и снова, насилуемый и смущаемый злыми помыслами, познает свою немощь, так как не может противостать им собственными силами. И в этом состоит все его правило и пение. Когда же враг покушается смущать и его радостным мнением, – фарисея, то находит его готовым призывать Христа на этот прилог, равно как и на все злые помыслы, и не достигает враг никакого успеха против него. Но скажет кто-нибудь, что можно и тому (первому) призывать Христа на такие прилоги. Да, можно. Однако, как каждый по опыту знает, теперь нет такого обычая, чтобы кто из делателей вместе с исполнением своего правила обучался молиться об избавлении от злых помыслов. Таковые наиболее не принимают того, что говорится или пишется о внутреннем внимании, в котором и есть искусство моления на злые помыслы. И не только не принимают, но и сопротивляются и, выставляя себя учителями, говорят, что св. отцы не заповедали новоначальным умного делания, кроме одного псалмопения, тропарей и канонов, действуемых устами и языком. И несмотря на то, что они говорят и учат об этом неверно, все их слушают, потому что для такового их моления не требуется обучения или отречения от мирских похотей, но всякий, если только захочет, может так молиться, будет ли он монах или мирянин.

Священное же умное делание, которое есть славное и богоугодное искусство из искусств и в котором нельзя иметь успеха без отречения от мира с его похотями и без долгого наставления и обучения, весьма поэтому оскудело среди монахов; и неутихающая брань бывает у незнающих силы Святого Писания, в особенности же у неискус ных в умном внимании по внутреннему человеку.

При всем этом следует опасаться правых и левых уклонений, то есть отчаяния и дерзости.

Видя же здесь написанное, что у обучающихся умному деланию бывают случайные, не намеренные, невольные преткновения и падения, называемые св. отцами повседневными грехами, да не усумнимся в этом, ибо по мере каждого бывает и преуспеяние его и ниспадение от доброго к противному, смотря по тому, будут ли то новоначальные, средние или почти совершенные (сказали отцы).

И с другой стороны, слыша о великом милосердии Божием к нам грешным, мы не должны самонадеянно и бесстрашно, без великого смирения и посильного исполнения заповедей стремиться к этому умному священнодействию; но разумея, что дерзость и отчаяние бывают от врага, решительно избегать и того и другого. Таким образом, тщательно изучая Священное Писание и советуясь с опытными, смиренно обучаться сему умному деланию. К сведению же нужно прибавить и то, что великим оружием на врага и злые похоти является памятование смерти, или геенны и вечных мук, или Страшного Суда, истязателей воздушных мытарств, или Царствия Небесного и радости святых, и прочее, подобное этому. Однако все это нам страстным и бесчувственным очень слабо без умного внимания и призывания имени Иисуса Христа. Ибо хотя такие воспоминания в победивших нечувствие и могут угашать похоти плоти и истреблять злые помыслы в душе, однако страшное имя Иисуса Христа имеет несравненно большую силу истреблять все это в сердце и в уме. Поэтому когда умное делание соединено с указанным памятованием, тогда с большей силой действуем, придавая и самой молитве немалый успех. Особенно же и сами просияваем от молитвы, когда изгоняются от ума тьма и мгла страстей именем Иисуса Христа.

В дополнение ко всему здесь написанному прилагается и следующее от слов преп. Анастасия Синайского, который сказал: «Разумеваем и размышляем о принимающих Святые Тайны Тела и Крови Господних, что они имеют малые некоторые человеческие и легко извинительные грехи, как-то: языком, слухом или окрадываемые зрением, или тщеславием, или печалью, или яростью, или чем-либо подобным, но осуждают себя и, исповедуясь Богу, принимают Святые Тайны. Веруем, что во очищение грехов бывает таковым приятие Святых Таин». В том же разуме и в той же мере нужно полагать и о падениях, приключающихся обучающимся деланию умной молитвы. А так как, по словам отцов, умная и священная молитва есть ключ к уразумению Писаний, не хотящие же ей обучаться, очевидно, не совсем могут постигнуть силу отеческого и Священного Писания, то от этого некоторые, противоборствуя говорящим малое или многое о трезвении умном, ссылаются на писания отцов, будто сначала нужно очистить телесные чувства, то есть зрение, обоняние, вкушение, слово и осязание, чтобы не согрешал ими человек, и тогда только, хорошо очистившись, начинать умную молитву.

Таковым отвечаем так: «Друзья! Никто не против очищения телесных чувств, но говорим о том, что если отделить очищение чувств от умного делания, получится большое несогласие».

Прежде всего преп. Исихий говорит так: Бога бойся и заповеди Его храни чувственно и умно; если умно понудишь себя хранить, то мало-по-малу и чувственно на делание их взойдешь. И еще: если не сотворит человек воли Божией и не сохранит закона Его посреди чрева, то есть посреди сердца, то и вне не может он это сделать. И преп. Симеон Новый Богослов сказал: св. отцы, зная, что при внутреннем делании удобно и все внешние добродетели выполнить, оставили наружное делание и все усердие приложили к внутреннему блюдению и т. д.

Ты же, друг, устанавливаешь расстояние и время, отделяя хранение внешних чувств от обучения умной молитве, и тем свидетельствуешь, что не знаешь порядка сердечного делания. Знающие же опыт умной молитвы не отделяют временем одно от другого, но устанавливают одновременное и совместное их обучение; погружая ум в час молитвы внутрь сердца, укрощают волнение чувств, не попуская уму восходить на них; а от того, что ум не восходит на чувства телесные, они пребывают не занятыми вне, через это подают великое безмолвие уму и сердцу, и вместе с тем и сами блюдением ума мало-помалу обучаются не востекать на плотские похоти. Да будет же известно и то, что нет недостатка ни времени, ни предмета для тех, кто любит спорить об этом. Ибо и еще остается им написанное преп. Новым Богословом: что желающему обучаться умному деланию необходимо сначала сохранить свою совесть к Богу, людям и вещам. Я же верую, что в один час или минуту может человек примирить свою совесть с Богом, людьми и вещами, как учит великий учитель: ибо жала, то есть голоса совести, умное делание не уничтожает и никому не полезно уклоняться от этого доброго обличителя. Вижу же и того великого грешника, который шел во святой храм, окруженный бесами, а вышел из храма со святыми Ангелами, радующимися его обращению. Ты же от крайнего зазрения совести устанавливаешь расстояние и время примирению ее с Богом и этим показываешь, что достижение бесстрастия бывает прежде обучения умному деланию или выше его. И отсюда у тебя выходит, что ты не только не начнешь когда-либо умного трезвения, но и от самих Святейших Тайн будешь уклоняться. Ибо никто, не примирившись прежде с Богом, не приступает к Причащению.

Не говорю же я это тебе, человек, о примирении совести от себя, но самое исповедание св. отцов предлагаю. Ибо они, насколько ближе приближались к Богу, настолько видели себя большими грешниками. И не будут ли, по твоему мнению, и сами святые не примиренными совестью с Богом? Но ты скажешь, что по причине смирения так говорили о себе святые. Прекрати хитросплетенную речь и покорись по крайней мере голосу святых правил. Если кто скажет, что святые ради смирения и принимая вид грешных, говорили «остави нам долги наша» – анафема да будет.

Впрочем, если кто хочет получить правильное понятие об этом, да верует, что Бог создает сначала тело Адаму, потом и душу, и не было промежутка времени между творением того и другого, но вместе разумно созданы были.

Таким же образом и хранение телесных чувств наших и примирение совести с Богом разумно вместе с умным вниманием действуется, хотя и иначе представляется не знающим силы и опыта внутреннего делания. Не удивляйся, благочестивый читатель, что со стольким возражением составилось это предисловие, ибо против дыхания ветра протягивается и парус. Ибо во времена св. отцов, когда было много ревнителей, желавших проходить это умное делание по самочинию и дерзости, было время и труд останавливать их дерзость и бесчиние, чтобы не бесстрашно бросались к нему. Теперь же, когда такое учительство пришло в крайнее забвение и пренебрежение и многие начинают ратовать справа и слева и извращать путь этого внутреннего делания и стараются сверху и снизу засыпать его землею, чтобы сделать его совершенно никому не ведомым, существует крайняя необходимость так писать о нем и предложить все это перед чтением святой книги Исихия Иерусалимского, в которой находится не другое что, как только разумение и наставление на путь священного умного делания. И желающий обучаться ему прежде всего пусть разумеет и исполняет сказанное св. Максимом: дай телу по силе его и весь труд твой на ум обрати. И еще: телесные добродетели приятны, если кто со смирением их проходит; без этого же суетен труд. Еще: не все старание имей о плоти, но положи пределом ее крепости воздержание, и весь ум твой обрати на внутреннее; ибо телесное обучение мало полезно, внутреннее же внимание всегда полезно есть. Исихий же святой сказал об этом: кто не имеет понятия о шествовании духовным путем, тот не заботится о страстных помыслах, ни об исправлении их, но все попечение и заботы имеет только о теле. Такой или объедается и бесчинствует, опечаливается, и гневается, и припоминает обиды и таким образом, помрачает ум, или, предаваясь безмерному воздержанию, смущает ум. И еще св. Диадох сказал: как обременяемое множеством яств тело делает ум каким-то боязливым и склонным ко злу, так ум, изнемогающий от многого воздержания, делает унылой и нелюбимой зрительную часть. Поэтому необходимо соразмерять питание с состоянием телесных сил: когда тело здорово – утеснять его, сколько потребно; а когда немоществует – питать его несколько. Ибо подвизающемуся не следует ослабевать телом, но, насколько нужно, быть способным к подвигам.

И снова приводим слова преп. Иоанна Лествичника: видел, говорит, враждебницу (утробу) эту успокоеваемой и подающей уму бодрость и прочее. Ибо нам нужно иметь тело здоровое, а не расслабленное, так как умное делание требует и телесной крепости. Поэтому необходимо всеми силами избегать и безмерного поста, и невоздержания. Каждому же, кто желает иметь опытное и рассудительное справедливое мнение о посте и о мере принятия пищи, то есть о ее количестве и качестве, предлагается указание об этом преп. Григория Синаита, который говорит об этом так: понуждающему себя и желающему обрести Бога достаточно литры 30 хлеба, и воды или вина в течение дня три или четыре чаши, и от прочих снедей, какие случаются, от всех вкушать понемногу, не допуская себя до насыщения, чтобы и возношения избегнуть, и не возгнушаться Божиими добрыми творениями, за все благодаря Бога. Таково рассуждение мудрых! Немощным же верою, или лучше душою, воздержание от снедей более полезно, и апостол таковым повелевает зелие 31 ясти, так как они не веруют, что Бог сохранит их. Вкушение пищи имеет три предела: воздержание, доволь и сытость. Воздержание есть алкать немного и после еды; доволь – ни алкать, ни отягощаться; сытость – отягощаться, но немного. А после насыщения и еще есть – дверь чревобесия, которой входит блуд. Ты же, все это рассмотрев, выбери приличное по силе твоей, не преступая пределов: ибо совершенным свойственно и то, чтобы, по апостолу, и насыщаться, и алкать, и во всем мощными быть.

Наконец, следует вспомнить еще и то, что опытные в умном делании признают неудобным для новоначальных и страстных псалмопение, чтобы им всегда молиться за грехи свои, или на злые помыслы и страсти, по причине многого разнообразия слов, возводящих то к славословию Божию, то к созерцанию тварей, или Домостроительства и Промысла Божия, или мук вечных и обетований, или предвечности и не по стижимости и других подобных вещей, к каковым страстный и немощный ум не может возвыситься. И вследствие этого помысл, впадая в мечтания, соблюдает одно только количество, следствием чего обычно бывает радостное мнение и самохваление сердечное, о чем святой Иоанн Лествичник, зная это опытно, сказал: «Не старайся многословить, чтобы ум твой не разбегался в изыскании слов. Одно слово мытаря умилостивило Бога, и одно изречение, исполненное веры, спасло разбойника. Многословие очень часто рассеивает ум и наполняет его мечтаниями, а малословие хорошо его собирает». И справедливо написал Новый Богослов, что по умалении страстей пение естественно дается языку. Ибо как и воспоет «кто-нибудь песнь Господню на земле чужой», то есть в страстном сердце? И притом, кто не хочет обучаться умному деланию, тот прежде всего не может знать первоначальной степени, что такое прилог, что сочетание, пленение и страсть. И не зная этого, не знает и своего падения и восстания. Не имея же такового опыта, лишается и всечасного покаяния. Не имея же постоянного покаяния, не знает своей немощи. Лишенный же сознания немощи, чужд бывает сердечного сокрушения и исповедания пред Богом. А без этого не может прийти в страх Божий. А не имея страха Божия, не знает, как всегда молиться за грехи свои, но, как барщину, соблюдает только количество в своем пении. Такой же чин умного делания изобразил и св. Кассиан, говоря: о тех же меньших грехах, которыми и праведник семь раз в день падает и восстает, всегда нам должно сетовать и каяться. Ибо повседневно неведением, или забвением, или невольно, или от нужды, или от немощи плотской, хотя и нехотя, согрешаем, по апостолу: «не бо еже хощу творю». И опять: «окаянен аз человек! Кто мя избавит от тела смерти сея?»

Каждый, кто обучился умному деланию, всякий раз как он молится, лучше же сказать, творит молитву Иисусову, за грехи свои или против злых помыслов, как сказано, молится, и да не поет много псалмов. Потому что поющие много не разумеют, что поют, сказал Новый Богослов, ибо петь много повелено было тем, кто не постигает того, что поет. Подобно и преп. Исаак сказал: хочешь ли напитаться от стихословия твоей службы? Совершенно оставь количество и не поставляй в нем меру разумности. Св. же Григорий Синаит сказал: одни учат петь много, другие – мало; ты же не много пой, но подражай мало поющим. Ибо много петь свойственно деятельным, а не безмолвствующим; ибо по образу жизни нашей подобает и пению нашему быть ангельскому, а не плотскому, чтобы не сказать языческому. Петь голосом и восклицанием предано нам ради лености нашей и неведения, и никто из святых не принял на себя большого труда, чтобы слагать слова и писания об одном псалмопении. Ибо какая нужда много писать о том, что все, не только монахи, но и мирские люди знают и могут петь сколько пожелают, как уже было сказано.

Об одной же той краткой и в пяти словах заключающейся молитве, по апостольскому слову: Господи Иисусе Христе, помилуй мя, первый св. Исихий написал двести глав, ничего другого не изложив в них, как только одно блюдение ума и эту священную молитву Иисусову.

Подобным же образом и свв. Иоанн Златоуст, Игнатий, Фотий и Каллист, бывшие преемственно патриархами Константинопольского престола, каждый в отдельности написали целые книги об этой единой, краткой молитве и внимании, исполненные глубокой мудрости, как сказал св. Симеон, архиепископ Солунский, который и сам приложил к святой своей книге до шести глав, повелевая духовным и мирским людям творить, действовать, как свое дыхание, умом и устами эту священную молитву. Тому же учат и святые Нил Постник, Иоанн Лествичник, Филофей Синаит, Максим Исповедник, Симеон Новый Богослов, Никита Стифат, Диадох, Петр Дамаскин, Григорий Синаит, Варсонофий, Филимон, Исаак Сирин и после них Нил Сорский.

Все они, и многочисленные другие, сочинили многие главы о священном и умном делании, потому что, взирая на его неудобно постижимую глубину, стремились один за другим яснейшим образом показать нам путь его. Ибо оно (умное делание) не только мирянами, но и самими монахами не постигается удобно, не как внешнее пение, о котором уже сказано. И как корабль, стоящий у берега, каждый человек может нагружать и разгружать, не испытывая при этом никакого препятствия и недоумения, кроме одного только труда, когда же отправят его в море нагруженным, тогда один только искусный кормчий может править им. Таким образом должно разуметь и разницу между пением внешним и умной молитвой. Надлежит, св. отцы и братия, повиноваться учению стольких св. отцов, учащих о священном делании умном, а не по примеру осла, вертящего жернов, топтать однообразный круг продолжительного пения, не желая идти поистине простым путем предобрейшего умного безмолвия и молитвы. Святые же имели такое усердие об этом священном делании, что повелевают даже молиться за не знающих этого умного света сердечного, просвещающегося именем Христа Бога нашего.

Впрочем, не сомневайся никто, прекращая долгое пение, будто бы от этого лишаешься монашеского правила.

Как верующие во Христа исполнили весь закон, хотя и оставили его, так и заменившие многое пение священным умным деланием исполняют все свое правило. И как Закон отсылает всех ко Христу, полагая в этом свое назначение, так и псалмопение, сообщая нам предварительное обучение, возводит к сердечному вниманию и молитве, хотя само и умаляется, ибо оно достигло желаемого. Если же кто из не знающих опытно священного умного делания и не желающих ему обучаться, измышляя разные причины, станет говорить или сочинять противное настоящему предисловию, таковой пусть прочтет упоминаемые здесь святые книги, которые написали или святейшие патриархи, или же преподобные отцы, в особенности же и эту настоящую книгу св. Исихия. И верую Богу, что он успокоит свою душу или же, как неисцельно больной, обратит свою хулу на св. отцов, так написавших, лучше же сказать, на Святого Духа, говорившего чрез них, и это не отпустится ему ни в сей век, ни в будущий, по слову Господа. Аминь.

Ответив посильно недугующим сомнением и противоборствующим возражениями и с правой и с левой стороны, нужно приступить к недоконченному, взяв слово из благовествования евангельского, которое говорит: «Господи, не доброе ли семя сеял еси? Откуда убо возрастоша плевелы»? Ибо, как невозможно не подкрадываться злу к добру, так и к этому священному умному деланию приплетается прелесть, подобно плющу к дереву. Прелесть же берет начало от мнения и самочиния, врачевство которым – смирение, исследование Священного Писания и совет духовный, а не уклонение от обучения умному деланию. Ибо св. Григорий Синаит говорит, что не должны мы бояться или сомневаться, призывая Бога; если же некоторые и совратились, повредившись в уме, то знай, что они пострадали от самочиния и высокоумия. Причина же высокоумия заключается в безрассудном и безмерном посте, когда постящийся думает, что совершает добродетель, а не для целомудрия постится, как сказал св. Дорофей. К тому же дает повод и уединенная жизнь. И, опровергая первую причину, этот святой говорит: потому-то царским путем всегда и должен идти безмолвствующий, так как излишествующему во всем всегда легко сопутствует мнение, которому преемницей бывает прелесть. Отсекая же вторую причину, говорит: сильным и совершенным подобает единоборствовать с бесами и обнажать на них меч, то есть слово Божие. Самый же вид и дело прелести заключается во вражеском участии в похоти внутренних чресл и, во-вторых, – в призраке в мечтании ума. Предостерегая от первого, он говорит: хотя враг внутри чресл и покушается, по своему желанию, показывать вид духовного, вместо теплоты духовной наводя свое жжение и вместо веселия возбуждая радость бессмысленную и сласть мокротную, и побуждает признавать свою прелесть как благодать действующую, но время и опыт и чувство обнаруживают его. Показывая же опасность второго, научает, говоря: ты же, когда безмолвствуешь, никогда не принимай, если что увидишь чувственно, или умно, вне или внутри, хотя бы то был образ Христа, или Ангела, или вид святого, или свет, или огонь и прочее. Здесь опять оживает претыкатель и, набросившись, сделает умное делание причиной прелести.

