• Цвет полей:

• Цвет фона:


• Шрифт: Book Antiqua Arial Times
• Размер: 14pt 12pt 11pt 10pt
• Выравнивание: по левому краю по ширине
 
Проповеднический круг подвижных праздников Церкви. Слова, беседы и поучения — архимандрит Антонин (Капустин) Антонин (Капустин), архимандрит

Проповеднический круг подвижных праздников Церкви. Слова, беседы и поучения — архимандрит Антонин (Капустин)

 
Рейтинг публикации:
(4 голоса: 4 из 5)

Слова и беседы на воскресные, праздничные и другие, особенно чествуемые дни Постной и Цветной Триоди.

 

Слова и беседы на воскресные, праздничные и другие, особенно чествуемые дни Постной и Цветной Триоди

Слова, беседы и поучения на дни Постной Триоди

Беседа на евангельскую притчу о мытаре и фарисее

Лк.18:10-14

Не помолимся фарисейски, братие!…

Фарисей молился следующим образом: Боже! благодарю Тебя, что я не таков, как прочие люди, грабители, обидчики, прелюбодеи, или как этот мытарь: пощусь два раза в неделю, даю десятую часть из всего, что приобретаю… Сколько надо иметь самонадеяния, чтобы отозваться о себе подобным образом! И как можно забыться до такой степени! — думаем мы, особенно когда слышим выражение: или как этот мытарь. Нам хотелось бы от лица всего человечества выразить негодование на фарисея, который в христианском Мире издревле считался образцом гордости, был предметом всеобщего укора и посмеяния. Но нельзя не подумать иногда, что, может быть, в этом деле не всякий, слушающий притчу, имеет право быть судьей фарисея, что, может быть, фарисей был только откровеннее и искреннее других и по детскому тщеславию высказал то, что мы — его судьи — таим в глубине души; что, вероятно, он был не пустоименным ревнителем благочестия и сознавал, что трудом и подвигом стал выше той ступени, на которой стоят хищники, неправедники, прелюбодеи и на которой, может быть, и сам стоял прежде; и наконец, несомненно, что он был возвышен духом по крайней мере настолько, что занимался своим нравственным совершенством и за то, что имел, благодарил Бога.

Как не пожелать иногда, чтобы многие из обличителей его в этом случае походили на него! Чтобы вполне и по достоинству оценить всю незаконность фарисеева поступка, надобно понять дух притчи. Притча фарисея и мытаря относится к кругу жизни высшей, духовной, молитвенной. Фарисей и мытарь — это не гордость и смирение в обыкновенном их смысле, а два молитвенных расположения души — ложное и истинное. Св. Церковь, вводя нас в дух поста и сострадания Господу нашему, хочет, чтобы неточное начало его — молитва — не была нам во грех, а низвела в сердце наше глубокое покаянное чувство и оправдала нас. Не помолимся фарисейски, братие, — вот первые слова богослужебной книги Великого поста.

В духе Евангелия, по намерению Церкви и по указанию современных потребностей жизни последуем за ходом притчи.

Два человека вошли в храм помолиться: один фарисей, а другой мытарь. Время, в которое жил на земле Господь наш, во многих отношениях было не похоже на наше время. Тогда все в Иудее ожидали Христа и все были на страже своего спасения. Вера, богослужение и жизнь богоугодная делались нераздельными предметами всеобщего и самого живого внимания. Слова грешник и праведник не были тогда принимаемы только к сведению, как теперь. И для правды, и для греха было внешнее свидетельство, не всегда верное, но потому именно и вызывающее против себя строгий приговор Иисуса Христа. Фарисеи были учители народные, указатели праведности и греховности поступков людских, и по возможности сами представляли в себе образец праведников. Мытари по условиям жизни своей казались менее всех других подходившими под мерило праведности. Таково было положение дела, вызвавшее притчу Господню. Возвратимся к ней. Вот оба — и мнимый праведник, и мнимый грешник — вошли, говорит Господь, в храм помолиться. Остановимся пока на этом. Еще оба молитвенника для нас хороши, равно достойны уважения. Их обоих привлекло в церковь желание помолиться. Один переполнен был сознанием своей добродетели и спешил поблагодарить за то Бога, другой подавлен был чувством своей греховности и спешил испросить себе милости у Бога. Блаженное и боголюбезное дело все крайности жизни сводить к одной середине — молитве!

Фарисей, став, молился сам в себе так… Мытарь же, стоя вдали, не смел даже поднять глаз на небо; но, ударяя себя в грудь, говорил. Пока еще нет повода осудить фарисея и оправдать мытаря, займемся выводом уроков из того, что говорит Евангелие.

Приятно видеть, как храм Божий служит общим местом соединения всех верующих в единого Бога и принадлежащих к единому богоустроенному братству. В этом отношении наше время не разнится от времени Христова. Наш храм, как и храм ветхозаветный, устройством своим подает повод стать молящимся в нем одним на главном месте, другим издалеча. В этом мы опять сходимся с древними временами. Но в христианском храме, где с одной стороны должна быть воссылаема вечная и всем общая хвала Богу за тайну искупления нашего, вследствие которого все мы не таковы, как прочие люди: неверующие, лжеверующие, суеверные и т. п.; а с другой, от всех уст должно слышаться покаянное слово мытаря, оправданного и поставленного нам в пример Господом нашим; в таком храме должно бы, по-видимому, исчезать различие мест ближнего и далекого, фарисейского и мытарского… Между тем, различие это заметно. Христианский алтарь окружается обыкновенно именитостью, сановитостью, убранством и пышностью, а издалече стоит бедность, дряхлость, худородность…

Другое обстоятельство. Фарисей и мытарь вместе входят помолиться, становятся и стоят потом каждый на своем месте. В наших храмах можно бывает заметить другое: сначала все становятся впереди, потом, более нежели за половину службы, продолжающийся приток новых молитвенников оттесняет прежних, пока те, по необходимости, станут вдали.

Третье обстоятельство: ставший вблизи приточный молитвенник в себе молится (может быть, для того, чтобы не мешать богослужению), а издалеча стоящий позволяет себе бить в перси и говорить ко Господу. Мы часто бываем свидетелями противоположного. Ближайшее к священнодействию место, к сожалению, у нас нередко оглашается очень резким и иногда очень продолжительным говором, не направленным ни к Богу, ни к священнодействию, не истекающим ни из нужды, ни из веры. Еще одно обстоятельство: когда Господь замечает, что издалеча стоявший не смел очей возвести на небо, то дает этим знать, что вблизи ставший смотрел на небо И, конечно, лицом обращен был к святилищу Бога, с Которым беседовал. Опять разница с нами. У нас очами не для чего искать Бога — несмотря на это, зачем-то они разбегаются по всему храму; может быть, затем, чтобы договорить то, чего не может высказать язык, разделяемый пространством и заглушаемый пением.

Братия мои! Что же это за молитвенники, о которых мы говорим теперь? Мы негодуем на фарисеев, осуждая их неразумную молитву, следовательно, не хотим иметь с ними ничего общего; но особенное исключительное место, особенное право приходить и выходить, передвигать и отталкивать, особенная вольность слова, взгляда, движения, отделяющая резкой чертой вблизи ставших от стоящих издалеча, — не говорят ли о каком-то своего рода фарисействе, хотящем управлять в церкви правилами приличия и обращения, также говорящем внутренне: Не таков, как прочие люди, или как этот мытарь… только, может быть, забывающем поблагодарить за то Бога? И не обидно ли видеть, что древнее фарисейство если и казалось мелочным, то всё же занималось предметами высокой важности, а новое наше занято мелочами и мелочами самыми пустыми! Не помолимся фарисейски, братие!

После того, как осмотрены нами внешние случайности молитвы, войдем в ее внутреннее. Боже! благодарю Тебя, — начинает один молитвенник. Боже! — просто говорит другой. Оба начинают одним и тем же словом молитвоносным и благодатным, но вслед за этим расходятся и молятся каждым своим образом. Чем менее сказано о фарисее, тем более он сам говорит о себе. Напротив, чем подробнее описано положение мытаря, тем сокращеннее его собственное слово. Замечательное для молящихся обстоятельство! Господь очень мало занимается тем, кто сам собой занят, и с особенным участием описывает того, кто весь исчезает в чувстве своего недостоинства и ничтожества перед Богом.

Фарисей, по-видимому, определил мытаря не только местом, но и молитвенным чувством. Он начал воздавать хвалу Богу, тогда как мытарь, кажется, вовсе не думал прославлять Его, занятый одним сознанием греховности. Не заслуга фарисея в том, и не укор мытарю! Всё зависело от того, что один хотел благодарить, другой — просить Бога. Оба эти вида молитвы равно благословлены Богом и угодны Ему (1Тим.2:1 — 3. Кол.4:2). И тебе, будущий постник, исповедник и причастник Христов, призываемый на молитву, Церковь предоставляет на выбор какую угодно — благодарственную или просительную. Состояние духа твоего само должно указать тебе, которая для тебя нужнее, и приличнее, и благоплоднее. Если же тебе всё равно, как начать молиться, если ты затрудняешься, что избрать и на что решиться, то мудрость и опытная духовность советуют прилежать более в прошении, чем в благодарении.

Молитва благодарения есть молитва окрыленная, быстрая, легкая, восторженная. Она вдруг делает то, до чего с трудом и усилием доходит молитва прошения — глубокая, тяжелая, медленная; но зато весьма часто вдруг и теряет то, что дает; тогда как совершенно напротив, молитва прошения чем медленнее дарует, тем крепче и стойче даруется. Молитва прошения должна быть у грешника занятием постоянным, всегдашним; молитва благодарения — отдыхом от труда, праздником сердца; последняя должна только завлекать и собирать душу для первой. Но есть нечто, что прямо опасной делает молитву благодарения и заставляет еще более не советовать ее молитвеннику, особенно неопытному. Это сейчас выскажет нам фарисей.

Боже! благодарю Тебя, что я не таков, как прочие люди, грабители, обидчики, прелюбодеи, или как этот мытарь. Вот какой быстрый поворот от света Божия в неисходный мрак! Не таков, как прочие люди! Как не пожалеть бедного фарисея, упавшего с такой высоты в такую бездну и, по-видимому, так нечаянно и непредвиденно! Как ему не хотелось явиться пред Богом нечистым и неправедным! С каким светлым лицом и смелым взором стал он на молитву! Христианин, призванный к бесстрастному, но вместе и сострадательному, высокому, но нераздельно с тем и снисходительному взгляду на дела человеческие! Удержимся пока от суда над молитвенником, не оправдавшим ни Божественного изволения, ни собственных сердечных чаяний, ни нашего прекрасного, но для фарисейского времени, может быть, уж слишком высокого требования. А чтобы не выйти из границ умеренности, обратим взор на нашу собственную молитву.

Не таков, как прочие люди… пощусь два раза в неделю, даю десятую часть из всего, что приобретаю. В наш век, век приличий, лукавой вежливости и холодного чувствования, нестерпимо сказать подобным образом. Но чем менее говорит язык, против воли связанный, тем более закваска фарисейская (от которой столь заботливо предостерегал Спаситель: Мф.16:11) ищет обнаружить себя другими путями. Если бы он вышел языком, он явился бы пустым тщеславием — смешным и только, но негибельным. Но чем опытнее и искуснее в путях и оборотах жизни наше время против века мытарей и фарисеев, тем глубже внедренной и повсеместнее разлитой в существе нашем представляется закваска фарисейская. Нехорошо, по-нашему, сказать: Не таков, как прочие люди, — но можно дать заметить это… Стыдно хвалиться добродетелями, но не зазорно слушать от других льстивую похвалу им… Законно не считать себя иным, нежели прочие, но тяжело видеть себя подошедшим под одну меру со всеми… О лукавство сердца неуловимое и неистощимое!

Однако же, если бы только этим извитием и видоизменением одного и того же древнего самообольщения ограничивалось не подозреваемое фарисейство сердца нашего, еще бы можно было следить за ним с любовью врача и пестуна. К сожалению, последний обман и в этом случае хуже первого. Фарисейство древнее, простое, тщеславное к нашему времени возросло до фарисейства глубокого, враждебно-презрительного и нестерпимого в обществе учеников кроткого и смиренного сердцем Господа Иисуса Христа. Обличенный Им дух фарисейский по справедливости подпал всеобщему порицанию; дух мытаря, наоборот, сделался родным Христовой Церкви. Но и фарисейский, и мытарский дух получает себе достойную оценку только в истинных фарисеях и мытарях. Дух мытаря без сердца и без убеждения, без смирения и без сокрушения мытарева есть посмеяние слову и делу Христову, равно как и фарисейство, понимаемое только как теплое упражнение боголюбивого чувства, есть прямая обида благочестию и уничижению Церкви. Чтобы как можно более не походить на фарисея, мы с большой охотой прикрываем себя мытарским духом и полагаем достаточным сказать подчас то же, что и мытарь: Боже! будь милостив ко мне грешнику, забывая, что не только простое возглашение чужих слов, но иногда и истинная, горькая, вопиющая молитва пророков и чудотворцев о имени Христовом отвергается Богом (Мф.7:22-23).

Чтобы не казаться фарисеями, иные полагают нужным уже мало того, чтобы только не стоять вблизи алтаря Господня, но и совсем не входить в церковь, позволяют себе уничижительно смотреть на церковные действия и постановления, на мнимо фарисейское поведение, обращение и занятия лиц, которых христианское приличие и обыкновение называют отцами и учителями… и на многое другое. Когда истинно верующий и боящийся Бога христианин сочувствует во всю меру сил и средств делу Божию и церковному, с истинно мытарским смирением ищет себе у святыни оправдательной милости Божией, — гордый лжемытарь и его также оглашает именем фарисея. Набожность, таким образом, выдается им за ханжество, вера — за суеверие, любовь — за лицемерие… Чего же хочет от молитвы обличитель мнимого фарисейства? Духа сокрушенного и смиренного, — отвечает последний обман. Если бы мы и поверили, что ему действительно этого хочется, то разве мы не знаем из печальных опытов христианской истории, в какую пустоту и бессердечность завлекает людей несправедливое ревнование по одному внутреннему богопочитанию? Но лжемытарь лжет на самого себя. Он имеет в виду только унизить и осмеять простоту и чистоту Христовой веры, обесславить тяжелое и трудное для его лени и рассеянности, а потому как бы недостойное его благочестие. Мытаря нашего нельзя увидеть издалеча, не смеющим очей возвести на небо и только бьющим себя в перси… Всё это, на его взгляд, фарисейство. Что он ни говори, всякому понятно, что он имеет в виду только одно: не быть, как прочие люди. Что может быть позорнее и гибельнее этого, также в своем роде фарисейского, духа молитвенного, уничижающего всех истинных молитвенников и стремящегося уже не только опозорить честь ближнего, но и у самого Господа отнять славу Его внешнего богопочитания? Особенно теперь, когда наступает постническое говение, самое безропотное и послушное велению Церкви, истинный молитвенник должен гнать от себя ложный дух молитвы и не позволять лености или суемудрию брать над собой верх…

Сказываю вам, что сей пошел оправданным в дом свой более, нежели тот. Худо рассчитанной молитвы неожиданный конец! Тот, кто считал себя праведным, осужден. А, напротив, кто сам себя осудил, того Бог оправдал. Что за тайна нравственной жизни! То ли осудило фарисея, что он воздавал хвалу за совершенства, которых не имел, и следовательно, лгал пред Богом? Нет, притча не говорит ничего в укор ему. То ли, что он слишком много ценил то, что имел, и слишком мало понимал, что ценил? Отчасти это. Многократные обличения фарисейского взгляда на добродетель, сделанные в разные времена Иисусом Христом, подтверждают это предположение. Но оправдание осужденного фарисеем мытаря, поставленное в связи с осуждением фарисея, заставляет нас искать причины осуждения этого последнего в чем-то другом, далее и глубже… Ужели и мытарь не нашел бы в себе ничего, за что бы мог ублажить себя и восхвалять Бога? Когда фарисей отличил его от хищников, неправедников и прелюбодеев, то значит и мытарь мог воздавать хвалу Богу, — хотя бы уже за то самое, что он не хищник, не неправедник… Однако же, мы слышим на устах его одну только покаянную молитву. Именно потому он пошел оправданным в дом свой более, нежели тот, что не думал видеть в себе ничего хорошего, было ли оно в нем действительно или нет — всё равно. Как понять эту тайну нравственного Божьего мироправления? Между людьми бывает по-видимому иначе: отец любит видеть сына постоянно правым, начальник ценит и уважает подчиненного, ревнующего о правоте своей; друг скорбит, когда постоянно слышит в устах друга одно только мытарево слово…

И Отец Небесный желает оправдать всех; с тем Он сотворил человека правым (Еккл.7:29), и благоволил к Иову, стоявшему за правоту свою, и Святым Духом Своим скорбит воздыханиями неизреченными (Рим.8:26) над грешным человеком… Но разница между Божиим определением и человеческим образом мысли в том, что Бог смотрит не так, как смотрит человек; ибо человек смотрит на лицо, а Господь смотрит на сердце (1Цар.16:7). Перед человеческим близоруким взором нетрудно человеку показаться правым; а пристрастное сердце может довольствоваться и самой поверхностной правотой. Бог, зрящий на сердце, и смотрит иначе, и видит иное. Он не находит желанной правоты ни в одном из зачинаемых в беззаконии и рождаемых во грехе (Пс.50:7). И как человеку быть правым пред Богом, и как быть чистым рожденному женщиной? — свидетельствует Ему в этом Его праведник (Иов.25:4). Не оправдается пред Тобой ни один из живущих (Пс.142:2), — взывает к Нему другой праведник. Вся праведность наша — как запачканная одежда (Ис.64:6), — говорит очищенный огнем Божественным (ср. Ис.59:3- 15). Делами закона не оправдается пред Ним никакая плоть (Рим.3:20), — подтверждает апостол…

Видя наше всецелое о неправдование и совершенное бессилие, Господь на Себя взял дело нашего исправления, и с тех пор собственные усилия человека явить себя правым пред Богом и собственная оценка правоты своей суть сколько, с одной стороны, безумие, столько, с другой, оскорбление Бога. Кто действительно виноват, и при всём том желал видеть себя оправданным, для того остается одно средство поправить дело — глубочайшим сознанием вины преклонять судью на милость. Перед этим средством не может устоять природа человеческая, перед ним не устояло и небесное Правосудие; покаяние преклонило небо и низвело на землю Сына Божия. Понятно теперь, почему так высоко оценено слово мытаря. Оно единственное умилостивительное слово грешного и бедного человека, им стоит мир! Понятно, далее, почему фарисеева молитва не имела успеха. Кто оправдал сам себя, тот взял на себя дело Божие, предварил Бога и отстранил таким образом от себя Его вспомоществующую благодать и восполняющую милость. На суде Божием поэтому он и останется только с тем, что себе дал.

Но, злополучный фарисей! Сознание собственной праведности увлекло тебя к суждению о чужой греховности… В какую бездну ты себя низвергнул! Чем ты можешь возвратить свое необдуманное слово, обесчестившее пред лицом Божиим твоего ближнего? Один гордый порыв — и ты стал клеветником братии своей (Откр.12:10)!

О, не помолимся фарисейски, братие! Аминь.

Беседа на евангельскую притчу о блудном сыне

У сына лукавого ничего нет доброго

Притч.13:14

Какой быстрый переход от высоты духовного совершенства к крайнему уничижению человеческого достоинства! Сличите нынешнюю притчу с притчей прошлой недели. Не таков, как прочие люди, — говорил самомечтательный праведник. Не знаю, что думал блудный сын, когда начал приходить в себя. Может быть, и он из глубины падшей души своей также восклицал: Не таков, как прочие люди! И действительно, уже немного человеческого оставалось в нем, когда он искал наполнить чрево свое рожками, которые ели свиньи. Бедный сын! До какого унижения дошел он! А был некогда любимым членом семейства, наследником богатого имущества и, без сомнения, уважаемым человеком в обществе!

Нет нужды, братия, разбирать великое, всемирное значение притчи о блудном сыне. Оно известно всякому, кто только богомысленным взором всматривался в судьбы человеческой истории. Святая Церковь, огласившая нас ныне этой притчей, смотрела на блудного сына только как на образец покаяния, как на пример падения и восстания. Блудный сын да послужит нам поводом взглянуть на свое положение в великом семействе Божием, на свое отчество и на свое сыновство и позаботиться не быть ни сынами блудными, ни отцами развратных сынов.

Приточный блудный сын жил давно, в далекой от нас стране, в чуждом нам народе… Не был ли он поэтому явлением единократным? Есть ли в наше время такого рода сыны?.. Как ни ясно предложенная притча начертывает перед нами образ блудного сына, как ни подробно описывает его внешний и внутренний вид, так что по-видимому стоило бы только поднять глаза, чтобы увидеть такого несчастливца, — несмотря на это, мы должны сознаться, что в век лицемерия не совсем легко отыскать блудного сына. Кто не скажет, что все мы — дети благовоспитанные, родители благо-воспитывающие? В виду поста и покаяния решимся однако быть искренними и общими силами поищем притаившегося между добрыми детьми нашими, опозорившими человечество, блудного сына.

У некоторого человека было два сына; и сказал младший из них отцу: отче! дай мне следующую мне часть имения. Не знаком ли кому-нибудь этот холодный, оскорбительный для сердца родительского тон: Дай мне следующую мне часть имения. Дай Бог, чтобы он не был никому из нас известен. Он свидетельствовал бы о крайнем расстройстве семейных отношений наших. Конечно, это еще не решительное зло, когда дети ищут того, что закон и обыкновение сделали не только позволительным, но даже должным. Но надо бы вглядеться в чувство таких детей, в их сокровенное побуждение; спросить их, для чего им та часть имения, которой они домогаются? Если вопросом своим мы поставим их в затруднение, и они, стыдясь отвечать прямо, дадут нам несколько отзывов уклончивых, из которых ни один не успокоит нашего встревоженного сердца, то да возьмем мужество подумать, что, может быть, в наших детях и кроется этот, не радостный для родителей блудный сын. Дай мне следующую мне часть имения. Чтобы мы ни говорили такому сыну, всё будет напрасно. Если у него хватило решимости раз явиться к родителям с этим требованием, то уже никакое убеждение, никакое увещание, никакие угрозы и просьбы не сильны будут остановить и отклонить его от запавшего в душу желания… Может быть, он не раз уже слышал подобного рода родительские речи и привык их оставлять без внимания… Может быть, сами родители вели его к тому лествицей любви, нежности, ласки, снисходительности, поблажки, невнимательности, преждевременного радования его преждевременной возмужалости и т. д. Каких же плодов ждать от такого посева? Дай мне, — нагло и настойчиво скажет он, и не привыкшие отказывать, испуганные и опечаленные, мы должны будем разделить имение, дать ему собственность, которая при его неопытности и самонадеянности должна повлечь его ко всему, отважить на всё!… У сына лукавого ничего нет доброго!…

Дай мне следующую мне часть имения… Сколько раз этот грубый вопль земного самолюбия и неразумия восходит на небо! Дай мне! Дай мне! Отовсюду несется один и тот же голос к Престолу Отца Небесного! Несчастный сын! Почему ты знаешь, что есть у тебя какая-то следующая тебе часты? Кто дал тебе право требовать ее? Чьим духом и внушением научен ты стать пред Отцом всей твари и заговорить о бедной собственности своего ничтожества?.. Дай мне следующую мне часть имения, — говорит неразумный. Для чего тебе, пригретый любовью и милостью отеческой, окруженный благами земли и неба, защищаемый Провидением, благословляемый во Христе всяким духовным благословением в небесах (Еф.1:3), искупленный и унаследованный Богу сын, — для чего тебе желаемая тобой и столь мало известная тебе часть имения? Знаешь ли ты, что имение влечет за собой заботу, столь несродную твоей немощи, выводит тебя из круга мирного и безопасного послушания, поставляет необходимость собственной головой поработать над судьбой своей и подвергает тебя страшной ответственности перед Богом, над имением Которого ты самовольно вызываешься быть приставником?..

Дай мне следующую мне часть, — продолжает упорный. Часть твоя — всегда с тобой. Она несомненно твоя, и ты ее получишь, когда отеческая мудрость признает это нужным. Не делай того, чтобы даруемое любовью доставалось хищением и насилием. Подожди! Может быть, еще нельзя решить, какая именно часть достойна тебя. Может быть, обстоятельства жизни твоей потребуют большей и лучшей… Увы! У сына лукавого ничего нет доброго… Дай мне, — прерывает блудный. Величайшее несчастье человека, если на его безумное неотступное слово Отец Небесный наконец ответит: возьми свое и пойди (Мф.20:14)! Куда? Сперва туда, куда пошел блудный сын притчи, а потом, может быть, и туда, куда отойдут от Раздаятеля последних судеб человеческих принявшие талант и не делавшие купли (Мф.25:24-30), всем наделенные и ничем не делившиеся (Мф.25:41-46), не на добро просившие (Иак.4:3) и злой смертью (Мф.21:41) погибающие.

И отец разделил им имение. По прошествии немногих дней младший сын, собрав все, пошел в дальнюю сторону… И вот что последовало за преждевременным разделом имения. Теперь видно, чего хотел настойчивый искатель достойной части. Ему хотелось поскорее сбросить тяжелую опеку отеческой любви и мудрости и дать простор своей несозревшей, неокрепшей воле. Чего хотел, то и получил. Став господином, обладателем и независимым распорядителем собственности, чуждой уже родному кругу, он поспешил на страну далече. Где же эта страна далекая? Где бы ни была, всё равно, только бы далече — далече от отца, от семейства, от места рождения и воспитания, от всего, что может напомнить ему его прежнее счастливое время.

Отошел на страну далече! Какое скорбное представление для любящего сердца родительского! Что там будет с ним? Как он станет жить среди людей незнакомых, часто не благонамеренных, без собственной опытности, без стороннего руководства? Справедливое сожаление!

Чтобы жалеть не напрасно, от притчи обратимся к действительности. Прекраснейшее и отраднейшее из всех зрелищ нашего мира есть зрелище детства, и привлекательнейшее из творений Божиих на земле есть малое дитя, в котором так ясно отражается образ существ высшего Мира, наших чистейших и светлейших братьев и споспешников во спасение. Но еще прекраснее это зрелище представляется родителям и воспитателям. Они имеют случай, можно сказать, руками осязать эту ангелоподобную жизнь. Искренность, доброта, восприимчивость ко всему, ласка, доверчивость, преданность, чистота и непорочность ребенка — как всё это должно радовать и восхищать их дух, отвыкший от таких зрелищ среди греха и житейской суеты! Но где доброе зерно, там и плевелы. Такова греховная почва сердца нашего! Смотри, но не засматривайся на прекрасные качества ребенка, иначе сейчас же в прекрасном плоде заведется презренный червь.

Отцы и воспитатели. Лишь только вы заметите, что светлый взор ребенка вашего начинает тускнеть, примите все предосторожности против вражьего нападения — над вашим питомцем начинает веять тлетворное дыхание блудного сына. Вы никогда не узнаете, где, как, когда и откуда в чистое сердце запало первое семя зла (это тайна недоброго сеятеля и растлителя нашей богоподобной природы!), но если вы тщательно следите за нравственной жизнью своего питомца, вам немного нужно будет употребить труда и времени, чтобы заметить первый росток злого семени.

Всегда искавшее вас, стремившееся к вам и радовавшееся привету вашему дитя вдруг, например, стало избегать вашего взора, не отвечать на ваши ласки, молчать на ваши слова — без видимой на то причины… Сохрани вас Бог оставить это без внимания! Это значит, что ребенку вашему запала мысль о следующей ему части — о собственности… Доселе искренний, простой и откровенный, вдруг он солгал… Было бы достойно величайшего сожаления не заняться этим решительным шагом его на страшный путь отца лжи и человекоубийцы. Несчастный думает уже о дальней стороне — о себе самом! Прежде кроткий и тихий, сын ваш вдруг стал выказывать в себе черту строптивую, не к месту гневаться, без причины сетовать, обижаться, упорствовать и прочее. Можно бы подумать, что это следствие либо его раздражительного характера, начинающего раскрываться с годами, либо досадных обстоятельств… Нет, тут обыкновенно есть нечто большее. Сын ваш начинает быть недовольным тем, что дано ему Богом и вашим воспитанием: он решился уйти от вас на страну далече.

Вы радовались, видя, как усердно и как счастливо он воспринимал ваши внушения и советы… Увы! Слова ваши на него уже не действуют, над советами вашими он уже задумывается (а по правде сказать: смеется внутренне!)… Вы думаете, что с ним случилось какое-то несчастье или что он, мужая, начинает действовать рассудком. Не верьте и не обманывайте своего сердца. Дело простое: ваш сын весь в своих мыслях, затворил и внимание и сердце для всего, что им чуждо, следовательно, и для всего, что ваше, а не его; проще говоря, он собрался отойти от вас на страну далече.

Без вашего ведома и без вашего благословения он вне вас взыскал себе предметы привязанности и по мере возрастающего пристрастия к ним всё далее и далее становится от вас… Быть может, зоркое сердце родителей прежде всех заметит горькую перемену в детях, но бывает и наоборот. По чувству ли слишком пламенной, а потому слепой любви к детям, или по непростительной уверенности в своей неизменной важности и ценности для них, или по нежеланию видеть противность и неприятность — родители не замечают этой перемены и продолжают уверять себя, что сын любит их, привязан к ним, не может жить без них… В то самое время блудный оставляет их и идет себе на страну далече!

Удается иногда возвратить или, по крайней мере, остановить несчастного, но чаще бывает наоборот. Приточного блудного сына не могли остановить родители. Блудный сын не всегда бывает сыном глупым, он скоро поймет, что его задумали удержать, и, не надеясь на успех открытой силы, прибегнет к силе тайной и, следовательно, более могущественной — к притворству и лицемерию. Он видит, что родители требуют искренности, чистосердечия, послушания, любви… Всё это у него заготовлено, и всё он выдает им с самым коварным расчетом. Радуясь своему успеху, родители уже не испытывают, какого достоинства то, что предлагает им мнимая любовь, и таким образом невольно дают благословение на нежеланный путь своему злополучному любимцу, — сами ведут и провожают его на страну далече!

Лишь только блудный заметит, что хитрость его удается, уже ничто не удержит его от всевозможного, всестороннего лицемерия, пока не уйдет невозвратно туда, куда задумал. Впрочем, и для чего ему вся обширная наука притворства? Обмануть можно очень просто: невинным видом, раскаяньем, ласкательством, лестью… Очень много помогает преступному успеху невинный вид. Он обыкновенно отстраняет от себя всякое подозрение, а любовь так верит невинности! Еще более может сделать лесть и подделка под любимые наклонности и привычки родителей — это погибельная сеть, уловляющая всякую правду людскую. Вполне естественно, что при этом родителям будет казаться, что они возвратили и удержали при себе своего сына, что он при них и с ними… тогда как он уже давно, и если не в первый раз, то навсегда ушел от них сердцем и живет на стране далече.

Родители и воспитатели! Далеко ли искать нам такого блудного сына? Может, он около нас… Может быть, ближе, нежели мы ожидаем… Обозначив его приметы, мы призываем вас постараться со всем усердием родительского чувства и христианского долга не пускать юных и неопытных друзей наших на погибельную страну далече, где их ожидает несчастье, а вас — бесчестье. Не всякий блудный сын приходит наконец в себя. Много было примеров, что несчастный, раз попавший в общество бессловесных, никогда уже не возвышался над ними духом и погибал.

И там расточил имение свое, живя распутно… Вот чем окончилось безрассудное желание преждевременной свободы и преждевременной собственности! И там расточил, живя распутно… Слово малое к вам, братья — сыны и дщери! — не устыдитесь, если покров притчи нынешнего Евангелия прострется и на вас. Блудный сын сначала, подобно вам, был сыном добрым, а когда и блудным сделался, всё же многими не считался таковым… И там расточил имение свое. И в наше время (как во всякое другое было) нередко отец собирает, а сын расточает. Позорное дело! Евангельская притча ясно говорит, что ожидает беспутного расточителя отцовского имения.

Когда же он прожил все, настал великий голод в той стране, и он начал нуждаться; и пошел, пристал к одному из жителей страны той, а тот послал его на поля свои пасти свиней; и он рад был наполнить чрево свое рожками, которые ели свиньи, но никто не давал ему… Есть имущество другого рода — духовное, нетленное — богатство жизни нравственной, которой обладает каждый родитель, каждый воспитатель; это имущество составляют правила и уроки жизни. Многолетними трудами и подвигами приобретается это неоцененное имущество, бережливо и заботливо передается наследникам — и что же? Случается, за несколько дней непотребной жизни, в несколько уроков нечестия и разврата — всё превращается ими в прах, предается позору и поруганию! Особенно эта трата родительского заветного достояния имеет место в наше время, время раннего умственного созревания и скорого перехода от юности к безвременной старости. Отеческие правила, наставления и увещевания заметным образом всё более и более слабеют и теряют обязательную силу при неудержимом стремлении юного поколения не отстать от века, как будто совсем не для него сказаны слова Писания: не сообразуйтесь с веком сим (Рим.12:2), потому что только мертвые по преступлениям ходят по обычаю мира сего, по воле князя, господствующего в воздухе, духа, действующего ныне в сынах противления (Еф.2:1-2). Благочестие родителей, таким образом, позорится именем невежества; их резкие выходки против современных злоупотреблений приписываются запоздалому пристрастию к старине; правила их жизни признаются годными только для них самих; святая глубокая вера выдается за суеверие, ревность по благочестию — за старческую кропотливость… На всё это извращение истины и правды существует особенная наука, наука модного тона и ловкого обращения — одна, может быть, из самых немногих наук, которым научаются охотно и успешно. Под ее-то обманчиво-приятным покровом и вырастают нынешние блудные сыны, для которых всё отеческое и родное чуждо, дико, нестерпимо и которые неудержимо стремятся от него всё далее и далее, а куда? — и сами того не знают, просто: куда бы ни было — на страну далече! Достигнув же этой страны неизвестной, расточают там всё имение свое — все заветные давние верования и убеждения сердечные.