Думают, что прелесть внешнему пению не может примешиваться. Однако несомненно то, что во всяком делании, – в пении ли или в молитве, одинаково прелесть имеет место у неискусных делателей, как сказал св. Иоанн Лествичник: «Испытаем и рассмотрим и измерим: какая сладость происходит в нас при псалмопении от блудного беса, какая от духовных слов и от заключающейся в них благодати и силы». И еще: «Поя и молясь, наблюдай приходящую сладость, чтобы она не была растворена с отравой». Смотри же, не одинаково ли касается прелесть поющих, как и обучающихся молитве; но так как не знающие умного делания одну только имеют заботу – окончить песненное правило, о помыслах же злых и кипении похоти не заботятся, то по этой причине они и не сознают, когда похоть сама по себе кипит и когда возбуждается к сладострастию вражеским участием, и не знают, как его избежать. Но, как говорит Писание, голоса врагов слышат, и принимают удары от них, но кто враги и почему они нападают – того не знают, хотя и на хребте их, лучше же сказать, на лице делают грешницы беззаконие. Поняв из этого, что не умное делание бывает причиной прелести, но одно наше самочиние и высокоумие, не следует нам избегать его, ибо оно не прелесть нам приносит, а, наоборот, открывает умные очи к различению и познанию прелести, которую никто не может понять вовеки, не обучившись этому священному умному деланию, хотя бы он был и превеликий постник и безмолвник. Полезно же знать делателям и о том, что если когда-нибудь теплота, поднявшись от чресл, сама по себе, без помыслов блудных, и дойдет до сердца, не должно ужасаться этому, ни малодушествовать, но только одним изволением и умом отвращаться от нее и, как непотребную, прогонять обратно. Но если кто примет ее или помыслит как благодатную, – прельстится.

Самое же необманчивое действие для новоначальных в молитве заключается в том, чтобы в сердце начинать умную молитву и в сердце кончать так, чтобы уму сокрываться во глубине сердечной, а не в похотной части, сказал св. патриарх Каллист. Больше же всего должно наблюдать с самого начала, чтобы внимание в час молитвы не находилось на половине сердца, тем более ниже сердца, но сверху, глубину же внутренности сердца да хранит ум. Причина же этому в том, как это познано опытом, что если совершающий молитву ум от середины персей взирает на половину сердца, то, хотя или не хотя, временами касается похотной теплоты как приближающийся к чреслам. Если же, распознавая ее, и будет отвращаться от нее, однако многий труд и смущение имеет поднять от неискусного своего внимания. Если же кто-нибудь дерзнет творить внимание снизу сердца, такового ум, возлегши весь на чреслах и оттуда смотря в глубину сердца и совершая молитву, прелюбодействует в сердце своем, распаляя члены свои сладострастием блудным, и добровольно впускает врага внутрь себя, что есть явная прелесть, которой многие в нынешнее время по неведению приобщившись и пострадавши от нее, отказались обучаться умному деланию, говоря: это дело одних бесстрастных. И таким образом сделались преткновением и себе, и всем желающим начать это умное внимание. Лучше было бы им, повесив камень на шею, утонуть, чем соблазнять себя и многих делателей, так как они не признались в своем неразумии и самочинной дерзости, но еще сделались учителями, говоря, что все желающие обучаться умному вниманию так же пострадают. Да не будет этого.

Поэтому каждому должно сверху осенять умом сердце и, всегда смотря в глубину его, действовать молитву, ибо там есть, по Писанию, среда сердца, а не сбоку от персей, и на ней покоясь, как царь на высоте престола, им может всегда удаляться от чресл и теплоту похотную прогонять обратно, в особенности же с высоты ее различать всех пресмыкающихся пред собою внизу, и одних отвращаться, других изгонять, третьих же, как младенцев вавилонских, убивать о камень, который есть Христос.

Надсловие на книгу блаженного отца Нила Сорского 32

Святые отцы, поучая одними заповедями Христовыми преодолевать страсти и очищать сердце от злых помыслов, определяют иметь делателям как два крепчайших оружия следующее: страх Божий и память присутствия Божия, по сказанному: «Страхом Господним всяк уклоняется от зла», и: «Предзрех Господа предо мною выну, да не подвижуся». Предлагают кроме того иметь память смерти и геенны, а также чтение Священного Писания.

Хорошо все это добродетельным и благоговейным мужам. На нечувственных же и окамененных и сама геенна, и даже осязательное явление Самого Бога не наведет никакого страха. К тому же и самый ум в новоначальных монахах скоро притупляется к памятованию таковых и бежит от них, как пчела от запаха дыма.

Если же память о них хороша и полезна в час борьбы, однако кроме этого добра открыли духовнейшие и опытнейшие отцы еще и другое большее и несравненное добро, могущее помочь даже и очень немощным.

И подобием и образом первого добра являются мелющие в жерновах своими руками и силою; второго же добра – мелющие на мельнице при помощи воды и разного рода изобретений. Как вода сама по себе приводит в движение колеса и камень, так и пресладкое имя Иисусово, соединенное с памятью Соприсутствующего в нем Бога, во всей полноте живущего в Иисусе, воздвигает ум на молитву, о чем свидетельствует великий в богословии Исихий, говоря: «Душа, благодетельствуемая и услаждаемая Иисусом, с какой-то радостью и любовью и исповеданием воссылает хвалу Благодетелю, благодаря и призывая Его с весельем». И еще: «Как невозможно жить нынешней жизнью без пищи и пития, так невозможно без хранения ума достигнуть душе чего-либо духовного и Богу угодного или избавиться от мысленного греха, хотя бы кто страхом муки принуждал себя не грешить». И еще: «Помыслы, против воли нашей втеснившиеся, укрепившиеся и стоящие в сердце, может прогонять лишь молитва Иисусова из глубины сердца».

Опытом постигший тайну такового порядка и обучения умной молитве великий старец, преподобный отец наш Нил, пустынник Сорский, составил настоящую книгу, показывая в ней начало умного делания и нашу победу и одоление невидимых противников. Ибо первым способом (без умного внимания), хотя и достигался бы некоторый успех, однако очень медленно и с трудом. Вторым же этим способом труженик скоро и легко приближается к Богу, сказал св. Григорий Синаит. Там бывает одно внешнее моление, поучение и делание заповедей, здесь же и то и другое, внешнее и внутреннее хранение.

Новоначальный монах по отречении от мира и совершения великих и смертных грехов дает обет пред Богом уклоняться не только грехов малых повседневных и простительных, о которых Сам Господь заповедал непрестанно молиться, но и уклоняться и самих греховных страстей и злых помыслов. И посему, когда он войдет умом своим внутрь сердца и начнет призывать Господа Иисуса на всю силу вражию и на всякий злой помысл, то если по немощи своей примет иногда вражие внушение или даже преступит заповеди Христовы, но потом припадет к Господу с сердечной молитвой, каясь и укоряя себя; и если в таком состоянии будет находиться даже до своей кончины, падая и вставая, побеждаясь и побеждая и прося день и ночь защиты от противника своего, – то будет ли такому дана непостыдная надежда получить спасение? Ибо бывают, как учит опыт, у подвизающихся падения (не к смерти), мысленные и чувственные, как-то: мыслью, яростью и похотью, от тричастного состава души; или через чувства телесные, то есть зрением, слухом, словом, вкусом, осязанием и обонянием. И нет возможности даже и самым великим мужам избежать до конца этих повседневных грехов не к смерти, начало которых в слове, мысли, неведении, забвении, неволе, воле, случае, каковые и прощаются вседневной благодатью Христовой, как сказал св. Кассиан. Если же кто по малодушию скажет, что св. Кассиан думает так об одних только святых, очищающихся благодатью Христовой от таковых ежеднев ных грехов, а не о новоначальных и страстных, пусть будет место и такому мнению. Однако рассуждать и решать об этом должно по преимуществу на основании святых Писаний, которые уясняют, каким образом каждый новоначальный и страстный осуждается за эти повседневные грехи и страсти, подвергаясь вечной муке, и как он может снова получить благодатью Христовой прощение, как и все святые, ежечасным покаянием и исповеданием пред Богом.

Есть, говорит св. Дорофей, действующий по страсти, который, услышав одно слово, раздражается и отвечает пятью или десятью словами на одно, и враждует и раздражается и, когда уже минует огорчение, продолжает помышлять злое на сказавшего ему обидное слово и, злопамятствуя на него, печалится, что не сказал больше того, что уже сказано, и готовит про себя еще более жестокие слова, чтобы сказать ему, и все время сожалеет, почему не ответил ему так-то, и всегда гневается. Это – одно устроение, когда держать злобу становится обычаем. Бог да избавит нас от такого устроения! Ибо оно подлежит вечному мучению.

Есть же и другое устроение, когда человек раздражается от одного слова и тоже отвечает пятью или десятью словами на одно, и скорбит, что не сказал еще трех других более обидных слов, и печалится, и помнит зло. Но проходит немного дней, и он изменяется.

Иной пребывает в таком состоянии неделю и затем перестает; а другой ограничивается только одним днем; иной же досаждает, враждует, раздражается и раздражает и тотчас изменяется. Вот сколько различных устроений, и все они находятся под осуждением ада, пока продолжают действовать.

Из всех этих примеров, равно и из других, ясно можно видеть, почему страстный не может очиститься вседневной благодатью Христовой от грехов, почитаемых малыми и не смертными.

Надлежит же решить теперь, при каких обстоятельствах бывают простительны новоначальным и страстным таковые грехи. Тот же св. Дорофей сказал: бывает, что иной скорбит сам в себе, когда услышит что-нибудь обидное, но не потому, что принял досаждение, а потому, что не перенес обиды. Такой имеет устроение подвизающихся, сопротивляющихся страсти.

Другой подвизается и трудится, напоследок же побеждается силою страсти. Иной не хочет отвечать злом, увлекается же привычкой. Иной налагает на себя подвиг не говорит ничего худого, но скорбит о полученной обиде и упрекает себя за то, что скорбит, и кается в этом.

Другой, хотя и не скорбит о том, что получил досаждение, но и не радуется. Все таковые суть сопротивляющиеся страсти, они своей волей борются со страстью, не хотят действовать по страсти, и скорбят, и подвизаются. Отцы же сказали что всякое дело, которого не хочет душа, – скоропреходящее. Скажу же вам и притчу, кому подобен действующий по страсти и принимающий ее. Он подобен человеку, который, будучи поражен от врага своего стрелой, берет эту стрелу собственными руками и вонзает в свое сердце. Сопротивляющийся же страсти подобен осыпаемому стрелами врага своего, но облеченному в броню и потому не получающему ран. Такой, хотя и страстен, однако может благодатью Христовой получить прощение в тех вседневных грехах, которые не по намерению, но невольно бывают и о которых Господь заповедал апостолу Петру прощать до «седмьдесять крат седмерицею на каждый день». Подтверждая это, св. Анастасий Синаит говорит: познаем и размышляем о принимающих Святые Тайны Тела и Крови Господней, что если и имеют некоторые малые и легко извинительные грехи, как-то: языком, слухом или зрением будучи соблазнены, или тщеславием, или печалью, или яростью, или чем-либо подобным, каясь в этом и исповедуясь Богу, и таким образом принимают Святые Тайны, веруем, что в очищение грехов бывает им принятие Святых Тайн. Подобно сему сказал и преп. Пимен: предпочитаю человека согрешившего и кающегося не согрешающему и не кающемуся.

А так как в начале говорилось об искуснейшем преодолении страстей умной молитвой и заповедями, то надлежит уже изложить яснейшим образом и самый ход умного сражения со страстями. Итак, находит ли искушение врага в виде какой-либо страсти или злого помысла, делатель призывает Христа на него, и погибает диавол с прилогом его. Падает ли кто по немощи мыслью или словом, или яростью, или пожеланием плотским – умоляет Христа, исповедуясь и каясь Ему. Охвачен ли бывает унынием и печалью, стесняющими его ум и сердце, – обращается к памятованию смерти и геенны и Вездесущего Бога и, немного над этим потрудившись, призывает Христа. Потом, обретая мир от брани, снова молит Христа быть милостивым к нему за грехи вольные и невольные; и чистосердечно в час брани и мира душевного прибегает ко Христу, и бывает ему Христос «всем и во всех», как в добрых, так и в злых приключениях. И не увлекается таковой мнением, что он совершает какой-то подвиг, молясь или угождая Богу: ибо все его моление имеет своим началом и концом страх пред мучениями и покаяние в грехах. Ибо иной есть смысл внешнего моления и иной – внутреннего. Тот, исполняя пение количеством, уповает на Бога; оставляя же его, осуждает себя; этот же, уязвляемый своей совестью в ежечасных грехах, о которых было сказано, и терпя нашествие вражеских искушений, всегда взывает ко Христу, нося в уме следующее изречение: «Если взойдешь и на всю лестницу совершенства, молись об оставлении грехов». И еще: «Хочу пять слов произнести умом, нежели тысячу языком». И таким образом, без всякого сомнения, выполняет указанное св. Дорофеем сопротивление страстям, и даже большее нечто, так как святой только до скорби устанавливает сопротивление страстям, приводя и притчу, что таковые подобны обстреливаемым врагом, но облеченным в броню и не получающим ран. Принял же это святой от пророка: вот, говорит, «поскорбел и отошел печальным, и исцелю пути его». Также и Златоуст сказал: если только поскорбишь о грехах, и то ты получишь великое облегчение. Здесь же не одна только скорбь, но и молитва, и сокрушение, и покаяние, и намерение доброе хранить впредь заповеди, и воздыхание, и исповедание. Подобно этому и самая молитва на сон грядущим поучает, говоря: «Аще именем Твоим кляхся, или похулих е в помышлении моем, или кого укорих, или оклеветах кого гневом моим, или опечалих, или о чем прогневахся», и прочие воспоминания о грехах простительных и невольных, случающихся обучающимся в умном делании. Видя эти всечасные грехопадения и полагая, что всякий обучающийся этому священному деланию должен быть чист от таковых, многие не хотят даже и очей своих возвести к умному деланию.

Но это не так, как уже и было показано. Разве только кто волен поступать по страстям своим, и тогда те же самые страсти и грехи одному бывают к жизни, другому же к смерти: один приходит от них в смирение и познание своей немощи и в покаяние; другой же от дерзости своей в ожесточение и погибель вечную. Если же кто скажет, что можно и без умного делания очиститься от таковых грехов через благодать Христову покаянием, тому, повторив все здесь написанное, дается такой ответ: о ты, таковой человек, положи передо мною с одной стороны заповеди Христовы, с другой же постоянную молитву об оставлении грехов наших. Дай же мне и истинное намерение не преступать даже и одной заповеди, то есть не похотствовать, не гневаться, не осуждать, не клеветать, не лгать, не празднословить, любить врагов, делать добро ненавидящим, молиться за творящих напасть; также уклоняться сластолюбия, сребролюбия, блудных помыслов, печали, тщеславия и непослушания, и просто всех грехов и помыслов злых. И с таким намерением приступи к обучению умному деланию и внимай прилежно сколько раз ежедневно вопреки своему намерению ты преступишь заповеди и сколькими грехами, страстьми и злыми помыслами будешь уязвлен. Возьми себе в пример и ту вдовицу, которая день и ночь припадала к судии, и начни взывать ко Христу ежечасно за каждую заповедь, тобой нарушенную, и за всякую страсть и злой помысл, какими ты побеждаешься. Возьми ко всему этому доброго советника, Святое Писание. И пробыв некоторое время в таких благочестивых занятиях, приди и преподай мне, что увидишь в душе твоей. Разве и сам ты не признаешь, как невозможную вещь, достигнуть такого внимания лишь внешним молением, помимо единого умного делания? Ибо оно одно обучает своего делателя таковым таинствам и возвещает душе его, что, оставляя многое псалмопение, каноны и тропари, и все усердие обращая на умную молитву, он не погубляет своего правила, но, напротив, умножает его. И как Закон имел силу и намерение приводить всех ко Христу, хотя через это он как бы и умалялся сам, так и многое пение отсылает делателя к умной молитве, а не простирается на всю монашескую жизнь. Да и самый опыт такового пения учит человека, когда он, молясь, чувствует некоторую преграду между собой и Богом, как бы «медную стену», по пророку, не позволяющую уму его ясно взирать к Богу в молитве, ни сосредоточивать внимания в сердце, в котором вместились все силы душевные и источник помыслов, добрых и злых.

Ознакомив вас с предисловиями старца схимонаха Василия, привожу главы об умной молитве старца Паисия (Величковского).

Предисловие

Дошел слух до меня последнего, что некоторые из монашеского звания 33 дерзают хулить Божественную приснопамятную и боготворную Иисусову, умом в сердце священнодействуемую молитву, утверждая таковое свое языкоболие на песке суемудрия, без всякого свидетельства. Вооружает их, дерзаю сказать, на это враг, чтобы их языками, как своим орудием, опорочить это пренепорочное и Божественное дело, и слепотою их разума помрачить это мысленное солнце. Поэтому, оплакав такое зломудрие этих «заблуждающих от чрева и глаголющих лжу» (Пс. 57, 4) и опасаясь, чтобы кто-нибудь из неутвержденных в разуме слыша такие их баснословия, не впал в подобный им ров злохуления и смертно не согрешил пред Богом, похулив учение премногих богоносных отцов наших, свидетельствующих и учащих о сей Божественной молитве из просвещения Божественной благодати, к тому же и не терпя более слышать хульные речи на это пренепорочное делание, и вдобавок убеждаемый просьбой ревнителей этого душеспасительного делания, – решился я, хотя это и превышает немощной мой ум и слабые силы, призвав на помощь Сладчайшего моего Иисуса, без Которого никто не может что-нибудь делать, в опровержение лжеименного разума пустоумных и на утверждение богоизбранного стада о имени Христовом собравшихся в нашей обители братий написать мало нечто о Божественной умной молитве выписками из учения святых отцов для твердого, непоколебимого и несомненного о ней удостоверения.