Настает великий голод в той стране, и блудные сыны начинают нуждаться… Переменчивый дух века скоро перестает питать их. Кощунство, вольнодумство, леность, чувственность надоедают и противеют, наслаждения предстают им без покрова прелести и ужасают своим омерзительным видом; возникают болезни и влекут за собой скуку, тоску, досаду, злобу, ярость, бешенство… Князь тьмы возлагает на них свою ужасную руку и влечет их — страшно подумать — куда… Удивительно ли, что несчастные пожелают тогда быть бессловесными и есть рожцы, чтобы заглушить вопль алчущего духа? Но кто же даст им и этой пищи? И никто не давал ему…

Юные братья наши! Кто видел (о, если бы никогда вам не видеть!) таких блудных сынов и присматривался к ним, тот всегда замечал, что’ по мере приближения к старости / они мало-помалу начинают приходить в себя и понемногу возвращаться к духу отцов своих. Да будет же это обстоятельство, между прочим, вам свидетельством, залогом и уроком того, что увлекающий нас дух века есть дух отца лжи и сам есть ложь, лукавство, нечистота и беззаконие и что он нравится только молодости, то есть неопытности. Не ревнуй злодеям, не завидуй делающим беззаконие (Пс.36:1).

Отчасти мы уже познакомились с блудным сыном, которого искали; видели, как он зарождается, как возрастает, как, где и чему учится. Но наше ознакомление есть только слабый намек на полное изучение его. Мы искали его по преимуществу в детях, но там ли он только? Боже мой! Где его нет? В каком возрасте, состоянии, звании, поле? Кто с малых лет привык жить блудно, тому трудно впоследствии расстаться с упоительно-гибельным образом жизни. Что-то неведомое постоянно, насильно влечет его на страну далече… От того иногда случается видеть горькую и жалкую противоположность — старца-юношу, человека, у которого впереди зрится только гроб и суд и который, между тем, сердечно предан тому же духу, которым дышит безрассудная молодость. Но старость сама себе наставница, а потому не будем тревожить ее словом упрека.

К тебе, наконец, последнее обращение наше, несвоевременная, перешедшая за пределы своего возраста, запоздалая юность, не дающая созреть человеку в мужа совершенного (Еф.4:13), отнимающая у человечества его славу и честь; юность, мужественный порыв воли разрешающая робостью и немощью, — к тебе еще одно слово наше! Где ты, там, несомненно, блудный сын! Преполовение дней жизни нашей не в силах отогнать тебя. Высокое призвание мужа — явить в себе облик Творца и Зиждителя, вообразить в себе Христа — ты заставляешь забыть и презреть… Вместо подвига советуешь ему игру, вместо свободы — страсть, вместо славы — стыд, вместо неба — землю, вместо Бога — чрево. Господина ты делаешь рабом, отца-попечителя — блудным сыном… Тяжкая ответственность лежит на тебе. Скажи: зачем мы, носящие тебя, так безумно и так нещадно расточаем и истребляем бесценные дары Божественного призвания? Зачем попираем ногами то, что достойно украшать ангелов света? Зачем явно и бестрепетно, сознательно и намеренно оскорбляем вечную Любовь и зовем на свою голову грозный суд Божий?.. На все эти вопросы у нас нет ответа! Но ты готова и мысль об ответственности превратить в мечту… Ах, братия! Теперь пока не страшно быть безответными. Кроме обличения Церкви и укора совести, безответственность наша пока не влечет за собой решительных последствий. Но бедет время, время страшное, когда все бледные сыны – юные, зрелые и престарелые, теперь веселые и беспечные, тогда скорбные и отчаянные — соберутся в один несчетный лик и станут перед Престолом Божиим. Их спросят, почему они, быв детьми Божиими, непорочными и любимыми, своевольно превратили себя в сынов блудных? Ответа по-прежнему не будет… А что будет, о том слово Божие расскажет нам в следующую неделю. Аминь.

Слово в субботу мясопустную

Что гордится земля и пепел?

Сир.10:9

Кто есть человек, иже поживет и не узрит смерти? (Пс.88:49.) Род проходит, и род приходит (Еккл.1:4). Неизменный чин природы влечет за собой ее властелина. Один ряд земноводных уступает место другому, другой – третьему и т.д. Видел я, — говорит Екклесиаст, — всех живущих, которые ходят под солнцем, с этим другим юношей, который займет место того. Не было числа всему народу. Нет конца смене живых мертвыми, мертвых живыми! Одни нисходят в могилу, другие на их место являются в мир, чтобы также в свое время почить в землю. Нет памяти о прежнем; да и о том, что будет, не останется памяти у тех, которые будут после. И те, и другие, и третьи, и десятые – все наследят одно и то же, все будут в земной утробе рано или поздно, превратятся в пыль и прах: прах ты и в прах возвратишься (Быт.3:19); рано или поздно все в свою очередь будут забыты, затеряны в суете оставшихся в живых; память о них предана забвению, и любовь их и ненависть их и ревность их уже исчезли, и нет им более части во веки ни в чем, что делается под солнцем (Еккл.9:5-6). Так было, так есть, так и будет, все неизбежно и неизменно. Настоящее ручается за будущее, а голос прошедшего громче погребального звона возвещает истину непреложного превращения всех живых в тление и прах.

Из самой глубокой древности возникают перед нами грозные лица великих людей мира – завоевателей и притеснителей человечества, дерзновенно попиравших права себе подобных, восставших на силу Божию. Не знаю Господа,- говорит один из них. Взойду на небо, — мечтает другой, — выше звезд Божиих вознесу престол мой. Третий землю судоходной, а море сухопутным чает сделать в превозношении сердца. Неразумные мечтатели! Где они теперь и что они теперь? Давно стопа путника или зверя попирает безвестный прах их. Они – земля!.. Где и те малые мира, которые не были замечены ни современниками, ни потомками и, не прогремев ни словом, ни делом, жили в безвестной тиши?.. И они в земле! Все, все в земле — истлели или еще тлеют. Любовь их и ненависть их и ревность их уже исчезли, и нет им более части во веки ни в чем, что делается под солнцем!

Над гробами этих-то великих и малых, гроздных и кротких, глупых и умных – над гробами всех, от века почивших поставляет ныне нас со словом молитвы Святая Церковь. И что же приходит нам на мысль при взгляде на этот необозримый ряд гробов и могил? Горькое, безотрадное слово мудрости: что гордится земля и пепел?

Земля и пепел! Кто сказал тебе, древний мудрец, что человек – земля и пепел? Человек, который создан по образу Божию и по подобию, который увенчан славой и честью, который малым чим умален от ангел, — он?.. земля и пепел!.. Мудрецу сказала мудрость, которую он искал, будучи еще юношей, и искал в молитве, о которой радовалось сердце его, за которой следил он от юности своей и в которой был ему успех (Сир.51:18-22). В день памяти всех от века почивших да будет память и сему давно почившему благопросвещенному наставнику нашему! Пусть его глубокомысленное слово займет наше внимание на малое время.

Земля и пепел… Может ли быть что-нибудь тягостнее для мысли человеческой представления, что она сопряжена с прахом, развивается и действует среди тления? Может ли быть что горестнее для сердца уверенности, что оно привязано к горсти пыли, которая со временем должна разлететься под веяньем хлада смертного? Увы! Как ни тяжко, как ни горько… но истины непреложной нельзя устранить никакими убеждениями и разубеждениями ума, никакими ощущениями и предощущениями сердца. Земля и земля! Пепел и пепел!

Земля… Кому неизвестно, что такое земля? Потому мы никогда бы не поверили, что мы — земля, если бы, с одной стороны, слово Божие не сказало нам: создал Господь Бог человека из праха земного (Быт.2:7), с другой — общий, последний удел наш не показывал ясно, что мы состоим из праха земного, на который и разрешаемся «Бога повелением». Итак, человек — земля. Правда, хочется сказать движимому самолюбием языку нашему: человек — земля, но земля неизменная, претворенная, земля, получившая образ духа, созданного по образу Божию, земля — можно сказать — духовная, бессмертная; ибо таково будет некогда тело наше прославленное. Но будущее не наше; притом же будущее — не настоящее.

Не мы — земля (снова ищет возразить любовь наша самим себе), земля — тело наше, мы — дух невещественный. Что сказать ей на это? Господь прямо и просто, определенно и ясно сказал: Прах ты и в прах возвратишься (Быт.3:19)… Не будем допытываться, как это в очах Божиих может весь человек представляться землей? Что такое в существе своем его дух бессмертный? И в какой мере связь его со смертным телом важна для его бессмертной жизни? И не может ли нетленное по существу сделаться силой творческой, тленным через жизнь?.. И мудрец, слово которого ввело нас в этот ряд вопросов, не имел в виду исследовать глубину человеческого существа, а только хотел указать на коренной характер земной жизни человека.

Человек — земля и тогда, когда мы посмотрим на судьбу его, которую он испытывает, пока живет в этом мире. Ибо что такое земля? Подножие ног наших, которое мы попираем по привычке, без внимания, без размышления. Посмотрите и на человека: не такое же ли подножие и он? Не попирает ли его всё, что только имеет силу и возможность попирать? И во-первых, не попирают ли его люди — собратья по суете и сонаследники по жребию смертному?.. Бывают случаи, когда посмотришь на отношения людей и увидишь, с одной стороны, гордое и презрительное самовозношение, для которого нет различия между людьми и предметами бездушными, а с другой — презренное раболепство и унижение в прах; и невольно подумаешь: нет, это червь, а человек — это земля, а не дух бессмертный. Во-вторых, не попирает ли он сам себя? Ибо скажите, что означают все те безумные желания, все те бессмысленные страсти, которые гнетут и порабощают дух наш наперекор всем убеждениям рассудка и внушениям совести?.. Нет, грех точно так же беспрепятственно и безжалостно попирает нас, как мы — землю. Не попирает ли наконец человека и всё его окружающее — от стихий неба до последнего насекомого? Ибо что другое свидетельствуют его бесчисленные болезни, его преждевременная старость, его скоропостижная смерть и множество других бед и напастей?..

Что такое земля? Это легкая пыль, которую взметает и носит самое малое дыхание ветра. Не так ли волнуют и человека многоразличные обстоятельства его жизни? Ныне он лежит спокойно и попирается; завтра веяние неведомой силы поднимает его и несет против его воли, куда хочет, заставляя попирать других! И вот он сталкивается с лицами и вещами, которых никогда не видел, несется там, где никогда не был, падает на места, о которых никогда не слышал. И эта ли одна неведомая сила волнует его? Нет, он движется и по манию самых ничтожных побуждений. Ложное опасение, мнимое наслаждение, темное предчувствие, прихоть, новость, мода… Всё играет им. Неужели это человек? Нет, это вертящийся прах, это пыль, это земля!

Что такое земля? Грубая масса, безжизненная, бесчувственная, безобразная! Не дайте ей влаги, на ней не прорастет ни одно былие, не появится ни одно животное, она будет песок, камень. Не дайте ей теплоты, она превратится в мерзлую глыбу. А человек? Не дайте ему воспитания, образования, он будет хуже льда и камня, он будет эгоист, зверь, дух зла. Но пусть прольется на него живительная струя благодати, он скорее, чем песок пустынный, орошенный благодатным дождем, зазеленеет растениями, зацветет и принесет плод. Так! Но сам в себе — без людей и Бога — он земля!

Пепел… Что такое пепел? Это остаток сотлевшего вещества… Вот чем представляется мудрецу человек, в котором самолюбивый ум открывает так много великого и прекрасного! Что это было за тление! И какой это огонь, испепеливший природу нашу, и когда он пылал? Огонь этот — зло, брошенное в человека тем, кому первому предназначался огонь вечный… Сотление наше было мгновенное, но полное. От прекрасной богоподобной природы нашей осталась одна только эта тленная развалина, один только пепел, развеваемый и разметаемый ветром…

Что такое пепел? Это земля, в которой истреблены все семена и зародыши жизни. Пусть его орошает дождь, пусть

Слова, беседы и поучения па дни постной триоди греет солнце во благовремении — из него ничего не выйдет до тех пор, пока сторонняя сила не занесет на него семян растительных. Не живое ли это изображение человека грешного, нравственно бесплодного, к которому нельзя привиться и самой благодати Божией, орошающей и согревающей? Сколько на самом деле жалоб у пророков, сколько обличений и прещений на народ жестоковыйный, с необрезанным сердцем и ушами (Деян.7:51)! Он — смоковница иссохшая, он — кость сухая, он — гроб, он — земля и пепел!

Что такое пепел? То, что мы выгребаем, и выметаем, и выносим за пределы жилищ наших как лишнее, как сор, как нечистоту. Пепел есть то, чем посыпают себе головы (Плач Иер.2:10), на чем садятся во вретище (Ион.3:6) и что кладут во уста (Пс.101:10) кающиеся, свидетельствуя тем последнюю степень самоуничижения. Пепел есть то, чего не может истребить и сам огонь. Пепел — не пройдем молчанием — есть, наконец, то, что мы употребляем на очистку скверн… Как не припомнить при этом, что и нас некогда вымели, и выбросили, и рассыпали на попрание всему за пределы блаженного жилища эдемского? Как не заключить, что ни к чему другому мы и не призываемся, кроме сетования, сокрушения, самоукорения, горя и страдания. А что же то, чего никакой огонь не истребляет? Что-нибудь, верно, неправильное, неестественное, упорствующее перед действием самых властных сил мира… И что за скверна та, которую призываемся омывать мы — сами нечистота, порок и язва? Скверна того великого и безмерного греха, который предварил собой наше появление на земле и заразил целый лик духов, разносящих нечистоту свою по всему Царствию Божию. Мы предназначены очищать и истреблять мерзость гордыни и богоборства своим крайним смирением и безответным послушанием воле Творческой, как ветхозаветный пепел телицы, сам бывший нечистотой, предназначен был очищать некогда скверну людскую. Таковы мы — пепел ни на что не пригодный, кроме уничтожения нечистот!.

Земля и пепел!… Что ж гордится земля и пепел?

Но прежде всего, не напрасно ли спрашиваешь ты, глубокомысленный мудрец, что гордится? Может быть, гордиться так же свойственно природе человеческой, как питаться, как дышать? Гордость происходит вследствие сознания наших достоинств, — это говорит и наука, и опыт, а можно ли не сознавать достоинств, о. которых часто, прежде сознания собственного, разглашает уже молва посторонняя? И грешно ли сознание того, что я хорош, что я лучше других?

«Можно ли не сознавать своих достоинств?» А какой мерой измеряешь ты свои достоинства? Всегда уменьшенной, которая по необходимости должна если не быть, то казаться меньшей твоих достоинств. Кто же дал тебе право избрать эту ложную меру? Не такую меру указал нам для измерения наших достоинств единственный верный Ценитель людей — Иисус Христос. Он не говорил: будьте лучше других, а будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный (Мф.5:48). Когда ты приложишь к этой необъятной мере свое ничтожество, то уже не спросишь, можно ли не сознавать наших бедных и суетных достоинств.?

«Грешно ли знать, что я хорош, что я лучше других?» Знать об этом, может быть, и не грешно, но грешно думать о том, а еще грешнее сочувствовать тому. Подумай сам: какая польза из того для твоего совершенства, если ты перечтешь всех, кого ты лучше и совершеннее (если бы даже имел возможность перечесть безошибочно)? Это может, скажешь ты, побудить тебя к дальнейшему преуспеянию.

Увы! Брат мой! Яне таков, как прочие люди, грабители, обидчики, прелюбодеи, или как этот мытарь, — говорил недавно упомянутый Церковью мнимый праведник и воздавал за свои совершенства хвалу Богу; значит, был человек, думавший истинно стоять на страже своего нравственного преуспеяния, — и что же? Бог осудил его неразумное и неправедное дело! Нет, смотри не на те ступени, которые ты уже прошел, а на те, которые еще остается пройти. Если ты часто будешь озираться назад, то можешь впасть в нравственный обморок, а когда будешь смотреть только вверх, то невольно и неоднократно повторишь смиренное слово мытаря.

Вот взгляд Евангелия на гордость. Таков должен быть и наш. Может быть, гордиться действительно в природе человека, только в природе падшей и растленной, в которую влил свой яд первый гордец и первый возмутитель Царства Божия; для природы же чистой, обновленной, равно как и для первобытной, это чуждо и неестественно. Впрочем, у нас с тобой есть другое, ближайшее и очевиднейшее, свидетельство того, что гордость не свойственна нам, жалка, смешна и богопротивна. Это свидетельство неоспоримое и неопровержимое есть смерть, уравнивающая всех высоких и низких, великих и малых; есть гроб, в котором должно сокрыться всякое различие званий, возрастов, пород и отличий… Заглянем в это страшное свидетельство.

Есть в жизни человека время странное и неопределенное, время надежд и желаний, время мечтаний и предположений. Человек еще не встретился с сухим и искаженным обликом суеты, для него везде еще рисуются прекрасные картины жизни, радости и беспрепятственной деятельности. Ему всё льстит, всё обещает… Это время — юность. Юноша ощущает в себе избыток крепости и свежести телесной, по его мнению, достаточных для выполнения самых безумных замыслов; свойственная его возрасту живость ручается за это выполнение, а неопытность заставляет верить и той, и другой лжи… И вот, в юном мечтателе является самоуверенность — первая ступень гордости.

Преждевременное сокрушение, приобретенное ранним прозрением в жизни; малодушие, родившееся от неудач и обманутых надежд, сама старость — всё это только увеличивает сомнительность юноши, и хорошо, если всё кончится благовременным разубеждением, живым и опытным уроком смирения. Лучший учитель юности в этом случае есть гроб, в котором обрекается тлению та же самая юность, такая же мечтательная, такая же самонадеянная… Там, может быть, в первый раз узнаёт юноша, что он напрасно надеется на свою молодость, что он не крепость и сила, не жизнь и живость, а мертвый прах — земля и пепел!

Спутница юности — красота — один из самых общих и самых жалких предметов надмения. Это гордость, неразумная даже и по человеческому суду, и между тем, гордость самая повсеместная. Вместо того, чтобы напоминать собой человеку о красоте его души, о красоте неба и его обитателей, о первообразе всякой красоты, Боге, — красота телесная приковывает всё его внимание к себе самой, ей он часто жертвует всем своим состоянием вещественным и невещественным, всеми выгодами и наслаждениями, законом и совестью, жизнью и спасением… Что говорить против такого рода гордости? Не говорить должно, а указать только на гроб, в котором всякая красота превращается в ужасающее безобразие, тлеет и исчезает, — остаются земля и пепел.

Есть красота другого рода — красота души. И этот драгоценный камень духовной природы человека становится для него камнем преткновения! Как бы кто ни был предан чувственности и жизни по духу суеты, всё же он не может заглушить в себе потребностей духовных и выражает их невольным уважением к людям, одаренным большими и лучшими способностями души. Отсюда еще широчайший открывается путь к надмению для ума, нежели каким идет красота. И для этой болезни врачевство то же самое. Надменный своим гневом! Приди и приникни ко гробу… Ты увидишь там, какое жалкое наследство остается после того, кто носил в себе богатство духа, по-видимому неоскудеваемое и неистощимое, обладал способностями, которые, казалось, могли обессмертить его… Куда всё скрылось? Где ум всепроникающий, где сила духа необоримая, где воля непреклонная, где сердце пламенное? Ничего нет! На месте всего этого лежит брение и тление — земля и пепел!

Есть третьего рода красота, незаметная ни для глаз, ни для ума и между тем весьма сильная и пленительная, — это родовое достоинство человека. Сильнее всего надмевает нас эта губительная красота, потому что надмевает с малых лет — с колыбели. Не понимая еще ничего, мы уже замечаем, что с нами обращаются с некоторым уважением и самоунижением, и отсюда привыкаем смотреть на себя выше нежели на других. Чтобы не надмеваться своим благородством, пусть имеющие его чаще приходят на места вечного упокоения нашего, пусть смотрят на могилы, скрывающие равно как благородных, так и худородных. Там явственно и разительнее нашего немощного слова услышит он разуверяющий голос всех от века ушедших и из безмолвной беседы узнает, что хотя условия общественные и полагают различие между родами высокими и низкими, но в существе своем человек всегда и везде один и тот же, от кого бы он ни родился; всё он — земля и пепел!

Недостаток дарований мы вознаграждаем приобретениями — усилиями собственной деятельности. Низкий и худородный ищет себе высшее значение службы, не одаренный особыми талантами заменяет их ученостью и т. д. И это еще более надмевает того, и другого, и третьего. То, что мы получаем в дар, всегда ставит нас в некоторую зависимость от дарующего, — по крайней мере, благодарностью связывает гордый дух наш; но что приобретается нашим собственным усилием, — это чистая жертва нашему самолюбию. Всё это самым дерзким образом увеличивает нашу самомнительность; тем более, что тут кроме сердца подает льстивый голос и рассудок, отчего наша гордость получает некоторую законность. И ты, многолетний труженик и совершитель своей именитости, приди ко гробу, как зеркалу суеты человеческой, раскрой могилы давно умершего племени и укажи, где тут лежит великий и знатный, где мудрый и ученый? Может быть, уцелела какая-нибудь полуистлевшая блестка золота от одежды именитого и знатного, а от ученого и того не осталось! Смерть уничтожила все их преимущества, а время истребило сами следы бытия. Не смотри, не ищи там ничего великого! Ты найдешь одни сухие кости. Где почили честь и слава, там теперь — земля и пепел!

Есть способ заменить недостаток как природных, так и приобретенных достоинств; этот способ — богатство, которое, вступив в право именитости, также делается предметом надмения, и еще самого упорного. Бедность сама (и охотно) преклоняется перед ним, а бедность бывает и прекрасная, и благородная, и именитая, и ученая. Для богатого открывается невозбранный путь к суетному возношению. Он приучается смотреть на себя как на повелителя других, а на имение свое как на верную и сильную защиту свою от всех превратностей жизни, вверяется ему и беспечно дремлет умом и совестью… Но увы! Избранный хранитель не может нередко защитить и от самых ничтожных врагов нашего довольства и благосостояния. Как же он защитит от страшного врага и разрушителя нашего — смерти? Враг приходит, — страж бежит… И на месте богатого, высившегося и надмевавшегося остаются земля и пепел!

Проходит молодость, проходит время силы и крепости. Страсти исчезают. Долговременная опытность разоблачает мнимую прелесть наслаждений… Утихает мало-помалу и гордость. Близится старость, и человек ищет покоя. Уже красота его не пленяет, достоинство не занимает, богатство не услаждает, знание тяготит; он уже понимает суету всего этого и осуждает надмение их, но увы! Не может освободиться от своей суеты, — как дитя играет и услаждается своей старостью и опытностью. И разум, и опыт говорят ему, что часто молодые бывают и умнее, и опытнее старых; но ослепленный старец продолжает летами жизни измерять лета опытности до тех пор, пока смерть не положит его в гроб и не докажет неоспоримо, что и малые и старые равно — земля и пепел!

Есть другого рода старость — старость духовная. И эта лучшая из доблестей человеческих не только не может удержать человека от искушения гордости, но иногда сама еще подает к тому повод. Из нее выделяется самый тонкий и самый увлекательный род гордости — гордость духовная, надмение добродетельной жизнью. Она есть прямое, вопиющее оскорбление любви и милости Божией. Ибо только Божественной вседейственной Десницей, спасающей и наставляющей, нравственная жизнь наша растет и укрепляется. Оставленный самому себе, человек всегда может упасть с самой высокой степени святости в бездну греха, куда неудержимо влечет его несчастная природа… Подвижник благочестия! Приди и стань у гроба, в котором кроется великая и страшная тайна твоей земной жизни и деятельности. Посмотри внимательнее на этого недвижного путника Божия и спроси совесть твою: какой суд она произнесет над твоей святостью. Что в тебе доброго, — скажет она, — это не твое, а Божие. Не ты, а Бог в тебе велик и праведен. Ты же — смотри что такое — земля и пепел.

Всё — Божие, брат мой! И юность, и красота, и благородство, и праведность. И мы сами Божии. Чем же нам с тобой гордиться? Но нет, в нас есть нечто и свое, не Божие, это свое есть грех, родивший смерть, превратившую нас в прах и пепел. Этим своим, если угодно, мы беспрепятственно можем гордиться. Но… гордиться грехом – гордиться тем, что мы земля и пепел?! Это неразумно и неестественно. Так думал и мудрец израильский. Потому-то он и спрашивает: что гордится земля и пепел?

Земля и пепел! Мы не начинаем, а продолжаем давно начатый ряд людей, которых гордость житейская заставляла забывать, что они земля и пепел. Задолго прежде нас жили и гордились тысячи тысяч таких же неразумных мечтателей, как мы. Задолго прежде нашего времени повторялась наша история: красота искала первенства, внимания и даже нечестивого поклонения; знатность рода посягала на права, принадлежащие заслугам и доблестям; богатство подавляло ум и совесть; честь и слава лили кровь рекой; сан и достоинство выходили за пределы требований человеческих; мудрость не находила себе цены и в безумии призывала на суд свой Премудрость Божественную… Всё это было и повторялось тысячекратно. Чем же всё кончилось? Смерть всех и всё превращала в прах и пепел. Брат христианин! То были наши деды и прадеды. Гордое наше время хвалится тем, что новое поколение бывает умнее старого… Чего же ожидать от нас — поколения нового? Ужели повторения старых грехов и заблуждений?

Ах, что гордится земля и пепел! Аминь.

Слово в Неделю мясопустную

Идите, проклятые… Приидите, благословенные…

Мф.25:31-34, 41

Будет время необыкновенное, время беспрерывных величайших чудес. День этот будет единственный, ведомый только Господу: ни день, ни ночь; лишь в вечернее время явится свет (Зах.14:7). Может быть, также радостно и светло взойдет над сынами человеческими последнее утреннее солнце, также спокойно покатится к западу, но одно мгновение — и небеса с шумом прейдут, стихии же, разгоревшись, разрушатся (2Петр.3:10), и всё повергнется в ужасающий беспорядок! Солнце померкнет, и луна не даст света своего, и звезды спадут с неба (Мк.13:24-25), а на земле будет уныние народов и недоумение; и море воет шумит и возмутится (Лк.21:25).

Будет великая скорбь, какой не было от начала мьра доныне, и не будет (Мф.24:21). Люди будут издыхать от страха и ожидания бедствий, грядущих на вселенную, ибо силы небесные поколеблются (Лк.21:27). И восстанет в то время Михаил, князь великий, стоящий за сынов народа твоего (Дан.12:1).

Тогда явится знамение Сына человеческого на небе (Мф.24:30). Сам Господь при гласе Архангела и трубе Божией сойдет с неба (1Сол.4:16). И тогда восплачутся все колена земная, и узрят Сына человеческого грядущего на облаках небесных с силой и славой многой (Мф.24:30). И тогда Он пошлет Ангелов Своих и соберет избранных Своих от четырех ветров, от края земли до края неба (Мк.13:27).

Так будет в последний день! Соберет избранных Своих!… Где же будут не избранные? Ужели они избегут грядущих ужасов? Или сгорят вместе со стихиями? Нет, явятся и они, несчастные, — туда, куда устремится всё: всем нам должно явиться пред судилище Христово (2Кор.5:10). Пошлет Сын Человеческий ангелов Своих, и соберут из Царства Его все соблазны и делающих беззаконие, и ввергнут их (Мф.13:41-42)… О, лучше бы им не являться! Между тем, как это происходит на земле, в земле в то же время совершается величайшее таинство. При последней трубе… все, находящиеся в гробах, услышат глас Сына Божия и изыдут (1Кор.15:52. Ин. 5; 28-29). Вместе с этим все живые изменятся в тот же нетленный образ, и все соберутся в один несметный и несчетный лик… Откроется суд!

Чье сердце, самое закоснелое в беспечности и в бесстрашии, не затрепещет, чей дух не возмутится при неслыханном, невиданном и невообразимом зрелище всего человечества, представшего на суд Божий? По обычному порядку чувств и дел человеческих, может быть, свои станут со своими, ближние с ближними. Может быть, радостно встретят живые воскресших, умершие не умиравших. Вдруг неведомая сила исторгнет их друг у друга и разлучит навеки… И отделит одних от других, как пастырь отделяет овец от козлов; и поставит овец по правую Свою сторону, а козлов — по левую (Мф.25:32-33). Явятся две половины человечества, два ряда подсудимых, и два суда Божиих: суд страшный и суд радостный.

Страшный суд… Страшный суд! Так привыкли мы отзываться о суде Божием. Христианин, что же страшного для тебя на суде Божьем? Суд Божий — не суд человеческий. Тебя там не обидят напрасно по неразумению дела, по голосу пристрастия, по влиянию стороннего могущества. Суд Божий должен не страшить, а радовать тебя. Но где же этот бестрепетный подсудимый, к которому можно было бы говорить подобным образом? На месте христианина везде виден только грешник. О, нет, не напрасно суд Божий мы называем страшным. Он действительно для грешного человека есть суд страшный, потому что он суд обличения, суд бесстрастия, суд неизменного решения, потому, наконец, что он — суд осуждения.

Страшный суд… Если бы слово Божие и не сказало нам, что грех… от диавола (1Ин.3:8), то, зная, как он действует в мире, мы сами могли бы прийти к этому заключению, всматриваясь в обнаружение его в нас, преимущественные условия которого суть мрак и тайна — область сокровенного князя тьмы. Служа Богу и работая втайне греху, человек, доколе живет на земле, дотоле постоянно находится в некотором нравственном раздвоении, внешность отдавая Богу, а внутренность греху. Отсюда характер жизни его — лицемерие. Под этим-то нечистым покровом человек, как бы ни был далек от Христа, всё же может казаться христианином — чаще для других, нередко для самого себя. Под этим-то покровом он не боится никакого суда земного, кроме слабого суда совести, который, к несчастью, не всегда страшит его. Но вот открывается суд Божий… Судья осветит скрытое во мраке и обнаружит сердечные намерения (1Кор.4:5). Что за стыд, что за позор — необъяснимые языком человеческим! Все бесплодные дела тьмы, которые делаются тайно и о которых стыдно и говорить (Еф.5:11-12), все душетленные мечтания, все жгущие кровь и душу ощущения, сокровеннейшие помыслы и замыслы, клеветы и пересуды, обманы и татьбы — всё, всё будет выставлено, выложено на всеобщий смотр… Куда скрыть лицо? Чем заградить себя от ослепительного света истины? Как закрыться от множества миллионов устремленных на тебя очей? Грешника обнимет несказанно тягостное, невыносимое чувство, когда он увидит себя одиноким, без покрова, без защиты, нагим телом и душой. Поздно уже будет тогда ему искать спасения во лжи, принимать личину невинности, прибегать к клятве, искать соумышленных свидетелей. От лица всеведущей правды Божией с трепетом отбежит всякое лукавство. Таково положение бедного грешника, привыкшего здесь притворствовать и лицемерить.

Страшный суд… С тех пор, как первый судья был вместе и первый подсудимый, то есть со времени первого преступления и первого оправдания человеческого, грозный голос правды постоянно умолкал на суде человеческом. Хорошо сознавая всю немощь природы своей, каждый судья охотно преклонялся на сторону снисхождения и помилования. Под этот дух снисходительности более или менее написаны все законы человеческие, и таким образом, суда бесстрастного между людьми быть не может. Но не только бесстрастия нет на суде человеческом — на нем часто недостает и беспристрастия. Нередко правосудие закрывает глаза перед знаменитостью, силой, властью и другими могущественными движителями воли нашей. И вот грешник, приученный к таким судам, является на суд Божий, где нет лицеприятия. Куда не обратит несчастный подсудимый умоляющий взор свой, нигде не видит лица состраждущего, руки помогающей! Вся тварь погружена в трепетное безмолвие перед судом Творца и Зиждителя и Бога нашего, и никто не может заступиться за несчастливца — ни друг, ни брат, ни отец, ни начальство, ни царь, ни ангел Божий! Всё смолкнет и преклонится перед Вечной Правдой…

Страшный суд… И человеческий суд принимает иногда вид страшного суда Божия. Также строги и неподкупны бывают судьи и законы. Также никто не хочет или не смеет подать голоса в защиту обвиняемого. Но случается, что избавление приходит со стороны — совершенно нечаянно. Какое-нибудь внешнее событие или обстоятельство, непредвиденное и нисколько не зависящее ни от судей, ни от подсудимого, может остановить приговор судный. По крайней мере, на суде человеческом до последней минуты у осуждаемого всё еще остается на душе утешительная надежда. Увы, братья мои! На суде Страшном нет места никакой надежде. Никакие силы земные и небесные, никакое стечение обстоятельств не остановит последнего приговора. С первого появления грешника на суде им овладевает горе и отчаяние, и ничем, ничем не усладится горькая чаша его смертного уныния!…

Страшный суд… Но что всего страшнее на Страшном суде — это приговор Судии, которым окончательно решится участь грешников: Идите от Меня, проклятые, в огонь вечный (Мф.25:41)… Твой ли это голос, сладчайший Иисусе? Тот ли это звук тихий и кроткий, которым Ты некогда призывал к Себе всех труждающихся и обремененных? Тот ли это голос отца и друга, который мы слышали от Тебя в Сионской горнице и на горе Масличной? Итак, и у Долготерпеливого есть мера терпению! И у Кроткого и Смиренного сердцем нашлось грозное слово строгого наказания! Мы не можем сделать и малейшего намека на то, какую величайшую печаль содержат в себе эти простые слова: Идите от Меня. Может быть, не одному из нас приходилось испытывать состояние человека, на руках которого умирает другой человек, связанный с ним всеми узами земной привязанности… В несчетное множество раз горестнее будет расставание грешника с Богом навеки!

Многие скажут Мне в тот день: Господи! Господи! не от Твоего ли имени мы пророчествовали? и не Твоим ли именем бесов изгоняли? и не Твоим ли именем многие чудеса творили? И тогда объявлю им: Я никогда не знал вас; отойдите от Меня, делающие беззаконие (Мф.7:22-23)!… Мы ели и пили пред Тобой, — заговорят другие, — и на улицах наших учил Ты. Но Он скажет: говорю вам: не знаю вас, откуда вы; отойдите от Меня все делатели неправды (Лк.13:26-27)! идите от Меня, проклятые, в огонь вечный, уготованный диаволу и ангелам его (Мф.25:41). Решение безвозвратное! И пойдут сии в муку вечную (ст. 46)…

Братья! Мы прислушались к словам этим и не разумеем их истинного, ужасного смысла. И пойдут в муку вечную… Рассудок отказывается от уразумения плачевной вечности, воображение теряет образы для представления ее мучений. Есть болезни, при которых секунды считаются часами, минуты — днями, так они мучительны и страшны! Но подобного той, адской, болезни мы ничего здесь не испытали и испытать не можем. Господь описал ее под образом вечного горения. Довольно и этого. Дух трепетно мятется, язык сохнет и гортань пламенеет при живом представлении беспредельного огненного моря, в котором глубоко-глубоко… отовсюду палимые, отовсюду заглушаемые… в мраке, в шуме, в страхе, в тоске, в замирании, в беспрестанном ужасе, изнывая и истаивая… с воем, стоном, с воплем, со скрежетом будут страдать. Боже мой! Кто же?.. И не будет смены часов, дней, лет и тысячелетий! Одна страшная, неослабная, безнадежная, бесконечная, вечная мука!… Страшный суд! Страшный суд!

Но что же вы трепещете, любящие Бога и верующие в Иисуса? Восклонитесь и поднимите головы ваши, потому что приближается избавление ваше (Лк.21:28). Христиане! Сам Господь утешает и ободряет нас. Восклонитесь и поднимите головы ваши, потому что приближается избавление ваше (Лк.21:28), — сказал Он смущенным ученикам после того, как возвестил о грядущем суде Своем. Не для всех последний суд будет судом страшным. Найдутся люди (дай Бог, чтоб их было как можно больше!), для которых последний суд будет судом вожделенно-радостным. Тайновидец говорил, что он зрел духов, которые просили у Бога откровения суда Его. То были души мучеников, убиенных за слово Божие (Откр.6:9), которым суд Божий нес вечное, нескончаемое блаженство. Но что такое и каждый истинный христианин, как не мученик за слово Христово? Для последователя. Иисуса везде гонения, везде мучители! И день пришествия Христова должен казаться ему днем радостнейшего избавления от врагов его.

Первый гонитель есть его собственная падшая, растленная природа. Она постоянно, неутомимо преследует его. Нет минуты, в которую бы доблестный ратник мог спокойно отдохнуть от труда и изнурительного бдения. Подвижники благочестия не знали, что делать с собой, падали духом и плакали кровавыми слезами над своим бессилием. От юности многие борют нас страсти; и не та, так другая, не другая, так третья постоянно возносят в нас свою преступную голову и посмеиваются всем усилиям добродетельной воли. Ты хочешь смирить свою буйную, строптивую природу, и лишь только начнешь достигать своего желания, является злоторжествующая гордость духа. Лишь только победишь гордость духа его нищетой, смотришь — закрадывается в сердце похоть; и нет здесь отрадной минуты для последователя Иисуса! Но вот настает последний суд. Восклонитесь и поднимите головы ваши — вы, утомленные трудники Христа ради! Блаженны вы, плачущие, кроткие, милостивые, миротворцы! Блаженны вы, нищие духом! Блаженны вы, чистые сердцем! потому что приближается избавление ваше (Лк.21:28)… Последний суд положит конец вашей мучительной борьбе с самими собой и увенчает вас венцом победы. Вожделенный, радостный суд!

Другой гонитель благочестия есть повсеместное царство лжи и неправды. Не хватит слез для достойного оплакивания несчастного извращения самых первых и святых оснований жизни — извращения, столь давно терзающего род человеческий. Вспомните, где и как началась нынешняя наша неправедная деятельность. Не умрете (Быт.3:4), — говорил родоначальник лжи, и ложь его, к несчастью всего человечества, сделалась самым многоплодным семенем. Мы трепещем, когда бестрепетный братоубийца говорит Богу: Не знаю; разве я сторож брату моему! (Быт.4:9.) Как скоро и как сильно возросло проклятое семя! Земля наполнилась злодеяниями от людей (Быт.6:13), — говорил Господь и водами потопа смыл ложь и неправду с лица земли. Но что же? Проходит несколько веков, и опять хвалится злодейством сильный; милость Божия всегда со мной; гибель вымышляет язык твой; как изощренная бритва, он у тебя, коварный! Ты любишь больше зло, нежели добро, больше ложь, нежели говорить правду; ты любишь всякие гибельные речи, язык коварный (Пс.51:3-6); зачал неправду, был чреват злобой и родил себе ложь (Пс.7:15); пишет жестокие решения (Ис.10:1), строит дом свой неправдой (Иер.22:13), сеет на бороздах неправды (Сир.7:3)..

Видя повсюду разливающийся поток неправды, ревнители Божией истины — пророки — скорбели и раздирались сердцем. И в наше время ревнитель Божий, алчущий и жаждущий правды, поищет ее и, может быть, с отчаянием воскликнет: Довольно уже, Господи; возьми душу мою, ибо я не лучше отцов моих (3Цар.19:4). Царство неправды со всех сторон окружает и гнетет бедного правдолюбца, мучит, терзает его, не оставляет ему минуты утешительные, на каждом шагу его оказывает ему новые и новые оскорбления. Но самое большее, самое худшее оскорбление — то, когда неправда преодолеет мужество праведника и увлечет за собой поборника истины… Плачевнейшее зло!

Но восклонитесь и поднимите головы ваши, вы, алчущие и жаждущие правды! Блаженны вы, ибо насытитесь. Блаженны вы! Вы не будете более видеть отвратительного лика посмеявшейся вам неправды, не будете слышать злорадного, язвительного шума ее, не будете терпеть ее наглых, безумных нападений; потому что приближается избавление ваше! Откроется последний суд, и вы увидите во всём боголепном торжестве и величии вечную правду, о которой ревновали, о которой болели здесь сердцем. Она вас утешит, увенчает, воцарит с собой, просветит вас, яко солнце. Вожделенный, радостный суд!

Есть еще один гонитель и вместе мучитель христиан, о котором нельзя не упомянуть в виду раскрывающейся судом Божиим вечности. Это дух века — века нашего, временного. Подражая своему князю, он также ходит, как рыкающий лев, ища, кого поглотить (1Петр.5:8), злобно и яростно нападает на христолюбцев, хитро и лукаво стережет их… У него повсюду раскинута невидимая погибельная сеть соблазнов и искушений. Много нужно крепости и силы духа, чтобы противостоять и противодействовать этому врагу. В мире будете иметь скорбь (Ин.16:33), — говорил Спаситель, — будете ненавидимы всеми за имя Мое (Мф.10:22); изгонят вас из синагог (Ин.16:2), сочтут вас лицемерами, святошами, полоумными, с которыми стыдно иметь дело… Но мужайтесь: Я победил мир (Ин.16:33).

Господи! Как же мужаться, когда мир уже и того, и того победил? Победит и нас! Может быть, с Твоей поспешествующей помощью мы бы и выдержали его нападения, если бы духовный взор наш был силен прозревать в глубины сатанинские (Откр.2:24). Но где взять столько осмотрительности, чтобы не принять иногда врага за друга, злодея за доброделателя, изверга за брата! Дух века ослепляет, оглушает нас, преследует нас всячески, всюду и всегда, от первых дней жизни нашей до последнего дыхания. Мы в нем живем, им дышим; мы — невольники, рабы неискупимые; видим пропасть и не можем не бежать в нее.

Бедные страдальцы! Восклонитесь и поднимите головы ваши, потому что приближается избавление ваше. Блаженны вы, изгнанные за правду! Блаженны вы, когда возненавидят вас люди и когда отлучат вас, и будут поносить, и пронесут имя ваше, как бесчестное, за Сына Человеческого! (Лк.6:22.) Будет время лучшее — настанет суд Божий. Перед очами всех миролюбцев мир окончательно обличен будет о грехе и о правде и о суде (Ин.16:8). Небо примет вас, ревновавших о нем на земле, и будет Царство Небесное! (Мф.5:10.) Что блаженнее радости царствовать — и царствовать на небе, и царствовать вечно?.. Стократно вожделенный и радостный суд!

Возрадуйтесь в тот день и возвеселитесь, все явные и потаенные мученики за слово Христово! Ибо велика вам награда на небесах (Лк.6:23).

Велика награда… Малое слово, но бесконечно велика мысль, прикрытая им. Господь не любил говорить много о том, какую радость готовит Он своим избранным. Ваше есть Царствие Божие… насытитесь, воссмеетесь (Лк.6:20-21)… Ибо те утешатся, наследуют землю, помилованы будут, Бога узрят, будут наречены сынами Божиими (Мф. 5; 4-5,7-9), получат во сто крат и наследуют жизнь вечную (Мф.19:29), будут есть и пить на трапезе Господней (Лк.22:30), возлягут с Авраамом, Исааком и Иаковом (Мф.8:11), будут со Христом, почтены будут Отцом Небесным (Ин.12:26), воссияют, как солнце (Мф.13:43) и т. п. Новеем этим далеко не высказывается величие мзды небесной. Думаю, что нынешние временные страдания ничего не стоят в сравнении с той славой, которая откроется в нас (Рим.8:18), — говорил предвкусивший сладость вечных благ апостол, но что это за слава? Также оставил необъясненным, без сомнения, потому, что и об этом человеку нельзя пересказать (2Кор.12:4). Еще не открылось, что будем, — говорит Тайновидец. — Знаем только, что, когда откроется, будем подобны Ему (1Ин.3:2). Всякий ли способен понять, что за высочайшее блаженство заключается в этом обетовании: будем подобны Ему…

Восторгнись духом, христианин! Иногда ты ревновал о человеческой именитости, чести, силе, славе, искал подражать уму, слову, делу себе подобного смертного и земнородного, домогался видеть то, чем славится суета человеческая… Отряси тину очесе умнаго\ Мы увидим Сущего и будем подобны Ему! Ты желал раскрыть беспрепятственно силы бессмертного духа твоего, всё узнать, всё сделать, возвратить себе истинно человеческое достоинство, явиться пред лицом Божиим достойным образа Божия, тобой носимого… Радуйся и веселись! Знаем, что, когда откроется, будем подобны Ему — станем выше всего, о чем теперь едва помыслить, можем. Послушай, как весело и приветливо раздается давно знакомый нам тихий и кроткий глас Сладчайшего Спасителя нашего: Приидите, благословенные Отца Моего, наследуйте Царство, уготованное вам от создания мира (Мф.25:34)… Каким языком высказать ту радость, которая должна осветить лица благословенных Отцом Небесным?.. И пойдут… праведники в жизнь вечную (Мф… 25, 46)… Ей, да будет таковое благоволение Твое над всеми нами, Авва Отче (Мф.11:26. Лк.10:21)!

Что же, братья? Как нам назвать последний суд Божий? Что он для нас: страшный или вожделенно-радостный?.. Вот предмет, о котором стоит подумать среди праздничного шума следующих дней. Аминь.

Слово в Неделю сыропустную

Помилуй мя падшаго!

Прииде проповедник покаяния, добрейший пост, всечестный, преподобный, святый. Так отзывается о посте сама Святая Церковь, его установившая. И всякое другое время для грешника должно быть временем покаяния, тем более то время, в которое Церковь высылает к нам проповедника — хотя и безмолвного, но тем едва ли не еще более назидательного… Проповедь эта началась давно, и мы уже три седмицы слушаем ее. Как бы по некой лествице вела нас Церковь к посту. Истинный пост, по ее словам, есть злых отчуждение, а именно: воздержание языка, ярости отложение, похотей отлучение, оглаголания, лжи и клятвопреступления. Сих оскудение пост истинный есть и благоприятный (на стиховне самогласен понедельника 1-й недели поста). Согласно с этим пример фарисея учил нас воздержанию языка, пример мытаря — ярости отлучению, пример блудного сына — похотей отлучению, все от века почившие — оглаголания, лжи и клятвопреступления (самых общих и обыкновенных проявлений душевного невоздержания) отлучению, Страшный суд — всех этих оскудению. После этого нам оставалось только начать поститься. Но мы не поняли бы ни причины, ни следствий, ни духа, ни цели поста, если бы не восполнили постнических уроков своих еще одним уроком — о незабвенном для всего человечества начале поста. В настоящий день Церковь взяла на себя преподать нам и этот урок. Для этого она призывает нас к воспоминанию одного из самых трогательных событий своей истории. На ее голос перед мысленным нашим взором отверзаются врата глубочайшей древности, и мы видим сад прекрасный и восхитительный, какой только может представить мысль. Вокруг сада — пустыня, и в ней — два изгнанных человека… Слышится скорбный голос: Увы мне, прелестию лукавою увещанну бывшу, и окрадену, и славы удалену! О, Раю! Ктому твоея сладости не наслаждуся! Ктому не узрю Господа и Бога моего и Создателя! В землю бо пойду, от нее же и взят бык. Милостиве, Щедрый! Вопию ти: помилуй мя падшаго! (Стихира на вечерни Сыропустной Недели.) Это голос несчастного прародителя нашего. Мы узнаём его, и наше сердце исполняется горчайшим чувством… Так вот, где начались те болезненные стенания и рыдания, под звуками которых проходит теперь вся жизнь наша! Так здесь-то в первый раз человек узнал то лишение, испытал то недовольство, которое теперь, встречая нас на лоне матернем, сопровождает через всю жизнь — в лоно земли!… Так здесь-то началась вся эта суетная жизнь наша со всеми ее скорбями и нуждами, невоздержанием и постом, грехом и покаянием, верой и молитвой!… Событие для невоздержанного человечества в высшей степени поучительное!

О, Раю! Увы мне! Ктому твоея сладости не наслаждуся! Ктому не узрю Господа и Бога моего и Создателя! В землю бо пойду… Если на этот всему роду человеческому родной вопль растерзанного сердца не отзовется грешник, обличенный уже при устах мытаря и фарисея, отысканный уже в стране далече и поставленный среди овец и козлищ, — для Церкви останется в следующую Неделю огласить его язычником и мытарем… Всё, что для человечества может быть самого умилительного и поразительного в его прошедшем, всё это заключается в воспоминании первого греха, первого покаяния человеческого!

Так или иначе плакал наш праотец, но несомненно, что несчастного должны были занимать два предмета: настоящее бедствие и прошедшее блаженство. Первое должно было производить в душе его постоянное сокрушение, последнее — постоянное обращение к Раю. Эти-то два состояния его печального духа, как два неустранимые стража, должны были сопутствовать раскаянию падшего в течение всей его жизни. Они же должны быть общими и постоянными и для всех грешников, желающих путем покаяния достичь спасения, следовательно, и для нас с тобой, наследник праотеческого падения!

  1. Итак, первый урок изгнанного из Рая сладости праотца, завещанный им потомству, есть сокрушение. Что такое сокрушение? Сокрушить значит сломать, разбить. Итак, когда говорится о сокрушении души, то через это разумеется такое состояние ее, в котором она не чувствует полноты бытия своего, не находит в себе целости, а всё как будто чего-то недостает ей, как будто что-то отнято от нее. Нет в ней поэтому ни полной радости, ни полного наслаждения, ни полного и свободного употребления сил. А если так, то прежде всего рождается вопрос: правильно ли и хорошо ли такое состояние души? И не будет ли несправедливостью против собственной природы нашей и против Бога, давшего ее, искать состояния сокрушенного? Было бы, но только не в нас, а в человеке невинном, поселенном в Раю сладости и окруженном всякими и одними только благами. Когда же Господь восхотел наказать падшего лишением и недовольством, то всякая попытка человека приискать себе на земле наслаждение полное, благо высшее есть нарушение и оскорбление правды Божией. Не услаждать должен человек жизнь свою, а оплакивать, стремясь к жизни лучшей, блаженнейшей, и сокрушение потому должно быть необходимостью его жизни.

Но найдутся люди, которые в недоумении будут спрашивать: «Да о чем кручиниться? Слава Богу, у нас всё есть, мы живем, как следует, и Бог нас любит, люди к нам добры, Мир Божий прекрасен…» Конечно, слава Богу, благодеющему и милующему! Но случается же иногда и во сне увидеть, что у нас всего много, что нас все любят, что мы находимся в Раю и прочее. И если бы тогда нам пришло на мысль спросить себя: каково нам? Мы не затруднились бы отвечать самым благоприятным для себя образом. Увы, братья! Давно нам говорит Церковь, что жизнь наша — сон, что предметы мира видимого — тень, образ, что всё, принимаемое нами за неизменную и непреложную действительность, — мечта и обман. Стоит только проснуться, прозреть в жизнь вечную, и вполне откроется вся теперешняя суета сует…

У нас есть всё. Что же у нас есть? Прежде всего, у нас есть жизнь… Нет, у нас нет жизни. У нас — только смерть. Жизнь находится в Высшем распоряжении и дается нам только на время. Итак, первое и драгоценнейшее наше благо находится в чужом распоряжении, и мы можем лишиться его ежедневно, ежеминутно! Не должно ли это сокрушать нас?

У нас есть блага мира… Но если нет жизни — самого высшего блага, то что и говорить о других благах. Мысль, что я могу в эту минуту лишиться жизни, не должна ли отравлять все мои наслаждения? Но неужели блага мира сами по себе могут удовлетворить наш дух, жаждущий блаженства неизменного, вечного? Какое благо земное постоянно? Кая житейская сладость пребывает печали непреложна? Что может ручаться, что и завтра я так же буду доволен и счастлив, как сегодня? Не было ли примеров, что люди ныне были в славе и величии, а завтра, поруганные и изувеченные, испрашивали себе кусок хлеба? Не одна изменчивость наслаждений должна сокрушать нас… Нет, наслаждения и блага земные в самом своем существе суть предметы жалкие и ничтожные. Отчего учащаемое наслаждение делается скучным и даже противным? От того, что через повторение мы получаем возможность рассмотреть его ближе и вернее, увидеть в нем самую жалкую суету. Что значат эти так часто слышанные восклицания? Ничего более, как то, что теперь у нас нет блага истинного, совершенного! Как же после этого не сокрушиться, ощущая в себе неистребимую потребность истинного наслаждения, не находя его нигде?

Но наше благо, — скажут иные, — что мы живем, как следует!… Какая же это совесть, братья, говорить таким образом? Верно, усыпленная привычкой и поблажкой, которая сонные предметы принимает за предметы действительные?.. Верно, упоенная самолюбием и страстью, которые ничего не видят ни ясно, ни определенно?.. Когда исполните все повеленное вам, говорите: мы рабы ничего не стоящие (Лк.17:10) — вот какое правило дает нам Спаситель. Почему мы должны так смотреть на себя? Потому что дело добродетели есть предмет, о котором всего менее можно говорить с уверенностью. Нам представляется, что мы живем как следует… Напротив! У нас не может быть ни одной минуты, которую мы провели бы как должно. Если не злое дело, то злая мысль, если не мысль прямо худая, то рассеянность и отсутствие мысли доброй, если не рассеянность, то наше внешнее положение, обличающее суету и пристрастие к временному и преходящему порядку вещей, — что-нибудь, верно, есть недостойное нашего высокого назначения. Если не собственным желанием, то увлечением мы ежеминутно сходим с пути добра, и нет сил противиться потоку зла, влекущего нас в погибель! Ужели это не должно сокрушать нас — нас, которые должны будем дать ответ за всякое слово, за всякую мысль на суде Божием (Мф.12:36)?

Нас Бог любит… Тем более мы должны сокрушаться, сознавая, каким злом мы платим ему. Притом же, из чего ты заключил, что Бог тебя любит? Может быть, Он только терпит тебя? Он не лишает тебя Своих даров природных и благодатных. Но и отверженные духи не лишены некоторых даров Божиих… Скажи, может ли Господь любить оскорбителя Своей премудрости, правды и любви? Нет, сокрушение, и одно сокрушение должно быть у грешника.

Люди к нам добры. Во-первых, зачем это: к нам? Тут еще немного утешения. Ты спроси: добры ли люди вообще один к другому? И уже не спрашивай: добры ли люди, как люди сами в себе? Несмотря на то, что любовь Божия так явственно, так увлекательно и достоподражательно указала им в себе самой образец чувствований, мыслей и нравов, поведения и обращения со своими братьями по естеству и благодати, истощив себя в полнейшей и совершеннейшей преданности на служение человеку, — враждебное смирению и миролюбию семя злого сеятеля разрастается доднесь по всему существу человека и по всему семейству человечества самолюбием, завистью, враждой и т. п. Самое чистое, какое только слышалось в устах человеческих, сознание принуждено было говорить: Никто не благ, как только один Бог (Лк.18:19). Не должно ли такое представление сокрушать нас даже и тогда, когда бы люди действительно были добры к нам? Но кто поручится и за это? Может быть, они только ласковы; может быть, только вежливы; может быть, только расчетливы? Может быть, добры на время, до случая, добры поневоле? Добры не к нам, а к тому, что около нас?.. Неутешительно, а надобно сознаться, что истинная любовь есть достояние неба, а не земли. Как же не сокрушаться теперь, когда в душе всегда будет оставаться подозрение к добродушию других?

Мир Божий прекрасен. Конечно, это величайшее и последнее утешение для грешника, желающего избыть суету и зло. Но и мир перестанет быть прекрасным для того, кто в своей душе носит греховное безобразие. И мало ли мы слышим жалоб на невинную природу? Холод, жар, сырость, ветер, дождь, огонь, земля, воздух — всё как бы нарочно, по чьему-то повелению вооружается против нас. Таков для падшего человека прекрасный мир Божий! И красота его не освобождает грешника от сокрушения.

Что же? Неужели для нас в этом мире нет ничего радостного?

Действительно, нет — из всего, что дает мир собственного. Но в мире есть нечто чуждое ему (Ин.18:36), чего он не мог ни произвести, ни дать человеку. Это чуждое миру — Святая Церковь. Только она может радовать душу. Но и Церковь не избавит грешника от сокрушения; напротив, она более всех заставит его сокрушаться. Итак, куда бы ни обратился падший человек, везде его ожидает сокрушение.

Векую совета горького слушала еси и Божественного повеления была еси преслушна — увы мне! — смиренная душе, Бога оскорбившая? Сладок вкус плод разума во Эдеме яви ми ся насыщенному снеди, в желчь же бысть конец его! Гряди, душе моя страстная, плачи твоя деяния днесь, поминающе первое обнажение в Эдеме, им же изгнана еси от сладости и непрестанные радости… Луже блаженный! Садове богосаждения! Рая красото! Ныне о мне слезы проливаете от листов, якоже от очию, обнажением и страннем славы Божия (канон Сырной Недели). Милостиве, Щедрый! Вопию ти: помилуй мя падшаго!.

  1. Другой урок, преподаваемый падшим праотцем нашим, есть постоянное мысленное обращение наше к Раю — новому, небесному, вечному, который приобретен для нас Иисусом Христом (Лк.23:44. Откр.11:7). Нужен ли нам этот урок? И без него не всякий ли о том только и думает, и молится, как бы получить Царство Небесное, быть в Раю? Но, братья!… Если бы мы могли недоумевать, о чем нам сокрушаться, то явно, что в нас нет живого и пламенного желания будущего блаженства. Отчего это странное и непостижимое несогласие наше с самими собой? От простой причины. Мы живем настоящим, рай еще впереди — в будущем, — представляется как-то неясно, неопределенно, слабо действует на нас, а потому и мало занимает нас. В этом случае мы гораздо далее уходим от него, чем ушел наш праотец. Он поселился и жил прямо рая сладости (Быт.3:24); и, без сомнения, сколько жил, столько плакал о нем. Мы, уже не умея составить живого о нем понятия, склонны бываем более ревновать о изобретательности потомков Каина; чувствуя потребность заглушить вопиющую жажду духа, оставляем источник воды, текущей в жизнь вечную (Ин.4:14), и обращаемся к студенцам истления, в которых вода и мутная, и гнилая, и горькая, но всё же вода… Что же, если эта вода — яд? А она действительно яд с тех пор, как стал человек повинен греху и смерти, как все земные источники блаженства отравились смертным ядом. Заметнее или скрытнее действует он, скорее или медленнее, — всё это уже мало значит; главное дело, что он яд и что, упившись им, мы уже не будем пить воды живой. Одно такое представление должно уже ослаблять в нас жажду земного наслаждения и возбуждать желание блаженства вечного. Но не обленимся повнимательнее и побеспристрастнее вглядеться в нетленные студенцы земного наслаждения, чтобы уже никогда не верить их преувеличенной чистоте и глубине, сладости и питательности! Две стороны нашего существа трудятся над их ископанием — телесная и духовная природы. У той и другой есть свои источники наслаждения, стяжанные часто неимоверным усилием и пожертвованием, — свои мнимые рай наслаждения, которые заставляют человека забывать о благах истинного Рая небесного.

У тела нашего есть следующие студенцы мимолетного счастья: здоровье, насыщение, успокоение, услаждение чувств.

Здоровье есть необходимое условие всех земных наслаждений, и, конечно, само потому есть благо великое; можно бы при этом указать на людей, которые считают его целью всего, что они ни делают. Но скажете: что за благо то, которого нельзя ни сознать, ни ощутить и которое более всего занимает нас тогда, когда его у нас нет? А таково именно здоровье. Притом же, не соедините с ним никаких других удовольствий, — оно вам наскучит. Итак, это не Рай.

Насыщение тогда только благо, когда предваряется голодом, и до тех пор продолжается, пока человек не насытится; это более дело необходимости, рай самый жалкий! Покой, подобный насыщению, приятен особенно только после усталости и продолженный более, нежели сколько нужно для отдыха, производит тяжесть и неприятность, рай мгновенный и очень опасный! Но если здоровье, насыщение и покой не доставляют полного наслаждения, то всё же (особенно в совокупности) несомненно суть великое благо; и есть много людей, которые ничего более не желают, как только одного: быть здоровыми, сытыми и покойными. Между тем, стоит только услышать хоть раз неизреченно-радостный голос Духа сыноположения, даже гораздо менее — стоит только прислушаться к поведанию небес о Славе Божией, и еще менее — к одному богохвалебному пению бессловесной жизни, чтобы забыть и пищу, и сон и идти вслед влекущего неба!

Сами те люди, которые по-видимому блаженствуют у своих студенцов, не чувствуют ли иногда недостаточности своего постоянного довольства? Сегодня здоров, сыт и покоен, завтра — еще здоровее, сытее, покойнее, послезавтра — то же самое… Наконец, это становится тяжелым, а может стать и совсем несносным. Сердце выражает внутреннее недовольство духа скукой, от которой не свободны самые грубые люди. Что же это за наслаждение, в котором скрывается тайное терзание? Не таков Рай. Там несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание; там сладость бесконечная и веселие вечное! Не находя наслаждения полного ни в сытости, ни в спокойствии, человек роется в своей чувственной природе и отыскивает новый источник наслаждения, новый копает студенец нетления; он занимается наслаждением чувств и в этом заманчивом занятии на время как будто забывает требования блаженства вечного — время малое, и то искупаемое большей частью лишениями и страданиями!

Не нужно говорить о том, как грубо и недостойно человека богоподобного и как бедственно услаждение низших чувств его: телесного ощущения, обоняния и вкуса. Услаждение зрения и слуха гораздо выше и досточтимее — это лучшие блага природы телесной. Но и в нем нет для человека полного довольства; напротив, оно еще более и явственнее всех других чувств и наслаждений сопряжено со скорбью. Мы смотрим на небо, на море, на прекрасный луг, на шумный лес и ощущаем в себе не столько радость, сколько томление. Душа чего-то ищет, куда-то стремится, облекается в думы и воспоминания, скорбит и изнемогает, Мы слушаем вой ветра, гром тучи, звон колокола, пение, музыку и испытываем то же самое — и радость, и печаль. Мало ли примеров, что люди плачут от самого прекрасного, усладительного пения?.. Что же всё это значит? Это значит, братия, что бессмертный дух наш прикован к страстной плоти и тленному миру; заключенный в грех и суету, беспорядок и безобразие, он слышит тогда стройный голос своей горней отчизны, видит, хотя неясно и неполно, ее неописанную красоту, вспоминает свой мимолетно прошедший и вечно будущий Рай, а потому и наслаждается, и скорбит одновременно.

Итак, самые лучшие и высшие наслаждения наших чувств суть явное указание на небесное наслаждение, чьим бедным подобием они являются. Так должно смотреть и на все прочие чувственные наслаждения — это подобия блаженства вечного, прямые или косвенные напоминания о нем и призывания нас к нашему вожделенному отечеству. А потому да будет оно этим и для всех нас! Пусть каждый поставит за необходимость при всяком земном наслаждении припоминать наслаждения неба, уготованные для него; пусть при самом высшем удовольствии всегда имеет в мыслях свое падение, свое изгнание из Рая сладости и вместе с праотцем взывает к Подателю благ небесных: помилуй мя падшаго!

У духа нашего есть также свои особенные, высшие духовные наслаждения, но и они обличают в себе такую же суету и недостаточность, как и наслаждения чувственные. Дух человека, не находя желанного удовлетворения в удовольствиях плоти и даже тяготясь ими, ищет студенцов наслаждения глубочайших, совершенных. В нем есть неискоренимая потребность привязанности к чему-нибудь, в которой он и думает находить родное себе благо и счастье. Отсюда-то являются в нем все те бесчисленные страсти, в которых разлито по малой капле мнимое блаженство наше. Первый предмет привязанности человека здесь, без сомнения, сам человек; и первая страсть его есть потому самолюбие, из которого рождаются наслаждения гордости, тщеславия, праздности, скупости, учености…

Студенцы истления! Им ли утолить жажду бессмертного духа? Самое лучшее из них — наслаждения знания — скоро, очень скоро делается скучным и неудовлетворительным; ум и все изобретения его вскоре кажутся слишком обыкновенными и перестают занимать нас; душа стремится далее — к таинственному созерцанию… И здесь-то, по-видимому, настает для нее полное блаженство, но… Порыв проходит, и мы по-прежнему бедные искатели блаженства! Человек сам сознаёт скудость наслаждений самолюбия и потому обыкновенно ищет привязанности других — любви, столь известной всем и каждому! Это последний источник земного счастья. В нем преимущественно мечтается человеку и рай, и ангелы… Увы! Какой это рай? Нет, это скрытый ад — место бесконечного мучения и беспокойства! В нем есть и свой огонь палящий и иссушающий, и свой червь, неумолимо грызущий, и своя тьма кромешная, в которой блаженствующий часто не видит ни себя, ни Бога! Какие это ангелы? Нет, это те же грешные люди, такие же бедные, такие же страстные! Не таков Рай небесный! Не таковы небожители! Но утешительно, по крайней мере, что и здесь — в высшем наслаждении духовной природы нашей — опять есть явный намек на блаженство небесное. А это снова говорит о той непреложной истине, что все земные наслаждения суть только грустные напоминания о вечных наслаждениях райских, которых мы должны желать всем сердцем и которых не можем заменить никакими наслаждениями суеты. Да будет же, братья, этот взгляд на мирские наслаждения нашим постоянным и неизменным убеждением! Он учит нас наслаждению чистому и святому, делает нас способными и понять, и принять высокое и блаженное радование о Христе; всегда нас утешит и успокоит, весело проведет нас посреде сени смертные и вожделенное отечество подаст нам, Рая паки жителей нас сотворяя.

Таковы два урока падшего прародителя нашего. В день прощания нашего с грехом и суетой, в день, когда нередко суетное веселие людей напрягается до последней возможности, является перед нами он, первенец земнородных, за минутное веселие плоти и невоздержанное услаждение чувства, за горестное увлечение красотой и самомечтательностью (словом, за преступное покушение создать самому себе свой рай в Раю Божием) изгнанный из него и заплативший слезами целой (почти тысячелетней) жизни! Живой урок для всего, рожденного им по подобию своему и по образу своему (Быт.5:3) человечества, первый грешник и первый кающийся, грехом призвавший кару, покаянием — милость Божию на весь род наш, он стал у самого входа нашего в храм со своими незабвенными уроками… Заплатим за любовь признательностью.

Братья! Не будем учениками рассеянными и ленивыми! Урок задан… Будем же учить. Аминь.

Слово в первую Неделю Великого поста

Стойте в вере… Верой вы тверды

1Кор.16:13. 2Кор.1:24

Едва ли где-нибудь в христианском мире слово православие находит себе столько сочувствия, пользуется таким всенародным значением, как в благословенном, и богоизбранном, и богохранимом отечестве нашем. Узами совершеннейшего неразрывного единства связано оно с православием — сильным и всегда бодрым зиждителем и хранителем его целости, благоденствия и славы. Церковь Православная, Царь Православный, Русь Православная — всё это слова, при которых радостно трепещет сердце русское, от которых не отказывалась никогда и за которые будет ратовать во всю высоту, глубину и широту русской силы, русской мысли, русской жизни. История со своей стороны связала их навсегда цепью событий, разрешающихся доселе своими многоплодными последствиями и сочетающих таким образом глубокую древность с отдаленнейшим потомством в единое Тело Христово. Неделя Православия поэтому должна быть близкой каждому сыну Церкви и Отечества. Не считаем нужным призывать верующих к сочувствию с Церковью в настоящий торжественный день, когда и без того для очень многих, если не для всех, участие в церковном торжестве составляет предмет усиленного желания. Церковь, однако же, не перестает по обыкновению заботиться о своем учительном служении. Восхитительно для нее хвалить и ублажать православие наше, но отяготительно носить на матернем лоне своем и одного не знающего или не ревнующего о своем православии.