Будучи прах и пепел, преклоняю мысленные колена сердца моего пред неприступным величеством Твоей Божественной славы и молю Тебя, Всесладчайший мой Иисусе, Единородный Сыне и Слове Божий, сияние славы и образ Ипостаси Отчей, просвети помраченный мой ум и помысл и даруй Твою благодать окаянной душе моей, чтобы этот труд мой послужил во славу пресвятого Твоего имени и в пользу тем, которые хотят через умное и священное делание молитвы умно прилепляться Тебе, Богу нашему, и Тебя, бесценного бисера, непрестанно носить в душе своей и в сердце, и на исправление тех, которые по крайнему своему неведению дерзнули похулить это Божественное делание.

Глава 1. О том, что умная молитва есть делание древних святых отцов, и против хулителей этой священной и пренепорочной молитвы.

Пусть будет известно, что это Божественное делание священной умной молитвы было непрестанным делом древних богоносных отцов наших, и на многих местах пустынных, и в общежительных монастырях, как солнце, просияло оно между монахами: в Синайской горе, в Египетском ските, в Нитрийской горе, в Иерусалиме и в монастырях, которые окрест Иерусалима, и просто сказать – на всем Востоке, в Царьграде, на Афонской горе и на морских островах; а в последние времена, благодатью Христовой, – и в Великой России. Этим умным вниманием священной молитвы многие из богоносных наших отцов, разжегшись серафимским пламенем любви к Богу и по Боге к ближнему, соделались строжайшими хранителями заповедей Божиих и, очистив свои души и сердца от всех пороков ветхого человека, удостоились быть избранными сосудами Святого Духа. Исполнившись Его различных Божественных даров, они явились по своей жизни светилами и огненными столпами для вселенной и, соделав бесчисленные чудеса, делом и словом привели неисчетное множество человеческих душ ко спасению. Из них-то многие, подвигшись тайным божественным вдохновением, написали книги своих учений об этой Божественной умной молитве по силе Божественных Писаний Ветхого и Нового Завета, исполненные премудрости Святого Духа. И это было по особенному Промыслу Божию, чтобы как-нибудь в последние времена это Божественное дело не пришло в забвение. Из этих книг многие, Божиим попущением грехов ради наших, истреблены сарацинами, покорившими Греческое царство; некоторые же по смотрению Божию сохранились до наших времен.

* * *

На помянутое Божественное умное делание и хранение сердечного рая никогда никто из правоверующих не дерзнул произнести хулы, но всегда все относились к нему с великой честью и крайним благоговением, как к вещи, исполненной всякой духовной пользы. Но начальник злобы и супостат всякого благого дела диавол, видя, что наиболее через это делание умной молитвы монашеский чин, избирая благую часть, сидит, прилепившись любовью, у ног Иисусовых, преуспевая в совершенство Его Божественных заповедей, и через то делается светом и просвещением миру, – начал таять завистью и употреблять все свои козни, чтобы опорочить и похулить это душеспасительное дело и, если можно, совершенно истребить с лица земли. И то, как сказано выше, через сарацин, во всем ему подобных, истреблял книги; то в чистую и небесную пшеницу этого делания насевал свои душетленные плевелы, чтобы посредством безрассудных навести на это спасительное дело хулу, а все из-за того, что самочинники, касавшиеся этого делания, ради своего возношения вместо пшеницы пожинали терние и вместо спасения находили погибель. И этим еще диавол не удовольствовался, но нашел в Итальянских странах Калабрийского змия, предтечу антихристова, гордостью во всем подобного диаволу, еретика Варлаама, и, вселившись в него со всей своей силой, подвиг его хулить нашу Православную веру, как об этом подробно пишется в Постной триоди, в Синаксаре второй недели святого Великого поста. Между прочим дерзнул он различно, и языком и рукой, хулить и отвергать и священную умную молитву, как пишет об этом в своей священной книге, в главе 31-й, иже во святых отец наш Симеон, архиепископ Фессалонитский, которого и подлинные слова предлагаю здесь: «Этот окаянный Варлаам многое хулил и писал и на священную молитву, и на Божественные, что на Фаворе (Мф. 17, 5), благодать и осияние. Не поняв, и даже неспособный понять (да как и постигнуть это тому, кто умом осуетился и в мечтании мысли с гордым соединен), что значат слова: «непрестанно молитесь» (1 Фес. 5, 18), ни того, что значат слова: «помолюся духом, помолюся же и умом» (1 Кор. 14, 15); также: «воспевающе и поюще в сердцах ваших Господеви» (Кол. 3, 16); и что «посла Бог Духа Сына Своего, »то есть благодать, «в сердца ваша, вопиюща: Авва Отче» (Гал. 4, 6); также: «хощу пять словес умом моим глаголати, нежели тмы словес языком» (1 Кор. 14, 19), – он отверг и умную молитву, или лучше, призывание Господне, которое есть и исповедание Петра, исповедавшего: «Ты еси Христос, Сын Бога Живаго» (Мф. 16, 16), и предание Самого Господа, говорящего во Евангелии: «еже аще что просите от Отца во имя Мое, даст вам» (Ин. 15, 16); также: «Именем Моим бесы ижденут» (Мк. 16, 17), и прочее. Ведь имя Его есть живот вечный: «сия же, »говорит, «писана быша, да веруете, яко Иисус есть Христос Сын Божий, и да верующе живот имате во имя Его» (Ин. 20, 31); и Духа Святого преподает призывание Христово: «никто же может рещи Господа Иисуса, точию Духом Святым» (1 Кор. 12, 3), да и тысячекратно об этом сказано».

* * *

Что же успел своим начинанием началозлобный змей с сыном погибели, треклятым еретиком Варлаамом, которого, как я сказал, научил он на хуление против священной умной молитвы? Возмог ли его хулением помрачить свет этого умного делания и, как он надеялся, до конца истребить? Никак. Но болезнь его обратилась на главу его. В то время великий поборник и предстатель благочестия, пресветлый между святыми отец наш Григорий, архиепископ Фессалонитский, Палама, который в совершенном послушании и непрестанном священном упражнении умной молитвы, как солнце, просиял на святой Афонской горе дарованиями Святого Духа, еще прежде возведения на Архиерейский престол этой Церкви в царствование Божественнейшего царя Андроника Палеолога в царствующем граде, во именитом великом храме Премудрости Божией, на Соборе, собравшемся против вышепомянутого еретика Варлаама, исполнившись Духа Божия, облекшись в непреоборимую силу свыше, отверстые на Бога уста того заградил и вконец посрамил, и его ереси и все его хуления огнедухновенными словами и писаниями сжег и в пепел обратил. И всей Соборной Божией Церковью этот Варлаам еретик с Акиндином и всеми своими единомышленниками трижды предан анафеме. Так, что и доныне той же Церковью ежегодно в Неделю Православия вместе с прочими еретиками он проклинается так: Варлааму и Акиндину и последователям и преемникам их – анафема трижды.

Глядите здесь, други, дерзающие хулить умную молитву, и рассмотрите, кто был первый ее хулитель: не еретик ли Варлаам, трижды Церковью преданный анафеме и имеющий проклинаться вовеки? Не приобщаетесь ли и вы вашим злохулением этому еретику и его единомысленникам? Ужели не трепещете душою вашей подпасть подобному им церковному проклятию и быть отчужденными от Бога? Восставая на священнейшее дело и соблазняя вашим злохулением души неутвержденных в разуме ближних ваших, ужели не ужасаетесь страшной за это в Евангелии Божией грозы? Разве не боитесь, по слову апостольскому: «страшно есть впасть в руце Бога Живаго» (ср.: Евр. 10, 31), и подпасть за это, если не покаетесь, и временной, и вечной казни? Какую благовидную причину изобрели вы, чтобы похулить эту пренепорочную и блаженнейшую вещь?

* * *

Совершенно недоумеваю. Призывание ли име ни Иисусова, думается вам, неполезно? Но и спастись о ином ком нет возможности, токмо о имени Господа нашего Иисуса Христа. Ум ли человеческий, которым действуется молитва, порочен? Но это невозможно. Ведь Бог создал человека по образу Своему и по подобию; образ же Божий и подобие – это душа человека, которая, по созданию Божию, чиста и непорочна. Значит и ум, будучи начальнейшим душевным чувством, как и в теле зрение, также непорочен. Но не сердце ли, на котором, как на жертвеннике, ум священнодействует Богу тайную жертву молитвы, заслуживает хулы? Никак. Будучи со зданием Божиим, как и все человеческое тело, оно – прекрасно. Если же призывание Иисусово спасительно, а ум и сердце человека суть дело рук Божиих, то какой порок в том, чтобы человеку воссылать из глубины сердца умом молитву к Сладчайшему Иисусу и просить от Него милости? Или не потому ли вы хулите и отвергаете умную молитву, что вам думается, будто Бог не слышит тайной, в сердце совершаемой молитвы, но слышит только ту, которая произносится устами? Но это хула на Бога: ведь Бог сердцеведец и в точности знает все самые тончайшие сердечные мысли и даже будущие, и знает все как Бог и Всеведец. Да и Сам Он требует, как чистой и непорочной жертвы, именно такой тайной молитвы, воссылаемой из глубины сердца, заповедав: «Ты же егда молишися, вниди в клеть твою и, затворив двери твоя, помолися Отцу твоему Иже втайне: и Отец твой, видяй в тайне, воздаст тебе яве» (Мф. 6, 6); каковые слова Христовы уста, всемирное светило, вселенский учитель святой Иоанн Златоуст в беседе девятнадцатой на Евангелие от Матфея Богоданной Святого Духа премудростью относит не к той молитве, которая произносится одними только устами и языком, но к самой тайной, безгласной, из глубины сердца воссылаемой молитве, которую он учит совершать не действиями тела и не криком голоса, но усерднейшим произволением, со всякой тихостью, с сокрушением мыслей и внутренними слезами, с душевной болезнью и затворением мысленных дверей. И приводит в свидетельство об этой молитве из Божественного Писания Боговидца Моисея, и святую Анну, и праведного Авеля, говоря так: «Но болезнуешь ли душой? Не можешь и не вопить, потому что молиться и просить так, как я сказал, свойственно очень болезнующему. И Мои сей, болезнуя, так молился, и болезнь его слышалась, почему и говорил к нему Бог: «что вопиеши ко Мне?» (Исх. 14, 15). И Анна, опять, исполнила все, что хотела, а глас ее не слышался, потому что вопияло ее сердце. Авель же не молча ли, и даже скончавшись, молился? И кровь его испускала глас, превосходнейший гласа трубы.

Стени и ты так же, как и святой Моисей, не возбраняю. Раздери, как повелел Пророк, сердце твое, а не ризы. Из глубины призови Бога: «из глубины, »говорит, «воззвах к Тебе, »Господи. Снизу, из сердца привлеки глас, сделай молитву твою таинством». И ниже: «Ведь не человекам молишься, но Богу Вездесущему, слышащему прежде голоса и знающему мысли непроизнесенные. Если так молишься, получишь великую мзду. «Отец твой, »говорит, «видяй втайне, воздаст тебе яве. »И ниже: «Так как Он невидим, то хочет, чтобы и молитва твоя была такой же».

Видите ли, друзья, что по свидетельству непреоборимого столпа Православия есть другая, кроме произносимой устами, тайная, невидимая, безгласная, из глубины сердца возносимая к Богу молитва, которую, как чистую жертву, приемлет Господь в воню благоухания духовного, радуется о ней и веселится, видя, что ум, который по преимуществу должно посвящать Богу, соединяется Ему молитвой. Зачем же на эту молитву, свидетельствуемую Христовыми устами, святым Иоанном Златоустом, вооружаете хулою свой язык, хуля, злословя, ненавидя, ругаясь, отвергая и отвращаясь, как от какой вещи скверной, и, кратко сказать, не терпя и слышать? Ужас и трепет объемлет меня по причине такого бессловесного вашего начинания.

* * *

Но и еще, изыскивая причины вашей хулы, спрашиваю вас: не потому ли хулите эту спасительнейшую молитву, что, может быть, случилось вам видеть или слышать, что кто-нибудь из делателей этой молитвы впал в исступление ума, или принял какую-нибудь прелесть вместо истины, или потерпел какой-нибудь душевный вред, и потому возомнилось вам, будто умная молитва служит причиной такого вреда? Но нет, нет! На самом деле это вовсе не так. Священная умная молитва, по силе писаний богоносных отцов действуемая Божией благодатью, очищает человека от всех страстей, возбуждает к усерднейшему хранению заповедей Божиих и от всех стрел вражиих и прелестей хранит невредимым. Если же кто дерзнет творить эту молитву самочинно, не по силе учения святых отцов, без вопрошения и совета опытных и, будучи надменен, страстен и немощен, живет без послушания и повиновения и к тому же гоняется единственно за пустынножительством, которого, за свое самочиние, он и следа видеть не достоин, – таковой, воистину, и я это утверждаю, удобно впадает во все сети и прелести диавольские. Что же? Молитва ли эта причиной такой прелести? Никак. Если же вы за это порочите мысленную молитву, то пусть будет для вас порочен и нож, если бы случилось малому ребенку, играя, по причине неразумия заколоть себя им. Так же, по вашему, нужно запретить и воинам употребление воинского меча, который они принимают против врагов, если бы случилось какому-нибудь безумному воину заколоть себя своим мечом. Но как нож и меч не служат причиной ни одного порока, но только обличают безумие заклавших себя ими, так и меч духовный, священная умная молитва, неповинна ни одному пороку; но самочиние и гордость самочинников служат причиной бесовских прелестей и всякого душевного вреда.

* * *

Но к чему еще, как будто недоумевая доселе, спрашиваю у вас причины вашего злохуления на эту священную молитву? Знаю наверно, о други, знаю самую существенную причину вашего языкоболия: 1) не по заповеди Божией, то есть не с испытанием, ваше чтение Священных Писаний; 2) недоверие учению святых отцов наших, учащих о сей Божественной умной молитве Богоданной им премудростью Духа, по силе Священных Писаний; 3) наконец, ваше крайнее невежество: вы или, может быть, не видели и не слышали о ней никогда писаний богоносных отцов наших; или силы богомудрых их словес отнюдь не разумеете, – вот самая существенная причина такого вашего зломудрия.

Если бы вы со страхом Божиим и крепким вниманием и несомненной верой с трудолюбным испытанием и смиренномудрием прочитали отеческие книги, приличествующие наиболее к чтению одним монашествующим, содержащие в себе весь разум жительства евангельского, – отеческие, говорю, книги, которые так же необходимы монахам для душевной пользы и исправления и для стяжания истинного, здравого, непрелестного и смиренномудрого разума, как для составления телесной жизни необходимо дыхание; если бы вы так читали эти книги, то никогда не попустил бы вам Бог впасть в такой ров злохуления.

Более того: через это делание Господь разжег бы вас Своей Божественной благодатью в неизреченную Свою любовь, так что и вы с апостолом вопияли бы: «кто ны разлучит от любве Христовы» (ср.: Рим. 8, 35), в которую мы сподобились достигнуть мысленным деланием этой молитвы? И вы не только не хулили бы ее, но и душу свою усердствовали бы положить за нее, ощутив от этого умного внимания самим делом и опытом неизреченную душам своим пользу. А как вы книг преподобных отцов наших с несомненной верой не прочитываете, или, и читая, не доверяете, как это пока зывают плоды вашего хуления, или совсем пренебрегаете читать, то и впали вы в такое бого противное мудрование, что хулите и отвергаете эту священную молитву, свидетельствуемую, по богомудрому объяснению святых отцов, всем Священным Писанием, как бы никогда не слышавшие христианских писаний.

* * *

Чтобы избавиться вам и всем сомневающимся о ней от такого душевного вреда, не нахожу другого приличнейшего врачевства, кроме того, что постараюсь, сколько Господь мне Своей благодатью поспешит и поможет, указать, что богоносные отцы наши, просвещенные Божественной благодатью, утверждают здание душеполезного своего учения об этой всесвященной, умом в сердце тайнодействуемой молитве, на недвижимом камени Священного Писания. Вы же, увидев сами явно и ясно, при содействии тайно коснувшейся душ ваших благодати Божией, истину учения святых отцов, и исцелившись от этого душевного вашего недуга, принесите Богу о вашем поползновении искреннейшее покаяние – и сподобитесь Его Божественной милости и совершенного прощения вашего согрешения.

Глава 2. Откуда эта Божественная умная молитва имеет начало и какие свидетельства богоносные отцы приводят о ней из Священного Писания

Прежде чем указать, откуда эта Божественная молитва имеет самое первое начало, нужно предложить к сведению следующее. Пусть будет известно, что по писанию святых и богоносных отцов наших, есть две умные молитвы: одна для новоначальных, принадлежащая деянию, а другая для совершенных, принадлежащая видению; та – начало, а эта – конец, потому что деяние есть восхождение видения. Должно же знать, что, по святому Григорию Синаиту, первых видений восемь, которые пересчитывая, он говорит так. Имеются восемь первых видений. Первое – видение Бога Безвидного, Безначального и Несозданного, причину всего, Единой Троицы и Пресущественного Божества. Второе – чина и устроения Умных Сил. Третье – устроение чувственных тварей. Четвертое – смотрительного снисхождения Слова. Пятое – всеобщего Воскресения. Шестое – Второго и страшного Пришествия Христова. Седьмое – вечного мучения. Осьмое – Царства Небесного, не имеющего конца». Предложив это, извещаю по мере худости моего немощного разума, в какой силе должно разуметь деяния и видения. Пусть будет известно (говорю к подобным мне препростым), что весь монашеский подвиг, которым, при помощи Божией, понуждался бы кто-нибудь на любовь к ближнему и Богу, на кротость, смирение и терпение и на все прочие Божии и святоотеческие заповеди, на совершенное душою и телом по Богу повиновение, на пост, бдение, слезы, поклоны и прочие утомления тела, на всеусердное совершение церковного и келейного правила, на умное тайное упражнение, на молитвы, на плач и размышление о смерти. Весь такой подвиг, пока еще ум управляется человеческим самовластием и произволением, с достоверностью называется деянием, но никак не видением. Если же такой умный подвиг молитвы и назывался бы где в писании святых отцов зрением, то это по обычному выражению, потому что ум, как душевное око, называется зрением.