Православие, или правильное верование в Бога и Его Царство, современно первому обнаружению в человеке разумной жизни. Бог сотворил человека правым, — говорит слово Божие (Еккл.7:29); следовательно, в начале бытия своего человек не иное мог иметь и верование в Бога, как только правое, или православное. Но прежде, нежели Бог положил око Свое на сердца людей, вечный завет поставил с ними, и показал им суды Свои… и сказал Он им: «Остерегайтесь всякой неправды» (Сир. 17; 7, 10, 12), — уже известна была в Царстве Божием неправда; и прежде, нежели Бог создал человека для нетления (Пр. Сол.2:23), уже был его растлитель.

Отцу лжи, не устоявшему в истине (Ин.8:44), тяжело было видеть правоту человеческую. Человекоубийца искони начал убийство свое затемнением в человеке здравого смысла и извращением чистых и светлых его понятий о Боге, о нем самом и о мире. Главнейшее из дел диавола, для разрушения которых явился Сын Божий (1Ин.3:8), родоначальное в их ряду, есть искажение в людях боговедения и богопочитания. Со словом лжи и клеветы вступил он в историю человечества и до тех пор наполнял ее своим тлетворным лукавством, пока совершенно не уничижил, не обессилил и не обесславил лучшего и драгоценнейшего состояния человека на земле — веры в Бога. Ко времени пришествия Сына Божия на землю на ней почти совсем исчезла правая вера. Лжеверие и безверие в мире языческом, суеверие в народе иудейском заступали место Божественного, откровенного верования. Отец лжи воздвигал одно на другом погибельные дела свои и хотел по ним взойти на небо, быть подобным Вышнему… Я видел сатану, спадшего с неба, как молнию (Лк.10:18), — свидетельствовал Насадитель нового, правого вероучения.

Истина скоро восторжествовала над неправдой. Малейшее всех семян, Царство Христово, вскоре возросло больше всех злаков и стало деревом, так что прилетают птицы небесные и укрываются в ветвях его (Мф.13:32). Не мог древний змий (Откр.12:9) быть равнодушным к новому насаждению Божию и, как змий хитростью своей прельстил Еву, так искал повредить умы верующих, уклонив их от простоты во Христе (2Кор.11:3). Когда же дракон увидел, что низвержен на землю… рассвирепел на жену (то есть на Церковь Христову, родившую младенца мужеского пола) и пошел, чтобы вступить в брань с прочими от семени ее, сохраняющими заповеди Божий и имеющими свидетельство Иисуса Христа (Откр. 12; 13, 17). Этот выход его на погибельное дело уже был известен апостолам. Они сеяли повсюду доброе семя, а между тем, неведомо откуда, по предсказанию Господа (Мф. 13; 25, 39), на ниве Божией вырастали плевелы.

Они вышли от нас, но не были наши (1Ин.2:19), — свидетельствовал апостол о сынах противления своего времени. Ибо надлежит быть и разномыслиям между вами (1Кор.11:19). Из вас самих восстанут люди, которые будут говорить превратно, дабы увлечь учеников за собой (Деян.20:30), — предсказано было другим апостолом о будущем времени. Эта как бы необходимая при свете Божественной Истины тень заблуждения в последующие времена стала известной под общим именем ереси и неправославия. По неизбежному ходу лжи одна ересь разрушалась и сменялась другой, и несколько раз неправославие угрожало совершенно подавить и истребить правую веру, восставая на нее и словом, и оружием. Последние и сильнейшие покушения его в Греческой Церкви были под видом иконоборчества.

Когда клеветник братий наших (Откр.12:10) увидел, что все прямые средства к повреждению православия оказываются бездейственными, клевета его не пристает и врата адовы не одолевают Церкви (Мф.16:18), — тогда он из своих глубин (Откр.2:24) изнес коварства нового рода. Он знал, что вера скоро перестанет быть правой, если перестанет быть живой и наглядной для человека, а потому изыскал средства охладить в христианах теплую веру в их Искупителя, обратив ее в предмет или холодного размышления, или мечтательного вымысла и разорвав живую связь минувшего с настоящим, чувственного с духовным. Неправославие этого рода оказалось самым чувствительным для Святой Церкви. Оно уничижало святыню ее, попирало бесценный лик Богочеловека, восстало на семивековое верование и постановление христианское; но этого мало — оно грозило уничтожить всё внешнее богопочитание и богослужение и предать дело веры Христовой на произвол всех и каждого. Ревность двух благочестивых Цариц остановила разрушительный поток зла. Чудо подало руку помощи христолюбивому усердию, и в тот самый день ко всеобщей радости христианского мира после многолетних смут церковных было восстановлено богомудрое почитание святых икон, и древнеотеческое и апостольское православие утвердилось навсегда в Церкви Греческой.

Веком позже этого приснопамятного события православная вера озарила наше Отечество. Мысль о православии была тогда еще самым живым убеждением в Церкви, и мы призваны были наследовать и сохранять ее. Во всём боголепном величии это призвание высказалось тогда, когда Церковь Греческая принуждена была одну за другой пить чашу земного неблагополучия. Дух лжи уже давно нес на нее тучу нового лжеверия и вскоре заставил вместо внешнего могущества и блеска сосредоточиться в скромной внутренней силе единения, терпения и самоотвержения. В это время наше Отечество призвано было уничижаемую православную веру прославить и вознести на возможную высоту земного почитания и стать крепким оплотом всего христианского мира против разливавшегося магометанства. Благословенное Отечество! Что славнее и вожделеннее твоего высокого призвания?

Когда виды человеческие отторгли от единства со Вселенской Церковью целую половину христиан, захотевших из Царства Божия сделать царство человеческое, отрицая независимость древнеапостольского церковного управления и посягая на саму чистоту вероучения, православие также оперлось на нас, и Церковь Русская заменила Римскую, оказавшуюся неспособной к вселенскому единению. Опять на нас печать видимого избрания Божия!

Бедствия за бедствиями возникали потом между неправославными христианами. Злоупотребление привлекло на себя обличение, обличение вызвало раздражение, раздражение произвело отступление… Кровь христианская полилась за мнимое дело Божие по обоюдостороннему заблуждению между усобствовавших. Обе стороны ревновали о православии, но ни та, ни другая не имели его; обе разошлись потом, дав друг другу волю думать и верить, жить и действовать, как кому угодно. Горестное зрелище!

Церковь Русская призвана была в это время указывать заблуждающимся истинное православие во всём его величии и чистоте апостольской. Обе неправославные стороны имели ее в виду, но уже так увлечены были своим делом, что не могли ни понять, ни оценить ее. Враг Царства Божия не остался доволен и тем злом, в какое поверг западных братьев наших. Ему хотелось довести беззаконное дело свое до последней лести, горше всех прежних. Отрекшаяся от древнего апостольско-отеческого духа и законоположения, новая человекоименная церковь (протестантская) в самом своем начале раздробилась на секты, одна другой враждебнее, и, не управляемая никаким законом, для всех общим и обязательным, начала подрывать и разрушать веру Христову. Уже два века исторгается из нее дух совершенного отступления от Христа. Много печального и плачевного заключает в себе и настоящее…

Православие, как и всё Царствие Божие, не ищет себе человеческого превозношения; оттого и само не представляется в ослепительном блеске, и исповедникам своим не позволяет блестеть пустым и холодным светом. Но всех поэтому оно может занимать в полную меру своего достоинства. Для одних может представляться не таким близким, для других не столь занимательным, для третьих не столь важным, для четвертых не таким приятным и т. п.

Что сказать? Сам Господь наш Иисус Христос, вечная Истина, Премудрость, Любовь и Жизнь, не всех желания и надежды мог удовлетворить. Царство Мое не от мира сего (Ин.18:36); не знаете, чего просите (Мк.10:38), — говорил Он, и подобными отзывами разрушал все неосновательные надежды и предположения насчет Лица Его и служения, и многих совершенно отдалил от Себя. Однако же, Его учение, Его служение, Его лицо для всех, даже и для отвергавших Его, было необходимо и спасительно.

Православие находится в такой связи со всем, чему научил и что совершил Господь, что одного без другого представлять не должно. Если кому близко дело Христово, то несомненно, так же близко и православие. Не православия вина, что оно не кажется нам близким. Солнце, которое нас живит, воздух, которым мы дышим, также можно счесть предметами не близкими тому, кто не думает о них. Мы приблизили к себе много такого, чего бы надобно стыдиться и ужасаться, и без сожаления оставляем самое драгоценное сокровище ума и сердца… Кто виноват?

Главным образом потому, что не близко, — православие представляется и не занимательным для нас. Не занимательно учение о Боге, об Искупителе, о нашей жизни, о нашей смерти — судьбе временной и вечной — словом: не занимательно то, вне чего для бессмертного и богоподобного духа нашего нет и быть не может ничего занимательного! Не унижаем ли мы в себе этим своего человеческого достоинства и не уподобляемся ли тем, перед которыми Господь запрещал апостолам метать жемчуг Своего Божественного учения (Мф.7:6)? Екклесиаст, испытавший всё занимательное в мире, всему придавал одно и то же поучительное имя — суета сует. Если в его время — образного и прикровенного видения предметов Божественных — такими пустыми казались все дела человеческие, то христианину ли, которого жительство на небесах (Флп.3:20), который знает небо едва ли не так же, как свою землю, и призывается к соцарствованию с Богом, — ему ли ревновать о суете и пустоте более, чем о вечной жизни и ее ходатаице — православной вере? Мудрецу древнему казалось, что только род проходит, и род приходит, а земля пребывает во веки (Еккл.1:4). Не только земля — небеса с шумом прейдут; земля и все дела на ней сгорят (2Петр.3:10); ни одна йота или ни одна черта не прейдет из закона (Мф.5:18), то есть от учения Христова. Вот какое отношение между тем, что должно занимать и что действительно занимает нас. Если при всём том православная вера не кажется занимательным делом и мысли о православии не трогают сердце, — кто виноват?

От того, что у нас слишком много занимательных предметов, поглощающих наше внимание и отстраняющих от нас всё прочее, нам кажется, что православие не достаточно важно для того, чтобы приковать к себе мысль и сердце христианина. Но Господь Сам заботился о том, чтобы Его учение было понято и сохранено именно в том виде, в каком преподано, обличал лжемудрование и перетолковывание, завещал хранить слово Свое, повелевал учить, блюсти всё, что Он заповедал; обещал послать (и послал) Духа Святаго, чтобы Он воспомянул всё сказанное Им. Не видно ли, что мысли заповеди Христовой не всё равно, правильно или нет сохраняется учение Его? Апостолы с величайшей заботливостью и опасливостью различали правое или здравое учение от суемыслия и заблуждения, ясно давая этим разуметь, что правое учение, или православие, должно быть предметом первой важности для верующих. Все века христианские свидетельствуют, что православие всегда было душой и жизнью Христовой Церкви. Пастыри и учителя ее первым долгом своего служения почитали распространять, укоренять, прояснять и защищать православие. Пасомые и учимые сочувствовали им от всего сердца и помогали всем, чем могли. Мученики и исповедники лили кровь, полагали душу свою за него. Подвижники благочестия подкрепляли им себя на подвиг. Церковь соглашалась лучше пожертвовать своим благоденствием и своей свободой, нежели согласиться на неправославие. В чем же причина такой привязанности Церкви к православию? В том, что и Церковь, и православие суть одно и то же. Вера, православие, Церковь, Христос — одно без другого быть не могут. Кто верит, что есть Бог Единый и открывший Себя людям, должен верить, что одно только может быть и учение Его, просвещающее и спасающее нас. Если так, то, без всякого сомнения, православие должно быть почитаемо и блюдомо нами как важнейшая из человеческих драгоценностей, как памятник искупления нашего в прошедшем и залог блаженства в будущем.

Едва ли не главная причина того, что православие иногда не пользуется достойной себя чести, заключается в его мнимой тяжести и неприятности. Прежде всего, оно не нравится тем, что имеет тон решительный и настойчивый, а потому стеснительный, делает вовсе неуместными и незаконными обыкновенные выражения нашего слабомыслия — «может быть, кажется, вероятно» и т. д. Можно ли им, — говорит недовольный, — столько брать на себя и столько требовать от другого? Недовольный забывает, что имеет дело с Богом и Его решительной, неизменной волей; не знает, по-видимому, что так же настойчиво (с тем только различием, что редко законно) требует себе веры и всякое ведение человеческое.

Потом — православие отталкивает от себя тяжестью своих предписаний и строгостью взысканий. Частое и продолжительное богослужение, еще более продолжительные посты, исповедь, церковные епитимьи ограничения семейных и общественных отношений, дух вообще самопожертвовательный и подвижнический и тому подобное; само нынешнее Торжество Православия, возглашающее одним из христиан вечную память и многие лета, а другим анафему, — всё это заставляет слабых духом и сильных плотью и кровью чуждаться, если не прямо бояться православия. Но здесь отчасти имеется в виду уже не православие, а вообще учение Христово. В таком случае достаточно привести на память слова апостола: Изделие скажет ли сделавшему его: «Зачем ты меня так сделал?» (Рим.9:20.) Разве христианин может с неудовольствием говорить о том, что установил Иисус Христос? Отчасти необдуманное недовольство выходит здесь с клеветой на дух Православной Церкви, кроткий и снисходительный, — иногда до того, что недовольные ее строгостью сами укоряют ее в слабости и излишней уступчивости… Чего же, впрочем, хотел бы недовольный православием от Церкви? Поддержки ли того, чему он сам не рад и от чего его заставляют отказаться ум и совесть? Подчинения ли его редко когда хорошо соображенному и верно направленному, а чаще детски-прихотливому желанию, понятию, взгляду? Беспечной ли невнимательности к его поведению и образу жизни и оставления его на собственный произвол? Церковь не была бы Церковью, если бы согласилась на это, и не была бы православной, если бы не охраняла святости и нерушимости своих древних апостольских постановлений; не была бы Матерью чадолюбивой, если бы позволила своим чадам сойти со спасительного узкого пути жизни и стать на широкий, ведущий в пагубу; не была бы Невестой Христовой, если бы не заботилась о своей чистоте и непорочности; словом, потеряла бы всякое значение и уважение в человечестве, что и сбылось, к сожалению всего христианского Мира, над лжеименной преобразованной церковью (протестантской).

Что бы ни изобрели и не сказали вопреки православию лень, чувственность, самолюбие, самообольщение, гордость, ожесточение, легкомыслие и празднословие, — православная вера всегда останется светлой и боголепной победительницей. Сия вера отеческая! Сия вера кафолическая! Сия вера вселенную утверди! Отзовемся, православные чада Церкви, на этот восторженный возглас полным и совершенным сочувствием!

Вера православная — наша; наша по рождению, по воспитанию, по благодатному действию на нас, по напутствованию нас и сопутствованию нам в жизнь вечную. Она приняла нас от утробы матери, она проведет и в утробу земную. Она хранила нас от бед жизни, она станет защищать и от мук смерти. Она стояла за нас на суде людском — заступится и на суде Божием. Ее возлюбим, ее прославим, ею освятим все дела свои и на нее возложим последние упования.

Веруяй в Мя, рекл еси, о Христе мой, жив будет и не узрит смерти вовеки. Аще убо вера, яже в Тя, спасает отчаянным, се верую — спаси мя, яко Бог мой еси и Создатель.

Вера же вместо дел да вменится мне, Боже мой! Не взыщещи бо дел отнюд оправдающих мя. Но та вера моя да довлеет вместо всех, та да отвещает, та да оправдит мя, та да покажет мя причастника Славы Твоея вечныя! Аминь.

Поучение во вторую Неделю Великого поста

Сия же есть жизнь вечная, да знают Тебя, единого истинного Бога, и посланного Тобой Иисуса Христа

Ин.17:3

Двукратно уже в течение постнического говения нашего мы призывались Церковью к воспоминанию событий царственного города древнего христианского мира: идолопоклонство вызвало там чудесное заступничество святого великомученика Феодора Тирона. Иконоборчество доставило Церкви Торжество Православия. В настоящий день воспоминается третье — не менее замечательное — событие в истории Греческой Церкви, также главным образом происходившее в Царьграде. Пять столетий прошло после того, как утверждено было Православие, и Церковь Греческая, несмотря на свое бедственное положение внешне, внутри наслаждалась благами мира и единомыслия. Трудно было найти повод к возобновлению или изобретению вновь какой-нибудь ереси. Однако же, дух лжи в самом чистом источнике нашел мутную струю. Исказив превратным толкованием сокровеннейшие тайны христианского боговидения, он устремился на искажение и глубочайших тайн христианской жизни. Путем необыкновенного самоотвержения ревнители благочестивого подвига достигали состояния невозмутимого покоя, служившего им как бы приготовлением и преддверием покоя вечного. В этом особенном состоянии они чувствовали себя отрешающимися от шра видимого, и достойнейшие из них сподоблялись зреть свет Божественного присутствия. Тайна духа, призванная возбуждать благоговейные умиления в каждом ревнителе духовной жизни и человеческого достоинства! Между тем, она подвергнута была сомнениям и спору. Свет боговидения перевел потом богословствующую мысль к свету, явившемуся и виденному на Фаворе в преображенном Господе, а от Господа к Пресвятой Троице. Заблуждение стало отличать в Боге нечто не Божественное… Церковь вспомнила времена Ария и Нестория, неоднократными соборными рассуждениями и определениями признала еретическим мнение о тварном свете Божества. Это было последнее соборное низложение ереси благоденствующей Церкви Греческой. Оружием ее низложения послужило то же самое, что уже столько раз помогало православию против заблуждения, то есть богословие.

Главным деятелем на стороне Церкви был глубокий подвижник, опытно познавший богопросвещение и богоявление, и высокий или, как говорит песнь церковная, премудрый богослов, прозревавший глубину и широту домостроительного Промышления Божия о человеке, — святой Григорий Палама: богословов поборник непреборимый, богословский язык, богословия светлая труба, божественный орган богословия, как ублажают его песни церковные. Православие, благодарное к памяти своего защитника, после собственного торжества почтило торжеством и его приснопамятное имя и дело.

Для нас, постников, также ревнующих и о жизни духовной, и о свете Божием, и о покое вечном и также призванных зреть дела Божий, то есть богословствовать, — воспоминаемое ныне Торжество богословия (как по справедливости можно назвать настоящее церковное празднество) да будет призывным знаком к собеседованию о богословии, в течение восемнадцати веков мужественно подвизавшемся за честь веры и славы Церкви Христовой и сохранившем до нашего времени наше древнее, апостольское, вселенское православие. Немного мы знаем лиц в христианской Церкви, с которыми сочетается высокое имя богослова: знаем рыбарей-богословцев и между ними преимущественно Иоанна Богослова; знаем Григория Богослова и еще только одного нового Богослова — Симеона. Что ж? Не есть ли поэтому богословие доля весьма немногих, избраннейших из христиан? Не говорит ли оно о занятии каком-нибудь необыкновенном, сверхъестественном? Не требует ли со стороны человека каких-нибудь чрезвычайных приготовлений, усилий, пожертвований? Иначе, что такое богословие? О чем можно богословствовать? Кому можно и как должно богословствовать? И тому подобное.

Богословие есть слово о Боге, мысль о Нем, учение, проповедь, всякое занятие ума, направленное к Богу. Многоразличным образом высказывает себя это глубочайшее требование человеческой природы. При первом пробуждении в человеке разума перед ним повсюду является одна великая тайна бытия. Множество предметов, существующих один как бы независимо от другого и, между тем, один для другого, действующих и действуемых, явных и скрытных, обыкновенных и чрезвычайных, производит в человеке множество вопросов, к решению которых влечет его что-то непреодолимое, ему самому неизвестное. Решая одни, он встречается с новым множеством других — непредвиденных, ведущих его всё далее и далее, от видимого к невидимому, от простого к таинственному, от раздельного и раздробленного к общему и единому…

Пока мысль размышляющего юна и малоопытна, она не может совладать с непрестанно вновь и вновь рождающимися вопросами; и это неведомое, зовущее ее от земного и вещественного вдаль, вглубь, вверх, всегда от него самого и от мира, доводит ее только до признания великого, сильного и вседеятельного Существа… Первый зачаток богословия! Внутренний голос, свидетельство природы, уроки истории и внимание к собственной жизни говорят незрелому разуму о Зиждителе, о Хранителе, о действующем в мире Промыслителе всего, управляющим человеком, но не стесняющим его сил. Богословие возрастающее, приготовительное!

Это неясное гадание созревший разум проясняет, пополняет и подкрепляет Откровением Божиим. Бог является ему Господом, Отцом, Другом людей; Его Промышление выказывается делом искупления, мироправление представляется царствованием. Вся раздробленная история человечества сводится к судьбам Церкви Божией, мир превращается в место духовного воспитания человека, жизнь — в поприще благочестия, смерть — в начало новой жизни. Всё, таким образом, объединяется и проясняется, утешает и совершенствует человека. Богословие полное, достигшее в меру человеческих способностей и потребностей!

Остающееся для пытливости ума и стремлений сердца при всём том еще как бы незаконченным доскажет в другом мире другое богословие, преподаваемое не верой, а видением и принимаемое не соображением, а совершенным разумением. Таков вообще ход истинного богословия в человечестве.

Братия христиане! Нам выпала блаженная доля быть богословами полными, совершенными. То, до чего языческая мудрость доходила веками и неимоверными усилиями и борениями разума, мы знаем с детства, приобрели легко и беспрепятственно. Но богословие наше содержит в себе, кроме того, много такого, чего и представить не мог богослов, не просвещенный Откровением Божественным. Возблагодарим Господа, из тьмы нас призвавшего в чудный Свой свет (1Петр.2:9).

Окончательный и, следовательно, для христианина собственный и единственный предмет богословствования есть, таким образом, судьба Царства Божия на земле. Бог есть Царь, вся тварь — Его царство. Как, следовательно, тварь относится к Творцу? Вот первый вопрос богословия. Что значит в ней различие родов и видов бытия, явления жизни и смерти, чередование времен, разнообразие мест, постепенность творения? Как каждая вещь отобразила на себе мысль Господа Бога, свидетельствует о Нем, поведает Славу Его? Как выполняет свое назначение и к чему ведется?.. Всё это вопросы одного разряда — первоначального христианского богословия.

Троичность Лиц Божества, мир духов добрых и злых, человек с грехом и покаянием, откровение, Искупитель, Церковь, богоправление, слово Божие, история, вера, закон, Иисус Христос, Евангелие, таинства, иерархия, Соборы, мученичество, подвижничество, Церковь святых, Воскресение, Царство Славы — всё это, от чего изумевает ум, сам собой вразумляемый и управляемый, должно составлять самый обыкновенный и общий предмет богословского размышления у христианина.

Что делает в настоящее время владеющий народами и царствами и правящий Церковью Дух Христов? Что означает то или другое движение народов, из чего выходит, чем держится и к чему направляется? Это также законный и весьма поучительный предмет богословского исследования. Наконец, ближайший к нам и многоплоднейший в своих последствиях вопрос: что, в частности, с каждым из нас сделал и делает премудрый и милостивый Промысел Божий? Это самый легкий и привлекательный способ богословствования. Нет сомнения, что при самом рассеянном и холодном внимании нашем к судьбам своей жизни каждый из нас заметил, что есть невидимая сила, движущая обстоятельствами нашими, часто сверх всякого ожидания, часто против всякого желания. Хочешь или не хочешь, а идешь и действуешь, как Бог велит. Как же Он велит, куда ведет, что имеет в виду, почему действует не по-нашему? Сколько долготерпит нам, предотвращает, поправляет, удерживает или побуждает нас? Что дал, чего не дал, чего лишил? И множество других богомысленных вопросов над своей жизнью — всё это также принадлежит к богословию.

Стань, боголюбец, посреди всех этих и им подобных предметов богомыслия и богословствуй в назидание себе и утешение Церкви! Жатва многа откроется духу твоему. Пожинай где хочешь и что хочешь и собирай нетленные сокровища в житницу небесную, где ни моль, ни ржа не истребляют и где воры не подкапывают и не крадут (Мф.6:20).

Как Бог есть общий всем Отец и Его любовь и Промышление простираются на всех, так и все люди носят в себе черты образа Божия, то есть без исключения могут и должны богословствовать. Но уже сама неодинаковость естественных дарований в людях, средств и поводов боговедения и т. п. указывает на призвание их к неодинаковому богословствованию. Грех и сопутствующее ему помрачение ума еще более заставляют делать различие между богословами. Бога способен разуметь и, уразумев, проповедать только тот, кто чист сердцем, высок мыслью, силен духом, любит Бога и предан Церкви. По блаженному обетованию Господа, чистые сердцем Бога узрят (Мф.5:8), и, следовательно, только им доступно и прилично быть богословами. Бог есть чистейшее и духовнейшее Существо, а этого ни представить, ни почесть за богоприличное совершенство не может ум нечистый, движимый нечистым сердцем! Ищите горнего, где Христос сидит одесную Бога; о горнем помышляйте, а не о земном (Кол.3:1-2), — говорил апостол. Везде, конечно, Бог, и всякое место исполнено владычества Его, но не везде для страстной души равноудобно находить Его. Только тогда Он начинает быть чувствуемым и понимаемым, когда никакое тревожное чувство не занимает нас, когда в совести царствует глубокий мир, когда ум повсюду ищет только первой причины, последней цели и всеобщей связи вещей; воображение и память занимаются самым лучшим, духовнейшим из всего, что имеют; взор не приковывается к пустому и мелкому; тело не отзывается радостным трепетом на услаждение чувства. Только тогда высокий и Святой Бог становится близким человеку и может действовать на него Своим духовным, благодатным просвещением. Люди, которые забывают, что Бог есть дух (Ин.4:24), и мыслят о земном, доходят до того, что им бывает Бог чрево (Флп.3:19). Такие люди, очевидно, не могут и не должны быть богословами.

Истинный богослов, далее, должен быть всегда верен одному образу и правилу мысли, веры и жизни, иметь ровный и степенный характер, крепкую волю, собранный дух, не привязываться к случайному, преходящему образу мира, не ревновать о пустоцветной остроте, новости, занимательности, позорной и погибельной угодливости, беспристрастности и беспредрассудочности взгляда и т. п. Самый опасный богослов — богослов неустойчивый и на всё сговорчивый, волнуемый то тем, то другим направлением века. Ему весьма легко вместо Бога истинного, просвещающего всякого человека (Ин.1:9), поревновать о боге века сего, ослепляющем умы (2Кор.4:4). По-видимому, в самом имени богослова заключается мысль о человеке, преданном Богу и делу Божиему. Но в душе нашей бывает странное явление. Чем ближе к нам предмет занятия, тем менее мы уважаем, а затем и любим его. В этом отношении богослов нередко достоин бывает глубокого сожаления. Холодность и жесткость сердца в нем — вольная или невольная — есть несчастье для него и для его занятия, она может уничижить богословие и обесславить Бога.

Бог есть любовь, и кто не любит, тот не познал Бога (1Ин.4:8), — говорил первый христианский богослов, истаивавший от любви к Господу и постигший тайну Триединого Божества совершеннее всех людей. Его слова – урок для всего человечества; с любовью необходимо должна сочетаться у богослова ревность по Боге, которая бы одушевила его и ободрила встать на открытый подвиг против неверия и лжеверия, суесловия и буесловия, не убоялась бы ни угрозы, ни силы, ни стыда, ни позора и не склонилась бы ни на какую приманку. Всего нужнее, наконец, полезнее и благоплоднее для богослова тесный союз с Церковью и неизменная верность православию.

По связи, в какой находятся Церковь и православие, православие и вера, вера и богословие, богослов, не преданный Церкви, будет строить свое здание на песке (Мф.7:26), а не преданный православию — на воде. Божьего никто не знает, кроме Духа Божия (1Кор.2:11). А сей Дух все проницает, и глубины Божий (1Кор.2:10), наставляющий на всякую истину (Ин.16:13), по обетованию Господа (Ин.14:16) пребывает в Церкви и устами ее представителей (Деян.15:28) научает ее богословию, подобно тому, как некогда Он рыбари богословцы показа (стихира на малой вечерне Пятидесятницы). Только Дух Божий может отличить (1Кор.12:10) учение от Бога от учения духа заблуждения; и только носительница Его — Святая Церковь Православная — дает поэтому богослову богословие чистое, истинное и спасительное.

Итак, повторим сказанное: мы все можем богословствовать, каждый в своем кругу и в своем роде, в свою меру сил, средств, нужд; мы все призваны к этому своим человечеством и своим христианством! Но еще Господь сказал, что много званых, а мало избранных (Мф.22:14). Кто не сознает себя способным к высокому и святому делу богословствования, тот уклонись от превышающего силы, а потому весьма опасного занятия! Кто не захочет уклониться, того могут вывести с богословской вечери во тьму внешнюю (Мф.22:13).

Остается предложить вниманию ревнителей богословия еще один вопрос, требующий решения в высшей степени осмотрительного и совершенно обдуманного: как богословствовать? Невнимание к нему или ложное решение его были (и бывают) причиной всех заблуждений, ересей и расколов в Церкви. Откровение Божие, как и все дела Божественного творения и Промышления, входя в порядок дел человеческих, становится предметом обыкновенного человеческого (неполного, неопределенного, одностороннего) понимания, и Господь Бог — вечный, единый, вечно одна и та же святая Истина — может представляться столь же различным образом, сколько есть способов представить Его.

Се, лежит Сей на падение и на восстание многих… и в предмет пререканий (Лк.2:34), — пророчественно произнесено было над Богомладенцем Иисусом. История Церкви долго свидетельствовала о беспрерывном падении и восстании разума, сокрушающегося о камень (1Петр.2:7-8) христианской веры. Ереси и расколы сопровождали до позднейшего времени православное учение. Как же богословствовать? Человек создан для истины, и, когда занимается ей, нудится дойти в своем занятии до последней степени, видеть истину в совершенной ясности. Привыкнув к такому требованию ума, богослов может пожелать, чтобы и Божественные истины поняты и представлены были им в такой же ясности. Необдуманное, невыполнимое, а потому и незаконное желание! Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно (1Кор.13:12). Мы отчасти знаем, и отчасти пророчествуем (1Кор.13:9). Увидим Его, как Он есть (1Ин.3:2), тогда (1Кор.13:12), то есть в другом мире. Так должен думать истинный богослов.

Следовательно, усиленные попытки раскрыть и довести догматы веры до всестороннего, всерешающего разумения можно почитать нападением на Божественную истину. Они обыкновенно ведут к праздной игре ума, к натяжкам и несообразностям, к упорству и крайностям, к пустому и бесплодному словопрению, но могут повести далее — к неуважению богооткровенного учения, к сомнению в нем, а затем и к явному отступлению от апостольской веры.

Ученость, хотя и мало сознающая свои силы и средства по обыкновенной самомнительности человеческой, часто берет на себя более, нежели сколько может взять, не уронив своего дела или не повредив себе. Ученое богословское занятие очень не редко следует по тому же преступному пути. Что есть чистый дар Божий, то ложный богослов считает собственным достоянием и как бы произведением и позволяет себе обращаться с ним, как вздумает. Учение о Боге истинное, богооткровенное и Богом уясненное он произвольно изменяет, дополняет или убавляет по личным соображениям, в намерении усовершить его или «очистить» от кажущихся ему заблуждений; или же, огласив его сомнительным и недоверчивым, остается при одном неопределенном языческом богомыслии без живой веры, а может остаться и без Бога, если только не обуздает гордого разума и позволит ему восстать на разум Божий.

Есть еще один недуг богословский, столь легко навлекаемый и столь трудно врачуемый. Учение о Боге в том виде, как оно существует и преподается в истинном училище боговедения — в Церкви, — кажется слишком живому чувству и ленивому рассудку сухим, безжизненным и бесплодным. На месте того, что открыто Богом и засвидетельствовано тысячелетним верованием, не призванный богослов выдумывает свое, более, по его мнению, уважительное и богоприличное. Догматы, таким образом, заменяются у него мечтами, заповеди — тайным, незасвидетельствованным внушением, действительно бывшее кажется ему только образом, простое и очевидное — загадкой, всему дает он свой суемудренный смысл и толк. Это враждебное вере Христовой богословствование, довольно нередкое в неправославном мире, к сожалению, известно и нашему отечеству. Есть люди и у нас, ревнующие о духовном боговедении и о духовном богослужении, для которых церковное богословие кажется недостаточным и неверным, у которых есть «духовная» церковь, «духовная» молитва, «духовный», особенный Христос — всё «духовное», кроме жизни и души. Это ропотники и ругатели, поступающие по своим нечестивым похотям. Это люди, отделяющие себя (от единства веры), душевные, не имеющие духа (Иуд. 1; 16, 18-19). Горький для богослова приговор!

Сколько опасностей для лучшего из занятий человеческих и сколько предосторожностей нужно богослову! Святая Церковь наша премудро ведет своего постника сперва к училищу православия, а потом — богословия. Богословие, идущее за православием, есть единственно истинное и законное. Ревнующие о богословии братия! Хранимые своим православием, мы избегнем всех, указанных нами, камней богословского претыкания… Руководимые апостольским духом и отеческим духом богословствования, мы удовлетворяем всем требованиям истинных богословов. Управляемые и вразумляемые Христовым Духом, действующим через Своих представителей в Церкви и государстве и в судьбах жизни нашей полагающим печать Своего определения, мы поймем каждый свое призвание и будем богословствовать только в его меру и в его границах.

Всё, что может споспешествовать истинному богословствованию, — на нашей стороне и в наших руках! Не угасим же Духа, возженного в нас таинствами Церкви! Не будем холодными и бесчувственными зрителями дел Божиих! Суетливое время наше исключает из ряда обыкновенных, всем общих и необходимых занятий человеческих богословствование, устремившись к целям большей частью совершенно житейским. Польза, удовольствие, удобство жизни и много, много почести — вот всё, что обыкновенно занимает нас; живем, ядуще и пиюще, женящеся и посягаю-ще (Мф.24:38), а если и ревнуем о высшем упражнении своих бессмертных сил, то по большей части ни в чем охотнее не проводим время, как в том, чтобы говорить или слушать что-нибудь новое (Деян.17:21). Удивительно ли, что простолюдин, который захотел богословствовать в кругу ученых, вызвал бы у них насмешку, или улыбку, или, по крайней мере, молчание, большей частью говорящее: что хочет сказать этот суеслов? (Деян.17:18.)