Когда же кто Божией помощью и вышесказанным подвигом, а более всего глубочайшим смирением очистит душу свою и сердце от всякой скверны страстей душевных и телесных, тогда благодать Божия, общая всех мать, взяв ум, ею очищенный, как малое дитя за руку, возводит, как по ступеням, в вышесказанные духовные видения, открывая ему по мере его очищения неизреченные и непостижимые для ума Божественные тайны. И это воистину называется истинным духовным видением, которое и есть зрительная, или, по святому Исааку, чистая молитва, от которой – ужас и видение. Но войти в эти видения не может никто самовластно своим произвольным подвигом, если не посетит кого Бог и благодатью Своею введет в них. Если же кто без света благодати дерзнет восходить на такие видения, тот, по святому Григорию Синаиту, пусть знает, что он воображает мечтания, а не видения, мечтая и мечтаясь мечтательным духом. Таково рассуждение о деятельной и зрительной молитве. Но уже время показать, откуда Божественная умная молитва имеет свое начало.

Пусть будет известно, что, по неложному свидетельству богомудрого, преподобного и богоносного отца нашего Нила, постника Синайского, еще в раю, Самим Богом дана первозданному человеку умная Божественная молитва, приличествующая совершенным. Святой Нил, научая молившихся усердно мужественно хранить молитвенный плод, чтобы труд их не был напрасен, говорит так: «Помолившись как должно, ожидай того, чего не должно, и стань мужественно, храня плод свой, ведь на это определен ты изначально: делать и хранить. Потому, сделав, не оставь труд неохраняемым. В противном случае ты не получишь никакой пользы от молитвы.

* * *

Объясняя эти слова, российское светило, преподобный Нил, пустынник Сорский, как солнце просиявший в Великой России умным деланием молитвы, как это явствует из его богомудрой книги, говорит так: «Бог, сотворив Адама, поместил его в раю, делать и хранить рай». И здесь святой Нил Синайский делом райским назвал молитву а хранением – соблюдение от злых помыслов по молитве.

Также и преподобный Дорофей говорит, что первозданный человек, помещенный Богом в раю, пребывал в молитве, как он пишет в первом своем поучении. Из этих свидетельств явствует, что Бог, создав человека по образу Своему и по подобию, ввел его в рай сладости делать сады бессмертные, то есть мысли Божественные, чистейшие, высочайшие и совершенные, по святому Григорию Богослову. И это есть ни что иное, как только то, чтобы он, как чистый душою и сердцем, пребывал в зрительной, одним умом священнодействуемой благодатной молитве, то есть в сладчайшем видении Бога, и мужественно, как зеницу ока, хранил ее, как дело райское, чтобы она никогда в душе и сердце не умалялась. Велика поэтому слава священной и Божественной умной молитвы, которой край и верх, то есть начало и совершенство, даны Богом человеку в раю; оттуда она имеет свое и начало.

* * *

Но несравненно большую стяжала она славу, когда более всех святых Святейшая, Честнейшая Херувимов и славнейшая без сравнения Серафимов, Пресвятая Дева Богородица, пребывая во Святая Святых, умной молитвой взошла на крайнюю высоту боговидения и сподобилась быть пространным селением Невместимого всей тварью, ипостасно в Нее вместившегося Божия Слова, и от Нее человеческого ради спасения безсеменно родившегося, как это свидетельствует непреоборимый столп Православия, иже во святых отец наш Григорий Палама, архиепископ Фессалонитский, в слове на Введение во храм Пресвятой Владычицы нашей Богородицы и Приснодевы Марии. Он говорит, что Пресвятая Дева Богородица, пребывая во Святая Святых и разумев совершенно из Священного Писания, читаемого каждую субботу, о погибели через преслушание человеческого рода и исполнившись о нем крайнего сожаления, приняла умную к Богу молитву о скорейшем помиловании и спасении рода человеческого. Предлагаю здесь и самые слова этого святого Григория, достойные ангельского разума, немногие из многих.

Это Богоотроковица Дева, слыша и видя, приняла сожаление общего рода и рассматривала, как бы найти исцеление и врачевание, равносильное такому страданию. Вскоре Она решилась – обратиться всем умом к Богу, и восприняла за нас эту молитву, чтобы понудить Непонужденного и скорее привлечь Его к нам, чтобы Сам Он истребил из среды клятву, остановил огонь, растлевающий пажить души, и привязал к Себе создание, исцелив немощное. Таким образом, Благодатная Дева, усмотрев Себе приличнейшее и свойственнейшее во всяком естестве, полагала умную молитву, как чудную и преславную и лучшую всякого слова. Изыскивая же, как бы художественно и свойственнее побеседовать к Богу, Она приходила к Нему, Саморукоположная, или лучше – Богоизбранная Молитвенница.

Свят. Григорий Палама

Не видя же ничего из существующего лучше ее для человека – простирается со тщанием крепко к молению, новотворит большее и совершеннейшее, и изобретает, и действует, и последующему за этим преподает деяние, как высочайшее восхождение к видению. Видение же столько большее пред вышесказанным, сколько истина выше мечтания. Но, собравшись все в себя и очистив ум, услышьте уже величие таинства: я хочу сказать слово, хотя и относящееся ко всему христоименитому собранию, но наиболее к отрекшимся от мира. Вкусивший же ради отречения сколько-нибудь из тех будущих благ поставляется с Ангелами и стяжевает жительство на небесах, этот да возжелает подражать по силе своей первой и Единой от младенчества для мира отрекшейся мира Приснодевственной Невесте.

Свят. Григорий Палама

Ища же, что нужнее всего для молитвенного собеседования, каковым бывает обыкновенно молитва, Дева находит, что священное безмолвие – безмолвие ума, далекость мира, забвение дольнего – есть лучший источник горних разумений. Это деяние, как восхождение к видению поистине Сущего, или лучше сказать, к Боговидению, есть как бы краткое указание для души стяжавшего его (деяния) поистине. Всякая другая добродетель есть как врачевание применительно к душевным недугам и вкоренившимся через уныние лукавым страстям. Боговидение же есть плод здравствующей души, как некоторое конечное совершенство и образ богодеяний. И потому человек боготворится не словами или рассудительной умеренностью относительно видимого – все это земное, низкое, человеческое, но пребыванием в безмолвии, потому что этим мы отрешаемся и отходим от дольнего и восходим к Богу.

Претерпевая молитвами и молениями день и ночь в горнице безмолвного жительства, мы приближаемся как-то и приступаем к этому Неприступному и Блаженному Естеству. Претерпевающие таким образом, очистившие сердца священным безмолвием и срастворившиеся им неизреченно высшему всякого чувства и ума Свету, в себе, как в зеркале, видят Бога. Итак, безмолвие есть скорое и сокращенное руководство, как успешнейшее и соединяющее с Богом, особенно для держащихся его во всем вполне.

А Дева, которая от мягких, так сказать, ногтей пребывала в нем, что Она? Она, как безмолвствовавшая превышеестественно с такого самого детского возраста, потому Одна изо всех и породила неискусомужно Богочеловека Слово.

Свят. Григорий Палама

Поэтому и Пречистая, отрекаясь самого, так сказать, житейского пребывания и молвы, переселилась от людей и, избежав виновного жития, избрала жизнь никому не видимую и необщительную, пребывая в невходных34. Здесь, разрешившись всякого вещественного союза и оттрясши всякое общение и любовь ко всему и превзойдя самое снисхождение к телу, Она собрала весь ум в одно с Ним сообращение, и пребывание, и внимание, и в непрестанную Божественную молитву. И ею быв Сама в Себе и устроившись превыше многообразного мятежа и помышлений, и просто – всякого вида и вещи, Она совершала новый и неизреченный путь на небо, который есть, скажу так, мысленное молчание. И этому прилежа и внимая умом, прелетает все создания и твари и гораздо лучше, нежели Моисей, зрит славу Божию и назирает Божественную благодать, не подлежащую нисколько силе чувства, – это благорадостное и священное видение нескверных душ и умов, причастившись которому, Она, по божественным песнопевцам, бывает поистине светлый облак живой воды и заря мысленного дня, и огнеобразная колесница Слова.

Свят. Григорий Палама

Из этих слов божественного Григория Паламы имеющий ум может яснее солнца понять, что Пречистая Дева Богородица, пребывая во Святая Святых, умной молитвой взошла на крайнюю высоту Боговидения и отречением для мира от мира, священным безмолвием ума, мысленным молчанием, собранием ума в непрестанную Божественную молитву и внимание и восхождением через деяние к Боговидению подала Сама Собою Божественному монашескому чину образец внимательного жительства по внутреннему человеку; чтобы монахи, отрекшиеся мира, взирая на Нее усердно тщились, сколько по силе, Ее молитвами быть в вышесказанных монашеских трудах и потах, Ее подражателями. И кто возможет по достоинству похвалить Божественную умную молитву, делательницей которой, в образ пользы и преуспеяния монахов, наставляемая руководством Святого Духа, как сказано, была Сама Божия Матерь?

* * *

Но в утверждение и несомненное удостоверение сомневающихся в сей умной молитве, полагая ее вещью несвидетельствованной и недостоверной, настало уже время показать, какие свидетельства богоносные отцы, писавшие из просвещения Божественной благодати, приводят о ней из Священного Писания.

Непоколебимое основание Божественная умная молитва имеет в словах Господа нашего Иисуса Христа: «ты же, егда молишися, вниди в клеть твою, и затворив двери твоя, помолися Отцу твоему, Иже втайне: и Отец твой, видяй втайне, воздаст тебе яве» (ср.: Мф. 6, 6). Эти слова, как уже сказано в первой главе, всемирное светило, святой Иоанн Златоуст, Богоданной премудростью объясняет относительно безгласной, тайной, из глубины сердца возсылаемой молитвы, приводя в свидетельство из Священного Писания Боговидца Моисея и святую Анну, матерь Самуила пророка, и праведного Авеля и кровь его, вопиющую от земли, что они в молитве своей, не испустив ни одного гласа, были услышаны Богом. Этот великий учитель вселенной, Христовы уста, святой Иоанн Златоуст и отдельно еще изложил в трех словах учение об этой Божественной молитве, как пишет об этом неложный свидетель, блаженнейший Симеон, архиепископ Фессалонитский 35, в 294-й главе своей книги, которую вся Святая Соборная Восточная Церковь имеет в великом почитании как столп и утверждение истины.

* * *

Огненный же столп и огненные Духа Святого уста, Церковное око, Василий Великий, объясняя изречение Божественного Писания: «Благословлю Господа на всякое время, выну хвала Его во устех моих» (Пс. 33, 2), прекрасно научает о умных устах и умном действии, приводя свидетельства из Священного Писания, слова которого исполнены Божественной премудрости.

«Выну хвала Его во устех моих. »Кажется, что пророк говорит невозможное: как может быть Божие хваление в устах человеческих всегда? Когда человек говорит о обыкновенных житейских вещах, тогда он не имеет в устах хвалы Божией; когда спит – молчит, конечно; да и когда ест и пьет, то как уста его могут возносить хвалу? На это отвечаем, что есть некоторые мысленные уста внутреннего человека, которыми он питается, причащаясь Слова животного, которое есть «хлеб, сшедый с небесе »(Ин. 6, 33). Об этих-то устах сказал пророк: «уста моя отверзох и привлекох Дух» (Пс. 118, 131). К этому и Господь побуждает нас, чтобы мы эти уста имели пространными для достаточного приятия истинной пищи, говоря: «разшири уста твоя, и исполню я» (Пс. 80, 11). Поэтому и однажды начертанная и утвердившаяся в разуме души мысль о Боге может именоваться хвалою Божией, всегда находящейся в душе. И по апостольскому слову, тщательный может все творить во славу Божию, так что всякое дело и всякое слово и всякое действие умное имеет значение хвалы. «Аще бо яст »праведный, «аще ли пиет, аще иное что творит, вся во славу Божию творит »(1 Кор. 10, 31). У такого и у спящего сердце бдит.

Свят. Василий Великий

Из слов же свят. Василия явствует, что и кроме телесных уст имеются умные уста, и есть умное действие, и хваление, бывающее всегда мысленно во внутреннем человеке.

* * *

Тезоименитый блаженству, египетское, или лучше сказать, всемирное солнце, процветший неизреченными дарованиями Святого Духа, человек небесный, Великий Макарий, в небесных своих словах об этой святой молитве говорит так.

Христианин должен всегда иметь память о Боге, потому что написано: «Возлюбиши Господа Бога твоего от всего сердца твоего» (Мф. 22, 37). Не только тогда он должен любить Господа, когда входит в молитвенный храм, но и ходя, и беседуя, и вкушая, и пия, пусть имеет память о Боге, и любовь, и желание; потому что Он говорит: «идеже есть сокровище ваше, ту будет и сердце ваше» (Мф. 6, 21).

Преп. Макарий Великий

Преподобный и богоносный древний святой отец, Исаия отшельник, о сокровенном поучении, то есть Иисусовой молитве, совершаемой мыслью в сердце, приводит в свидетельство слова Божественного Писания: «согреяся сердце мое во мне, и в поучении моем разгорится огнь» (Пс. 38, 4).

И опять обратимся к поучению блаженнейшего Симеона.

* * *

Святые отцы наши, слыша Господа, говорящего, что «от сердца исходят помышления злая, убийства, прелюбодеяния, любодеяния, татьбы, лжесвидетельства, хулы, и та суть сквернящая человека» (ср.: Мф. 15, 19, 20); и опять слыша, что Он научает очистить «внутреннее сткляницы, да будет и внешнее чисто» (Мф. 23, 26), оставили всякое другое дело и подвизались только в этом хранении сердца, зная наверно, что вместе с этим деланием они удобно приобретут и всякую другую добродетель. Без этого же делания невозможно приобрести и удержать ни одной добродетели.

Преп. Симеон Новый Богослов

Эти слова преподобного ясно показывают, что выше сказанные слова Господа божественные отцы положили себе свидетельством и основанием хранения сердца, то есть мысленного призывания Иисуса. Преподобный приводит во свидетельство Божественной умной молитвы и другие изречения Священного Писания.

Находит он основание для умной молитвы и в словах Екклесиаста: «веселися, юноше, в юности твоей, и ходи в путех сердца твоего непорочен, и остави ярость от сердца твоего» (Еккл. 11, 9, 10), и: «аще дух владеющаго взыдет на тя, места твоего не остави »(Еккл. 10, 4); местом же называет он сердце, как и Господь сказал: «от сердца исходят помышления злая» (Мф. 15, 19).

«Не возноситеся» (Лк. 12, 29), то есть не расточайте ума вашего туда и сюда. И опять: «тесная врата и прискорбный путь вводяй в живот» (ср.: Мф. 7, 14); также: «блажени нищии духом» (Мф. 5, 3), то есть не имеющие в себе ни одной мысли этого века. И апостол Петр говорит: «трезвитеся, бодрствуйте, зане супостат ваш диавол, яко лев рыкая ходит, иский кого поглотити» (1 Пет. 5, 8). И апостол Павел ясно пишет к Ефесянам о сердечном хранении, говоря: «несть наша брань к крови и плоти, но к началом, и ко властем, и к миродержителем тмы века сего, к духовом злобы поднебесным» (Еф. 6, 12).

* * *

Преподобный Исихий пресвитер, богослов и учитель Иерусалимской Церкви, друг и собеседник преподобного и богоносного отца нашего Евфимия Великого, написавши богомудро, из просвещения Божественной благодати, об этом священном мысленном призывании в сердце Иисуса, то есть об умной молитве, книгу в двести глав, приводит об этом свидетельства Священного Писания следующие: «Блажени чистии сердцем, яко тии Бога узрят» (Мф. 5, 8); также: «Внемли себе, да не будет слово тайно в сердце твоем беззакония» (Втор. 15, 9); также: «Заутра предстану Ти, и узриши мя» (Пс. 5, 4); также: «Блажен, иже имет и разбиет младенцы твоя о камень» (Пс. 136, 9); также: «Воутрия избивах вся грешныя земли, еже потребити от града Господня вся делающия беззакония» (Пс. 100, 8); также: «Уготовися Израилю призывати имя Господа Бога твоего» (ср.: Ам. 4, 12); и апостол: «непрестанно молитеся» (1 Фес. 5, 17); и Сам Господь говорит: «без Мене не можете творити ничесоже. Иже будет во Мне, и Аз в нем, той сотворит плод мног. Аще кто во Мне не пребудет, извержется вон, якоже розга» (Ин. 15, 5, 6); также: «от сердца исходят помышления злая: убийства, прелюбодеяния… сия суть сквернящая человека» (Мф. 15, 19); также: «еже сотворити волю Твою, Боже мой, восхотех, и закон Твой посреде чрева моего» (Пс. 39, 9), и прочее, которое по множеству оставляю.

* * *

Божественный и богоносный отец наш Иоанн Лествичник приводит об этой священной молитве и истинном безмолвии ума свидетельство Божественного Писания, говоря: «Великий великой и совершенной молитвы делатель сказал: «хощу пять словес умом моим рещи» (1 Кор. 14, 19), и опять: «готово сердце мое, Боже, готово сердце мое» (Пс. 56, 8); также: «аз сплю, а сердце мое бдит» (Песн. 5, 2); также: «воззвах всем сердцем моим» (Пс. 118, 145), то есть телом и душою, и проч».

* * *

Божественный отец наш Филофей, игумен обители Купины Пресвятой Богородицы, что на Синае, составивший о мысленном хранении сердца малую книжицу глав – бесценных маргаритов Божественной премудрости, преисполненных неизреченной небесной сладости Святого Духа, полагает в непоколебимое основание своих слов изречения Священного Писания: «воутрия избивах вся грешныя земли» (Пс. 100, 8), также: «Царствие Божие внутрь вас есть» (Лк. 17, 21); и: «уподобися Царствие Небесное зерну горушичну, »и бисеру, и квасу; и опять: «без Мене не можете творити ничесоже» (Ин. 15, 5); также: «всяким хранением соблюдай твое сердце» (Притч. 4, 23); и: «очисти внутреннее сткляницы, да будет и внешнее ее чисто» (ср.: Мф. 23, 26); и: «несть наша брань к крови и плоти, но к началом и ко властем и к миродержителем тмы века сего, к духовом злобы поднебесным» (Еф. 6, 12); также: «трезвитеся, бодрствуйте: зане супостат ваш диавол, яко лев рыкая, ходит, иский кого поглотити: емуже противитеся тверди верою» (1 Пет. 5, 8–9); также: «соуслаждаюся закону Божию по внутреннему человеку: вижду же ин закон противу воюющ закону ума моего, и пленяющ мя »(Рим. 7, 22, 23).

* * *

Божественный отец наш Диадох, епископ Фотикийский, свидетельствованный в книге вышепомянутого святителя Христова Симеона Фессалони кийского, полагает своим словом, исполненным духовной премудрости, которых в Божественной его книге находится сто глав, об умной Иисусовой, в сердце священнодействуемой молитве, следующее основание из Божественного Писания: «никтоже может рещи Господа Иисуса, точию Духом Святым» (1 Кор. 12, 3); и из евангельской притчи о купце, ищущем добрые бисеры, приводит следующими словами: это – многоценный бисер, который может приобрести тот, кто продаст имение свое и об обретении его будет иметь неизглаголанную радость.