Братия! Станем выше века положительного. Десять ли талантов поучили мы, пять ли, два ли или только один, не согрешим против Подателя всяческих, будем всеми ими делать Божественную куплю — богословствовать неуклонно и неутомимо, дабы, когда придет Господь наш и потребует отчета в употреблении даров Своих, нам не найти себя вынужденными клеветать на Него, будто Он жесток есть: жнет, где не сеял, собирает, где не расточил. Семенем слова Божия засеян весь мир. Дары Духа Святаго расточены во всякую верующую душу. Оправдания, следовательно, быть не может. Горе, если и один талант будет закопан в землю. Что ж сказать, если все десять? Не только закопаны, но — хуже того — расточены безумно? Плач и скрежет зубов — вот мзда ленивому и лукавому делателю! Аминь.

Слово в третью Неделю Великого поста

Явися великий Господень Кресте!
Покажи ми зрак Божественной красоты твоея ныне!

Кто хочет идти за Мной, отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мной (Мк.8:34), — говорит Господь в слышанном ныне Евангелии. Святая Церковь, отвечая на это, взимает Его Крест в память Его неизреченного самоотвержения и износит оный для поклонения верующим, приглашая очищенных воздержанием приступить, тепле облобызающе во хвалении древо всесвятое (канон Недели Крестопоклонной, песнь 5). В самое благоприятное нашему спасению время слышится спасительный призыв Господа нашего Иисуса Христа, и самым благопотребным образом зрится перед очами нашими Крест Его! Уже три седмицы идем мы вослед Господа, приготовляя себя сорокадневным, по Его примеру, постом и молением сочувствовать Ему в дни искупительного служения Его. Но кто может с упованием положиться на скудную заслугу своего крестоношения? Наш крест тогда только и может быть истинен и действенен, когда находится в неразрывном союзе с Крестом Христовым, им благословляется, им освящается, утверждается, поддерживается и уже после этого делается для нас — в своей мере и степени — источником спасения. В устах песнословствующей Церкви на этот день — одни только хвалебные возглашения Кресту Господнему, нашему воззванию, пристанищу спасения, мира утверждению, дарований источнику, как бы единственному нашему оправданию и помощи. Еще решительнее она ответит на слова сегодняшнего Евангелия перед самым вступлением нашим в крестоносный путь за Господом. Днесь благодать Святаго Духа нас собра, и вси, вземше Крест Твой, глаголем, — воспоет она Сыну Давидову, грядущему во имя Господне. И здесь, и там — всё не наш, а Господень Крест пред очами Церкви. И может ли быть иначе, когда по неизреченному человеколюбию Божию крестной смертью Сына Божия дело спасения нашего до того облегчено, что теперь стоит только взяться крепкой мыслью и теплым чувством за Крест Господень, чтобы ощутить благость ига и легкость бремени нашего самоотвержения? Горький и тяжелый крест очистительной земной жизни любовь Божия через посредство любвеподательной Церкви Христовой раздробила, так сказать, и разложила на множество малых, легких и радостных крестов, которые и возлагает на верующих в различные времена по различным обстоятельствам в течение их жизни.

Можно ли не войти после этого благодарной мыслью в живое соотношение с делом Божиим? Человеколюбец не только заменил нас Собой, сделавшись за нас клятвой {Тал. 3, 13); и истребив… бывшее о нас рукописание (Кол.2:14), не только начал дело нашего спасения, но восхотел до конца провести его, спасти нас так, чтобы вся слава принадлежала Ему, нам же одно вечное блаженство в сопричастии Его славе. Как все дела Божий, и это облегчение нашего крестоношения совершается тайным, незаметным для нас образом. Крест (уже не наш — Господень) входит в жизнь нашу всеми ее путями, соприсутствует всем ее явлениям, управляет всеми ее отношениями. Вся жизнь христианина теперь пригвождена к животворящему Древу! Крест сопутствует нам всю нашу жизнь, осеняет и наше первое, и наше последнее дыхание на земле. В детстве он нам пестун, в юношестве друг, в мужестве сотрудник, в старости путеводитель и успокоитель. При вступлении нашем в мир встречает нас как светильник, освещающий тайну и разгоняющий мрак земной жизни. По выходе из мира становится для нас жезлом и палицей, с которыми мы спокойно и бестрепетно пойдем по среде сени смертной. Пройдем благоговейной мыслью через всю христианскую жизнь и посмотрим на тайнодейственное служение Креста Господня нашему кресту.

Прежде всего является нашему вниманию чета людей, идущих в союз супружеский. Они предстают пред лицом Всемогущего для принятия от Него себе всеплодного и вседетельного благословения на совокупную жизнь и жизнепроизводительность. В залог взаимной любви и верности представшие приносят по обручальному перстню и меной этого залога полагают начало всей дальнейшей мене чувств и мыслей, забот и трудов. Минута важная, здесь начало супружеской жизни. Ивзем священник перстни, дает первее мужу, тоже жене и глаголет… И егда речет на едином коемждо, трижды творит крест на главах их и полагает их на десных их персех. Вот осенение крестное самих начал семейной жизни христиан!

Потом обрученные уневещиваются друг другу. В духе христианской любви и чистоты они венчаются венцом по подобию земных владык и повелителей. Здесь начало прав рождения и воспитания христианина, следовательно, минута из важнейших; и опять поэтому животворящее знамение крестное является в помощь благословению священнослужителя. Ибо не прежде главы сочетавающихся украшаются венцом благоволения Божия, как благословляющая рука иерея вместе с венцом изобразит над ними видимое, но неосязаемое чудодейственное знамение. Таким образом, новобрачные выходят из храма уже с хоругвью креста, под которой и сами будут идти потом, и поведут с собой всё имеющее произойти от них потомство.

Рождается дитя, и служитель Божий по обычной молитве нарекает ему христианское имя. Дав новорожденному этот первый дар, Церковь немедленно скрепляет его всесильным и всеспасительным знамением. Господи, Боже наш, — говорит священник, — да знаменуется крест Единородного Сына Твоего в сердце и помышлениях его, во еже бегати суеты мира и от всякого лукавого навета вражия, последовати же повелением Твоим; и в это время знаменует его чело, уста и перси, насаждая животворящее Древо в уме, сердце и устах — исходище жизни телесной и духовной. Затем в знамение матерней любви Церкви к будущему чаду ее приемлет младенца в свои объятия и распростирает на нем великое знамение крестное, под которым отныне должна совершаться вся жизнь и деятельность будущего христианина.

Но не тотчас Церковь украшает этим священным именем. Прежде она еще огласит его словом истины, откроет ему Евангелие правды. А чтобы оглашение имело всю силу и действительность, она прежде всего отгоняет от оглашаемого дух лжи и противления. Священник трижды дует в лицо оглашаемого и знаменует крестом его чело и перси, повелевая Богом, показавшим Древо живота, победившим на Древе сопротивные силы, отступить дьяволу от создания Божия. С этих пор нечистый не касается готовящегося к очищению.

Настает время сопричесть оглашенного Христову стаду, соединить его святей соборней и апостольстей Церкви через святое Таинство Крещения. В начале священнодействия освящаются вода и елей. То и другое действие совершаются через дуновение, сопровождаемое троекратным знамением креста. Освященные порознь, вода и елей соединяются вместе, и это соединение снова производится через крестное знамение. Священник, поя трижды аллилуйя с людьми, творит три креста елеем на воде. Потом приносится крещаемый. Священник вземлет от елея двумя перстами и в третий раз творит образ креста на готовящемся к просвещению, знаменуя порознь различные части его тела, причем, кроме чела и персей, знаменуются междурамия, уши, руки и ноги. По совершении крещения новый христианин облекается светлой одеждой в знак благодатного просвещения его души, причем благочестивое обыкновение налагает на него вместе с одеждой крест для всегдашнего ношения на персех. Это победное знамя, под которым будущий воин Христов отныне будет ратовать с грехом и побеждать начальника зла.

Но спасет ли воина одно знамя, если он сам не будет иметь силы и искусства? Напротив, оно еще скорее может погубить его, потому что на него преимущественно устремляются враги. И вот Церковь в новом таинстве сообщает крещенному всё потребное к жизни и благочестию, дает ему всё духовное вооружение, низводит на него дары Святого Духа в то время, как священник помазует его святым миром, творя образ креста на челе, очах, ноздрях, устах, ушах, персях и ногах, и глаголя: Печать дара Духа Святаго.

После этого запечатствования благодатию рожденному Духом остается только возрастать и крепиться духом, переходить от возраста в возраст, пока не достигнет меры возраста исполнения Христова. Где же будет укреплять дух свой христианин? В обществе христиан — в Церкви. И вот в сороковой день снова приносится отроча ко храму во еже вцерковлятися, си есть: начало прияти вводитися в Церковь; преклоньши же ей (матери) главу вкупе со младенцем, творит священник креста знамение над ним и, касаясь главы его, молит Господа благословить, возрастить, вразумить, уцеломудрить, удобромудрствить рожденное отроча; и снова знаменуя, снова молится, чтобы Господь, храняй младенцы, отгнал от принесенного всякую супротивную силу знамением воображения креста Своего. Та же прием отроча, начертывает крест им пред враты храма, глаголя: воцерковляется раб Божий… — действие, над которым благочестивому зрителю нельзя не остановиться восторженным чувством и не задуматься.

Остановимся на время мыслью и мы, благочестивый чтитель Креста. Великий Крест Господень уже достаточно показал нам зрак своей божественной красоты. Мы проследили не многие дни из жизни христианина, но дни первые, начальные, а следовательно, самые важные. И здесь, как и во всяком другом случае, хорошее начало составляет половину дела. Воцерковив христианина, Церковь действительно сделала половину своего спасительного дела. Не греши он — при этих дарах Церкви он может получить вечное блаженство. Мы видели, что Крест Господень, предварив своей благодатной силой наше зачатие в утробе матери, по явлении нашем на свет пятикратно осеняет нас своим покровом при пяти священнодействиях Церкви: наречении имени, оглашении, крещении, миропомазании и воцерковлении, то ограждая собой исходища жизни нашей, то распростираясь по всему составу нашему в знамение заветного, непостижимого сочетания нашего с Распятым, то укрепляя собой главнейшие органы нашей телесной и душевной деятельности, то заключая нас в себя, как мать заключает в свои объятия младенца, то припадая к нашему сердцу как друг, как брат наш, верный и неизменный.

Что же мы с тобой, душа благочестивая, будем делать в уплату такой заботливости о нас животворящего знамения? Первое дело наше — понять всё, что делает для нас здесь Крест Господень, второе — не забывать понятого, третье — из памяти переводить в жизнь. Надеюсь, что понять нам не будет трудно. Сама Церковь помогает нам в этом деле. Не забывать тоже не трудно для того, кто любит не только веровать, но и размышлять о вере. Остается стараться изводить крест из сознания в жизнь. Дело нелегкое, но для христианина, где труд там и помощь.

Предусмотрительность Церкви с тем именно намерением и возлагает на нас крест при крещении, чтобы мы не могли забыть о нем, а не забывая, обретали в нем утешение и подкрепление. И действительно, кто из христиан, посмотрев на свой крест, не вспомнит всего, что сделал для нас Искупитель, распятый на нем? Святой Крест с давних времен Церкви называли сокращенным Символом веры. Первая мысль при взгляде на него у христианина — мысль о Христе Сыне Божием, вочеловечившимся нас ради человек и нашего ради спасения, страдавшем, умершем, воскресшем, вознесшемся, седящим одесную Отца со Святым Духом и во веки веков правящим Церковью через Свои святые таинства в залог нашего воскресения и жизни вечной. А с этой мыслью сколько сопрягается других мыслей высоких, спасительных!

На Кресте всего яснее видится и красота нашей святолепной Церкви, и неизреченная сладость благ вечных, и тщетность земных наслаждений, и крестный путь к Царствию Небесному. Один взгляд на Крест может утешить несчастного, остановить злодея, вразумить забывшегося, умирить ожесточенного, обличить лицемерного, наставить неразумного, — всем и каждому подать свет и жизнь. Не забывай же, возлюбленный, как можно чаще смотреть на чудодейственное знамение. Не забывай думать, что тебе всюду сопутствует, что у тебя на персях лежит Богом данный тебе твой страж, твой хранитель, твой освятитель, друг верный и неизменный, помощник скорый и сильный во всякое время твоей жизни. Постигают ли тебя какие несчастья и беды, припомни Крест, на котором был распят, страдал и умер за тебя твой Спаситель и тебе оставил образ жизни тесной и скорбной. Искушают ли тебя нечистые желания и преступные мысли — опять обратись ко Кресту, на котором принесена была за тебя чистейшая и непорочнейшая Жертва. Обуревает ли тебя множество забот и попечений житейских, отвлекающих тебя от Церкви и Бога, — скорее возьми свой крест и смотри на него долее и внимательнее, он сладко и отрадно поговорит о Том, Кто не имел, где главы подклонить, жил и всю жизнь посвятил на дело Божие; он скажет тебе, что и твое жительство должно быть не здесь, а на небесах. Возгордишься ли какими-нибудь успехами жизни — довольством, знанием, почестями, всегда заманчивыми и обольстительными, хотя всегда ничтожными и жалкими? Опять смотри на твой нательный крест — много поучительного скажет он тебе о Том, Кто, будучи образом. Божиим, не почитал хищением быть равным Богу; но уничижил Себя Самого, приняв образ раба, сделавшись подобным человекам и по виду став как человек; смирил Себя, быв послушным даже до смерти, и смерти крестной (Флп.2:6-8).

Лишь только крещенное и запечатствованное дарами Духа Святаго дитя начнет приходить в возраст, родители или воспитатели прежде всего научают его творить крестное знамение. Так их научила Церковь, так, в свою очередь, они научают других. Что же значит это таинственное употребление в нашей жизни животворящего Знамения? Глубокая мысль кроется в нем. Вникнем: берется правая рука — деятельнейший и могущественнейший из членов тела нашего. Из ее перстов поемлются три первые — по-видимому обыкновенные, но, между тем, самые необходимые участники во всём, что делает человек. Итак, самое благородное из служебной части тела взимается и освящается великим именем Пресвятой Троицы. Это первая чувственная жертва христианина своему Богу. Низведя благословение Пресвятой Троицы на орудие деятельности, христианин возносит его на чело — в освящение ума, низводит на перси — в освящение сердца, полагает на плечи — в освящение деятельности; и таким образом освящается весь человек с его познанием, чувствованием и действованием. Что же выходит из этого освятительного действия руки? Крест. Сколько здесь высокого, знаменательного, поучительного!

И, во-первых, ум — под Крестом! Какой урок для тех, которые всё испытывают и ничего не оставляют вере! Сердце — под Крестом! Сколько тут утешения для страждущего человека! Под Крестом вся деятельность! Здесь целая наука жизни христианской. Во-вторых, замечаешь ли, что еще выходит из крестного знамения? Оно утверждается в сердце — средоточии жизни, возвышается в голове — вместилище всех орудий познания и чувствования — и распространяется на руки в двух противоположных направлениях. Такова должна быть деятельность истинного христианина! Освятительный Крест веры и жизни евангельской непременно должен утверждаться в сердце, начинаясь, впрочем, распятием ума с его познаниями, и уже после утверждения в сердце должен проявляться в деятельности как внешней, так и внутренней.

Углубление и благочестивое чувство могут открыть много и других значений крестного знамения, так что чем более будешь размышлять о нем, тем более и более он будет показывать тебе зрак божественной красоты своея. Но главное, всегда имей в виду, благочестивый христианин, что, изображая на себе знамение крестное, ты этим свидетельствуешь пред Господом, что готов во всякое время распять жизнь свою во славу Его всесвятого имени, подобно тому, как Он был распят за славу твоего, попранного и опозоренного грехом и смертью имени. Другой совет: не забывая высокой важности знаменательного действия руки твоей, изображающей Крест Господень, не забывай совершать его со всем приличествующим ему благоговением, чтобы из знамения спасения не сделать тебе знамение своего осуждения!

Как победное знамя Победителя смерти, как орудие нашего спасения, как утверждение и украшение Церкви, Животворящий Крест употребляется везде и всегда — во всех сношениях со своими чадами. Недолго омытый водами крещения христианин остается чистым и свободным от скверн греха. Падшая природа неудержимо влечет его к новым и новым падениям, и вскоре наследнику Царствия угрожает участь раба неключимого. Прежде всех на помощь несчастному спешит Святая Церковь, снимая с него тяжелое бремя греха и разрешая его именем Господа нашего Человеколюбца: конец же разрешения его глаголя, иерей знаменует крестообразно десницей кающегося… Постигают ли падшего болезни другого рода — телесные, привлеченные, впрочем, той же болезнью духа, — снова Церковь идет к нему с благодатным таинством, и по молитве вземлет иерей стручец и, омочив его во святый елей, помазует болящего крестообразно на челе, на ноздрях, на ланитах, на устах, на персях, на руках, на обе стране. Случится ли христианину оскверниться чем-нибудь нечистым, недостойным соприкосновения с его освященной и облагодатствованной природой, опять Церковь силой Креста Господня подает успокоение и мир его возмущенному духу. Придет ли время сеяния и жатвы, благословение плодов, разрешение яств и прочее, всегда и везде является Церковь с освятительным знамением Креста Господня.

Но если где преимущественно видится всё царственное великолепие крестного знамения, то наиболее в храме Божием, где всё запечатлено и украшено им. Сам храм нередко имеет вид креста и всегда венчается животворящим Древом, светозарным и превознесенным над всеми обиталищами человека. Под его осенением, как бы посредствующим между небом и землей, совершаются в храме Божием все священнодействия Церкви, низводящие на землю благословения небесные. Входя в храм, со всех сторон окружен бываешь спасительным знамением: видишь его изображенным на иконах, на церковных утварях, на церковных одеждах и проч. Служитель алтаря знаменует тебя рукой, помазует елеем, кропит водой, благословляет Евангелием, и всё — крестообразно! Немного нужно времени, чтобы заметить, что крестное знамение участвует необходимо во всех церковных священнодействиях. Сколько опять пищи для благоговейного размышления! Отчего столь частое, столь обширное употребление Креста в Церкви? Оттого, что, по учению Церкви, в нем скрывается непобедимая и непостижимая сила Господня, животворящая и освящающая всех, благоговейно подвергающих себя его осенению и прикосновению. Именно эту преестественную силу стократно ублажает Церковь в своих песнопениях: ты наше воззвание, Кресте всечестный, древо богоблаженное, саде небесный, благочестия непобедимая победа, дверь райская, верных утверждение, Церкве ограждение, имже тля разрушися и упразднися, и попрася смертная держава, и вознесохомся от земли к небесным, оружие непобедимое, бесов сопротивоборче…

Особенно Церковь ублажает Крест Христов за это последнее действие. Сколько для нашей природы страшно и притрепетно приближение духа злобы, столько для его омраченной и нечистой природы страшно и нестерпимо освящающее действие Креста Господня. Зная это, верующий в Иисуса Христа смело отражает всякое покушение нечистого духа одним простым изображением чудодейственного знамения. За такую его божественную важность и силу Церковь превознесла его более всякого неодушевленного создания Божия и обращается к нему как к лицу, как существу, имеющему не только разум и волю, но и могущество — высшее могущество людей и ангелов. Таков взгляд Церкви на Крест.

Душа благочестивая! Знай это высокое, уже не значение только, а и действие честного Знамения, воздавая ему всю достойную почесть, где ты его ни увидишь; чти его, как величайшую земную святыню. Памятуй, что только три священных предмета почивают в христианском ковчеге Завета, на престоле алтарей Христовых — Чаша Завета, Евангелие и Крест. Вспоминай, какая страшная сила заключалась в преобразовательном Кивоте Славы Господней! Одно прикосновение к нему поражало смертью, одно пребывание его в земле нечестивых низводило на нее опустошения и язвы!

В наше время любви и благодати Божественная сила не обнаруживает себя явлениями страха и погубления; тем более мы должны благоговеть перед ней, зная, что ради нас, ради нашего спасения Божественная сила, так сказать, смиряется, не являет себя вполне, щадя наше бессилие. Подобно тому, как Спаситель произвольно смирил Себя, скрывая Божество Свое до тех пор, пока не приспело время прославиться Сыну Человеческому, — и Крест Его теперь редко обнаруживает свою страшную силу видимо и ощутительно; но настает время торжества Церкви, когда она — чистая и святая — освободится от всех плевел, растущих на ее благодатной ниве. Для прославления ее силы небесные поколеблются; тогда явится знамение Сына Человеческого на небе, и тогда восплачутся все племена земные (Мф.24:29-30). О чем восплачутся? Весьма о многом, но преимущественно о том, что явившееся царственное знамение спасения мира — по их преступному небрежению — не послужило им во спасение.

Время поедает временное — это всеобщий необходимый закон бытия земного, которому подчинен и христианин. Воле Отца Небесного угодно было, чтобы человек, совершив назначение свое на земле, возвращался к Нему путем смерти и тления. И вот тайна смерти совершается. Христианин идет в страну новую, неведомую, и в мертвенных руках его мы опять видим Древо крестное! Церковь напутствует усопшего молитвами и песнопениями, причем неоднократно призывает на помощь себе спасающее Знамение. Наконец земля приемлет землю, и священник, взем персть лопатой, крестовидно мещет вверху могилы… И уже нет между нами того, кто жил и действовал на земле! Небольшой холм покрывает прах его! Живые оставляют отжившего. Но неотступно стоит над ним и охраняет его могилу день и ночь, как страж безмолвный и неподвижный, Крест Господень! Животворящее Древо над прахом умершего! Как многознаменательно, утешительно и отрадно это сближение смерти с жизнью!

Но не всем и не всегда, может быть, оно так кажется… Краткая и горькая жизнь наша всё еще носит в себе остаток благословения Божия, много имеет в себе заманчивого и обольстительного. Мы невольно привязываемся к ней и более всего страшимся смерти — своей или своих любимых. В этом случае могильный крест, живой указатель и напоминатель грозного будущего или печального прошедшего, очень часто не только не радует нас, но гонит от себя, как страшный, зловещий призрак, как бы уже переставая тут быть нашим освятителем, животворителем и утешителем… Здесь-то особенно уместно нам вместе со священным певцом воскликнуть: Явися великий Господень Кресте! Покажи ми зрак божественной красоты твоея няне — ныне, когда страх смертный представляет мне тебя безобразным и ужасным. Неужели ты, насажденный посреди земли, как Древо жизни посреди Рая, в радость и счастье, — на могиле перестаешь быть тем же? Братья, не то должен возбуждать в душе нашей этот последний Крест. Церковь знает сердце наше и хочет могильным крестом, с одной стороны, утешить, а с другой — предохранить нас. Ибо если на могиле стоит крест, то это значит, что погребенный под ним находится под защитой и покровом Жизнодавца, на Кресте поправшего смерть и Воскресением Своим уверившего всех в будущем всеобщем воскресении. Обращая же мысль нашу от Креста на самих себя, Церковь желает сказать нам только кроткое свое: Помни последнее и перестань враждовать; помни истление и смерть и соблюдай заповеди (Сир.28:6). Если где более всего выступает из-за искупительного и оправдательного Креста Господня наш собственный довершительный крест, то это перед могилой, в виду нашей смерти, где чувство близкого суда Господня заставляет нас строже и взыскательнее смотреть на истекшую жизнь нашу и где совесть наша невольно мятется страхом за свое свидетельство перед нами о Боге, пред Богом о нас…

Спасительный крест могильный! Сколько погибающих душ спасет он этим своим служением! Он ограничит незаконный излишек упования нашего и умерит преувеличенное сознание нашей безнадежности, соединит оба креста воедино, заставит христианина идти во след Христу, распнет его со страстьми и похотьми его, умертвит греху и оживит Богу. Аминь.

Слово в четвертую Неделю Великого поста

С терпением будем проходить предлежащее нам поприще

Евр.12:1

Осенив и освятив нас животворящим Древом, Церковь переходит с нами на другую половину великопостного пути. Две первые недели поста служили для нас училищем боговедения, две последние недели намеренно избраны Церковью для научения нас богоутождению — другой, дополнительной половине христианского благочестия, обыкновенно рассматриваемого с двух сторон: как созерцание и как деяние. Первые говорили нам о Боге, вторые возводят нас к Богу; те преподавали урок, эти переводят урок в жизнь. Крест Господень самым благопотребным образом поставлен на границе этого духовного прехождения. И той, и другой стороне он подает благодатную помощь: одной — просвещение, другой — подкрепление.

Труднее, но ближе к сердцу и потому как бы привлекательнее для нас эта вторая половина постнического пути нашего. Она была бы источником полного блаженства и невозмутимой радости, если бы человек сберег все силы своего естества в их первобытном совершенстве. Вся жизнь его была бы одним незаметным легким восхождением от совершенства к совершенству, одним восторженным парением всё в новую и новую область духовного веселья. Не так бывает теперь с ревнителем благочестия. Каждый шаг его к совершенству достается ему трудом и усилием, скорбями и болезнями. И без того тесный путь его восхождения к Богу подвержен еще нескончаемым препятствиям и обставлен всесторонними опасностями. Он не иначе может идти, как беспрерывно трудясь и борясь, напрягаясь и озираясь, нападая и отражая, в непрестанной заботе, в немощах, в лишениях, в печали, без утехи и нередко без отрады. Всё это одним словом называется подвигом.

После того, как человек не только затруднил путь своего восхождения к Богу, но, можно сказать, совершенно потерял его, делом первой важности в подвижничестве считается указать, с чего подвиголюбец должен начинать свой подвиг и в каком порядке должен проходить добродетели христианского богоугождения. Всеобщего определенного правила на это указать нельзя. Естественная предрасположенность человека, обстоятельства его жизни, виды и намерения Промысла, время и место подвига — всё это может давать благочестивому стремлению подвижника различное направление и производить различные подвиги.

Однако же, заботливая Церковь не хочет дело такой важности отдать на произвол каждого. Она указывает нам совершеннейший образец духовного восхождения, выработанный величайшими и долговременными подвигами отшельников благодатной горы Синайской. Этот образец изложен преподобным отцом нашим Иоанном Лествичником в его книге, названной «Лествица, возводящая на небо». Преполовившим говение постникам Церковь не нашла ничего приличнее и благопотребнее дать в руководство добродетельного восхождения, как «Лествицу» этого святого мужа, которому ради этого и память положила совершать в настоящий день. В благодарном доверии Церкви и благоговейном почитании святого списателя пройдем — пока мысленно — по его блаженной «Лествице».

«Лествица» состоит из 30 ступеней. Восхождение подвижника начинается отвержением мирского жития, по подобию того, как и всякий путник начинает тем, что оставляет место своего жительства. Но, оставив словом и делом мирскую жизнь, можно следить за ней мыслью и, таким образом, с первого раза впасть в рассеянность и небрежность о начатом деле. Оттого на второй ступени ожидает подвижника отложение житейских попечений. Легко и весело должен он пойти после сего в путь свой, свободный от всего, не привязанный ни к чему… Ему остается только избегать всякого случая вновь сблизиться с миром; почему, как дополнение к первым ступеням, на третьей ступени ему дается в правило уклонение от мира, чем и оканчивается его, так сказать, введение в подвиг.

Встав и укрепившись над поверхностью суеты, уже совершенно отрешенный от правила и образа прежней жизни, подвижник первым делом должен войти в дух новой жизни, подчиниться новому правилу. Это правило есть «блаженное и приснопамятное послушание — начало, условие и первое средство самоисправления». Четвертая ступень.

Послушание скоро сокрушит гордый дух и своенравный характер — эту закваску зла для всей жизни человека; уничтожит и самообольщение, и рассеянность, и леность; словом, раскроет и разоблачит душу перед самоиспытующим взором; подвижник беспрепятственно увидит всю греховную нечистоту свою и стяжет «попечительное и действительное» покаяние. Пятая ступень.

Покаяние есть ничто иное, как только раздробленное и разложенное на различные участки времени чувство и сознание человека, предстающего суду Божию, то есть умирающего или умершего, угнетаемого всей тяжестью истекшей греховной жизни; оттого у покаяния есть живая, прямая родственная связь с памятью смертной — шестой ступенью пути. «Восшедщий на шестую ступень, — говорит Лествичник, — никогда не согрешит». Величайшее приобретение! Но чего стоит подвижнику дойти до этого! Вторая троица ступеней духовного восхождения полагает основание духовной жизни, а потому требует усиленного и напряженного подвита. Нет тут для подвижника никакого успокоения, никакого утешения, может быть, даже никакого вспоможения и ободрения. Труд горький, безотрадный и по-видимому безнадежный.

Но за величайшим терпением начинается величайшее воздаяние! Не плакать над смертью значит не иметь природы человеческой. Посему следующая за памятью смертной ступень «Лествицы» естественно должна оглашаться плачем, но плачем радостотворным, потому что смерть разрешает все многоразлично сплетенные и перепутанные отношения бедной жизни земной, вдруг всему полагает предел, разрешает, по словам погребальной песни церковной, лукавое торжество суеты, освобождает дух из плоти, и всё это не может не производить в нем тихой, сокровенной радости. Радостотворный плач, сделавшийся постоянным достоянием человека, становится умилением, с которого начинается решительный переворот в жизни подвижника.

«Умиление есть всегдашнее самого себя томление», но томление отрадное и сладостное. Здесь-то и заключается тайна начинающегося воздаяния подвигу — пришествие помогающей благодати Божией. Умиление необходимо влечет за собой безгневие, непамятозлобие, неосуждение, малоглаголание, правдолюбие, бодрость духа. И вдруг, таким образом, возводит подвижника на 13-ю ступень. Он имеет счастье опытно познать легкость ига Христова. Блаженное умиление! Как скоро и как много дает оно человеку! Оно готово бы, кажется, насильно восхитить и унести его к самым высшим ступеням человеческого одухотворения, в область боговидения, приведшего к глубочайшему сознанию человеческого недостоинства восхищенного Исайю; но для этого потребовалось бы пророческое и служение, и дарование Исайи! Подвижник, умиленный памятью смертной и возвышенный до бодренного и неленостного стояния на Лествице между небом и землей, прежде всего, чувствует в себе окаянство чрева, тленную и тлящую потребность питания и насыщения, связывающую его неразрывными узами с землей. 14-я ступень потому говорит подвижнику о подавлении «прелестного для всех, но злого мучителя — чревообъядения» воздержанием. Воздержание непосредственно ведет за собой целомудрие, или чистоту сердца, отнимая от враждебной ему похоти пламень, быстроту и силу… 15-я ступень.

Вторая седмица ступеней и вместе с тем половина всей «Лествицы» украшается благоуханнейшим цветом духовной жизни. «Некоторые отцы, — говорит Лествичник, — осмелились назвать чистоту совершенной святостью». Сам он называет ее «сверхъестественным отвержением самого естества, удивительным спором смертного и бренного тела с бесплотными ангелами». Чистота сердца, сделав человека победителем самого искусительного для него предмета — собственной плоти, — легко и вдруг ведет его потом по следующим ступеням, делает нестяжателем, мягкосердым, несонливым, а вслед за тем постоянно бдящим, через бдение мужественным и небоязливым…

Блаженная чистота! Подобно умилению, она вдруг неудержимо и непреткновенно переносит своего ревнителя на 6 ступеней вверх и ставит на 21-ю ступень. Чистота, казалось, могла бы немедленно поставить подвижника на небо и открыть его очи для богозрения, по блаженному обетованию Господа, чистые сердцем Бога узрят (Мф.5:8); но человек и на этой высоте — всё еще человек! Прежде его останавливало чрево, связывавшее его с землей. Теперь препятствует ему посвятить себя в совершенное служение Богу самолюбие — другое, духовное чрево, претворяющее в себя все его внешние и внутренние приобретения душевные в его собственный образ, услаждающее его, питающее и для питания требующее всё новой и новой пищи, таким образом, связывающее его опять неразрывными узами с образом его земного бытия, как чрево телесное связывало его с предметами земли..

Поравнявшись мысленным взором с местом, на котором стоит, и осознав важность совершенного подвига, подвижник неизбежно впадет в нравственный обморок и низвергнется на землю, если не поддержит его рука подвигозрителя Господа. Лествица, возводящая на небо, только мимоходом показывает Своему путнику на ступени преодолеваемого тщеславия и побеждаемой гордости и спешит поставить его на 24-ю ступень самоукрощения, естественным следствием которого должно быть «высочайшее смиренномудрие, все пороки истребляющее и непостигаемое чувствами», — 25-я ступень.

«Кто на эту ступень востек, — говорит Лествичник о смирении, — тот смело да течет». И подлинно, когда истребятся из души все пороки, настанет воистину блаженное уже не восхождение, а как бы возношение подвижника по оставшимся пяти ступеням. Еще на следующей ступени он имеет какой-то повод заниматься рассуждением помыслов, пороков и добродетелей, выше которых он уже утвердился навсегда. Но на дальнейшей ступени он уже погружается в «священное безмолвие тела и души». Тогда-то воцаряется в нем «священная и блаженная матерь всех добродетелей — молитва». Это уже 28-я ступень.

Молитва отверзает подвижнику «земное небо», то есть дает ему «богоподражательное человеческое бесстрастие и совершенство, воскрешает его душу прежде общего воскресения»… 29-я ступень.

Не принадлежащий более миру становится на последнюю ступень блаженной Лествицы, облекается в союз веры, надежды и любви и через них видит Бога, слышит Бога и ходит с Богом, вкушая бесконечное, неизреченное языком человеческим блаженство.

Совершеннейший путь! Блаженнейшее восхождение! Богосозданная лествица! Чей дух не попытается хотя бы на самое малое время окрылиться подвигом, взирая на возносящихся от земли на небо чудо действователей? И тот, кто дорожит честью и славой человеческой природы, и тот, кто никогда не думал о своем вышемирном назначении, и кто ежедневно полагал в сердце своем восхождения (Пс.83:6), и кто вовсе не думал о начале благом (утренняя молитва), — все, привлекаемые блаженным концом духовного восхождения, готовы приступить к незримой Лествице, забывая и неизбежный труд, и вероятный неуспех непривычного восхода. Благословенное и достохвальное стремление!