* * *

Преподобный отец наш Никифор постник, свидетельствуемый в той же книге вышепомянутого святителя Симеона, в слове о хранении сердца, преисполненном духовной пользы, уподобляет это божественное мысленное в сердце делание молитвы сокровищу, сокровенному на селе, и называет светильником горящим, приводя изречения Священного Писания: «Царствие Божие внутрь вас есть» (Лк. 17, 21), и: «несть наша брань к крови и плоти» (Еф. 6, 12); также, чтобы «делать и хранить» (Быт. 2, 15) и прочее.

* * *

Блаженный и богоносный отец наш Григорий Синаит, который деланием этой божественной молитвы взошел в крайнее боговидение и, как солнце, просиял дарованиями Святого Духа в святой Афонской горе и на прочих местах, составивший «Троичны», поемые всякую неделю после троичного канона в Святой Соборной Восточной Церкви по всей вселенной, также и канон Животворящему Кресту, обнявший писания всех духоносных отцов, составил книгу, исполненную всякой духовной пользы, в которой более всех прочих святых в тонкости учит об этой божественной, умом в сердце священнодействуемой молитве, и приводит в подтверждение своих слов из Священного Писания следующее: «Помяни Господа Бога твоего выну» (Втор. 18, 18); также: «в заутрии сей семя твое, и в вечер да не оставляет рука твоя» (Еккл. 11, 36), и прочее; также: «аще молюся языком, »то есть устами, «дух мой молится, »то есть глас мой (знай, что уста и язык, и дух, и глас – одно и то же), «а ум мой без плода есть: молюся убо духом, помолюся же и умом; »и: «хощу рещи пять словес моим умом» (1 Кор. 14, 14, 15, 19), и прочее, приводя в свидетеля и Лествичника, относящего эти слова к молитве. Также: «нуждно есть Царствие Небесное, и нуждницы восхищают е»; также: «никтоже может рещи Иисуса Господом, точию Духом Святым» (ср.: 1 Кор. 12, 3) и прочее.

* * *

Апостольским стопам последователь, непреоборимый столп православной веры, огненным Духа мечом и истиной православных догматов уничтоживший на Флорентийском Соборе, как паутинные сети, духоборные ереси латинян, Марк, всесвященнейший, премудрейший и словеснейший митрополит Ефесский, в начале толкования церковного последования пишет о божественной Иисусовой молитве, совершаемой тайно умом в сердце, употребляя свидетельства Божественного Писания.

Следовало бы, по повелевающей заповеди, непрестанно молиться, и духом и истиною возносить поклонение Богу; но прилежание о помыслах житейских и узы попечений о теле отводят многих и отстраняют от Царствия Божия, находящегося внутри нас, как возвещает слово Божие, и препятствует пребывать при умном жертвеннике и приносить от себя духовные и словесные жертвы Богу, по божественному апостолу, говорящему, что мы – храм Бога, живущего в нас, и Дух Его Божественный живет в нас. И нет ничего удивительного, что так обыкновенно бывает со многими, живущими по плоти: видим, что некоторые из монахов, отрекшихся мирских вещей, по причине мысленной брани от предприятия страстей и восстающего от того большого мятежа, помрачающего словесную часть души, еще не могут достигнуть чистой молитвы, хотя и сильно этого желают. Усладительна чистая в сердце и непрестанная память Иисуса и бывающее от нее неизреченное просвещение.

Преп. Марк Ефесский

* * *

Преподобный отец наш российский, святой Нил Сорский, составивший свою книгу о мысленном хранении сердца из учения богоносных отцов, а в особенности из преп. Григория Синаита, употребляет из Священного Писания свидетельства такие: «от сердца исходят помышления злая, и та сквернят человека» (Мф. 15, 19); и: «очисти внутреннее сткляницы» (Мф. 23, 26); также:

«духом и истиною подобает кланятися Отцу»; также: «аще молюся языком», и прочее; и: «хощу пять словес умом моим рещи, нежели тмы словес языком» (1 Кор. 14, 19), и прочее.

* * *

Российское светило, святитель Христов Димитрий, митрополит Ростовский, духовным мечом слова уничтоживший, как паутинные сети, заблуждения раскольников и их богопротивный, растленный и Священному Писанию противный разум, написавший многие учения на пользу Святой Церкви, исполненные премудрости Святого Духа, и составивший слово о внутреннем мысленном делании молитвы, преисполненное духовной пользы, употребляет из Священного Писания свидетельства следующие: «ты же, егда молишися, вниди в клеть твою». Также: «Тебе рече сердце мое: Господа взыщу: взыска Тебе лице мое: лица Твоего, Господи, взыщу. »Также: «Царствие Божие внутрь вас есть. »Также: «всякою молитвою и молением молящеся на всяко время духом. »И: «аще молюся языком, дух мой молится, а ум мой без плода есть; помолюся духом, помолюся же и умом, воспою духом, воспою и умом »и прочее. Эти слова он, согласно со святым Иоанном Лествичником, Григорием Синаитом и Нилом Сор ским, разумеет об умной молитве.

* * *

Да и самый устав Церковный, напечатанный в царствующем великом граде Москве, предлагая церковное законоположение о поклонах и молитве, приводит и об этой Божественной молитве изречения Священного Писания следующие: «Бог есть Дух: духом и истиною кланяющихся Ему ищет »(ср.: Ин. 4, 24). Также: «аще молюся языком, дух мой молится, а ум мой без плода есть. Что убо есть: помолюся духом, помолюся и умом, воспою духом, воспою же и умом» (1 Кор. 14, 14–15). И опять: «хощу, »говорит, «в церкви пять словес умом моим глаголати, нежели тмы словес языком» (1 Кор. 14, 19). И приводит в свидетельство святых отцов Иоанна Лествичника, Григория Синаита и святого Антиоха и отчасти их Божественные учения об этой умной молитве, и наконец говорит: «И этим здесь мы заканчиваем слово о священной и приснопамятной умной молитве». А затем уже говорит и о святой, всем общей молитве, совершаемой по церковному чиноположению.

* * *

Вот благодатью Божией показано, что богоносные отцы, умудренные просвещением Святого Духа, основание своего учения о мысленном священнодействии молитвы, тайно совершаемой во внутреннем человеке, полагают на недвижимом камени Божественного Писания Нового и Ветхого Заветов, заимствуя оттуда, как из неисчерпаемого источника, так много свидетельств.

Кто же из правоверующих христиан, видя это, мог бы хоть мало усомниться в этой божественной вещи? Разве только повинующиеся духу нечувствия, которые слышат и видят, а понять и узнать не хотят. Но те, которые имеют страх Божий и здравый разум, видя такие свидетельства стольких свидетелей, единодушно признают, что это божественное дело преимущественно пред всеми монашескими подвигами свойственное и приличное ангельскому монашескому чину. Об этом делании вышеупомянутые и многие другие божественные отцы наши в своих писаниях предлагают многие достослышанные, паче меда и сота сладчайшие, исполненные духовной премудрости слова, научая внутреннему, мысленному против мысленных врагов подвигу: как должно обращать на них этот духовный меч и пламенное непобедимое оружие имени Иисусова, охраняющее сердечные врата; то есть как должно эту божественную Иисусову молитву священнодействовать умом в сердце.

Об этом священнодействии сей священной молитвы, особенно же о самых ее начатках и о том как опытом должно новоначальным обучаться ей, я, последнейший по силе моего немощного ума, при помощи Божией должен хоть что-нибудь немного написать из учения святых отцов. И, во-первых, нужно изъявить о том, что эта Божественная молитва есть духовное художество; потом – какое для занятия ею, по учению святых отцов, требуется предуготовление.

Глава 3. О том, что эта священная умная молитва есть духовное художество

Да будет известно, что божественные отцы наши, называя это священное мысленное делание молитвы художеством, составили свои писания о ней.

Если ты основательно изучил это художество, то не можешь не знать, что говорю. Сидя на высоте, наблюдай, если только умеешь, и тогда увидишь, как, когда, и откуда, и сколько, и какие тати приходят, чтобы войти и украсть твои грозды. Страж этот, утомившись, встает и молится; потом опять садится и мужественно принимается за прежнее делание.

Преп. Иоанн Лествичник

* * *

Трезвение есть духовное художество, совершенно с помощью Божией избавляющее человека от страстных помыслов и слов и лукавых дел.

Преп. Исихий

* * *

Придите, и объявлю вам художество, или, лучше – науку вечного, еще лучше – науку небесного жительства, вводящую делателя своего без труда и безопасно в пристанище бесстрастия.

Св. Никифор Постник

Художеством же святые отцы, как показано, называют эту святую молитву, думаю, потому, что, как художеству человек не может научиться сам собою без искусного художника, так и этому мысленному деланию молитвы без искусного наставника навыкнуть невозможно. Но дело это, по святому Никифору и многим, или даже и всем, приходит от учения; редкие же без учения, болезненностью делания и теплотой веры приняли его от Самого Бога. Церковное правило по уставу и священным церковным книгам, которое православные христиане, мирские и монахи, должны ежедневно, как дань, приносить Небесному Царю, может всякий грамотный устно читать и совершать без всякого учения. А умом в сердце приносить Богу таинственную жертву молитвы, так как это духовное художество, без научения, как выше указано, невозможно.

Будучи же духовным художеством, оно составляет и непрестанное делание монахов: чтобы не только отречением от мира и яже в мире, переменой имени при пострижении, особенностью одежды, безбрачием, девством, чистотой, самопроизвольной нищетой, отличием в пище и уединенностью места жительства, но и самым мысленным и духовным по внутреннему человеку вниманием и молитвой монахи имели несравнимое и превосходнейшее пред мирскими людьми делание.

Глава 4. Какое нужно предуготовление тому, кто желает проходить это божественное делание

Насколько эта божественная молитва больше всякого другого монашеского подвига, которая, по святым отцам, есть верх всех исправлений, источник добродетелей, тончайшее и невидимое во глубине сердца делание ума, настолько и тончайшие, невидимые, едва постижимые для человеческого ума распростираются на нее невидимым врагом нашего спасения сети многообразных его прелестей и мечтаний. Поэтому усердствующий обучаться этому божественному деланию должен, по святому Симеону Новому Богослову, предать себя душой и телом в послушание, согласное со Священным Писанием, то есть предать себя в полное отсечение своей воли и своего рассуждения человеку, боящемуся Бога, усердному хранителю Его божественных заповедей и не неопытному в этом мысленном подвиге, могущему, по писанию святых отцов, показать повинующемуся ему незаблудный путь ко спасению – путь умного делания молитвы, тайно совершаемой умом в сердце. Это необходимо для того, чтобы истинным послушанием в разуме он мог соделаться свободным от всякой молвы и попечения и от пристрастий этого мира и тела. Как же и не быть свободным тому, кто всякое попечение о душе своей и теле возложил на Бога и, по Боге, на своего духовного отца. Смирением же, рождающимся от послушания, по свидетельству святого Иоанна Лествичника и многих св. отцов, возможет он избежать всех прелестей и сетей диавольских и тихо, безмолвно, без всякого вреда постоянно упражняться в этом мысленном деле с великим душевным преуспеянием.

Если же бы кто предал себя и в послушание, но не нашел бы в отце своем самым делом и опытом искусного наставника этой божественной умной молитвы (в нынешнее время – увы, достойно многого плача и рыдания – совсем исчезают опытные наставники этого делания), то не должен он поэтому приходить в отчаяние. Но, пребывая в истинном послушании по заповедям Божиим (а не самочинно и самовольно, без послушания, чему обыкновенно последует прелесть), возложив всю надежду на Бога, вместе с отцом своим пусть вместо истинного наставника верой и любовью повинуется учению преподобных отец наших, изложивших до тонкости учение об этом божественном делании из просвещения Божественной благодати, и отсюда пусть заимствует наставления об этой молитве. И во всяком случае благодать Божия, молитвами святых отцов, поспешит и вразумит, как без всякого сомнения научиться этому божественному делу.

Глава 5. О том, что такое эта священная Иисусова молитва по качеству своему и действию

Положив твердым и непоколебимым основанием этой Божественной молитвы такое предуготовление, то есть блаженное послушание, время уже показать из учения святых отцов, что такое эта священная молитва по качеству своему и действию. И это для того, чтобы желающий обучаться ее духовному деланию видел, к какому великому и неизреченному преуспеянию во всяких добродетелях возводит она подвижника, и этим подвигался бы в желании с большим усердием и Божественной ревностью прилепиться священному деланию этой мысленной молитвы.

* * *

Молитва, по качеству своему, есть общение и соединение человека с Богом, а по действию – утверждение мира, примирение с Богом, матерь и опять дщерь слез, очищение грехов, мост, проводящий через искушения, стена против скорбей, уничтожение браней, ангельское дело, пища всех бесплотных, будущее веселие, беспредельное делание, источник добродетелей, причина дарований, невидимое преуспеяние, пища души, просвещение ума, секира на отчаяние, доказательство надежды, прекращение печали, богатство монахов, сокровище безмолвников, уменьшение раздражительности, зерцало преуспеяния, показание меры, обнаружение состояния, указание будущего, назнаменование славы. Молитва для истинно молящегося есть судилище, Суд и Престол Господень еще прежде будущего Суда.

Преп. Иоанн Лествичник

* * *

Молитва в новоначальных есть огонь веселия, издаваемый сердцем; в совершенных же – действуемый свет, благоухающий. Молитва есть проповедание апостолов, действие веры, или, лучше, непосредственная вера, уповаемых извещение, действуемая любовь, ангельское движение, сила Бесплотных, дело и веселие их, благовествование Бога, извещение сердца, надежда спасения, знамение освящения, образование святости, познание Божие, явление крещения, очищение купели, Духа Святого обручение, Иисусово радование, веселие души, милость Божия, знамение примирения, Христова печать, луч мысленного солнца, денница сердец, утверждение христианства, примирения Божия явление, благодать Божия, премудрость Божия, или лучше, начало самопремудрости, дело иноков, жительство безмолвников, причина безмолвия, знамение жительства ангельского.

Преп. Григорий Синаит

* * *

Умная молитва – глава всякого благого тщания и верх всех исправлений, претерпевающий в молитве может приобрести через испрошение у Бога и все прочие добродетели. Молитвой достойные приобщаются святости Божией и духовного действия и соединения ума с Господом неизреченной любовью. Кто всегда понуждает себя претерпевать в молитве, тот духовной любовью возгорается в божественное усердие и в пламенное желание к Богу и приемлет в известной мере благодать духовного освятительного совершенства.

Преп. Макарий Великий

* * *

Светородным, и молниеродным, и светоиспускательным, и огненосным пусть прилично и тезоименно называется хранение ума. Превосходит оно, сказать поистине, все бесчисленное множество телесных добродетелей. Итак, эту добродетель должно называть самыми честными наименованиями по причине рождающегося от нее светозарного света. Возлюбив ее, грешные, непотребные, мерзкие, неразумные, несмысленные и неправедные могут соделаться праведными, благопотребными, чистыми, святыми и разумными о Христе Иисусе. И не только эти дары от Бога получить, но и зреть божественные таинства, и богословствовать, и, став зрительными, переплывают к этому чистейшему и бесконечному Свету, и касаются Его неизреченными прикосновениями и с Ним живут и пребывают. Так как они вкусили «яко благ Господь» (Пс. 33, 2), то и исполняется явно в таких первоангелах это божественное Давидово слово: «обаче праведнии исповедятся имени Твоему, и вселятся правии с лицем Твоим» (Пс. 139, 14). Воистину, достигшие сего истинно призывают и исповедаются Богу и с Ним любят беседовать всегда, любя Его.

Преп. Исихий Иерусалимский

* * *

Эта божественная молитва, это призывание нашего Спасителя: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя», есть и молитва, и моление, и исповедание веры, и подательница Святого Духа, и даровательница Божественных даров, и очищение сердца, и изгнание бесов, и вселение Иисуса Христа, и источник духовных мыслей и Божественных помышлений, и избавление от грехов, и врачевание душ и телес, и подательница божественного просвещения, и источник милости Божией, и даровательница смиренным откровений божественных таин, и самое спасение, потому что есть ношение спасительного имени нашего Бога. Это-то самое и есть наречение на нас имени Иисуса Христа, Сына Божия.

Преп. Симеон Новый Богослов

* * *

Точно так и прочие богоносные отцы в своих писаниях об этой священной молитве свидетельствуют своим исполненным Божией премудрости учением о ее действии, о происходящей от нее неизреченной пользе и о преуспеянии через нее в божественных дарованиях Святого Духа.

Кто же, видя, что эта священнейшая молитва приводит подвижника к такому небесному сокровищу различных добродетелей, не разжжется ревностью Божией ко всегдашнему деланию молитвы, чтобы ею постоянно содержать в душе и сердце Всесладчайшего Иисуса, поминая в себе непрестанно Его вседражайшее имя, и этим распаляться неизреченной любовью к Нему? Разве только тот, кто, прилежа к житейским помыслам, связался узою телесных попечений, отводящих многих от Царствия Божия, находящегося внутри нас. Тот только разве не возусердствует коснуться мысленного делания мысленной молитвы, кто самым делом и опытом не вкусил душевной гортанью неизреченной божественной сладости этого полезнейшего делания и не знает, сколько эта вещь имеет внутри себя сокровенную духовную пользу. А желающие быть любовью соединенными со Сладчайшим Иисусом, оплевав все красоты этого мира, все наслаждения и самый телесный покой, ничего другого не захотят иметь в этой жизни, как только постоянно упражняться в райском делании сей молитвы.

Глава 6. О том, как должно вначале обучаться действованию умом в сердце этой божественной молитвы

В древние времена это всесвятое делание умной молитвы воссиявало на многих местах, где только имели пребывание святые отцы. Потому тогда и учителей этому духовному деланию было много. По этой причине и св. отцы наши в своих писаниях изъявляли только происходящую от него неизреченную духовную пользу, не имея, как я думаю, нужды писать о самом опыте этого делания, приличествующем новоначальным. Если же где иногда и писали об этом, то и это только для уже имеющих опыт этого делания, и для них сие было ясно, а для незнающих – вовсе непонятно.

Некоторые же из них, когда увидели, что истинные и непрелестные наставники этого делания начали совсем умаляться, и опасаясь, чтобы не утратилось истинное учение о начале этой мысленной молитвы, написали и самое начало, и опыт, как должно обучаться новоначальным и входить умом в страны сердечные и там истинно и непрелестно действовать умом молитву. Этих-то отцов самое божественное учение об этом предмете нужно представить на среду.

* * *

Истинное и непрелестное внимание и молитва состоят в том, чтобы во время молитвы ум хранил сердце и пребывал бы постоянно внутри его, и оттуда, то есть из глубины сердца, воссылал молитвы к Богу. И когда внутри сердца вкусит, «яко благ Господь, »и усладится, то не будет уже исходить из места сердечного. И вместе с апостолом скажет и он: «добро есть нам зде быти »(Мф. 17, 4). И, осматривая непрестанно сердечные места, он изобретает некоторый способ прогонять все всеваемые там вражеские помыслы.

Едва только ум найдет место сердечное, немедленно видит то, чего никогда не видел: видит он среди сердца воздух и себя всего светлым и полным рассуждения. И с тех пор, откуда бы ни показался помысл, прежде, нежели он войдет и изобразится, немедленно прогоняет его и уничтожает призыванием имени Иисуса Христа. Отселе ум, получив памятозлобие к бесам, двигает против них естественный гнев, гонит и низлагает мысленных супостатов. И прочему на учишься с помощью Божией посредством блюдения ума, держа в сердце Иисуса.

Преп. Симеон Новый Богослов

* * *

Прежде всего пусть будет жительство твое безмолвно, беспопечительно и со всеми мирно. Потом, войдя в клеть твою, затворись и, сев в каком-нибудь углу, сделай, что я тебе скажу. Знаешь, что дыхание, которым дышим, есть этот воздух; выдыхаем же его ни чем иным, как только сердцем. Оно-то причина жизни и теплоты тела. Привлекает же сердце воздух, чтобы посредством дыхания выпустить вон свою теплоту и доставить себе прохладу. Причиной и служителем этого действия является легкое, которое, будучи создано Создателем редким, как насос какой, удобно вводит и выводит окружающее, то есть воздух. Таким образом сердце, привлекая посредством воздуха холод и выпуская теплоту, совершает непрестанно то отправление, ради которого оно устроено к составлению жизни. Ты же, сев и собрав ум свой, понудь войти в сердце вместе с дыханием. Когда же ум войдет туда, то последующее за сим будет уже не невесело и не нерадостно.

Поэтому, брат, приучи ум не скоро выходить оттуда, потому что сначала он очень скучает от внутреннего затвора и тесноты. Когда же привыкнет, то уже не терпит скитаться вне, потому что Царствие Небесное находится внутри нас. Его-то когда рассматриваем там и взыскуем чистой молитвой, то все внешнее делается мерзким и ненавистным. Если сразу, как сказано, войдешь умом в сердечное место, которое я показал тебе, то воздай благодарение Богу и прославь Его, и взыграй, и держись этого делания постоянно, и оно научит тебя тому, чего ты не знаешь. Надо знать тебе и то, что ум, пребывая там, должен не молчащим или праздным стоять, но эти слова: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя», иметь непрестанным делом и поучением, и никогда от этого не переставать. Это делание содержит ум не высящимся, сохраняет его неуловимым и неприступным для прилогов вражиих, и возводит его повседневно в любовь и желание божественное. Если же, потрудившись много, не возможешь вой ти в страны сердца, как мы тебе повелели, то сделай, что скажу тебе, и при помощи Божией найдешь искомое. Известно тебе, что словесность каждого человека находится в персях: здесь, внутри персей, и при молчании уст мы говорим и рассуждаем и произносим молитвы и псалмы и прочее. Это-то и есть та словесность, которая без всякого помысла должна говорить: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя», – и понудься эти слова вместо всякой другой мысли постоянно иметь внутри. Когда же ты это подержишь некоторое время, то этим отверзется тебе и сердечный вход, как мы тебе написали, без всякого сомнения, как мы и сами узнали из опыта. И придет к тебе, с многовожделенным и сладким вниманием, и весь лик добродетелей: любовь, радость, мир и прочие.

Преп. Никифор Постник

Сядь с утра на седалище в одну четверть, низведи ум от владычественного в сердце и держи его в нем. И, преклонившись с трудом и ощущая сильную боль в груди и плечах и вые, непрестанно зови умно или душевно: Господи Иисусе Христе, помилуй мя! Потом, если ради тесноты и болезненности и от частого призывания молитва сделается тебе несладостна, то, переменив ум в другую половину, говори: «Сыне Божий, помилуй мя! »И многократно произнося эту половину, не должен ты по лености часто переменять их, потому что деревья, часто пересаживаемые, не укореняются. Удерживай же и дыхание легкого, чтобы тебе не дерзостно дышать, ибо движение воздуха, происходящее от сердца, развевает мысль, помрачает ум или изгоняет его оттуда, или делает пленником забвения, или заставляет вместо одного поучаться другому, и оказывается он нечувствительным в том, в чем не должно. Если же увидишь нечистоты лукавых духов, то есть помыслы, возникающие или изображающие ся в уме твоем, то не ужасайся, но если и добрые разумения о некоторых вещах являются тебе – не внимай им. Удерживая же по возможности дыхание и ум заключая в сердце и действуя постоянно и часто призыванием Господа Иисуса, ты скоро сокрушишь и истребишь их, уязвляя невидимо Божественным именем, как говорит и Лествичник: Иисусовым именем бей ратников, потому что нет оружия более крепкого ни на небе, ни на земле.

Преп. Григорий Синаит

* * *

Иногда должно сидеть на стульце, ради труда; иногда и на постели немного до времени, для отрады. В терпении же должно быть твое сиденье, ради Сказавшего, что в молитве должно терпеть (см.: Лк. 8, 15), и не скоро вставать, малодушествуя по причине трудности болезни и умного взывания и частой напряженности ума. Так вещает и пророк: «болезни объяша мя аки раждающия »(Иер. 8, 21). Итак, поникши долу и ум собирая в сердце, если отверзлось тебе твое сердце призывай в помощь Господа Иисуса. Боля же раменами, часто болезнуя головой, терпи то усиленно и ревностно, взыскуя в сердце Господа: нудящимся принадлежит Царство Небесное, «и нуждницы восхищают е» (Мф. 11, 12).

Преп. Григорий Синаит

* * *

Можно произносить молитву целиком: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя! »Можно говорить и половину молитвы: «Иисусе, Сыне Божий, помилуй мя! »– и это удобнее, по причине немощи и младенчества ума. Не может же никто сам собою, без Духа, тайно именовать Господа Иисуса чисто и совершенно, «точию Духом Святым» (2 Кор. 12, 3). Иные учат произносить молитву устами, другие же – умом; а я допускаю и то и другое. Иногда ум изнемогает, соскучившись говорить; иногда же – уста. Поэтому должно молиться обоими – и устами, и умом. Однако безмолвно и несмущенно должно взывать, чтобы голос, смущая чувство и внимание ума, не препятствовал совершению, пока ум, обыкнув в деле, преуспеет и примет от Духа силу крепко и всячески молиться. Тогда уже не нуждается он говорить устами и даже не может, будучи в состоянии творить делание совершенно одним умом.

Так святые отцы, как показано, представляют очень ясное учение и опыт обучения умному деланию для новоначальных. А от этого учения можно уразуметь и учение прочих святых об этом делании, изложенное более прикровенно.

Инок. Вот вы ознакомились с писаниями об умной молитве тех старцев-подвижников, которые своими сочинениями, переводами святоотеческой письменности и своим личным влиянием содействовали широкому и глубокому возрождению в Православной Церкви во второй половине XVIII и в XIX веках внимания к духовной жизни, к изучению святоотеческой духовно-подвижнической литературы, к умному деланию и к старчеству, как живому, опытному и непосредственному руководительству в подвиге умного делания и умной молитвы.

Теперь прошу вас высказать те вопросы или те недоумения, какие явились у вас при чтении этих писаний и на которые вы хотели бы получить от меня ответ или разъяснение. Насколько сумею, постараюсь дать вам необходимые объяснения.

Иерей. Прежде всего я хочу сказать, что писания старцев Василия и Паисия написаны очень просто, понятно и живо, излились, действительно, из их личного, пережитого опыта и искреннего, глубокого и горячего убеждения сердца, так что во многих местах они глубоко захватывают и волнуют сердце внимающего им и читаются или слушаются с большим и неослабевающим интересом. Таково мое общее впечатление от писаний этих великих старцев. Несомненно, они писали свои сочинения уже в пожилом возрасте, а между тем от них веет юношеской свежестью и горячностью, и в некоторых местах они не лишены даже меткого, хотя и скромного, острословия.

Однако самое содержание их писаний настолько значительно, возвышенно, серьезно, важно и глубоко, что не все в нем может быть даже ясно выражено нашим земным, человеческим языком. Например, в некоторых местах – там, где говорится о видениях или о высоких духовных переживаниях и созерцаниях Пресвятой Девы – недостаточен, быть может, и ангельский язык; и от непривычности и сложности этого языка и происходят, главным образом, те трудности и недоумения, которые возникают у недостаточно подготовленного слушателя или читателя при чтении или слушании тех или иных особенно глубоких и возвышенных мест в писаниях старцев.

Но и помимо этих исключительно трудных мест, у неопытного читателя возникают вопросы или сомнения, требующие ответа и разъяснения. Например, мне, как мирскому священнику, хотелось бы услышать от вас подтверждение, все ли православные христиане, по учению старцев Василия и Паисия, могут заниматься Иисусовой молитвой или только те, которые уже очистили свое сердце от страстей?

Инок. На этот вопрос у старцев имеется совершенно ясный и определенный ответ, которого вы не могли не заметить, если внимательно знакомились с их писаниями. По учению старцев, основанному на святоотеческом предании, молитва Иисусова именно и помогает очищению сердца от страстей, а потому и необходима не только бесстрастным, но и тем, кто еще не освободился от страстей.

Предисловие старца Василия на книгу преп. Григория Синаита как раз этими словами и начинается: «Многие, не зная опытно умного делания, погрешают против здравого разума, думая, что умное делание принадлежит одним бесстрастным и святым мужам. Следует сначала этими пятичисленными словами: «Господи Иисусе Христе, помилуй мя »очищать ум и сердце и таким образом восходить на разумное ложе (то есть на сознательное пение и чтение псалмов и канонов). Потому что всякий новоначальный и страстный может молитву Иисусову разумно, в блюдении сердца творить, пения же никак, прежде чем не предочистится умной молитвой.

* * *

Научая тому, что молитвой Иисусовой могут заниматься и новоначальные с целью очищения сердца от страстей, старец Василий строго осуждает тех, кто запрещает умное делание новоначальным. Они «не только не принимают того, что говорится или пишется о внутреннем внимании, в котором и есть искусство моления на злые помыслы, но и сопротивляются и, выставляя себя учителями, говорят, что св. отцы не заповедали новоначальным умного делания, кроме одного псалмопения, тропарей и канонов, действуемых устами и языком. И, несмотря на то, что они говорят и учат об этом неверно, все их слушают, потому что для такового их моления не требуется обучения или отречения от мирских похотей, но всякий, если только захочет, может так молиться, будет ли он монах или мирянин. Священное же умное делание, которое есть славное и богоугодное искусство из искусств и в котором нельзя иметь успеха без отречения от мира с его похотями и без долгого наставления и обучения, весьма поэтому оскудело среди монахов.

* * *

Возражая тем, кто говорит, будто сначала нужно очистить телесные чувства, то есть зрение, обоняние, вкушение, слово, осязание, чтобы не согрешал ими человек, и тогда только, хорошо очистившись, начинать умную молитву, старец Василий пишет: «Друзья! Никто не против очищения телесных чувств, но говорим о том, что если отделять очищение чувств от умного делания, то получится большое несогласие. Ты устанавливаешь расстояние и время, отделяя хранение внешних чувств от обучения умной молитве, и тем свидетельствуешь, что не знаешь порядка сердечного делания.

Знающие же опыт умной молитвы не разделяют временем одно от другого, но устанавливают одновременное и совместное их обучение, погружая ум в час молитвы внутрь сердца, укрощают волнение чувств, не попуская уму восходить на них.

Ты же от крайнего зазрения совести устанавливаешь расстояние и время примирению ее с Богом, и этим показываешь, что достижение бесстрастия бывает прежде обучения умному деланию или выше его. И отсюда у тебя выходит, что ты не только не начнешь когда-либо умного трезвения, но и от Самих Святейших Таин будешь уклоняться. Ибо никто, не примирившись прежде с Богом, не приступает к Причащению. О примирении совести говорю не от себя, но само исповедание св. отцов предлагаю. Ибо они чем ближе приближались к Богу, тем видели себя большими грешниками.

Иерей. Вы очень хорошо, просто и убедительно отвечаете на мой вопрос, но как же, все-таки, некоторые наставники Иисусовой молитвы строго-настрого запрещают тем, кто еще не очистился от страстей, касаться сердца и искать сердечное место?

Инок. Если эти наставники говорят о необходимости предварительного очищения от страстей для прохождения Иисусовой молитвы, то, очевидно, они имеют ввиду не делательную, трудовую молитву новоначальных, а зрительную, или созерцательную молитву совершенных, которая, по общему мнению отцов, действительно невозможна без предварительного очищения от страстей, как об этом свидетельствует и великий старец Паисий Величковский, о чем мы уже говорили.

* * *

Если же живущему по страстям и запрещается касаться божественного умного делания, то только в том случае, когда они хотят оставаться в своем страстном устроении и не думают бороться со своей страстью. Человек, сознательно находящийся на стороне страстного, страстен весь и Богу противен. Человек же, сущий на стороне бесстраст ного, хотя в нем и есть страсти, которые борют его, непротивен Богу ради отвращения к страстям и желания делать не по ним, а по воле Божией.

Тем же, кто сопротивляется страсти, борется с нею, не хочет действовать по ней, скорбит и подвизается, им во всяком случае можно и должно обучаться умному деланию, потому что они очищаются вседневной благодатью Христовой через умную молитву и ежечасное покаяние.

Иерей. Позвольте предложить вам еще следующий вопрос: если, как говорит старец Василий, и новоначальные делатели Иисусовой молитвы должны совершать свою молитву в глубине сердца, борясь там со своими страстями и помыслами, как это делают и преуспевшие в молитве, тогда и у тех и у других одинаково молитва их будет внутрисердечной. Как же тогда понимать разделение Иисусовой молитвы на устную, умную и сердечную? Ведь у всех она оказывается одинаково внутрисердечной.

Инок. Нужно различать разного рода сердечную молитву. Припомните слова епископа Феофана в одной из предыдущих наших бесед о свойствах истинной молитвы. Он говорит, что во всякой истинной молитве должны участвовать и тело, и ум, и сердце. Только такая молитва и есть настоящая, полная молитва. Так называемая устная молитва, гласно или безгласно совершаемая, непременно должна совершаться при участии ума и сердца. Ум должен внимать словам молитвы, а сердце должно откликаться на нее своим чувством. Если устная молитва совершается без участия ума и сердца, то, по словам епископа Феофана, она даже и не есть молитва.

У людей, еще не окрепших в молитве, бывает так, что уста произносят слова молитвы, а ум блуждает не весть где, внимание рассеяно, сердце остается холодным к словам молитвы. В том и состоит подвиг молитвы, чтобы приучить ум свой внимать словам молитвы неотходно, а сердце приучить откликаться на слова молитвы чувством.

Первоначальная молитва, в которой преобладает устная сторона, очень постепенно становится молитвой умной и умносердечной. И только тогда она и становится настоящей молитвой. Различие наименований – устная, умная, сердечная – определяется не тем, что каждый вид молитвы может существовать отдельно; такой молитвы и не бывает. Различие же определяется степенью участия ума и сердца в молитве. При малом их участии молитва бывает преимущественно «устная». Когда внимание ума становится неотходным от слов молитвы, тогда молитва справедливо называется «умной». Когда же и сердце сливается своим чувством со словами молитвы, тогда молитва становится «сердечной».

Все это происходит в пределах делательной молитвы, то есть совершаемой при усилиях самого молящегося. Из сказанного вы можете видеть, что наименование молитвы устной, умной и сердечной имеет свое основание, хотя молитва (настоящая молитва) и должна всегда совершаться в сердце.

Иерей. Теперь я хотел бы, чтобы вы подробнее разъяснили о молитве делательной и созерцательной, и особенно о видениях, о которых упоминает старец Паисий, ссылаясь на преп. Григория Синаита.

Инок. Старец Паисий всю совокупность молитвы разделяет на две части: одна есть молитва новоначальных, принадлежащая деянию; другая есть молитва совершенных, принадлежащая видению. Деяние есть восход к видению. Старец подробно перечисляет все те делания, которые входят в содержание деяния и которые находятся в зависимости от человеческого самовластия и произволения. Сюда входит и умная молитва, то есть делательная Иисусова молитва.

Об участии человеческого произволения в молитве созерцательной старец Паисий не говорит, ибо эта молитва совершается уже за пределами человеческого произволения.

Таким образом, весь труд делателя молитвы должен быть обращен на тщательное прохождение деятельного подвига, и этому труду он должен посвятить всю свою заботу. К молитве же созерцательной никто не должен стремиться самовольно. «Дерзкий и самонадеянный, – пишет старец Василий, – в гордости стремится достигнуть преждевременно зрительной молитвы. Такового сатана удобно опутывает своими сетями, как раба своего. И что нам стремиться к высокому преуспеянию в умной и священной молитве, которой, по слову преп. Исаака, едва сподобляется один из тьмы? Довольно, довольно для нас, страстных и немощных, хотя след умного безмолвия познать, то есть делательную умную молитву, при помощи которой прилоги вражии и злые помыслы прогоняемы бывают от сердца и которая есть подлинное дело новоначальных и страстных монахов. И не следует нам унывать о том, что немногие сподобляются зрительной молитвы, ибо нет неправды у Бога. Только да не ленимся идти путем, ведущим к этой священной молитве, будем делательной молитвой сопротивляться прилогам, страстям и злым помыслам. И таким образом скончавшимся нам на пути святых, удостоимся и жребия их, хотя бы здесь и не достигли совершенства.

Мы нисколько не осудимся за зрительную молитву, если не удостоимся ее по немощи нашей. Об умном же и сердечном хранении, каковым можно противостать диаволу и злым помыслам, побеждая их не своей силой, а страшным именем Христовым, потому что носим Христа внутри себя по дару Святого Крещения, но не умеем, а вернее, не хотим научиться призывать Его на помощь в час брани. Многие из древних, а не только нынешние, умерли, не сподобившись при жизни зрительной молитвы, но это не должно вызывать сомнения, ибо нет места неправде у Бога, и Он во всяком случае за труды их, которыми они потрудились, идя истинным отеческим путем делательной молитвы, дает им в час смерти или по смерти действие зрительной молитвы, с которой они, как пламень огненный, проходят воздушные мытарства. Они получают жребий свой с теми святыми, которые, по апостолу, не прияв здесь обетования, трудились всю жизнь свою во уповании.