Но никто столько не должен ревновать о восхождении на земное небо, как постник, говением и воздержанием, так сказать, уже поставленный на одну из ее ступеней. Святая Церковь именно его имела в виду, воздвигая перед нами святую Лествицу. Время пощения ныне преполовивше, — говорит она в своей песне, — начало божественного жития яве покажем. Ив конец добродетельного жительства достигнути тепле потщимся, яко да поймем сладость нестареемую (стихира на вечерне 4-й Недели Поста). Несмотря на то, что время пощения уже преполовлено, она требует показать начало божественного жития. Почтим матернюю заботливость Церкви — и приступим к Лествице.

Для немощи нашей — на первой ступени остановка. Начало божественного жития, по указанию «Лествицы», есть отвержение мирского жития. Итак, прежде всего, заботливый сын Церкви спрашивает: для всех ли поставлена ею эта Лествица? Можно ли всем вообще отвергнуться мирского жития, живя в Мире? Вопрос этот всегда был вопросом чрезвычайной важности, и ответить на него часто затруднялась наука христианской жизни. Между тем, ответ на него может быть простой. Я вам сказываю, братия: время уже коротко, — говорит апостол, — так что имеющие жен должны быть, как не имеющие; и плачущие, как не плачущие; и радующиеся, как не радующиеся; и покупающие, как не приобретающие; и пользующиеся миром сим, как не пользующиеся (1Кор.7:29). Короче это высказал — задолго до времен христианских — Царь песнопевец, рассуждая о богатстве. Когда богатство умножается, — говорил он, — не прилагайте к нему сердца (Пс.61:11). Так можно сказать и о всём прочем. Но возможно ли, — говорит мудрость житейская, — «быть в огне и не сгореть»?

«Слышал я неких, — отвечает на это богомудрый Лествичник, — в Мире нерадиво живущих, вопросивших меня так: как мы, имея жен и обязавшись общественными попечениями, можем возложить на себя иго жития иноческого? Им изрек я в ответ следующее: вся елика можете творити благая, творите. Удержите язык свой от злословия и лжи, руки от хищения и татьбы, ум — от превозношения и презорства. Изжените из своих сердец всякую ненависть, не устраняйтесь от церковного сонма. К нуждающимся будьте сострадательны, никого’ не соблазняйте. Аще тако сотворите, не далече будете отстояти от Царствия Небесного. Почему так? Потому что подобная жизнь есть уже жизнь не по духу мира суетного, есть уже отвержение (хотя и не явное) мирского жития. Что же поэтому — мирское житие? Образ жизни, по которому имеется в виду один здешний мир, как если бы вовсе не было ни Бога, ни души, ни будущей жизни.

Следовательно, тот отвергся мирского жития, кто при всех делах своих помнит и непрестанно представляет Бога Всевидца, Промыслителя и Судию, высокое назначение души своей, будущую жизнь, тленность всех вещей земных… Такой человек, живя в мире, подобно Господу нашему, не от мира (Ин.17:14). «Божий слуга, — по словам Лествичника, — телом предстоит перед людьми, но умом в небеса молитвой ударяет». Мир для него — место временного пришельствия, всё предметы — чужая собственность, все люди — странники и пришельцы, как и он сам. Ни к чему он не привяжется до самопорабощения, ничего не пожелает до забвения будущего блаженства, ни о чем не поревнует, как о последней цели бытия своего. Это будет «во плоти ангел», истаивающий от любви к Богу. Трудно и высоко, — думает немощь или леность наша. Но что ж такое всё христианство, как не это самое отвержение морского жития? Если кто приходит ко Мне и не возненавидит отца своего и матери, и жены и детей, и братьев и сестер, а притом и самой жизни своей, тот не может быть Моим учеником (Лк.14:26). Или по другому выражению: Кто любит отца или мать более, нежели Меня, не достоин Меня; и кто любит сына или дочь более, нежели Меня, не достоин Меня (Мф.10:37). До того самоотвержение и возненавидение морского жития свойственно христианину, что Господь прямо говорил об учениках Своих, что они не от шра (Ин.17:14)…

Итак, что же, убоявшаяся первой ступени душа подвиголюбивая?…-Трудный вопрос этот может быть решен так: или должно отвергнуться мирского жития, или не носить на себе имени Христова. Все могу в укрепляющем меня Иисусе Христе (Флп.4:13), — утверждал подвигоносный апостол. Почему бы и нам не говорить то же? Кто Мне служит, Мне да последует (Ин.12:26), — сказал Господь, а Он на небе! Пойдем же за Ним и твердой ногой ступим на небовводную Лествицу.

Если только мы искренно и вседушевно предали себя Господу и Его святому делу, которое всегда есть вместе и дело нашего спасения, и, живя в мире, заняты небом, то мы скоро станем на четвертой ступени — святом и ангелоподобном послушании. И снова встретится вопрос: кого слушаться? В иночестве есть для того настоятели и отцы духовные, налагающие послушание и блюдущие послушника. Но настоятель и отец духовный есть только представитель Отца Небесного, нашего Господа Иисуса Христа. Его слушайте (Лк.9:35), — сказано было людям. Слушающий вас Меня слушает (Лк.10:6), — говорил Иисус Христос апостолам и право налагать послушание передал Церкви. Там, следовательно, для всякого христианского подвижника настоятель и отец духовный, где есть закон евангельский и устав церковный. Поревнуй же быть их беспрекословным и неленостным послушником. Праздник, пост, всякий обряд, обычай церковный — вот неизменные предметы твоего послушания! Богослужение, слово Божие, церковное собеседование, пастырское увещание — вот твои отцы духовные! При всяком напоре напастей и искушений, при всяком смущении ума и колебаниях совести иди в общую для всех обитель отшельническую — Церковь Божию, ищи в ней указаний и определений пекущейся о тебе воли Божией. Как и в чем искать? Лучше не спрашивать, чтобы не предварить самовольно и необдуманно Промысла Божия, единственно премудрым и благопотребным образом отвечающего своему послушнику.

Лишь только мы возымеем мужественную решимость отречься от своей воли и подчиниться общей нашей настоятельнице и матери духовной — святой Церкви, — мы несомненно стяжем покаяние, потому что нет в Церкви ни одного священнодействия, ни одного священного предмета, которыми грешник не призывался к покаянию. Став действительным, покаяние непременно приведет нас к памяти смертной, а она поведет к чрезвычайно важным последствиям. Она есть перелом греховной болезни, после нее начнется желаемое Господом Богом и радостное для всего неба (Лк.15:10) выздоровление наше.

На этом, так сказать, погребении нашего ветхого человека уместно опять остановиться мыслью подвижнику. Трудно, — скажет он, — представить себя умирающим! Не труднее, чем воображать себя в мечтах достигающим или уже достигшим какого-нибудь несбыточного благополучия. Нет — гораздо легче! Умирание у нас ежедневно перед глазами, а кроме того, рано или поздно мы сами неизбежно умрем; мечтательного же благополучия часто мы нигде не видели и, вернее всего, никогда не достигнем. Трудно привыкнуть! — скажет он. Труднее умереть, не привыкнув. Трудно удержать память смертную надолго? На то ему подвиг, на то он христианин, на то с ним благодать Божия!

Память смертная введет в душу умиление, которое при живейшем чувстве может высказывать себя плачем радостотворным. Умиление — состояние и скорбное, и радостное; точно наше душевное выздоровление, восстание в жизнь новую, вход на небо. Блажен послушник Христов, которого послушание доведет до умиления! Вкусив сладкого, с тех пор он уже не захочет горького. Обессиливая по-видимому телом и душой, умиленный человек в то же время носит в себе скрытно непреодолимую силу духа, сокрушающую всякое восстание греха. Тайна любви Божией, посылаемой в первое утешение подвижнику! Душа наша начинает тогда предчувствовать, что Бог есть любовь (1Ин.4:16). Вся совокупность творения кажется ей тогда одним домом Божиим, люди — одним семейством; исчезает различие добрых и злых, близких и чужих; сердце расширяется и хочет досказать подвижнику, что пребывающий в любви в Боге пребывает.

Но чтобы иметь законное право и дерзновение считать себя в таком высоком союзе, нужно идти со ступени умиления далее, выше. Отсюда начнутся для нас опасности и искушения высшего рода, неизвестные нам дотоле. И вот первая из опасностей. Часто люди не понимали, что умиление — только одна из низших ступеней духовной лестницы, и хотели с нее переступить на последнюю ступень — пребывания в Боге. Не дай Бог христолюбцу впасть в подобную ошибку. Она делает из христианина неразумного мечтателя, поклонника страстей и всех преходящих ощущений сердца, ловимых и принимаемых за внушения Божий.

Вот и несколько искушений. «Нередко к божественному этому рыданию примешивается богопротивная слеза, — говорит преподобный Лествичник, — проистекающая от тщеславия, а ее мы тщательно и благочестно познать можем в то время, как приметим, что мы не отстаем от пороков». Другое искушение. «Если мы с прилежанием вникнем, — говорит тот же святой подвижник, — то приметим, что дьяволы весьма часто над нами смеются в то время, когда нам, пресыщенным пищей, напоминают об умилении, а когда постимся, тогда нас ожесточенными делают; да предадим себя, мнимыми этими слезами прельстившись, роскоши — матери всех пороков». Будем же, боголюбивые небошественники, блюсти себя, а более всего просить у Бога освобождения от таких тонких и неприметных напастей.

Умиление совершенно преображает нравственную природу нашу, попаляя огнем божественного сочувствия плевельные посевы гневливости, памятозлобия, клеветни-чества, болтливости, лживости, лености, чревоненасытнос-ти, и произращает в ней цвет ангелоподобного жительства — чистоту сердца, или целомудрие. С любовью мы останавливались на этой ступени, когда созерцали мысленно духовную лествицу. Еще с большей любовью возвращаемся к ней теперь. Все подвижники благочестия в благоговейном и радостном волнении духа говорят о чистоте, не находят — с чем достойно сравнить ее. Она представляется им девой, невестой, раем, светом, цветом — всем, что есть прекрасного на земле. Душа христоименная! Ты самим званием своим введена в светлый мир чистоты. Ты принадлежишь Христу, яко агнцу непорочному и пречистому. О как опасливо и многозаботливо надобно тебе беречь чистоту свою! Юность боголюбезная! Чистота есть твоя природная доля! В тебе мы более всего желаем и думаем видеть ангелоподобие. Не обманывай так редко сбывающееся чаяние доброго и святого на земле! Не обмани всего более сама себя.

«Не забывай себя самого, о юноша!» — восклицает Лествичник. Чистота твоя есть только тогда чистота, когда она чистота совершенная. Малейшее греховное пятно есть великое безобразие для юноши и великое несчастье для его будущего мужества. Семя греха возрастет потом в древо, а самый обильный источник чистоты может иссякнуть до последней капли. То, что юность имеет в таком изобилии, и что так легко досталось ей, и что так еще легко сохранить ей, — в зрелом возрасте уже достается тяжелым подвигом, и то в скудной мере! Не забудем этого!

Кто удостоился быть вместилищем и жилищем чистоты, тот стал уже на середине чудодейственной лествицы. Быстрее прежнего пойдет он вперед, укрепляясь всё более и более и препобеждая искушения — уже не такие страстные, какие были прежде, но зато более глубокие и сильные. Сильнейшее искушение — мы видели — ждет нас там, где мы увидим и осознаем себя мужественными и безбоязненными. Это высокое нравственное совершенство подтачивает презренный червь — самолюбие, обнаруживающееся то тщеславием, то гордостью. Нельзя не поскорбеть о бедственной доле человека, неотступно преследуемого искушениями до самых высоких ступеней его добродетельного жительства! И чем выше восход, тем злее прилог вражий. Замечая близость предела своему владычеству, искуситель, перебравший уже все глубины коварства, насылает наконец на подвижника свой собственный дух, разрушительнейший и могущественнейший, и хочет потрясти им всю Лествицу… Без содействия Божия весь труд наш обратится в ничто — в позор или прямо в погибель нам.

Блажен возложивший руку свою на плуг и не озирающийся назад (Лк.9:62)! Он будет помышлять не о том, сколько прошел ступеней, а сколько еще идти, и, сознавая притом всегда присущую ему помощь Божию, весь проникнется христоподражательным смиренномудрием. Став на эту блаженную ступень духовной жизни, мы будем уже в безопасности от всякого земного искушения, потому что вообразим в себе Христа, кроткого и смиренного сердцем, умалившего Себя до образа раба (Флп.2:7). Высочайшее это совершенство человеческое есть предмет непостижимый для того, кто не имеет его в себе. Оно есть «сокровище, в бренных сосудах или, лучше, в телесах человеческих заключенное, но сокровище такое, качества которого никаким словом изобразить невозможно», — говорит святой списатель «Лествицы». Итак, можно бы спросить при этом: его ли мы имеем ввиду, когда тому или другому из среды своей (а чаще всего самим себе) приписываем смирение? «Смиренномудрие есть божественное покрывало, не позволяющее нам смотреть на свои добродетели. Следовательно, то смирение, которое мы имеем возможность заметить в себе, уже не есть это самое высочайшее и непостижимое чувствами смиренномудрие».

Братия подвиголюбцы! Чтобы нам не обманываться, послушаем, как описывается эта все пороки истребляющая добродетель: «Жилы и стези этой добродетели суть: нестяжание, потаенное от мира уклонение, сокрытие своей премудрости, нехитрая беседа, прошение милостыни, необъявление своего благородства, истребление в себе всякой дерзости, убегание многословия. Тогда мы являем себя прямыми философами и боголюбцами, когда и можем выситься, но всякой высоты невозвратно убегаем».

Что станет с нами, если бы мы не преступили за ступень смиренномудрия? Об этом не будем беседовать, чтобы своим словом не уронить дела Божия. «Кто одной беседой об этих и подобных добродетелях просветить и научить думает тех, которые вовсе чувства сего не вкушали, тот делает не иначе, как бы кто хотел одними словами и доказательствами внушить понятие о сладости меда тем, которые никогда оного не вкушали», — говорит Лествичник. Что же сказать о том, кто сам не знает, чему учит других? Он, по умеренному и снисходительному выражению Того же блаженного Спасителя, и поруган наконец бывает.

«Восходите, восходите, братие, — слышится на высоте лествицы тот же глас преподобного учителя, — усердно в сердце своем восхождения полагающе (Пс.83:6) и внимая словам: Придите и взойдем на гору Господню, в дом Бога Иаковлева (Ис.2:3); Он делает ноги мои, как оленьи, и на высотах моих поставляет меня (Пс.17:34). Тецыте, молю с Оным глаголющим: потщимся, дондеже достигнем вси в единство веры и познания Божия, в мужа совершенна, в меру возраста исполнения Христова (Еф.4:13)». Аминь.

Слово в субботу пятой седмицы Великого поста

Се, Раба Господня… Призрел Он на смирение Рабы Своей…

Лк.1:38, 48

Вот смиренные слова Той, Которая возвеличилась паче Серафимов и Херувимов и возвеличила Собой смиренное естество наше! Этими словами началась божественная слава Избранной от всех родов, а с Ней и всех нас.

Се, Раба Господня; да будет Мне по слову твоему, — это были последние слова Пресвятой Девы. Призрел Он на смирение Рабы Своей, ибо отныне будут ублажать Меня все роды, — это были первые слова Присноблаженной Матери. И там, и здесь одно, вечнопамятное и вечноублажаемое слово Раба.

Чтитель и подражатель Преблагословенной Девы Матери! Высокая тайна богоугодной жизни призывает нас ныне к себе. Посвятим ей наше внимание.

Раба Господня… Какая бесконечно великая пучина, дел Божественного Промышления излилась из такого малого и незаметного по-видимому источника! Раба смиренным исповеданием Своего рабства дарует миру вечную свободу, вводя в него Свободителя душ наших… Блаженное рабство! Незаконная и неразумная жажда свободы поработила человека греху; преданность рабская, безответное и свободное отречение от свободы освободили его от греха! Невинность неопытная утратила царство и всыновление. Невинность, воспитанная опытами молитвы и богомыслия, стяжала роду человеческому Царя вселенной и Сына Божия. Матерь людей связала землю узами проклятия и вражды против человека. Матерь Богочеловека разрешает землю от клятвы Божией и заставляет ее от человека чаять себе свободы, вместе с его свободой! Всё возвращается в прежний богоустановленный порядок!

Един при этом всеобщем освобождении стенет тьмы предстатель, возревновавший некогда о свободе и связываемый теперь еще большими пленщами мрака… Но не затемним праздника светоносного рабства памятью о мрачной участи безумно и несчастно взысканной свободы. Ублажим святое христоприемное и христодательное рабство, да будем рабы Господни и сбудется некогда на нас слово Господне: Где Я, там и слуга Мой будет. И кто Мне служит, того почтит Отец Мой (Ин.12:26).

Раба Господня… Работать и служить часто значит одно и то же. Служение есть первая принадлежность рабства и первое свойство раба. Оно было первым свойством и присноблаженной Рабы Господней. От детства Она посвящена была на служение при храме Божием и служила, по преданию церковному, до самого совершеннолетия; следовательно, всё то время, в которое воспитывается и обогащается навыками и склонностями дух человека, Она провела в служении — училась служить роду человеческому. Очень мало известна нам последующая жизнь Пресвятой Девы. Она служила в доме Иосифа, несмотря на всё, что слышала в Благовещении и Рождестве Христовом, с таким усердием и самоотвержением, что для посторонних казалась Женой святого старца. Мы знаем, что Она искала услужить на браке в Кане; более ничего не говорит нам о Ней Евангелие.

Зато предание и история церковная представляют нам бесконечную повесть служения Ее роду христианскому. Нет надобности говорить об этом подробно. Как раба Господня, Она искала и ищет служить преимущественно рабам же Господним, споспешествуя освобождению их от греха и порабощению воле Господней. Нет здесь для Нее и быть не может ни в чем препятствия для оказания нуждающемуся Своей услуги. Всякое время миробытия, жизни, года, дня и часа, всякое место владычества Господня, всякий возраст, пол, чин и степень образования, всякий возглас, вздох и молитвенный помысел — всё имеет право и счастье привлечь услугу Заступницы и Ходатаицы рода нашего.

Рабы Господни! Переведем внимательную мысль от Рабы и Матери Господа нашего к самим себе. Большая часть из нас также всю жизнь проводит на службе. Служба есть неизбежная потребность всякого благоустроенного общества. Она берет у человека труд и силы и дает ему звание, значение, образ жизни, честь и насущный хлеб. На нее потому преимущественно обращается наше внимание… Святое дело службы само по себе! И благословен Бог, призвавший того или другого из нас к тому или другому роду службы! Но из чего человек, вдавшийся в суету и пустоту мирскую, не может сделать злоупотребления? Чем не может поработить парящего ко Господу духа своего? Служба очень часто перестает у него считаться служением и превращается в должность, из должности нередко переходит в наемничество, из наемничества может перейти в тунеядство. Нет сомнения, что последнего рода служба не есть служба Господу, Который заповедал служить, а не жить только на счет службы.

Служба наемническая не дает человеку права на заслугу. Тогда как слуга верный, то есть истинный раб Господень, готов душу свою положить на вверенное ему дело, наемник при первом удобном случае бежит от дела, яко наемник есть… Зато, когда настанет время мздовоздания, он получит только свой условный пенязь. Наемничество обличит и укорит тогда само себя. Наемник возропщет, на что и за что? И сам не узнает. Друг! — скажет ему Господь. — Я не обижаю тебя; не за динарий ли ты договорился со Мной? Возьми свое и пойди (Мф.20:13). Лучше наемничества по-видимому тот вид службы, который представляет нам ее должностью. Так большей частью мы и понимаем свою службу. Не скроем от себя, что должность говорит о долге, а долг — о займе. Таким образом, различие между наемничеством и должностью (так сказать: заемничеством) очень незначительное. Кто имеет в виду только долг, тот спешит расплатиться, чем и ограничиваются его цели. А тем, следовательно, ограничатся и последствия его службы.

Когда исполните все повеленное вам, говорите: мы рабы ничего не стоящие (Лк.17:10). Почему? Потому что сделали, что должны были сделать. Станет ли господин благодарить раба своего, — прибавляет Господь, — за то, чтоон исполнил приказание? Не думаю (Лк.17:9- 10). Если Господь, наш будущий Судья и Мздовоздаятель, так не думает, то всуе упование наше на должностную службу нашу. Надо нам гораздо далее ее границ простираться своим служением.

Есть служба особенного рода, не свидетельствуемая списком дел и служебных перемен, но вносимая ангелом жизни нашей в сокровенную книгу жизни, — служба усердия, а не долга. Этой службой приходил послужить Сам Сын Божий. Этой службой служила и служит Присноблаженная Матерь Его. Ею служат миру и роду нашему ангелы и святые Божий — негласно, незаметно, с участием и любовью неотступной и предупредительной, всюду приникая, на всё призирая, всячески стараясь изыскать случай и способ сделать добро. Высота и особенное могущество этих небесных служителей да не внушают тебе извинения и отговорки, раб Божий! И у нас у всякого есть свой небольшой круг жизни, на котором мы возвышаемся и стоим могущественно. Исполни же этот малый круг своей христоподражательной службой, не воздремли и не усни, когда все к тебе чают; дай, пособи, укажи, отведи, награди, приласкай… И если хочешь, чтобы цвет дел твоих был не только прекрасен, но и благоуханен, при всяком добром деле старайся закрыться от пытливости, молвы и даже собственного к себе внимания, отдавая себя в совершенное рабство Господу. И тебя, верного в малом, Он поставит над многим. Незаметно для себя самого ты войдешь в радость господина твоего (Мф.25:23). Кто хоть когда-нибудь на малое время не сознавал в себе блаженнейшей потребности благотворить втайне?.. Кто сознавал, — не угашай духа. Это дух наш богоподобный высказывает Себя свойственным ему духовным, утаенным образом. Пусть же он дышит, где хочет, а никто не ведает, откуда приходит и куда уходит (Ин.3:8).

Раба Господня! Раб не знает, что делает господин его (Ин.15:15); слышит иди — и идет, приходи — и приходит (Мф.8:9), — послушно и безропотно несет свое иногда нелегкое служение. Таково точно было благоплодное рабство и Пресвятой Девы! Ответ Ее благовестнику воплощения Бога Слова превышает всё, что мы можем сказать в честь послушания. Да не покажется кому-нибудь неудивительным послушание глаголам Благовещения, столь вожделенно-радостным и столь очевидно верным…

Имейте веру Божию, — сказал Господь. — Истинно говорю вам, если кто скажет горе сей: поднимись и ввергнись в море, и не усомнится в сердце своем, но поверит, что сбудется по словам его, — будет ему, что ни скажет (Мк.11:23). И вожделенно для всякого и несомненно верно обетование Спасителя. Но у кого достанет мужества оказать послушание словам Его? Послушание присноблаженной Рабы Господней в этом случае предупредило благодатные и чудотворные времена Нового Завета — тем Она выше и достославнее. Пророческий дух Елисаветы назвал Ее блаженной за то, что Она поверила, потому что совершится сказанное Ей от Господа (Лк.1:45).

Глубокая тайна смирения Рабы Господней не дала нам радости увидеть и ублажить послушливую жизнь Ее. Но что вся Она была живым послушанием, об этом свидетельствует уже и то обстоятельство, что Матерь Господа до последних дней жизни Его привитала у Своих родных и, конечно, трудами послушания снискивала пропитание насущное.

Приведенный нами пример духовного нашего бессилия может испытателя судеб веры и Церкви Христовой смутить недоумением: отчего наше время так разительно не похоже на древнейшее время христианства? Отчего оно представляет в людях так мало сердечной простоты, чудодейственной веры и подвижнической жизни? От того, что истлело в них семя духовного плодоношения — святое послушание, рабски-покорное и безответное. В наше время, когда все более надлежащего заняты собой и доверчиво слушать не всякий расположен, слушаться (а еще менее — быть послушным) надо заставлять силой!

Рабство воли кажется почему-то противным человеческому достоинству, не согласным с естественным правом его… Но и естественное право не может восставать против рабства; оно само всё основано на рабстве — перед совестью и законом, то есть перед Богом и людьми. Самолюбие опасается, как бы послушание не сделало человека бесхарактерным, мелким, пустым и неспособным к самодеятельности и рассудительности, как бы рабство не умертвило в нем духа и не сделало его бессловесным. Самолюбие как бы и не знает, что человек давно уже потерял право на свободу… Рабство и послушание — неизбежная доля человека после того, как он потерял владычество свое, поддавшись увлекавшей его похоти. Теперь вопрос жизни уже не в том, рабом ли быть или свободным, но — кому или чему лучше работать. Закону ли Божиему и установлению человеческому, вековыми опытами утвержденному и оправданному, или беззаконию, волнующему человека во имя его свободы и обещающему всякого самого для себя сделать законодателем? Раб Господень разрешает этот многотревожный вопрос очень просто. Он не берет на себя судьбы своей и просит Бога дать ему пестуна — живой образ и голос Его Самого, в уверенности, что по мере большей преданности воле другого, он более и более освобождается от рабства своей воле и восходит к бесстрастию (совершеннейшему на земле образцу божественной свободы).

Рабы Господни! Мы — свидетели трудной, кровавой, грозно-поучительной борьбы усиленно вызываемой свободы с насильственно подавляемым рабством. По человечеству ходит новая язва — разрушительных начал, потрясающих народы и царства (говорено в 1849 г.). Именем самого человека хотят восставить его на самого себя. Ревнуя по свободе, настойчиво требуют рабского послушания воплям страсти и безумия, как будто человечество может забыть, какими неоценимыми и незаменимыми благами оно обязано христолюбезному рабству и христоносному послушанию, как будто может когда-нибудь выйти у него из вида Христос, Который, будучи образом Божиим, не почитал хищением быть равным Богу; но уничижил Себя Самого, приняв образ раба, сделавшись подобным человекам и по виду став как человек; смирил Себя, быв послушным даже до смерти (Флп.2:6 -7). Да не поработит нас с тобой, раб Божий, ненужная и безрадостная свобода!

Раба Господня!… Как мало слов слышим мы из уст Богоматери! На привет архангела Она отвечала одним смущением, на обетование — самым кратким и немного пытливым замечанием.

Согласие Ее, как видим, еще короче. Новое достоублажаемое свойство Рабы Господней! Смиренная молчаливость — по преимуществу свойство Богоматери. Как нельзя более Святая Дева этим свойством соответствовала намерениям Божественного Совета, утаивавшего до времени преестественное дело вочеловечения Божия! Она никому (даже самому праведному Иосифу) ничего не сказала о преславной тайне Благовещения. Она сохраняла все слова ангелов и человеков о Сыне Своем, слагая слова эти в сердце Своем (Лк.2:19), молчаливо ожидая, пока само собой настанет время откровения тайны Божией. Как бы не зная ничего и не помня слов архангела, через 12 лет терпеливого внимания к совершающемуся таинству Она дивилась, найдя Иисуса, сидящего посреди учителей; и после слов Его: или вы не знали, что Мне должно быть в том; что принадлежит Отцу Моему? — вместе с Иосифом казалась не разумеющей сказанных Им слов (Лк.2:49-50).

Со времени вступления Спасителя в дело служения роду человеческому смиреннолюбивая душа Ее еще более утаилась от мира. О Матери великого Пророка и Чудотворца никто, по-видимому, не знал и не имел нужды знать. Ходила ли Она вослед Его, как ходили многие, имевшие гораздо меньше причин быть при Нем, или нет, — неизвестно. Если и ходила, то так прикровенно и безмолвно, что сами ученики Христовы не имели повода упомянуть о Ней. С тем же безмолвием явилась Она ко Кресту и с тем же безмолвием отведена была от Креста, как бы всё еще слагая тайну Божию в сердце Своем, хотя уже и земля и небо возвещали ее.

И потом, по вознесении Господа нашего на небо, когда Она имела величайшую славу и честь считаться Матерью Бога, Раба Господня не изменила обыкновенной кротости и молчаливости духа Своего; жила, как бы Ее не было, и почила, как бы вовсе не думая, что Ее Успение славят Власти и Престоли, Начала и Господства, Силы и Херувими, и страшнии Серафими, что радуются земнороднии о Божественной славе Ее красящейся, припадают царие со Архангелы и Ангелы…

Достойная Кроткого и Смиренного сердцем Матерь. Как Он, Господь и Бог наш, вечная мудрость, благость и сила, Сам совершенный, умалил Себя до того, что должен был пострадать… и войти в славу Свою (Лк.24:26), за претерпение смерти увенчан славой и честью (Евр.2:9), — подобно этому и Матерь Его Преблагословенная как бы вовсе не считала славой славу Матери Божией, но подвигом глубочайшего смирения искала еще заслужить славу. Эта самовзысканная внутренняя слава Ее привлекла к Ней благодать Божию, почтившую Ее славой «Царицы небесе и земли». Как во всяком другом случае, и здесь земным привлеклось небесное, всегда готовое послушаться и послужить призывающему его сердцу. Сколько уроков опять для раба Господня! Что же после этого значит обыкновенное превозношение наше заслугами рода, звания, общества, времени и места нашего — почивание на чужой славе? Что значат не менее обыкновенные провозглашения многоразличных добродетелей наших, в которых лучшее есть дело Божие, посредственное — плод обстоятельств, худшее — бесспорно наше? Что значит похваление совершенствами духа и тела — иногда столь сомнительными, что остается недоумевать, не хотим ли мы посмеяться над чужим терпением? Что значит наше пересчитывание при всяком удобном случае заслуг своих, принесших пользу, может быть, только самому служившему; пожертвований, часто ничего не стоивших; трудов, по лукавому выражению, посильных; пересчитывание преждевременное, когда еще не раскрыта книга Божия и неизвестен счет опущений наших по службе, корыстных видов при пожертвованиях и малодушных роптаний в труде? Что значат домогательства наград и жалобы на невнимание к нам высших; нетерпеливое вмешательство в дело Божественного суда и мздовоздаяния; при успехе завидливое соревнование и соперничество, а в неудаче уныние и презрительное бездействие? Как если бы сын Царствия вовсе и не знал, что у него есть другая и великая награда на небесах (Мф.5:12)!

Всё это значит одно, а именно, что рабство Господу, глубокое и молчаливое, неизвестно и недоступно суетливому духу нашему, что мы находим более приятным самих себя оценить, наградить и ублажить, как бы не доверяя мудрости, или благости, или правде, или могуществу Господа. Это уже не свойство рабов Господних, и с рабами Господними нет блаженной доли такому рабству. Кто работал себе, тот сам себя и награждай, а кто наградил себя, тому уже нечего ждать от Бога.

Рабы Господни, стоящие в доме Господнем (Пс.133:1) и припадающие к Матери Божией! Не забудем, что Она — Раба Господня, а у Рабы Господа нельзя искать сочувствия ни тому, кто не научился сам служить другим, ни тому, кто не умеет пленить воли своей в послушание Христово, ни тому, кто не привык рабски-терпеливо и молчаливо встречать и провожать всякое обстоятельство жизни. Она не требует ни высшего тона, ни хитрого слова, ни изысканного положения, ни холодной вежливости от своего молитвенника. Ей нужна простота, прямота, теплота и чистота! Кто стяжал эту четверицу любезных Ей свойств, тот может надеяться, что Раба Господня послужит и ему во спасение. Аминь.

Слово в пятую Неделю Великого поста

Приснопамятная «Лествица», возводящая на небо, сказала нам, что на ее последней ступени восходящий обретает Бога, «видит лицо Верховного Владыки, невидимо в чистую душу приходящего». Как благовременно это ее свидетельство для постника, готовящегося также зреть Бога в образном воспоминании Его искупительного служения роду человеческому! Соединить то и другое богозрение — вот спасительное намерение Церкви. Имея это в виду, она при самом нашем вступлении в пост уже говорила о богозрении, некогда общей доле человечества, напоминая нам то отдаленное время, в которое первый богозритель первый же и лишен был радости видеть Бога; когда изгнанный из рая сладости, он в горести духа говорил: к тому не узрю Господа и Бога моего. По окончании говения нашего — Бог даст — она пригласит всех нас очистить чувствия и зреть неприступным светом Воскресения Христа блистающася в начало и залог будущего полного, совершенного видения Его, когда мы будем истее причащатися Его в невечернем дни Царствия Небесного. Как связь первого боговидения с последним, выставляется Церковью на вид то преестественное боговидение, к которому ведет и приводит лествица христианских подвигов. Что в прошлую неделю мы видели как правило и образец, то в настоящий день имеем радость видеть как живое, олицетворенное выполнение. Совершеннейшим образом прошла блаженную лествицу ублажаемая ныне величайшая подвижница христианского мира преподобная Мария Египетская. Стоя на высоте ее, она не раз входила в столь тесное общение с Богом, что удостаивалась видеть Его, сколько это можно бренному естеству человеческому. Егда же довольно плакахся и в перси усердно биях, тогда свет видех всюду облистающ мя, тишина велика в бури место бываше ми. Так высказывала преподобная подвижница свое преестественное состояние. Не сказала смиренномудрая, видела ли она еще что, кроме света; но когда она говорит, что «ее, никогда и книгам не учившуюся и не слыхавшую никогда ни поющего, ни читающего, Само Слово Божие живущее» учило в пустыне, то мы не сомневаемся, что свет тот был только спутником другого света — истинного, просвещающего всякого человека, а преимущественно того, кто сам заботится о просветлении очей сердца своего.

Но и боговидение первого человека, и боговидение будущей жизни, и боговидение подвижническое есть боговидение преестественное — собственно удел неба, а не земли. На земле мы видим Бога только как бы сквозь тусклое стекло, гадательно (1Кор.13:12), через посредство свидетельствующей о Нем твари. Между тем и земное, и небесное боговидение есть одно и то же видение Божественной славы; естественное — в мире земного, изменчивого, образного естества, и преестественное — в премирном, вечном, первообразном Царстве бытия. Простираясь через всю совокупность дел творения и Промышления Божия, оно может составлять также особенную лествицу богозрительного восхождения, дополнение к блаженной лествице нравственно-деятельного восхождения. Та — лествица труда, эта — отдыха. Ослабевающий в той может укрепиться на этой. Та возводит, эта возносит к Богу. На той последняя ступень позволяет видеть Бога через союз веры, надежды и любви; на этой — через союз правды, мира и радости в Духе Святом, последних свидетелей и указателей на земле присутствия Божия.

Ревнители подвига воли и подвига мысли! Время постнического приготовления нашего заканчивается. Через неделю мы призовемся к тому, к чему готовились — к живому созерцанию величайшей тайны искупления нашего, к зрению Бога во плоти — в болезни, в муке, в смерти, в славе Воскресения… Ослепительный блеск солнца требует, чтобы взор, долженствующий к нему устремиться, приготовлен был к тому постепенно большим и большим видением света. Блеск совершеннейшего христианского богозрения заставляет нас идти к нему лествицей естественного богозрения. Посвятим этому святому делу минуты настоящего собеседования.

Бога не видел никто никогда (Ин.1:18), — говоритбоговидец. Таким образом, как бы с первого раза отнимается всякая надежда на богозрение и делается напрасным исследование о нем. Бог есть дух (Ин.4:24), — говорит Господь. Он наполняет Собой небо и землю (Иерем.23:24), живет во век (Втор.32:40), невидим (1Тим.1:17), не подобен никакому подобию (Ис. 40; 18, 25), непостижим (Рим.11:33) и т. п. Бога, как Он есть, без образа и подобия, действительно никто никогда не видел (1Ин.4:12). Нет для этого в бесконечно малом существе человека способности и возможности, как нет возможности исчерпать горстью море. Но, не видя Бога видением земным, человеческим, самым, по нашему мнению, полным и совершенным, мы имеем возможность видеть Его видением другого рода, не менее истинным. Человеческое видение останавливается обыкновенно на поверхности; не углубляясь во внутрь, спешит составить заключение, большей частью выводимое из предположений. Господа Бога надобно зреть не поверхностным, наглядным образом. Бесконечная полнота Его совершенств требует внимательнейшего, подробнейшего рассмотрения их. Совершенно таким образом Он и открыл Себя проницательному взору богомыслителя. Он начертал Божественный Свой образ на всём, что вышло из творческих и выходит из промыслительных рук Его. Во всех делах Его и может, следовательно, видеть Его человек.

Не по самолюбию, а по предчувствию истинного значения и положения вещей человек привык делить всё, окружающее его, на себя и не-себя. Последнее он называет то миром (видимым), то светом, то природой… Первое понимает и принимает, как собственное лицо и бытие..

  1. Мир видимый есть первый отпечаток Божества. Его неизмеримые пределы говорят о беспредельности Создателя. Его неизменный чин явлений и перемен указывает на вечность Бога. Его изумительный порядок свидетельствует об одном и том же, всегда себе верном законе Божественного действования. Его единство, с бесчисленным разнообразием частей, говорит о едином, но бесконечно свободном Деятеле. Премудрое сочетание и соподчинение и направление тварей в один, везде себя поддерживающий и охраняющий круг бытия и жизни проповедуют о премудрости Верховной Причины всего сущего. Неудержимо влекущая красота мира ведет мысль к невообразимой красоте Божией. Видимое довольство жизнью чувствующих тварей, знающих и понимающих наслаждение и радость, говорит о любви и блаженстве Жизнодавца. Каждая область великого Царства Божия, каждый предмет, входящий в общий состав мира, своим образом показывает в себе Бога. Небеса проповедуют славу Божию (Пс.18:2), правду Его (Пс.96:6), чудеса Его (Пс.88:6). Земля исповедует милости Его (Пс.32:5).

Стоит только не закрывать очей души, и Бог явится повсюду. В минуты всеобщего покоя природы, когда вызывающее и обличающее шумную суету жизни светило закроется от нас, выйди, боголюбец, из тесной храмины тесного жития земного в великий храм Божий и посмотри на свод небесный. Кажется, каждая звезда несет к тебе особенную черту Божества, и вся изумляющая необъятность неба хочет начертать перед тобой один лик высокого, неизменного, бесстрастного, беспредельного, вечного, повсеместного Зрителя дел твоих, окружающего и объемлющего тебя со всех сторон, безмолвно о чем-то с тобой беседующего и медленно, таинственно проходящего перед тобой. Мы привыкли, думая о Боге, обращаться к небу. Мы знаем, что много раз мир духовный, действуя на землю, приходил с неба. Знаем, что на небо вознесся наш Господь — слава и радость всего человечества. Не знаем только, насколько небо видимое может свидетельствовать о небе невидимом, но имеем несомненно-верное убеждение, что там — в необъятности и бесконечности небесной — живет бесконечный Бог. Не знаем, в какой степени земля с ее человеком принимает участие в общей жизни неба, но знаем, что там наш зиждущий, управляющий, судящий и милующий Промысл. Небо для нас, таким образом, неизбежный и неустранимый, а потому, надо думать, верный указатель и учитель о Божестве!

С неба низведи взор на нашу всё еще слишком великую, но в сравнении с небом ничтожно-малую землю и пронесись испытующим взором по всем царствам бытия ее. Какая отрада разольется в душе твоей при первой мысли, что бесконечно высокий и удаленный Бог небесный есть и Бог нашей земли, что Он наложил Свой отпечаток на каждую подручную нам вещь, некогда останавливался творческой мыслью на каждом роде бытия. Грех осуетил всё, окружающее нас. Мы присмотрелись к делам Божиим до того, что часто вовсе не считаем их Божиими, заменяя Бога безотчетно (чтоб не сказать прямо: безумно) употребляемым словом природа. Но так как природа не может ни творить, ни мыслить, ни отобразить себя, то мы и не думаем видеть в предметах земных что-нибудь высшее, свидетельствующее о Боге. Неразумие и ослепление, достойное всегдашнего оплакивания!

Дивный величием в небе Господь дивен разнообразием силы, жизни, красоты на земле. Смотри на него в обыденных явлениях стихий земных: водой Он всё произраща-ет, питает, очищает, огнем всё согревает, освещает и претворяет, воздухом живительно почивает над всей землей, теплотой вызывает жизнь и плодоношение; хладом укрепляет живущее и плодоносящее, дождем дает силу, крепость и свежесть всякому возрастанию, ветром разносит милующую или карающую долю суда Своего по лицу земли. Он, милостивый и грозный, присутствует в тучах и посылает молнию и гром для возбуждения сил и для уравновешения стихий земли. Везде — от поверхности земной до высоты небесной — начертывается Его промыслительный Лик. Посмотри и на каждое животное земли, на дерево, на цвет сельный, на былие травное. Не видишь ли и тут опять Его же премудрого, преблагого, облеченного в красоту и велелепоту, благоуханного, сладчайшего, пречистого, всесовершенного? Если бы ты углубился внутрь земли, и там увидел бы Его же зиждительную руку, воздвигающую вещество и связующую тело земли водными жилами.

Куда пойду от Духа Твоего, и от лица Твоего куда убегу? Взойду ли на небо — Ты там; сойду ли в преисподнюю — и там Ты. Возьму ли крылья зари и переселюсь на край моря, — и там рука Твоя (Пс.138:7-10). Везде Ты единый, всё животворящий, всем правящий, всех радующий! К Адаму Ты приходишь во время прохлады дня (Быт.3:8), Аврааму знаменуешь Себя мраком (Быт.15:12), с Моисеем беседуешь в облаке (Исх.24:18), с народом Израильским — в гласе трубном, огне и дыме (Исх.19:18-19), Илии являешься в веянии тихого ветра (3Цар.19:12), на апостолов сходишь в сильном ветре и огне (Деян.2:2-3), Павла облиставаешь светом (Деян.9:3), всех нас возрождаешь водой, запечатлеваешь елеем святым, питаешь хлебом жизни, освящаешь Древом Крестным. Везде виден Ты светлому и чистому взору богомыслителя! Не отвращай же никогда Лица Твоего от отроков Твоих! Пусть мы видим Тебя, Вездесущего, повсюду! Пусть неблагодарное мудрование, отнимающее у Тебя славу ближайшего и непосредственного мироправления и предпочитающее Тебе дело рук Твоих, отрокам Твоим кажется и неправдой, и безумием, и хулой на Тебя, на мир и на собственное их достоинство!

  1. Человек сам есть не только печать, но и образ Бога. Отсюда второй путь к богозрению есть взгляд наш на самих себя. До тех пор, пока грех не обезобразил естества нашего, человек был яснейшим отображением высочайших совершенств Божиих. Но и в растленном состоянии своем, он всё еще стоит существенно выше всех других тварей земли, а потому непререкаемо указывает в себе на образ Божий. Его трехчастная деятельность давно вела богомуд-ренную мысль к заключению о троичности Лиц Божества — при едином существе. Его стремления ко всему истинному, доброму и прекрасному суть неистребимо наложенный на него отпечаток неизменности, святости и совершенства Творца его. Его совесть, неумолимая и незаглушимая, говорит о вечном законодательстве и правосудии Божием. Сердце, истаивающее от любви и связующее все отношения жизни, говорит о Боге, Который есть любовь. Ум, во всё проникающий и всё обозревающий и соображающий, дает гадать по себе о Всевидящем, Всеведущем и Всесодер-жащем. Воля свободная есть прямое свидетельство о Независимом, Который творит все, что хочет (Пс.113:11), и всем, как хочет (1Кор.15:38), управляющем. Наша беспрестанная душевная деятельность есть черта Того, Кто от вечности делал и доныне делает (Ин.5:17), не дремлет и не спит (Пс.120:4). Наша способность созидать из малого многое, задумывать и выполнять, делать и разрушать указывает на Божественное творчество.

Даже и не только в глубине нашего существа может быть зрим его Создатель, но и во внешнем нашем составе, который есть образ образа Божия. Наше зрение, простирающееся до изумительной отдаленности, укажет в себе черту Бога Всевидца. Наш слух, открывающий в простом законе чуждого ему вещества бесстрастное и самое глубокое наслаждение, дает намек на чистейшее, полнейшее, блаженнейшее вседовольство Божие. Устройство тела нашего также указывало некоторым богомудрым мужам в себе образ Божий. Словом, на какую бы сторону нашего существа мы ни обратили богомысленное внимание, везде мы увидим Бога; человек с тем и создан по образу Божию.

Насколько разумное и свободное существо выше всей неразумной природы, настолько ближе и точнее человек дает видеть в себе Господа Бога, нежели мир. Мир говорил о бытии и свойствах Бога, человек может высказывать собой тайну жизни Божией. Он соединен с Богом началом жизни своей, живет Его дуновением, носит в себе Его силы, обнаруживает Его в своей деятельности. Глубочайшая сторона его жизни — нравственная — есть седалище вечного и неизменного закона воли Божией, переходящей уже как бы в нашу волю и составляющей зачаток нашего обожения. Владычество человека над природой, сохранившееся отчасти еще и теперь, для неразумной твари делало его видимым образом Бога.

Враг рода нашего чувствовал в нас присутствие Божественных сил и нехотя высказал это, когда лукаво уверял, что мы будем, как боги (Быт.3:5). Так ясно и гласно мы поведаем собой Бога видимо и невидимо окружающему нас миру! Но чтобы совершеннее прозирать в человеке Бога, надобно искать человека высокой духовной жизни. Непобедимое могущество духа часто при слабом и немощном теле неутомимая деятельность мысли и сердца большей частью при безмятежном состоянии тела невозмутимый мир совести; бесстрастное, но переполненное любовью ко всем и всему сердце; взор, проницающий до глубины души и судящий помышления сердечные; голос, или неудержимо влекущий к себе, или поражающий страхом, и многое другое — вот черты истинно божественные, перед которыми с благоговейным почтением преклоняется сам человек, волей или неволей, ведением или неведением свидетельствуя этим, что он видит Бога, хотя и в скудельном сосуде человеческой природы.

О, какими слезами можно оплакать то, что не все мы говорим собой о Боге! Лучший бы и блаженнейший был способ нам видеть Бога — в самих себе, в своей чистоте, правоте, силе, власти, славе..

  1. Книга дел творения Божия неполна без книги дел Божественного искупления; говорит много и подробно, но всё на древнем, не для всех равно понятном языке и представляет Бога более бывшим, нежели пребывающим с нами. Развернем, боголюбцы, другую божественную книгу — книгу христианского богоявления. Здесь мы увидим Господа Бога нашего лицом к лицу.

К сожалению всего человечества, в первый раз человек сам не захотел видеть Бога, убежал от Его присутствия. Когда только насаждалась в мире жизнь нравственная, каждое, самое малое по-видимому движение воли имело чрезвычайную важность, давало направление характеру всего человечества. Нежелание видеть Бога говорило уже о начинающейся неспособности боговидения. Чем далее человек жил, тем менее становился способным к тому. Лица Моего не можно тебе увидеть, потому что человек не может увидеть Меня и остаться в живых (Исх.33:20), — говорил Господь лучшему из людей, хотя всё еще говорил с ним так, как бы говорил кто с другом своим (Исх.33:11). Для всей остальной избранной части рода человеческого Он закрыл себя Скинией и Ковчегом Завета и долгое время был видим под этим преобразовательным покровом. Наконец идолопоклонство и нечестие совершенно скрыли Его от взора человеческого, исчез и таинственный Ковчег.

Еще менее видела Бога другая часть человечества. Томимая неискоренимым желанием боговидения, она пыталась идти по обоим указанным нами путям к Нему и всегда бедственно заблуждалась, воображая, что или мир — Бог, или человек — Бог. Первый путь приводил ее к поклонению небу и тайным силам естества, второй — к обожествлению всего, что казалось лучшим и достоуважительнейшим в человеке. И в том, и в другом случае желание ближайшего богозрения вело к позорному идолопоклонству. Человеколюбец жалел о человеке, зная, что в основании его заблуждения лежало похвальное стремление к Богу, желание возвратить первобытное состояние боговидения, и приготовлял мало-помалу людей к совершеннейшему богоявлению.

В народе Божием давно стали появляться носители Духа Божия, говорившие и действовавшие от имени и лица Божия, — предвестники воплощения Бога-Слова. Наконец блаженные очи увидели то, что многие пророки и цари желали видеть (Лк.10:24), утешение Израилево (Лк.2:25) — Примиритель, и Ему покорность народов (Быт.49:10). Бог явился во плоти (1Тим.3:16), и по виду став как человек (Флп.2:7), будучи сияние славы и образ ипостаси Божией (Евр.1:3). С тех пор очи всех обратились к Богочеловеку, сердца устремились к сладчайшему Иисусу, мысли направились ко Христу — всеобщему средоточию человеческой истории, соединившему оба Завета в одно неразрывное Царство Божие. Но Божественного Лица, всеми искомого, на земле уже не было! Остались только Его утешительные слова: Се, Я с вами во все дни до скончания века (Мф.28:20).

Душа христолюбивая! Что яснее и совершеннее того образа Христова, который начертали перед нами евангелисты? Смотри на него и восторгайся! Вот Он, кроткий и смиренный сердцем, Отрок Мой, Которого Я избрал, Возлюбленный Мой, Которому благоволит душа Моя. Положу дух Мой на Него, и возвестит народам суд; не воспрекословит, не возопиет, и никто не услышит на улицах голоса Его; трости надломленной не переломит, и льна курящегося не угасит (Ис.42:1 —3. Мф.12:19-20)… Вот Он милосердует о людях, воздыхает, обнимает и благословляет детей, плачет над умершими, скорбит до смерти, предателя называет другом, молится за распинателей. Умалив Себя до образа раба, всем служит, всем благодетельствует, не ищет Своей славы, душу полагает за овец, ищет ищущих Его, приемлет мытарей и грешников, послушлив бывает до смерти. Восстанавливая истинное богопочитание, учит всех и повсюду, переходя с места на место и не имея, где главы подклонить; обличает злоупотребления, негодует, с гневом взирает на злоупотребителей, с ревностью очищает дом Божий от купли, с угрозой пророчествует, видя сопротивление Его Божественной истине. И можно ли перечислить все черты Божественного образа Христова?

Присоединим ко всему сказанному голос предания, утверждающего, что никто и никогда не видел Господа смеющимся, а плачущим видели часто. Не говорим уже о том, что вид Его был паче сынов человеческих (Ис.52:14). Это как бы уже несущественная божественная черта Лика Спасителева. Между тем, если что более, так именно облик Господа составляет для многих вожделеннейшее в христианском боговидении. И этому желанию уступила любовь и заботливая снисходительность Божия. В Церкви Христовой долго сохранялся нерукотворенный образ Лица Иисуса Христа. Очень рано также стали по преданию изображать Господа в том виде, в каком видели Его во время Его земной жизни. Заботливость православной Церкви и благочестивая ревность христолюбцев сохранили в общих чертах образ Господа до нашего времени. Дополняя этот образ евангельским, мы с достаточной ясностью зрим и этим третьим способом Бога.

Христианин! Бесценный образ Господа нашего также может быть затемняем и искажаем и в наше время, как Он был перетолковываем и обезображиваем при жизни Господа Его недоброжелателями. Поревнуем, сколько у нас достанет сил и законных средств, о том, чтобы ни евангельский лик Спасителя не искажался суемудрием или суеверием, ни живописный не был плодом неискусной руки или нечистого воображения. Взирая же на пречистый образ Христов, будем постоянно памятовать слова неседальной песни Спасителю: Странно Бога вочеловечшася видяще, устранимся суетного мира, и ум на божественные возложим: сего бо ради Бог на землю спиде, да нас на небеса возведет (Кондак 8).. Блаженное обетование Господа пребывать в Церкви до скончания века даровало верующим новую возможность новым способом зреть Бога. Господь благоволил соединить нас с Собой, как соединены ветви с лозой (Ин.15:5), сделался нашим, всегда и повсюду нам присущим, так что где вера, там и Он, верой вселяющийся в сердца наши (Еф.3:17); где молитва, там и Он, давший слово сотворить всё, если чего попросите во имя Его (Ин.14:13), и, следовательно, быть при молитве нашей; где любовь, там и Он, обещавший вместе с Отцом придти к возлюбившему Его и обитель у него сотворить (Ин.14:23). Где двое или трое собраны во имя Его, там и Он — посреди них (Мф.18:20)…

Но таинственное соприсутствие Его много дает сердцу, мало — зрению… Господь благословил нам видеть Себя и чувственно — в таинстве пречистого Тела и честной Крови Его. Здесь вся искупительная Жертва перед очами нашими точно в том виде, в каком видели ее апостолы, в первый раз воззванные к таинствам Нового Завета и познавшие в своем Учителе Бога Законоположника. Чего недостает здесь для полноты нашего боговидения, того недоставало и апостолам. Успокоимся и заключим из этого, что для чувственных очей наших, наверно, и нет возможности видеть прославленное и вознесенное на небо пречистое Тело Господа нашего в Его человеческом образе. Вкушая Хлеб небесный и пия из Чаши жизни, мы вселяем в себя Христа и вселяемся в Него, бываем один дух с Господом (1Кор.6:17).

Что же? Соединивший Себя с нами останется ли для нас навсегда сокровенным? Может остаться, если в нас не будет к Нему любви непрестанной, неумолчно вопиющей, неотступной и непреодолимой. Где же есть теплейшее устремление души к своему сладчайшему Жениху, там не заставит ждать Себя стоявший при дверях и толкущий, внидет к ней и будет вечерять с ней до невечернего дня Царствия Своего (Откр.3:20). Как блаженная душа узрит при этом Бога — нельзя сказать тому, кто не зрел Его. Мы знаем, что часто это таинственнейшее богоявление обнаруживало себя особенным, не похожим ни на какой земной светом. Об этом свете говорила и ублажаемая ныне богозрительница — преп. Мария Египетская. Но то, что являлось глазу боговидицы, считали за ничто в сравнении с тем, что видела их душа, по выражению «Лествицы», погружающаяся в Бога. Незримый для постороннего взора свет богоявления часто отражался видимо на лице богозрителя. Первый и разительнейший пример тому Моисей (Исх.34:29-30). Многие из боголюбивых подвижников, лежа на одре смертном, сотрясались всем существом от незримого богоявления и также просветлялись лицом. Но что видели они?.. О, если бы Человеколюбец удостоил видеть когда-нибудь наше нечистое и омраченное око душевное если не в здешнем мире, то, по крайней мере, когда достойные Бога будут зреть Его, как Он есть… Узрит Его всякое око (Откр.1:7), — говорит тайнови-дец. Следовательно, и наше должно узреть. Но как и с чем узрит? С тем ли, чтобы просветить лицо наше, как солнце, или чтобы облечь его в мрак вечного стыда?..

Братья! И увидеть Бога можно не на радость себе. Как это горько для грешного человека! Чтобы не встретить Его на небе неприготовленно, неожиданно и нежеланно карателем и мстителем своим, постараемся заранее, уже теперь восходить к Нему по лествице нашего земного богозрения, к чему благоприятнейшее время есть время настоящее, время оканчивающегося оплакивания страстной жизни нашей и начинающегося радостотворного плача над страстями Христовыми — особенного способа боговидения, о котором мы намеренно умалчиваем, потому что он сам за себя будет громко и поучительно говорить любящему сердцу и благоговеющему уму. Но восходя на лествицу, не забудем напомнить себе печальную истину, что высокая и сладостная доля видеть Бога не есть доля, общая всем без исключения. Делающий зло, — говорит апостол, — не видел Бога (3 Ин. 11). Старайтесь иметь мир со всеми и святость, без которой никто не увидит Господа (Евр.12:14), — говорит другой апостол. Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят (Мф.5:8), — говорит Сам Господь. Почему так? Потому что кто зло-творит, тот не может спокойно воззреть на Всеблагого. А кто сам в себе не имеет мира и не установил святых отношений со всеми, тот повсюду увидит только беспорядок и расстройство; а Бог не есть Бог неустройства, но мира (Рим.16:20). Кто нечист сердцем, тому и всё представляется в греховном безобразии. А потому всякий, имеющий надежду на Бога, да очищает себя, как Он чист (1Ин.3:3). Аминь.

Слово в субботу шестой седмицы Великого поста

Четыредесятницу душеполезную совершаете, и святую седмицу страсти Твоея просим видети, Человеколюбие

Стихира субботы Ваий,

Как всё преходящее, прошла и св. Четыредесятница, казавшаяся нам в начале своем столь длинной, такой тяжелой!… С тех пор как человек суете уподобился своим суетливым взглядом на ход и порядок вещей, он само время вводит в ряд обыкновенных предметов своего занятия — любимых или нелюбимых, вожделенных или неприятных. Но время, несмотря на его любовь и на его нелюбовь, влечет его за собой со всеми радостями и скорбями, страстями и пороками, надеждами и воспоминаниями, не давая ему ни на минуту остановиться среди беспрерывно движущегося и волнующегося потока обстоятельств, мало-помалу уравнивая и умиряя собой всякое новое, необыкновенное состояние его души.

Так, привыкшую к обыкновенному чину жизни душу занимало (но более тяготило) и наступление Четыредесятницы. Она грозила нам новым родом пищи, новым образом жизни домашней и общественной, новым церковным чинопоследованием — не столь веселым и радостным, новым состоянием совести — довольно нелегким для души грехолюбивой. Блажен, кто действительно с началом Четыредесятницы видел вокруг себя всё новое и потом, свыкшись с ним, заставил его постареть для себя! Он не видал, как прошла Четыредесятница, увлеченный духом Церкви, став едино с ее духом. Но также не видал, может быть, и тот, кто с началом Четыредесятницы не сопрягал никакого начала благого, жил, как жил прежде, и о перемене церковного времени знал только по слуху… Есть разность между тем и другим, и весьма значительная.

Первый поистине душеполезную совершил Четыредесятницу, последний прожил только 40 дней года. Первый, идя Четыредесятницей, знал, что он идет вперед по пути жизни, второй стоял на одном месте и не думал, что жизнь есть путь… Первый искал пользы душе, второй не замечал, что у него есть душа… Первый поэтому ждет теперь праздника Воскресения Христова, последний не имеет понятия о празднике и радуется одному рабству тления (Рим.8:21)…

Само то, что нынешнее наше собеседование имеет слушателей, уже служит свидетельством того, что мы с вами, братия, душеполезную совершили Четыредесятницу. Кто не следил с участием и любовью за ходом великопостного богослужения, для того и нынешний день не есть день праздничный и он не сознаёт в себе призвания быть в церкви. Радуясь радости вашей, мы настоящей беседой напомним вам только в совокупности то, что разновременно и почастям видела и находила полезного в св. Четыредесятнице христолюбивая ваша душа, и то, что еще найдет впереди.. Четыредесятница установлена с тем, чтобы приготовить христианина к надлежащему препровождению дней страдания и прославления Христова. Вся польза, которую она поэтому может принести, должна быть определяема главным образом по отношению к этой цели. Ведя христианина ко Христу, Церковь прежде всего в Четыредесятнице видит пост — время, в которое требуется воздержание от всякого влечения к предметам мира. Они не от мира, — сказал Господь об учениках Своих, — как и Яне от мира (Ин.17:14). И действительно, апостолы не принадлежали миру. Они завещали и нам не любить мира (1Ин.2:15), чтобы вместо него полюбить Царство Христово, которое не от мира сего (Ин.18:36).

Воздержание от всех житейских попечений очищает и укрощает душу, делает ее свободной и способной к принятию высших внушений неба. Земное и небесное после несчастного раздвоения в человеке закона ума от иного закона, противоборствующего (Рим.7:23) первому, пришли в противоположность, взаимно исключая друг друга и взаимно стремясь заменить друг друга. Ослабевает одно, усиливается другое; перестает земля, начинается небо; мф проходит и похоть его (1Ин.2:17), приходит Христос и Царство Его… Таков теперь закон духовной жизни!

Как пост, Четыредесятница именно заставляет своего постника хладеть к миру и обращаться сердцем ко Христу. Это первая, начальная польза Четыредесятницы! Четыредесятница, во-вторых, есть говение, т.е. устремление души к Богу. Говение слагается из двух состояний добродетельной воли: разъединения с грехом и соединения с Богом, венчаемых двумя таинствами Церкви, Покаянием и Причащением. Покаяние есть сколь, с одной стороны, горестная и тягостная, столько с другой — отрадная и спасительная необходимость христианской жизни. Благодать Духа Святаго, введенного таинством св. Миропомазания в душу, есть семя истинной, богоугодной жизни. Оно вверено земле, исполненной зачатками плевельными, вырастающими часто скорее его…

Терния и волчцы проклятой в делах рук человеческих земли (Быт.3:17-18) были только внешним выражением душевных волчцов и терний, сеемых беспрестанно врагом человека в засыпающую душу… Их беспрестанно нужно истреблять и выбрасывать из души. Это и есть покаяние. Кто покаялся в грехе, тот исторг его из души своей и очистил в ней место для благодати. При этом чем ранее исторгается плевел, тем менее терпит ущерба жизнь благодатная, и чем решительнее и совершеннее исторгается, тем невозбраннее и беспрепятственнее растет семя святое.

Но терния и волчцы — это только одна сторона зла! Бывает в душе, как и в природе, безветрие и бездождье, губящие зачаток христоподражательного жительства. И чудное, пренебесное благорастворение посылается в помощь собственным силам и усилиям человека! Это таинство Причащения. Тот, из Которого все Тело (Церкви) составляемое и совокупляемое… получает приращение для созидания самого себя (Еф.4:16), Сам приходит к душе, орошает ее источником жизни и бессмертия, согревает светом Божества, вводит ее в единение с Собой, после чего она, как розга плодоноснейшей Лозы, уже не может не плодоносить и, плодонося, ждет дней страдания и Воскресения Христова как дней блаженного собрания плодов в житницу — дней успокоения и радования. Окончание Четыредесятницы несет ей венец славы. В страждущем Господе она узнает Того, именем и заслугами Которого ей отпускало грехи св. таинство Покаяния, — Искупителя, взявшего на Себя грех человечества…

В воскресшем Господе она уразумеет Родоначальника нового человечества, смертию поправшего смерть и сообщением нетленного, божественного естества Своего вводящего в смертное естество человеческое новую, совершеннейшую жизнь, соединяющего Своим прославленным Богочеловеческим существом все царства бытия в единое Царство Божие. И страждущий, и воскресший Господь в такой близости находится к говеющей душе, что дело Господне с ее собственным делом становится для нее нераздельным. Сострадая Господу, она страждет о достоплачевном собственном положении в жизни настоящей. Сорадуясь Господу, она радуется за радость жизни будущей. От Христа и от себя ее страдание и радость переходят потом и на всю обширность земли и неба. Она страждет за всё человечество и за всю тварь, суете покорившейся не добровольно (Рим.8:20); она радуется за всё небо, торжествующее примирение Бога с человеком! Вот к чему ведет душу говение душеполезной Четыредесятницы!

Наконец, в-третьих, само название святая Четыреде-сятница заставляет искать в ней еще особенной душепо-лезности. Слово святая показывает, что она есть время освящения, то есть время, посвященное Богу, а через это и освящающее человека. Всего неестественнее роду избранному, царственному священству, народу святому, людям, взятым в удел (1Петр.2:9), освященным таинством Крещения, приметаться к сквернам греха; еще более неестественно быть оскверненным в то время, когда призываешься на величайший праздник земли и неба и должен занять место между ангелами…

Душеполезная Четыредесятница приносит душе и эту окончательную пользу. Она освящает человека. Она есть десятина Богу из всего года христианского, есть жертва хвалы Ему и благодарения. Принося ее Богу, мы привлекаем тем на себя Его оправдывающую милость, покрывающую все недостатки и нашего поста, и нашего говения, делаемся непорочными и святыми; мало того — мы освящаем собой всю землю, и еще более — несем освящение в преисподняя земли, в обители усопших братий наших. Святое семя будет корнем земли (Ис.6:13), — сказал Господь. Чего еще более? Семя же святое, как мы видели, растет в святую пору. Освятив, святая Четыредесятница передает нас потом святой седмице страстей Христовых. Будем переходить от одной святыни к другой. Святый да освящается еще (Откр.22:11)!. Душеполезную совершивше Четыредесятницу, и святую седмицу страсти Твоея просим видети, Человеколюбце! То, к чему вела и приготовляла нас святая Четыредесятница, уже наступает, братия! Близится конец, долженствующий увенчать дело. Всякий порыв богомудрия, всякий подвиг богоутождения теперь должны получить свое завершение. Святую Четыредесятницу сменяет доверши-тельная седмица постнического говения, называемая великой и страстной. Христос, о Котором столько сказано было уму и сердцу в истекшее время, явится пред очами всех страждущим и входящим в славу Свою так живо, ясно и поразительно, как если бы очи наши были те самые блаженные очи, которые некогда видели Господа нашего и рабом умаленным и смирившимся, и Богом неба и земли. Для чего Он явится? Конечно, для того, чтобы Его увидели.

И святую седмицу страсти Твоея просим видети. Так говорит песнь церковная. Прежде всего, конечно, надобно молить Бога, чтобы Он не лишил нас радости дожить до святой седмицы и прожить ее. Лучшего для христианина времени на земле и быть не может, как эта седмица. Не знаем, так же ли хороша святая седмица за пределами земной жизни, как здесь! Богохвальный певец говорил: В смерти нет памятования о Тебе: во гробе кто будет славить Тебя (Пс.6:6)? Что бы ни было там, лучше желать провести дни страдания Иисуса Христа здесь — на той земле, где Он страдал, в той плоти, какую Он носил. Потом, надобно молить Господа, чтобы Он сберег нам не только жизнь, но и здоровье. Болезнь есть зло, часто неблагоприятное столько же душе, сколько и телу. Невольно ее оковами связывается воспаряющий в небо дух, болящее тело сосредоточивает на себе всё внимание и попечение человека, и дело Церкви может быть отложено им в сторону. Православный и благочестивый христианин тогда только надлежащим образом проводит святую седмицу, когда проводит ее в Церкви, участвуя во всех богослужениях, содержащих в себе столько живых напоминаний и наставлений христолюбивому сердцу. Как поэтому нерадостной должна казаться нам необходимость оставаться на одре болезни в то время, когда всё движется к храму, все дышат общим сочувствием с Господом!

Но лучше совсем не иметь возможности видеть святую седмицу, нежели иметь — и не видеть! Святая седмица, как всё святое, есть исключение из общего правила суетливой жизни, по которому только то считается делом, что видимо доставляет человеку выгоду, хотя бы самую ничтожную и жалкую. Для кого жизнь есть только смена одного дня другим, переход от одного дела к другому, труд и отдых, сон и бдение, насыщение, прогулка, работа, предприятие, расчет, сделка, пустословие, игра, — для того не существует различие седмиц, его не занимают ход и чин церковного богослужения, ему некогда видеть святой седмицы страстей Христовых! Надо особенно молить Господа, чтобы не остаться в этом преступном ослеплении, которому часто и помочь нельзя! Думаешь или нет о святой седмице, знаешь ее или нет, а видеть ее непременно нужно тому, кто должен будет некогда увидеть Господа Иисуса грядущим на облаках небесных с силой и славой великой (Мф.24:30) и восплакать-ся от неизреченного видения. Есть плач любви и радости, и есть плач страха и отчаяния. Восплачутся все племена земные (Мф.24:30); одни — тем, другие — другим плачем.

Брат-христианин! Если хочешь тогда плакать от радости, плачь теперь от горести перед страждущим Искупителем, старайся спострадать Ему в седмицу страстей Его, проси о том Бога, употреби всё, чтобы видеть ее, и видеть надлежащим образом! Церковное празднование Христу обыкновенно не есть простое воспоминание события из жизни Христовой, а введение в празднующую душу Христа, обещавшего прийти и обитель сотворить у того, кто Его возлюбит и призовет Его устами состраждущего Ему сердца. Какая же потеря для христианина, если суета возьмет его от Христа и вместо седмицы страстей Христовых заставит видеть всё ту же нескончаемую седмицу его собственных, погибельных страстей!