Итак, молитва созерцательная не зависит от человеческого произволения. От человеческого произволения она зависит постольку, поскольку человек успевает усердием в делательной молитве очистить сердце свое от страстей. Но и при этом условии дарование созерцательной молитвы всецело зависит от усмотрения Божия.

Было бы безумной дерзостью с нашей стороны, имея неочищенный от страстей ум, принимать на себя объяснение или истолкование видений то есть самовольно и недостойно входить в область зрительной молитвы, куда может ввести только Сам Бог тех, кто достиг чистоты сердца. Но мы можем сделать другое, для нас доступное, а именно: рассмотреть дарованные нам Богом способы познания вещей и выяснить, каким способом познания человек познает, когда то дано ему Богом, вещи мира невидимого, сокровенного, небесного. Это и есть тот предел, до которого мы можем дойти при нечистоте нашего ума и за который мы не можем перейти самовольно, не имея брачной одежды.

* * *

Итак, «первый путь »познания окружающих нас вещей – свидетельство наших внешних чувств: зрения, слуха, осязания и т. д. Этим путем мы познаем внешние формы окружающих нас предметов.

«Второй путь »познания – рассудочные соображения и заключения нашего ума. Ум, пользуясь тем материалом, который предлагают ему чувства, строит на них здание своих познаний о мире. Таковы те два способа познания, какими мы обыкновенно пользуемся в нашей повседневной жизни и в наших научных выводах.

Но есть еще и «третий путь »познания, путь внутреннего зрения, открывающегося в нас благодатью Божией, и свойственного только людям, достигшим чистоты сердца, по слову Господа: «чистии сердцем Бога узрят». Впрочем, по особому смотрению Божию, в целях промыслительных, это внутреннее зрение может открываться и у людей, еще не достигших чистоты сердца. Та область видений, или созерцаний, о которой говорит преп. Григорий Синаит, познается именно этим третьим путем внутреннего зрения. Принимая это во внимание, мы не должны понимать упомянутые видения как некоторые внешне видимые явления, воспринимаемые нашими внешними чувствами – зрением, слухом, осязанием и т. д. Не должны также понимать их и как рассудочные заключения и соображения нашего ума об основных догматах нашей христианской веры. Мы должны понимать их как созерцания внутреннего зрения, не передаваемые на языке наших внешних чувств и наших логических формул.

Это созерцания того рода, о которых апостол Павел писал Коринфянам: «Знаю человека во Христе, который назад тому четырнадцать лет (в теле ли, не знаю, вне ли тела, не знаю, Бог знает) восхищен был до третьего неба. И знаю о таком человеке (только не знаю, в теле, или вне тела, Бог знает), что он был восхищен в рай и слышал неизреченные слова, которых человеку нельзя пересказать» (2 Кор. 12, 2–4).

* * *

Чтобы еще более уяснить ваш вопрос, приведу вам повесть о некотором юноше, рассказанную преп. Симеоном Новым Богословом в Слове его о вере.

* * *

Был в Константинополе юноша лет двадцати, благообразный телом, но еще более душой и сердцем. Познакомился он с некоторым мужем святым, иноком одной из Константинопольских обителей, и, открыв ему все тайны сердца своего, сказал, что усердно хочет спастись и великое имеет желание оставить мир и сделаться иноком.

Честнейший старец одобрил это намерение, преподал ему нужные наставления и дал прочитать книгу св. Марка подвижника. Юноша принял эту книгу, как из рук Божиих, в полной уверенности, что получит от нее великую себе пользу, и, придя домой, тотчас принялся читать ее с благоговейным вниманием. Прочитал всю трижды и четырежды и после все еще не выпускал ее из рук. Он напитался из нее духовной пищей и все еще хотел питаться.

Однако из всего содержащегося в книге той он избрал себе в руководство три только главы, которые и положил исполнять со всем вниманием, неопустительно. Первая: если желаешь исцелиться душе твоей, всяким хранением храни совесть свою чистою, чтобы она ни в чем не обличала тебя. И какие бы дела ни внушала она тебе делать, делай их, не тяготясь, и получишь пользу. Вторая: ищущий и чающий получить действие Святого Духа прежде исполнения заповедей Божиих подобен купленному рабу, который просит у господина своего себе свободы в тот самый час, когда тот еще только расплачивается за него. Третья: кто молится только устами и не стяжал еще разума духовного и не умеет молиться умно, тот подобен слепому, который вопиял: «Сыне Давидов, помилуй мя! »Кто же стяжал разум духовный и молится умно, тот подобен тому же слепцу, но уже исцеленному от слепоты, когда он, получив просвещение очей своих, увидел Господа и уже не именовал Его Сыном Давидовым, а исповедал Сыном Божиим и поклонился Ему, как подобало.

Эти три главы по душе были юноше тому, и он принял извещение в сердце своем, что незаметно получит великую пользу, если будет внимать своей совести, что насладится дарами Духа Святого и получит силу от Него, если будет хранить заповеди, и что, по дару Духа Святого, сподобится того, что отверзутся очи его и он узрит Господа. Упование увидеть неизреченную красоту Господню уязвило сердце его любовью к ней, и он возымел великое желание узреть ее. И однако ж он ничего особенного не делал, а только всякий вечер, отходя ко сну, не прежде ложился на одр свой, как совершив молитву и поклоны, как заповедал ему старец тот. Так прошло несколько времени. В один вечер, когда исполнял он старцево молитвенное правило, совесть сказала ему: сотвори и еще другую такую же молитву и поклоны, говоря: «Господи Иисусе Христе, помилуй мя! »много кратно, сколько можешь. Он охотно внял совести и усердно исполнил, что она внушила ему, веруя, что Сам Бог говорил ему через совесть. С того времени он уже никогда не ложился на одр свой прежде, чем не исполнит всего, о чем говорила ему совесть, что он может то исполнить. Это одно и мог он делать, ибо на нем лежало управление домом одного вельможи и днем он не имел свободного для молитвы времени, только вечером всегда уже молился он столько, сколько понуждала его совесть. Мало-помалу начало согреваться сердце юноши и очи источать слезы умиления. Творил он частые коленопреклонения, воссылал молитвы и к Богоматери с воздыханиями и болезнью сердечной. Помышляя, что предстоит пред Господом, он мысленно припадал к пречистым ногам Его и со слезами умиления умолял Его умилосердиться над ним, как над слепым, и даровать свет умным очам его. День ото дня росла и светлела молитва его и, углубляясь, длилась иногда до полуночи. Неподвижно стоял он тогда, как столп какой, и очей своих не обращал туда и сюда, чтобы видеть что-нибудь, а стоял с великим страхом и трепетом, не дремля, не тяготясь, не унывая. В один вечер, когда молился он по обычаю и в уме своем говорил мысленно: Боже, милостив буди мне, грешному! – внезапно осенил его умный свет божественный. Будучи пленен таким видением, юноша забыл себя и не понимал на земле ли он, или на воздухе; весь мир исчез пред ним, и сам он весь изменился, быв проникнут тем Божественным действием, и исполнен слез и радости неизреченной, которая не отходила от него и тогда, когда он пришел в себя. Всю эту ночь он не спал; сон и на ум не приходил ему от сладости духовной, наполнявшей сердце его. После этого сладость умиления уже не отходила от сердца его и отгоняла от него всякий мирской и плотской помысл. Он стал ко всем вещам бесчувствен до того, что сон и пища не приходили ему на ум, и он проводил в посте и бдениях многие дни. Дивно и достохвально, что двадцатилетний юноша, озабоченный делами житейскими и мирскими и кроме них ни о чем высшем не помышлявший, а только малое нечто слышавший от старца и те три слова усвоивший из душеспасительной книги, малым тем подвигом, который нес с искренней верой и упованием, в короткое время достиг такого совершенства духовного, что пленен был в видение умное, сподобился божественного просвещения и вкусил сладости духовной, облегчившей ему весь последующий путь жизни. Так и юность не вредит, когда она исполнена страха и вожделения божественного, и жизнь среди мира в самом шумном городе не помешает нам творить заповеди Божии и преуспевать в жизни духовной, если только имеем усердие!

Преп. Симеон Новый Богослов

Такие промыслительные случаи бывали и с другими делателями молитвы. Одному делателю молитвы дано было в некоторый момент для его духовного укрепления с необыкновенной усладительностью пережить чувство живого присутствия Божия в мире на всяком месте. Это чувство наполнило душу его такой любовью ко всему сущему, что он, казалось, готов был целовать и самую землю.

Иерей. Простите, батюшка, мне хочется сказать, что и в произведениях наших светских писателей иногда проявляется то же удивительное чувство прикосновения к иным мирам, понимание языка природы, сладостное чувство любви ко всему сущему и желание упасть на землю и целовать ее и омывать ее слезами умиления и благодарности к Богу. Я вспоминаю и свои собственные переживания, когда я, будучи еще молодым человеком, любил странствовать пешком по святым местам. Идешь, бывало, в тихий жаркий полдень, одинокий, по необъятной равнине, покрытой поспевающей рожью, и в этой глубокой тишине и уединении вдруг почувствуешь всю таинственную глубину беспредельного мира. Страх и трепет наполнит душу, и вспоминаются слова патриарха Иакова: «Страшно место сие: несть сие, но Дом Божий, и сия врата небесная».

Инок. У каждого человека, созданного по образу и подобию Божию, существует естественное чувство и тяготение к Богу. Но это естественное тяготение надо отличать от благодатного прозрения в тайны жизни небесной. Я сейчас приведу вам пример того, как можно, пребывая неисходно в своей келье, зреть внутренними очами величие Божие. Вот слова об этом преп. Симеона Нового Богослова: «О, чудо! какое слово сие изглаголет, ибо это страшно воистину и свыше всякого слова! Вижу свет, которого не имеет мир, и, сидя в келье, вижу внутрь себя Творца мира, и беседую с Ним, и люблю Его, и питаюсь единым боговидением, и, соединившись с Ним, превосхожду небеса; где же тогда тело? Не знаю, ибо Господь меня любит и в Самого Себя приемлет, и на объятиях скрывает, и, будучи на небесах, в то же время и в моем сердце, и здесь и там виден мне. Владыка являет меня не только равным Ангелам, но и преимуществующим пред ними, ибо, Невидимый для них и Неприступный Существом, мне виден бывает и с моим соединяется существом. Это есть то, о чем возвещает апостол: «что око не виде, и ухо не слыша, и на сердце плотяно не взыде» (ср.: 1 Кор. 2, 9), и, пребывая в этом, не только не хочешь выйти из кельи, но желал бы укрыться в глубине земли, чтобы и там, вне всего мира, созерцать Бессмертного Владыку и Создателя».

Согласно с преп. Симеоном Новым Богословом, и преп. Исаак Сирин говорит, что когда отымется у человека покрывало страстей от мысленных его очей и узрит он сию неизреченную Славу, внезапно ум его возвышается до ужаса, и если бы Бог не положил предела в сей жизни такому состоянию и не определил бы сколько в нем оставаться, – то если бы допущено было продолжаться оному и во всю жизнь человека, никогда не захотел бы он выйти из сего дивного видения. Но так устроил Бог по Своей милости, чтобы на время умалялась благодать Его во святых, дабы могли они промышлять и о братии своей служением слова, поучающего благочестие. Вкусившие однажды, в мертвенном сем теле, бессмертной пищи, и в маловременном мире сподобившиеся отчасти той радости, которая предуготовляется в Небесном Отечестве, уже не могут прилепляться красным мира сего или бояться чего-либо скорбного и лютого, но с апостолом дерзают восклицать: «ничтоже возможет нас разлучити от любви Божией» (Рим. 8, 39).

* * *

Свидетельство о подобном состоянии находим и у преп. Макария Великого.

«Иногда во весь день чем-нибудь занятый, на один час посвящает себя молитве, и внутренний его человек с великим услаждением восхищается в молитвенное состояние, в бесконечную глубину оного века, так что всецело устремляется туда парящий и восхищенный ум. На это время происходит в помыслах забвение о земном мудровании, потому что помыслы насыщены и пленены божественным небесным, беспредельным, непостижимым и чем-то чудным, чего человеческим устам изречь невозможно.

В этот час человек молится и говорит: о, если бы душа моя отошла вместе с молитвою! Человеку надобно, так сказать, пройти двенадцать ступеней и потом достигнуть совершенства. В иное время, действительно, достигает он этой меры и приходит в совершенство. А потом благодать снова начинает действовать слабее, и человек нисходит на одну ступень, и стоит уже на одиннадцатой. А иной, богатый благодатью, день и ночь стоит на высоте совершенства, будучи свободен и чист, всегда пленен благодатью и превознесен. И такой человек, которому показаны оные чудеса и который изведал их опытно, если бы так было с ним всегда, не мог бы уже принять на себя домостроительства Слова или иного какого бремени, не согласился бы ни слышать, ни заботиться о себе и об утреннем дне, но только стал бы сидеть в одном углу в восхищении и как бы в упоении. Посему-то совершенная мера не дана ему, чтобы мог он заниматься попечением о братии и служением Слову».

* * *

Инок. Сказанное мною о созерцательной молитве вы должны понимать только как некоторое предварительное понятие об этой молитве, отнюдь не выражающее самой сущности дела, доступной познанию лишь по особому действию божественной благодати. Это есть, так сказать, лишь внешний осмотр того храма созерцательной молитвы, внутренность которого доступна лишь особым избранникам Божиим. Твердо и смиренно вы должны хранить это сознание в своем сердце.

Иерей. Благодарю вас, отче! Следующий вопрос, на который я хочу попросить вашего разъяснения, есть вопрос о теплоте, которой сопровождается молитва. Вы уже говорили об этом во второй беседе, но мне хочется еще раз услышать важное и для меня, и для других разъяснение различия между теплотой естественной, теплотой благодатной и теплотой, возбуждаемой диаволом.

Инок. Теплота чувства должна всегда сопровождать искреннюю и истинную сердечную молитву, так оно и бывает у людей молящихся с искренней верой и в простоте сердца. Но подвижники, действительно, различают разные виды теплоты, и среди них даже такую, которая исходит от диавола. Об этом следует знать делателю молитвы.

Различие между теплотой естественной и благодатной вы можете уяснить себе из наставления епископов Феофана и Игнатия, а также и из слов старца схимонаха Василия, из которых вы узнаете и о теплоте бесовской.

* * *

Теплота настоящая – дар Божий. Но есть и натуральная теплота, плод собственных усилий и свободных настроений. Они отстоят друг от друга, как небо от земли. Какая у вас теплота, это не видно. После откроется. – Мысли утомили – не дают установиться вниманием перед Богом. Это знак, что ваша теплота не Божия, а своя. Первый плод Божией теплоты есть собрание мыслей воедино и устремление их к Богу неотходное. Тут бывает то же, что с кровоточивой, о которой повествует Евангелие. У той «ста ток крове», а тут останавливается ток помыслов. Итак, что же нужно? Держа свою натуральную теплоту, ни во что ее вменять, а только приготовлением некиим к Божией теплоте почитать; затем болезновать о скудости Божьего действия в сердце и в болезни молить Господа непрестанно.

Еп. Феофан

Иисусова или другая какая краткая молитва – дело хорошее, если навязнет на язык. Позаботьтесь только при этом не в голове быть вниманием, а в сердце, и будьте так не во время только стояния на молитве, но и во всякое время. Потрудитесь образовать в сердце будто болячку какую. Труд постоянный скоро сделает это. Тут ничего нет особенного. Это натуральное дело (то, что болячка покажется). Но от этого собранность более будет. А главное то, что Господь, видя труд, дарует потом и Свою благодатную молитву. Тогда пойдут в сердце свои порядки.

Еп. Феофан

Для того, чтобы ум держался на одном при употреблении краткой молитвы, надобно свесть его вниманием в сердце: ибо, оставаясь в голове, где происходит толкотня мыслей, он не успеет сосредоточиться в одном. Когда внимание сойдет в сердце, то привлечет туда в одну точку все силы души и тела. Это сосредоточение всей человеческой жизни в одно место тотчас отзывается там особым ощущением. Сие ощущение и есть начало будущей теплоты.

Еп. Феофан

Ощущение сначала легкое, все увеличивается, крепнет, углубляется, и из холодного, каково оно вначале, переходит в теплое чувство и держит на себе внимание. И происходит, таким образом, что сначала внимание держится в сердце напряжением воли; силой своей внимание порождает теплоту в сердце; теплота же сия затем держит внимание без особого его напряжения. Они затем друг друга поддерживают и должны пребывать неразлучно, ибо рассеяние внимания охлаждает теплоту, а умаление теплоты ослабляет внимание.

Еп. Феофан

Закон духовной жизни – держи сердце в чувстве к Богу и всегда будешь в памяти Божией. Его выразил где-то Иоанн Лествичник. Теперь вопрос: духовная ли эта теплота? Нет, не духовная, а обыкновенная, кровяная. Но как держит внимание ума в сердце и через то способствует развитию там духовных, указанных прежде, движений, то она называется духовной, в том, однако же, случае, если не сопровождается сластью похотной, хотя бы легкой, но держит душу и тело в трезвенном настроении.

Еп. Феофан

Если же теплота, сопровождающая молитву Иисусову, не сопровождается духовными чувствами, то ее не следует называть духовной, а просто теплотой кровяной; и она, будучи таковою, не худа, если не соединена со сластью похотной, хотя легкой; а если соединена, то худа и должна подлежать изгнанию. Эта неправость бывает тогда, когда теплота ходит ниже сердца.

Вторая неправость та, когда, полюбив сию теплоту, ею все ограничивать, не заботясь о чувствах духовных, даже о памяти Божией, а лишь о том, чтобы была теплота.

Еп. Феофан

Эта неправость возможна, хотя не у всех и не всегда, но по временам. Нужно заметить сие и исправить, ибо в таком случае останется одна кровяная теплота, животная. Не должно сию теплоту почитать духовной или благодатной. Духовной можно назвать сию теплоту только тогда, когда она сопровождается духовными, молитвенными дви же ниями. Кто без них называет ее духовной, тот допускает неправильность. Кто называет ее благодатной, еще более неправ. Благодатная теплота особая есть, и она собственно есть духовная. Она отрешена от плоти и в теле не производит заметных изменений, и свидетельствуется тонким сладким чувством. По сим чувствам всякий легко может определить и различить теплоту. Это каждому следует сделать; стороннему тут нет дела и места.

Еп. Феофан

Некоторые особые движения в теле и духе бывают от молитвы, но не у всех молитвенников одинаковы, а у одних такие, у других иные; следовательно, на них нечего останавливаться.

Еп. Феофан

У иных совсем никаких особенностей не бывает, а идет молитва тихо, даже во всей силе. И это самый лучший и безопасный удел! Если же иногда бывают телесные движения или ощущения какие-либо при молитве и теплоте, не обращать на них внимания; они к существу дела не относятся и бывают разными у разных лиц. Все же внимание обратите на духовные действия и чувства: они будут проходить по душе и телу, как утренняя, приятная прохлада.

«Еп. Феофан» Во время навыка умной в сердце молитвы ко Господу вместе с собиранием внимания в сердце советуют несколько стеснять дыхание и сводить к груди напряжение мышц, считая это не существенной необходимостью, а приспособлением тела к умному деланию. И само по себе, по связи души с телом, умное напряжение должно воздействовать на сердце, а тем более при сказанном приспособлении. Оно показывается вскоре в крови, а от крови переходит на нервы. Раздражение, происходящее при этом, приятно, и неопытными, каковы почти все начинающие, может быть и бывает почитаемо следствием, необходимо следующим за действием благодати в сердце. Этого мнения довольно, чтобы не только не отклонять, но и усугублять сказанное раздражение. Тут ничего пока нет худого и опасного, кроме того неправого мнения, что это есть действие благодати.

Еп. Феофан

Мокрое полотенце класть на грудь? Кто-то делает из ныне подвизающихся. И писал ко мне. Это не относится к делу молитвы, а к тем случаям, когда разгорается кровь сердца при искусственном делании молитвы, чтобы умалить жар крови. Этот жар не духовное явление, а кровяное, и происходит от неумеренного употребления искусственных приемов при молитве Иисусовой. Кроется при сем и то, что они искусственное делание Иисусовой молитвы почитают главным делом и кровяную теплоту сердца при сем – настоящей духовной молитвой Иисусовой. Кто так думает, тот в прелести.

Еп. Феофан

Теплота, являющаяся от усиленного, вещественного подвига, также вещественна. Это – теплота плотская, кровяная, в области падшего естества. Неопытный подвижник, ощутив эту теплоту, непременно возомнит о ней нечто, найдет в ней приятность, услаждение, в чем начало самообольщения. Не только не должно думать чего-либо особенного об этой теплоте, но, напротив, должно принять особенные меры предосторожности при появлении ее.

Еп. Игнатий

Некоторые, пришедши в это состояние и не понимая совершающегося с ними, вдались в смущение, в уныние, в отчаяние, как это известно из опыта. Между тем, эта страшная прелесть есть ни что иное, как прилив крови, происшедший от усиленного, невежественного употребления вещественных пособий. Этот прилив легко может уврачеваться в два-три дня прикладыванием к воспалившимся частям полотна, напитанного водой.

Еп. Игнатий

При опытном наставнике употребление вещественных пособий мало опасно, но при руководстве книгами оно очень опасно: легко впасть по неведению и неблагоразумию в прелесть и другие роды душевного и телесного расстройства. Некоторые же, увидев вредные последствия безрассудного подвига и имея о молитве Иисусовой и сопут ствующих ей обстоятельствах лишь поверхностное и сбивчивое понятие, приписали эти последствия не неведению и безрассудству, но самой всесвятой молитве Иисусовой. Может ли что быть печальнее, бедственнее этой хулы, этой прелести?

Еп. Игнатий

Необходимо распознавать умным чувством и теплоту в молитве: какая изливается в сердце от Бога, как миро благовонное, через Святое Крещение, и какая привзошла к нам от преступления прародителей, и какая возбуждается диаволом.

Первая теплота только в самом сердце с молитвой начинается и в сердце же оканчивается с молитвой, подавая душе удостоверение и плоды духовные. Вторая же имеет начало и конец в почках, принося душе жесткость, студеность и смущение. Третья, возникая от смешения с похотным движением, распаляет сердце и члены блудным желанием, пленяя ум в скверные помыслы, что каждый тщательный делатель может скоро заметить и распознать. И хотя враг внутрь чресл и покушается по своему желанию призрачно представлять духовное, вместо теплоты духовной наводя свое жжение, вместо веселия возбуждая радость бессмысленную и сласть мокротную, и побуждает принимать обольщение, как действительную благодать, но время, опыт и чувство научают его распознавать.

Схимонах Василий

* * *

Инок. Все вышеизложенное, надеюсь, поможет вам ясно различать бывающую при молитве теплоту – благодатную, естественную и приходящую от диавола.

Иерей. Теперь у меня остается еще один вопрос, на который я хотел бы получить от вас особенно подробное и всестороннее разъяснение, именно вопрос о прелести, бывающей при неправильном прохождении умного делания и Иисусовой молитвы.

Этот вопрос меня особенно занимает потому, что я знаю немало людей, которые, будучи совершенно незнакомы ни с умным деланием, ни с Иисусовой молитвой, испытывают непонятный и безотчетный страх уже перед одними только этими словами, будучи уверены, что занятие умным деланием и Иисусовой молитвой заключает в себе величайшую опасность и неизбежно приводит к самым печальным последствиям. Многие полагают, что люди, занимающиеся этим деланием, теряют правильное и здоровое религиозное устроение, запутываются в ложных, нездоровых, мечтательных религиозных ощущениях и переживаниях, от которых в конце концов совершенно повреждают рассудок. Чтобы разъяснить думающим так их заблуждение и рассеять их ложные и неосновательные страхи, я сам должен иметь об этом предмете, то есть о бывающей при умном делании прелести, ясное понятие – ясно сознавать, что такое прелесть, отчего она происходит, в какой мере ее бояться и как можно избежать ее?

Инок. Указанные вами страхи и предубеждения против Иисусовой молитвы, имеющиеся у людей, которые, как вы указали, совершенно незнакомы с этим деланием, настолько же неосновательны, как и имеющееся у некоторых предубеждения против чтения Библии. Библия есть слово Божие. Какую же опасность может заключать в себе чтение слова Божия, о котором Господь Иисус Христос сказал: «Исследуйте Писания… они свидетельствуют о Мне»? И апостол Павел: «Все Писание богодухновенно и полезно для научения, для обличения, для исправления, для наставления в праведности» (2 Тим. 3, 16). И не само ли Евангелие свидетельствует о силе и действенности Иисусовой молитвы (см.: Мф. 15, 22; 20, 30, 31)?

Вражда против делания молитвы Иисусовой со стороны тех, кто не понимает ее сущности и смысла, существовала с давних пор. Преп. Григорий Синаит, учивший об умном делании, был встречен враждебно афонскими иноками. Старцу Паисию Величковскому пришлось три раза письменно выступать против хулителей Иисусовой молитвы: один раз на Афоне и два раза в Молдавии. В приведенных нами его «главах об умной молитве» он подробно излагает свои доводы в защиту умного делания, и мне нет надобности повторять их. Нам следует остановить наше внимание на том, что говорят опытные наставники Иисусовой молитвы о прелести, чем они объясняют возникновение прелести и как можно сохранить себя в безопасности от нее?

Но что же значит «впасть в прелесть?» Впасть в прелесть – это значит стать жертвой обмана или самообмана, имея при этом твердую уверенность, что находишься в истине, в то время как другие заблуждаются. Впасть в прелесть – это значит стать жертвой самообольщения и, будучи ослепленным гордостью, потерять даже способность сознать свое заблуждение. В этом и заключается особенная опасность прелести.

Напрасно, однако, думают, что впадение в прелесть бывает только с людьми, проходящими умное делание. Мы увидим из дальнейшего, что она может быть и у тех, кто не занимается умным деланием, а ограничивается псалмопением, канонами и тропарями. Прелесть возможна даже и вне религиозной области, но эта сторона нас не касается. Итак, что же говорят о прелести наставники умного делания? Начнем со старца схимонаха Василия. В предисловии на книгу блаженного Исихия он пишет: «Евангельское благовествование говорит: «Господи, не доброе ли семя сеял еси? Откуду убо возрастоша плевелы? »Ибо, как невозможно не подкрадываться злу к добру, так и к этому священному умному деланию приплетается прелесть, подобно плющу к дереву. Имеет же она начало от мнения и самочиния, врачевство которым – смирение, исследование Священного Писания и совет духовный, а не уклонение от обучения умному деланию.

Преп. Григорий Синаит говорит, что не должны мы бояться или сомневаться, призывая Бога; если же некоторые и совратились, повредившись в уме, то знай, что они пострадали от самочиния и высокоумия. Самый же вид и дело прелести заключается во вражеском участии в похоти внутренних чресл и, во-вторых, – в призраке в мечтании ума. Предостерегая от первого, он говорит: хотя враг и покушается внутри чресл, по своему желанию, показывать вид духовного, вместо теплоты духовной наводя свое жжение, и побуждает признавать свою прелесть, как благодать действующую, но время и опыт и чувство обнаруживают его. Показывая же опасность второго, научает, говоря: ты же, когда безмолвствуешь, никогда не принимай, если что увидишь чувственно, или умно, вне или внутри, хотя бы то был образ Христа, или Ангела, или вид святого, или свет, или огонь и прочее.

Преп. Григорий Синаит

Думают, что прелесть внешнему пению не примешивается. Однако, несомненно, что во всем, в пении ли, или в молитве одинаково прелесть имеет место по неискусству делателей, как сказал св. Иоанн Лествичник.

* * *

Испытаем и рассмотрим и измерим: какая сладость происходит в нас при псалмопении от блудного беса и какая от духовных слов и от заключающейся в них благодати и силы.

Преп. Иоанн Лествичник

Поя и молясь, наблюдай приходящую сладость, чтобы она не была растворена с отравою.

Преп. Иоанн Лествичник

Смотри же, не одинаково ли касается прелесть поющих, как и обучающихся молитвою; но так как не знающие умного делания одну только имеют заботу – окончить песненное правило, о помыслах же злых и кипении похоти не заботятся, то по этой причине они и не сознают, когда похоть сама по себе кипит и когда возбуждается вражеским участием, и не знают, как его избежать.

Преп. Иоанн Лествичник

Но, как говорит Писание, голоса врагов слышат, и принимают удары от них, но кто враги и почему они нападают, того не знают. Поняв из этого, что не умное делание бывает причиной прелести, но одно наше самочиние и высокоумие, не следует нам избегать его, ибо оно не прелесть нам приносит, а, наоборот, открывает умные очи к различению и познанию прелести, которую никто не может понять вовеки, не обучившись этому священному умному деланию, хотя бы он был и превеликий постник и безмолвник.

Преп. Иоанн Лествичник

* * *

Однако, слыша о великом милосердии Божием к нам, грешным, мы не должны самонадеянно и бесстрашно, без всякого смирения и посильного исполнения заповедей стремиться к этому умному священнодействию; но, разумея, что дерзость и отчаяние бывают от врага, решительно избегать и того, и другого. Таким образом, тщательно изучая Священное Писание и советуясь с опытными, смиренно и по силе обучаться этому умному деланию.

* * *

В предисловии на книгу преп. Григория Синаита старец Василий пишет: «Кто в послушании, с вопрошением и смиренномудрием ищет Бога, никогда не потерпит вреда благодатью Христовой. Ибо кто право живет и непорочно жительствует и удаляется от самоугодия и высокоумия, тому весь бесовский полк, хотя бы и бесчисленные против него поднял искушения, не может повредить, как говорят отцы. Которые же самонадеянно и самовольно ходят, эти в прелесть впадают.

Не на возбранение умного делания, но предостерегая нас от прелести, указывают нам св. отцы причины, по которым прелесть приходит. Преп. Григорий Синаит, повелевая не бояться и не сомневаться обучающемуся в молитве, приводит две причины прелести: самочиние и высокоумие. И св. отцы, желая сохранить нас невредимыми от самочиния и высокоумия, повелевают исследовать Священное Писание, научаясь от него, а также имея брата добрым советником.

Подобное же пишет старец Василий и в предисловии на книгу святого Григория Синаита.

* * *

Удивления и ужаса достойно то, что некоторые из знающих Писание не испытуют его, другие же, и не зная и не вопрошая, дерзают своим разумом на сие умное внимание, и при том еще и говорят, будто вниманием стоять и молитву творить должно в желательной части: то бо, глаголют, есть среда чрева и сердца. Это есть первая и самоизвольная прелесть. Не только молитвы и внимания не следует в этой части действовать, но и самую ту теплоту, которая приходит от похотной части на сердце в час молитвы, ни в каком случае не принимать.

«Старец Василий» Если же кто-нибудь дерзнет творить внимание снизу сердца, такового ум, возлегши весь на чреслах и оттуда смотря в глубину сердца и совершая молитву, прелюбодействует в сердце своем, распаляя члены свои сладострастием, и добровольно впускает врага внутрь себя, что есть явная прелесть, которой многие в нынешнее время по неведению приобщившись и пострадавши от нее, отказались обучаться умному деланию, говоря: это дело одних бесстрастных!

Старец Василий

Поэтому каждому должно сверху осенять умом сердце и, всегда смотря в глубину его, действовать молитву: ибо там есть, по Писанию, среда сердца, а не сбоку от персей, и на ней покоясь, как царь на высоте престола, ум может всегда удаляться от чресл и теплоту похотную прогонять обратно, в особенности же с высоты ее различать всех пресмыкающихся пред собою внизу, и одних отвращаться, других изгонять, третьих же, как младенцев вавилонских, убивать о камень, который есть Христос.

Старец Василий

Причина высокоумия заключается в безрассудном и безмерном посте, когда постящийся думает, что совершает добродетель, а не для целомудрия постится. К тому же дает повод и уединенная жизнь. Потому-то царским путем всегда и должен идти безмолвствующий, так как излишествующему во всем всегда легко сопутствует мнение, которому преемницей бывает прелесть.

Старец Василий

Как обременяемое множеством яств тело делает ум каким-то боязливым и склонным к злу, так и ум, изнемогающий от многого воздержания, делает унылой и нелюбимой зрительную часть. Поэтому необходимо соразмерять питание с состоя нием телесных сил: когда тело здорово – утеснять его, сколько потребно, а когда немоществует – питать его несколько. Ибо подви за ющемуся не следует ослабевать телом, но, насколько нужно, быть способным к подвигам.

Блаж. Диадох36

Нужно иметь тело здоровое, а не расслабленное, так как умное делание требует и телесной крепости. Поэтому необходимо всеми силами избегать и безмерного поста, и невоздержания. Таково рассуждение мудрых!

«Преп. Иоанн Лествичник» Творить молитву Иисусову, как все мы навыкаем делать, есть доброе дело. В монастырях это возлагается как долг. Стали бы разве возлагать, если бы это было опасно? Опасно то художество, какое придумали и приладили к сей молитве. Оно иного ввергает в прелесть мечтательную, а иного, дивно сказать, – в постоянное похотное состояние. Его потому надо и отсоветовать и запрещать. А сладчайшее имя Господа в простоте сердца призывать всем надо внушать и всех к тому располагать.

Еп. Феофан

Прелести нечего бояться. Она случается с возгордившимися, которые начинают думать, что как зашла теплота в сердце, то это уже и есть конец совершенства. А тут только начало, и то может быть непрочное. Ибо и теплота, и умирение сердца бывают и естественны, – плод сосредоточения внимания. А надо трудиться и трудиться, ждать и ждать, пока естественное заменено будет благодатным. Всяко, лучше всего, никогда не почитать себя достигшим чего-либо, а всегда видеть себя нищим, нагим, слепым и никуда не годным.

Еп. Феофан

Некоторые утверждают, что от упражнения Иисусовой молитвой всегда, или почти всегда последует прелесть, и запрещают заниматься этой молитвой. В усвоении себе такой мысли и в таком запрещении заключается страшное богохульство, заключается достойная сожаления прелесть. Господь наш Иисус Христос есть единст венный источник нашего спасения, единственное средство нашего спасения; человеческое имя Его заимствовало от Божества Его неограниченную, всесвятую силу спасать нас. Как же эта сила, действующая во спасение, эта единственная сила, дарующая спасение, может извратиться и действовать в погибель? Это – чуждо смысла! Это – нелепость горестная, богохульная, душепагубная! Рассмотри все Священное Писание: увидишь, что в нем повсюду возвеличено и прославлено имя Господне, превознесена сила его имени, спасительная для человека. Рассмотри писание отцов: увидишь, что все они, без исключения, советуют и заповедуют упражнение молитвой Иисусовой, называют ее орудием, которого нет крепче ни на небе, ни на земле, называют ее богоданным, неотъемлемым наследием, одним из окончательных и высших завещаний Богочеловека, утешением любвеобильным и сладчайшим, залогом достоверным. Наконец, обратись к законоположению Православной Восточной Церкви: увидишь, что она для всех неграмотных чад своих – и монахов, и мирян, – установила заменять псалмопение и молитвословие на келейном правиле молитвой Иисусовой. Что же значит пред единогласным свидетельством Священного Писания и всех святых отцов, пред законоположением Вселенской Церкви о молитве Иисусовой противоречащее учение некоторых слепцов, прославленных и прославляемых подобными им слепцами.

Еп. Игнатий

Прелесть, понятная для многих в ее ясных последствиях, должна быть изучаема, постигаема в самом ее начале: в мысли ложной, служащей основанием всех заблуждений и бедственных душевных состояний. В ложной мысли ума уже существует все здание прелести, как в зерне существует то растение, которое должно произойти из него по насаждении его в землю.

Еп. Игнатий

* * *

30

Литра – фунт (примерно 500 г).

31

Зелие – тр

32

Преподобный Нил Сорский, русский подвижник XV века, несколько лет странствовавший по Востоку, по Афонским и Константинопольским монастырям, возвратившись в Россию, явился здесь насадителем умного делания и скитского монашеского жительства со строгим нестяжательством. Для своих учеников он написал книгу об умном делании, которая называется «Предание учеником своим о жительстве скитском». Эта книга рекомендуется наставниками умной молитвы как необходимое пособие для новоначальных подвижников. Мы не приводим из нее выдержек, но рекомендуем прочитать ее полностью тем, кто интересуется умным деланием. Написана она по-церковнославянски, но имеется подробное ее изложение на русском языке еп. Иустина: «Преподобный и богоносный отец наш Нил, подвижник Сорский, и устав его о скитской жизни». Изд. Афонского Пантелеимонова монастыря. М., 1902.

33

Во времена старца Паисия особенным хулителем умной молитвы явился некоторый суеумный философ-монах, пребывавший в Мошенских горах в Молдавии. Против него в особенности и написан этот «Свиток», как назвал старец Паисий свою статью.

34

Во Святая святых.

35

Фессалонитский то же, что Фессалоникийский.

36

Блаж. Диадох – подвижник V в. Духовный писатель. Известны его творения: «Слово аскетическое», «Слово на Вознесение Господне», «Против ариан». Скончался мученической смертью.


Беседа 3 Беседа 4 Беседа 5