Братия! Кто поистине душеполезную совершил Четыредесятницу, тот тем самым уже предочистил душевное око свое для видения святой и великой седмицы страстей Христовых. У кого же Четыредесятница, к несчастью, служила на пользу более телу, нежели душе, тот, по крайней мере, в этот единонадесятый час покаяния пусть обратится лицом к Господу и просветится. Дивное, преславное и всерадостное событие, празднуемое ныне, — воскресение мертвеца четверодневного — пусть воздвигнет и наш дух из гроба суеты и оживит для новой, богозрительной жизни! Восторженные восклицания завтрашнего праздника пусть увлекут и нас вослед Христу! Пойдем и мы (Ин.11:16) вместе с апостолами! Приидите, очищенными смыслы сшествуим Ему.

Вот, жених идет. Души благочестивые, выходите навстречу ему (Мф.25:6)! Аминь.

Слово в шестую Неделю Великого поста (Ваий)

Кто Сей?

Мф.21:10

Нельзя не подивиться, что спрашивает таким образом об Иисусе Христе тот самый город, в котором Он столько сотворил знамений и чудес, особенно, если припомним, что перед самым прибытием Его в Иерусалим там уже искали Иисуса и, стоя в храме, говорили друг другу: Как вы думаете? Не придет ли Он на праздник? (Ин.11:56.) Уже покрывало ослепления упадало на очи христоубийственного народа. Скоро Иерусалим совершенно откажется от Помазанника Божия!

Неуместной пытливости ответом были слова народа, предшествовавшего и последовавшего Господу: Сей есть Иисус, Пророк из Назарета Галилейского (Мф.21:11). Ответ, стоивший вопроса! Он обличал самый общий взгляд на Иисуса Христа. Пророком мог называться всякий, действующий от имени и во имя Бога. Иное говорил народ, когда говорил не по требованию стороннему, а по собственному, свободному влечению сердца. Благословен Грядущий во имя Господне (Мф. Мк.), — восклицал он. Благословен Царь, грядущий во имя Господне! (Лк.) Благословен грядущий во имя Господне, Царь Израилев! (Ин.) Благословенно грядущее во имя Господа царство отца нашего Давида! (Мк.) Мир на небеси и слава в вышних! (Лк.) Осанна! (Мк. Ин.) Осанна Сыну Давидову! (Мф.) Осанна в вышних! (Мф. Мк.) Столько приветствий послано было навстречу и вослед Христу! Они точно были хвалой уст младенческих (Мф.41:16) — хвалой безотчетного восторга, неясно сознаваемого, богодвижимого чувства. Кто Сей! — также не знали в точности восклицавшие Христу осанна, как не знали те, которым тяжело было это неуместное, по их мнению, приветствие.

Кто Сей? — спросим и мы святое Евангелие. Руководимые Церковью, мы теперь стоим у самого входа в искупительный подвиг Господа нашего. Днесь благодать Святого Духа нас собра, и вси, вземше Крест Твой, глаголем, — от лица нашего воспевает она ныне Господу. Чтобы этот крест не был для нас предметом одного холодного, скользящего пробега мыслей и не сделался, таким образом, только тяжестью для рук, его вземших, посмотрим богословствующим взором: кто Сей, освятивший его Своей смертью, праведный и спасающий, кроткий (Зах.9:9), означенный у бо-говидца пророка одним таинственным именем Сына (Ис.9:6) — неизвестно чьего и неизвестно какого? По достоуважительному обыкновению древних народов спросить кто Он значило спросить чей Он, т.е. чей Он Сын.

Итак: Кто Сей? И дивился весь народ и говорил: Не это ли Христос, Сын Давидов? (Мф.12:23)? Когда водружена была на земле Церковь Божия в образе таинственной Скинии Свидения, освящена богослужением, скреплена законными постановлениями, упорядочена иерархическим устройством, — потребовалось оградить ее благосостояние с внешней стороны, дать ей опору и защиту в могущественной власти гражданской. Долго избранный народ приготовляем был к этому. Сам он многократно ходом обстоятельств своих приводим был к необходимости избрать из среды себя Единовластителя — с правом судить всего Израиля. Но ни в одном из судей Господь не нашел Себе мужа по сердцу (1Цар.13:14. Деян.13:22), достойного представителя Себя Самого и верховного покровителя Своей Церкви.

А вот на кого Я призрю, — глаголет Он, — на смиренного и сокрушенного духом и на трепещущего пред словом Моим (Ис.66:3). И этого кроткого узрел Он в сыне Иессея (1Цар.16:1). То был Давид. Только он мог быть истинным царем народа Божия, сочетать и Церковь и государство в одно Царство Божие. (Предшественник его был поставлен Промыслом на царство только для воспитания этого Царя.) Давид был царь в богонамеренном смысле этого слова. Он был посредник между Богом и народом, правитель во имя и от имени Бога. Он был образ не зримого, но вездесущего Царя Небесного, собравшего и совокупившего все судьбы человеческие в одно домостроительство спасения человеческого; он был живой и поразительный образ грядущего Искупителя, отобразил на себе почти всю земную судьбу Его; и малое царство его было не только прообразом, но и началом величайшего Царства Христова. Род Давида должен был царствовать вечно на престоле Израильском, царство — продолжаться до века (2Цар.7:16). Мы не поняли бы обетовании Господа, если бы на царство Давидово стали смотреть как на государство и на дом Давида как на род царей иудейских. Уже внуку Давида из всего его государства досталась только шестая часть. Потом не стало и самого царства Иудейского.

Между тем, на богодухновенном языке пророков всё было одно и то же имя Давида. Один говорит, что таинственный Сын… дан нам… Умножению владычества Его и мира нет предела на престоле Давида и в царстве его, чтобы Ему утвердить его и укрепить его судом и правдой отныне и до века (Ис.9:6-7). Дам вам завет вечный, — говорит Господь через того же пророка, — неизменные милости, обещанные Давиду. Вот, Я дал Его свидетелем для народов, вождем и наставником народам (Ис.55:3-4). Вот, наступают дни, — глаголет Господь другому пророку, — и восставлю Давиду Отрасль праведную, и воцарится Царь, и будет поступать мудро… И вот имя Его, которым будут назьшать Его: «Господь оправдание наше!» (Иер.23:5-6). Так говорит Господь: если можете разрушить завет Мой о дне и завет Мой о ночи, чтобы день и ночь не приходили в свое время, то может быть разрушен и завет Мой с рабом Моим Давидом, так что не будет у него сына, царствующего на престоле его, и также с левитами-священниками, служителями Моими (Иер.33:20-22)…

С какой ясностью открывается, что Давид в очах Господа есть не Давид-лицо, царствовавший некогда в Иудее, а Давид — царь и помазанник Царства Божия; что семя его, многое как звезды и песок, не есть плотское потомство Давидово, но Христос, корень и потомок Давида (Откр.22:16) со Своим семенем; что левиты и священники суть служители Нового Завета, новой Церкви Божией.

Еще разительнее Господь описывает будущее царство Давида раба Своего пророку Иезекиилю (37, 21 -28; ср. Ос.3:5). Таким образом, ко временам Спасителя в народе иудейском было всеобщее чаяние восстановления царства Давидова. Все ждали восстановителя — потомка Давида, или, по выражению иудеев, Сына Давидова, хотя очень немногие понимали, что это за царство должно быть и что за царь, с которыми так тесно связывалось имя Давида. Хрис-тоси Сьш Давидов — уже тогда это были для народа однозначащие слова и понятия (Мф.12:23; 22, 42. Ин.7:42).

Архангел-благовестник первый сказал, что этим восстановителем престола Давидова будет благовествуемый им Иисус. Но эту весть приняла и сложила в сердце Своем (Лк.2:19) одна кроткая и молчаливая Матерь Иисусова. Дела великого Пророка (Лк.7:16), вскоре огласившего Своим именем всю землю Израильскую, невольно заставили придать Ему драгоценное и для всех вожделенное имя Сына Давидова. И Сам Господь не отрицался этого имени, только хотел возвести мысль иудейских учителей к высшему и ис-тиннейшему разумению его (Мф.22:43-45). Но и это Он делал уже тогда, когда, утаенное от мудрых и разумных, оно было благоволением Божиим открыто младенцам (Мф.11:25. Лк.10:21); когда народ, увлеченный пророческим духом, восклицал: Осанна Сыну Давидову (Мф. 21; 9, 15) и также, может быть, не ведал, что творит, как вскоре после этого, не ведая, что творит, будет распинать Сына Давидова.

Осанна Сыну Давидову!… Мы, восклицающие подобным образом, имеем неоценимую выгоду не только знать Сына Давидова и Его Царство, но и быть ценителями иудейских восклицателей. Из знания нашего извлечем для себя следующие необходимые христианскому благоверию и благочестию уроки:

1) Христианство есть одно и то же с благословенным Царством Давидовым, в день входа Христова в Иерусалим еще грядущим (Мк.11:10), а вскоре потом и пришедшим в силе, по обетованию Господа (Мк.9:1). Его первая половина была прообразовательная, вторая совершительная (Ин.19:30). Там царство состояло из Израиля по плоти (1Кор.10:18), здесь — нового, духовного, Божия (Гал.6:16). Там Христом был богоугодный человек, здесь — Богочеловек… Это тождество двух царств да приучит нашу богословствующую мысль к одному общему взгляду на Церковь Божию и да воспламенит нас любовью к древним временам богоуправляемого человечества, столь мало изучаемым и столь многому поучающим.

2) Христианское царство тогда только в должном отношении находится к Царству Божию, когда представляет в себе сходство с царством Давидовым, когда царь есть избранник и Помазанник Божий, действующий во имя и от имени Царя Небесного, когда подданный свято чтит особу и сан царя как представителя Бога для него и в делах государственного управления имеет голос только подчинительный, как прилично рабу Господню; когда и царь, и подданный, составляя царство земное, не столько думают о земном, сколько о Небесном Царстве, и, повелевая и повинуясь, несут одно служение, одно послушание Богу, одно спасающее иго Христово.

3) Христианское братство, верно и точно соответствующее намерениям и ожиданиям Сына Давидова, своего божественного Брата (Евр.2:11) и Господа, должно быть одушевлено, подобно Ему, любовью ко всему человеческому братству, а преимущественно к Ветхому Израилю, о котором Он столько скорбел и болел духом во дни плоти Своей. Оно должно стараться всеми силами расширять пределы царства нашего кроткого и возлюбленного Давида – Иисуса — и молиться о заблуждающих братиях, дабы и они обратились в Царство Истины и вместе с нами восклицали: Осанна Сыну Давидову!

  1. Кто Сей?.. И я видел и засвидетельствовал, что Сей есть Сын Божий (Ин.1:24), — говорил Христов Предтеча. В древнейшей истории рода человеческого есть упоминание о сынах Божиих (Быт.6:2). Это были первенцы возрождающей человечество благодати Божией. Но глубоко уязвленные жалом праотеческого греха, сыны недолго ревновали о своем сыновстве и. вскоре прильнули сердцем к земле. Отец Небесный торжественно отрекся от них, сказав: Не вечно Духу Моему быть пренебрегаемым человеками [сими!, потому что они плоть (Быт.6:3), а только все, водимые Духом Божиим, суть сыны Божий (Рим.8:14.). Отселе надолго сыновние отношения людей к Богу уступили место рабским. Господь потом снова призывал людей к сыновству, но уже не находил в них сочувствия Себе. Наконец Он избрал из всего человечества одно малое племя, чтобы сделать его Своим, и Моисей, человек Божий (Втор.33:1), ближайший зритель намерений и определений Божиих касательно своих соотчичей, не усомнился в восторженной песни прямо назвать Бога Отцом их (Втор.32:6), а их — Его сынами (Втор.32:43).

С Заветом образов и сеней действительно стало мало-помалу показываться (хотя еще очень неясно) утраченное сыновство. Давид-псалмопевец, увлекаемый Духом Божиим в область неведомых для его времени истин грядущего царства своего, не раз в служителях Божиих видел сынов Божиих (Пс.28:1; 88, 7). Богонаставленная премудрость Соломонова обличала людей, смеявшихся над праведником, именовавшим себя сыном Божиим (Прем.2:13, 18), и высказала при этом убеждение своего времени, что Сын Божий должен иметь познание о Боге (Прем.2:13), что Он должен быть защищен Богом и избавлен от руки врагов (Прем.2:18). Тень говорила о теле, образ намекал на подлинник. Сыновство ветхозаветное скрывало под собой начинавшую выступать в истории человечества тайну явления на земле Сына Божия, Первовиновника человеческого богоусыновления и Родоначальника новых сынов Божиих в духе и вере. Преобразовательный Царь Сиона — святой Божией горы (Пс.2:6) — слышал таинственный голос: Ты Сын Мой; Я ныне родил Тебя (Пс.2:7). Исайя уже видел Его Младенцем, рожденным и данным нам (Ис.9:6)… Довольно ясно, таким образом, Сын и Сыноположник давал видеть Себя еще в сеннописанном мраке гаданий!

Настало время совершеннейшего откровения величайшей тайны. И вот, зачнешь во чреве, — говорил благодатной Деве Архангел, — и родишь Сына, и наречешь Ему имя: Иисус. Он будет велик и наречется Сыном Всевышнего. Дух Святый найдет на Тебя, и сила Всевышнего осенит Тебя; посему и рождаемое Святое наречется Сыном Божиим (Лк.1:31-32, 35). По не изнемогающему у Господа глаголу, тогда же Слово стало плотию и обитало с нами (Ин.1:14). Бог, многократно и многообразно говоривший издревле отцам в пророках, в последние дни сии говорил нам в Сыне (Евр.1:1). Общее внимание устремилось на Иисуса.

Но больше всех было Им занято существо не нашего мира. Если Ты Сын Божий (Мф.4:3), — с пытливым лукавством говорило оно и много раз потом эту неприятную для него истину высказывало, ведомое неизвестной силой. Гораздо с большей решительностью, хотя, может быть, с меньшей отчетливостью, признавали в Иисусе Сына Божия ученики Его. Он Сам прямо и определенно выдавал Себя за Того. И еще вчера — при воскресении Лазаря — Он прямо говорил: Да прославится через нее Сын Божий, то есть ради смерти Лазаревой (Ин.11:4). И тотчас прославился — столько, сколько мир мог почтить Его.

Встреча с ваиами и неумолкаемые восклицания Благословенному, грядущему во имя Господне, были явным знаком проразумения в Божественное достоинство Иисусово. Но дух лукавого сомнения, встретивший Господа при первом вступлении Его в дело нашего искупления, не оставит преследовать Его и при Его исходе из мира. На суде он будет говорить Иисусу Христу: Итак, Ты Сын Божий? (Лк.22:70.) Даже на Голгофе он еще скажет: Если Ты Сын Божий, сойди с креста (Мф.27:40). Ответом лукавству будет простой, вызванный неопровержимой и вопиющей истиной возглас богоумудренного язычника: Истинно Человек Сей был Сын Божий (Мк.15:39).

Осанна в вышних! Мир на небесах и слава в вышних! — будем восклицать и мы Сыну Божию, грядущему Кровию Креста Своего умиротворить и земное, и небесное (Кол.1:20). И вышние, и дольние великого Царства Божия некогда составляли одно неразрывное братство. Ангелы и люди были равно сыны Божий. Клеветник братий наших (Откр.12:10) расстроил это царство. Ни на земле, ни на небе не стало мира. На земле, потому что человек расторг завет свой с Богом и навлек тем на себя нескончаемые бедствия. На небе, потому что погибающая земля возбуждала в небожителях непрестанную жалость и скорбь. Оттого, когда Бог благоволил восстановить завет Свой с людьми и на земле родился Искупитель, ангелы восклицали: Слава в вышних Богу, и на земле мир (Лк.2:14)!

Когда же наступала седмина, долженствовавшая утвердить этот завет (Дан.9:27), и Царство Божие приготовлялось принять в себя Победителя смерти и Воскресителя рода нашего, — Дух Божий, спослушествующий делу нашего спасения, заставлял восклицать: Мир на небесах и слава в вышних! (Лк.19:38) — обратное дополнение ангельскому славословию! Отныне небо совокупляется с землей. Исполняется всеобщее чаяние. Средостение ограды между людьми и Богом разрушается (Еф.2:14); рукописание, которое было против нас, пригвожденное ко Кресту, вземлется от среды (Кол.2:14); Сын и Наследник Божий вводит к Богу Своих сонаследников (Рим.8:17), приемлющих в себя Его Духа — Духа сыноположения, вопиющего в сердцах их: Авва Отче\ (Рим.8:15. Гал.4:6.)

Братия, всыновленные Богу Сыном Божиим! В качестве сынов Божиих послушаем, что говорит сынам Божиим апостол. Все вы, — говорит он, — сыны Божий по вере во Христа Иисуса; все вы, во Христа крестившиеся, во Христа облеклись (Гал.3:26-27). Все вы — сыны света и сыны дня (1Сол.5:5), а потому поступайте, как чада света (Еф.5:8), испьипывайте, что благоугодно Богу (ст. 10), как послушные дети, не сообразуйтесь с прежними похотями, бьшшими в неведении вашем (1Петр.1:14), в них же и мы все жили некогда по нашим плотским похотям, исполняя желания плоти и помыслов, и были по природе чадами гнева (Еф.2:3). Все делайте без ропота и сомнения, чтобы вам быть неукоризненными и чистыми, чадами Божиими непорочными среди строптивого и развращенного рода (Флп.2:14-15). От Божественной силы Его даровано нам все потребное для жизни и благочестия (2 Петр 1,3). Самый Дух свидетельствует духу нашему, что мы — дети Божий (Рим.8:16). Вся тварь совокупно стенает и мучится доньше и с надеждой ожидает откровения сынов Божиих… Сама тварь освобождена будет от рабства тлению в свободу славы детей Божиих (Рим. 8; 19, 21-22). Смотрите, какую любовь дал нам Отец, чтобы нам называться и бьипь детьми Божиими (1Ин.3:1). Мы сами, имея начаток Духа, и мы в себе стенаем, ожидая усыпов-ления, искупления тела нашего (Рим.8:23). Возлюбленные! мы теперь дети Божий; но еще не открылось, что будем. Знаем только, что, когда откроется, будем подобны Ему, потому что увидим Его, как Он есть (1Ин.3:2).

На какую недосягаемую для мысли высоту ведет и возведет нас Сын Божий! Осанна Сыну Давидову! Благословен Грядущий во имя Господне! Осанна в вышних! (Мф.21:9.).

  1. Кто сей? Сеющий доброе семя есть Сын Человеческий (Мф.13:37), — отвечает Господь! На проклятой земле (Быт.3:17), в изгнании, в труде и болезнях, в грехе и страсти первый человек родил сына по подобию своему и по образу своему (Быт.5:3). Так начался преемственный ряд «сынов человеческих», или человеческий род. Разрастаясь потомством, человек разрастался и худыми наклонностями сердца и, раз удалившись от Бога, стремился потом всё далее и далее. Каждый новый сын человеческий привносил новое приращение злу, так что когда, по словам пророка-псалмопевца, Господь с небес призрел на сынов человеческих, чтобы видеть, есть ли разумеющий, ищущий Бога, — то нашел, что все уклонились, сделались равно непотребными; нет делающего добро, нет ни одного (Пс.13:2-3).

Люди знали и видели свое глубокое падение, но не имели сил и не находили средств поправить зло. Напрасно они обращались за этим к Богу, потому что по большей части вместо Бога истинного попадали на то, что не только не имело силы, но еще и обессиливало их… Напрасно уповали, что придет новое поколение сынов человеческих и принесет с собой лучшее время… Всегда отец рождал сына по подобию своему и по образу своему, у человека всегда рождался человек с общими всему человечеству слабостями. Оттого пред взором Бога и богопросвещенного ума всякий человек — безотносительно к его личным особенностям — был известен вообще, как сын человеческий.

Несмотря на крайнее повреждение сынов человеческих Отец отцов их не оставлял их без Своего спасительного Промышления. Многоразличным образом Он являлся в среду их и действовал им во благо. Признательное к благо: деяниям Божиим сердце заставило воскликнуть одного из возлюбленных Богом: что есть человек, что Ты помнишь его, и сын человеческий, что Ты посещаешь его? (Пс.8:5.) И действительно, тайна любви Божией к человеку осталась бы необъяснимой, если бы не предшествовала ей тайна преднамеренного вочеловечения Божия, привлеченная третьей тайной премудрости Божией — тайной побеждения зла добром (Рим.12:21). Судя по нашему сердцу, столь склонному к снисходительности и самопожертвованию при виде бедности и немощи, раскаяния и покорности, мы отчасти можем понимать, как Господь Бог — вечная правда и строжайшая мздовоздаятельность — стал бесконечной милостью, благостью и любовью и Сам взял на Себя дело человека. Так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего Единородного (Ин.3:16).

Между тем, искупительная за наш род Жертва долженствовала быть принесена кем-нибудь из сынов человеческих. Ибо не ангелов восприемлет Он, но восприемлет семя Авраамово (Евр.2:16), потому что кто начал покаяние, тот должен и окончить его. Но где же сын человеческий, который бы не был в беззакониях зачат и во грехах рожден, чистый, неповинный, в совершенной полноте богоподобный, который мог бы быть вторым Адамом, подателем и проводником новой жизни, ходатаем всыновляющей благодати Духа Святаго? От времен первоначальной древности шло в человечестве предание об обетованном семени жены. Не напрасно указано на семя жены. Не сыном человека, а Сыном человечества долженствовал быть Обетованный. В этом отношении Исаак, Самуил и Иоанн суть первоначатки этого семени жены, предтечи бессеменно зачатого и преестественно рожденного, для Которого братом, сестрой и матерью был всякий, кто творит волю Отца Небесного (Мф.12:50).

Потаенно проводилась в людях линия очищенного человечества; и чем чище и бесстрастнее являлась она, тем ближе подходила к Прекраснейшему сынов человеческих (Пс.44:3). Сами слова Сын человеческий получали мало-помалу особенное значение. Когда мы слышим, как многократно Господь говорит пророку (Иезекиилю) сьш человеческий, то невольно предполагаем при этом у Господа особенную некоторую мысль. Тайнозритель Даниил видел эту так долго утаиваемую и прикрываемую мысль в живом и ясном облике. Видел я, — говорит он, — в ночных видениях, вот, с облаками небесными шел как бы Сын человеческий, дошел до Ветхого днями и подведен был к Нему. И Ему дана власть, слава и царство, чтобы все народы, племена и языки служили Ему; владычество Его — владычество вечное, которое не прейдет, и царство Его не разрушится (Дан.7:13-14). В другой раз муж желаний видел желанного всем человечеством Сына человеческого и наяву (Дан.10:16), в великом видении (Дан.10:8).

Долго после этого знаменательнейшего откровения Божия не слышно было имени Сына человеческого. Необыкновенно было потому услышать его от Лица, Которое Само Себя называет Сыном Человеческим; и когда стали слышать, то многим показалось уместным спросить: кто сей Сын человеческий? (Ин.12:34.) Несмысленным вопрошателям дан был ответ, который заставлял их наперед просветить свое мысленное око.

Сын Человеческий был Человек — истинный и совершенный, безгрешный и вземлющий грехи мира (Ин.1:29), а потому Ходатай Бога и человеков, примиривший нас с Богом в Своем Теле, посредством Креста убив вражду на нем (Еф.2:16), и в этом самом Теле открывший нам источник жизни и бессмертия. Он должен был во всем уподобиться братиям, чтобы быть милостивым и верным первосвященником пред Богом, для умилостивления за грехи народа (Евр.2:17); должен был стать примирительной Жертвой за нас — Агнцем человечества непорочным и пречистым, закланным за грехи людей, пострадавшим, и искушенным, и могущим помогать искушаемым (Евр.2:18), приемлющим книгу судеб человеческих, написанную внутри и извне, запечатанную семью печатями, и разверзающим их одну за другой (Откр.5:1) до скончания времен.

Под звуки торжественных приветствий вступал Он некогда в этот день в Иерусалим обреченной на заклание Жертвой и плакал над несчастным городом, убившим уже столько пророков — Его слуг, друзей и собратий по человечеству. Вскоре и Сам Сын Человеческий будет отвержен людьми, предан, поруган и осужден, испиет чашу бедствий человеческих всю до последней капли. Должно вознесену быть Сыну Человеческому (Ин.12:34), — говорил Он в этот же самый день.

Но вместе с бесчестием начиналась и слава Сына Человеческого. В тот же день Он говорил: Пришел час прославиться Сыну Человеческому (Ин. 12, 23). Лишь только предатель выйдет с Тайной вечери приготовить Ему величайший и последний позор, первые слова Его будут: Ныне прославился Сын Человеческий (Ин.13:31)… Среди позора заплеваний и заушений Он скажет нечто еще — самое высшее, что только может быть сказано в похвалу и славу Сына Человеческого: Отныне узрите Сына Человеческого, сидящего одесную силы и грядущего на облаках небесных (Мф.26:64). Эти слова в то время слепоты и оглушения произвели всеобщее неудовольствие и ускорили смертный приговор Ему.

Не то будет, когда в самом деле люди увидят Сына Человеческого, грядущего на облаках небесных с силой и славой великой… Тогда восплачутся все племена земные (Мф.24:30. Откр.1:7). Тогда все поймут, какое значение имеет для всего рода человеческого некогда уничиженный и обесславленный Сын Человеческий. Предстатель и Представитель всего человечества, Он с явлением Своей славы приведет еще многих сынов в славу (Евр.2:10) и скажет Своему и нашему Отцу те же приснопамятные слова, которыми прощался с нами, готовясь пострадать и войти в славу Свою: Отче Святый! Тех, которых Ты дал Мне, Я сохранил… Да будут все едино, как Ты, Отче, во Мне, и Я в Тебе, так и они да будут в Нас едино, да уверует мир, что Ты послал Меня. И славу, которую Ты дал Мне, Я дал им: да будут едино, как Мы едино (Ин. 17; 11-12, 21 -22).

Осанна! Благословен грядый во ими Господне — и Царем кротким, спасающим, сидящим на ослице и молодом осле, сыпеподъяремной (Мф.21:5), и Царем судящим и карающим, седящим на облаках одесную силы Божией (Лк.22:69)!

Сын Человеческий! До тех пор, пока не было на земле Сына Человеческого, наше имя часто было предметом укоров и нареканий. Теперь нет ничего славнее и вожделеннее, как быть сыном человеческим. Через Ходатая нашего мы теперь — сыны Божий, наследники Богу, спосаждены с Сыном Его на Престоле славы Его (Еф.2:6), имеем судить ангелов (1Кор.6:3).

Гряди, Жертва живая, Агнче Божий, вземлющий грехи Мира! Гряди — куда влечет Тебя безмерное Твое благоутробие! Гряди и влеки за Собой мысль нашу, возьми Себе сердце наше, отыми нас от нас самих, да, погубляя душу, спасем ее!

Братия христолюбцы! Человеколюбец возлюбил нас до конца. Мы ли возлюбим Его на время? Не поревнуем тем, кто сегодня возглашает Ему: Благословен грядый Царь Израилев, — а через несколько дней будут говорить: Не Его, но Варавву… Нет у нас царя (Ин.18:40; 19, 15); сегодня подстилают ему свои ризы, а вскоре совлекут с Него Его последнюю одежду; сегодня встречают Его с вайями, а через три дня выйдут на Него с оружием. Аминь.

Слово в Великий Четверток

Во оставление грехов и в жизнь вечную

Слова причастной молитвы

Как одним человеком грех вошел в мир, и грехом смерть, так и смерть перешла во всех человеков (Рим.5:12).

Грех и смерть!… Что за печальные явления в жизни человеческой! Как не ублажить тех, кому они вовсе неизвестны Блаженны и приснорадостны вы, премирные области Царства Божия! Вы знаете одно только вечное совершенство и одну только вечную жизнь, тогда как мы, земнородные, неисходно волнуемся в постоянно изменчивой и всегда равно гибельной суете греховной и безутешно смотрим впереди еще на муку смертную!… По безграничной любви, связующей всё Царство Божие неразрывным единством, чем бы не пожертвовали блаженные обитатели света, чтобы просветить тьму и сень смертную, окружающую и подавляющую их бедное земное братство? Не без радости поэтому смотрели они, как из мрака земли пробился некогда таинственный свет, привлекший их к нам и заставивший возгласить славословие Богу Вышнему за нашу землю (Лк.2:9-14). По слову их, с тех пор на ней водворился мир, потому что явился Примиритель (Быт.49:10). Они нашли обыкновенного человека, но знали, что это Спас наш; видели, как Он разделял с людьми всю долю человеческих бедствий, но служили Ему, как рабы Господу; желали приникнуть в Его чрезвычайное значение, но удерживаемы были заветной тайной, пока не настало Ему время показать Себя ангелам (1Тим.3:16).

В нынешний приснопамятный для земли и неба день их должно было поразить новое явление в Его жизни, доселе незамеченное. Властвовавший всеми силами естества земного, разрешавший узы болезни и смерти, теперь Он Сам скорбит, изнемогает, падает, плачет, вопиет, может, но не хочет защитить Себя от угрожающей беды двенадцатью легионами их воинства и утешается одним из ангелов. Что за непостижимая для них тайна! Но для нас она понятна. Мы имеем ключ от нее. Сей ключ есть грех, и дверь, которую отверзает он, есть смерть — общая, последняя доля земнородных. В священную ночь нынешнего дня Искупитель мира всей тяжестью немощной нашей природы осознал на Себе грехи всего человечества и, подобно всем грешникам, убоялся смерти, чтобы Своим страданием уже навсегда притупить жало греха и смертию попрать смерть.

Грех… Малое слово… неясное понятие… незаметное действие! Что такое грех? Неужели грех имел силу потрясти землей и небом? В минуту легким движением руки всё разрушить и требовать целых веков для поправления зла? Нельзя в том усомниться и страшно убедиться!

Что такое грех? Грех есть беззаконие (1Ин.3:4), — отвечает апостол. По-видимому, ответ не кажется нам вседовольным к успокоению пытливости, справедливее же — заботливости нашей. Каждый раз, как мы слышим или читаем покаянный псалом Давидов, много раз по слуху нашему проходит это слово и занимает нас далеко не в меру той чрезвычайной важности, какая приписывает ее греху. Беззаконие есть жизнь не по закону. Что ж такое закон?

Закон, по человеческому представлению, есть правило, с которым должны согласоваться все свободные действия человеческие. Закон есть также такое правило, которое составляет одно и то же с существом человека и одно и то же с волей Божией, раз и навсегда неизменной и непреложной. Вследствие определения этой святой воли и создан человек таким, а не иным; она послужила образцом при устроении существа человеческого, положила себя в основание его, и потому только при условии полнейшего соответствия человека Божественной воле и возможно единение его с всеобщим Царством Божиим, с Царством одного и того же вечного Закона, утвержденного в существе Божием. Нарушение этого 4 закона, или беззаконие (то есть грех), где бы оно ни оказалось, производит всеобщее расстройство и должно быть или совершенно устранено из общего порядка, или исправлено. Устранено — если оно обнаружило себя сознательно, намеренно, упорно и невозвратно; исправлено — если обличило и осудило само себя и стремится прийти в прежний порядок, снова подчиниться общему Божественному Закону.

Первого рода беззаконие сделалось долей преступного духа, второго — долей преступного человека. Резкая черта, таким образом, прошла между судьбой двух грешников. На Тайной вечере беззаконие первого дерзко и нагло просило сеять учеников Господа, как пшеницу (Лк.22:31), между тем как беззаконие второго устыдилось и не вынесло самого кроткого намека Господнего на преступный замысел (Ин.13:26-30)…

Грех человеческий всегда сопровождался раскаянием, хотя и бессильным, и потому требовал Божественного исправления — введения человека в прежний богоустанов-ленный порядок жизни. Для этого, прежде всего, надобно было возвратить человеку силу Божию, снова сделать его доступным для вседейственного соприсутствия с ним Все-святаго Духа, Который перестал пребывать в человеках с, тех пор, как они стали плоть (Быт.6:3). Но прежде этого надобно было прославить естество человеческое, ибо еще не было на них Духа Святаго, потому что Иисус еще не был прославлен (Ин.7:39). Лучше для вас, чтобы Я пошел; ибо, если Яне пойду, Утешитель не приидет к вам; а если пойду, то пошлю Его к вам (Ин.16:7). Как же прославить?

Во-первых, оправдать человечество перед Богом, доказав общему клеветнику Бога и людей, что человек не общник диавола, что всеянное им семя зла нам чуждо, что мы свободно отрекаемся от него и от всех его дел, только не имеем сил побороть его, насильно увлекаемые его лукавством к беззаконию, и делаем то, чего не хотим (Рим, 7, 20).

Человек Христос Иисус, предавший Себя для искупления всех (1Тим.2:5-6), укрепляемый Божеством, побеждает всю силу вражию, преодолевает все искушения и возвращает нашей природе ее первобытное достоинство, становится вторым Адамом — родоначальником нового возрождаемого человечества. Первый Адам перед лицом всего разумного и неразумного мира взыскал себя паче Бога, второй отрекается от Себя ради Бога. Первый возревновал об удовольствиях чувственных, второй обрекает себя на все возможные горести и мучения до самой последней горчайшей муки — насильственной смерти. Первый, возгордившись, преслушал заповедь Божию, второй смирил Себя, быв послушным заповеди Отца Своего (Ин.10:18) даже до смерти, и смерти крестной (Флп.2:8). Преступлением первого одного всем человекам осуждение; правдой Последнего всем человекам оправдание к жизни (Рим.5:18), так что как непослушанием одного человека сделались многие грешными, так и послушанием одного сделаются праведными многие (Рим.5:19).

Во-вторых, искупить человечество, понести его наказание. После чего вечная правда уже не могла бы препятствовать вечной любви видеть в человеке по-прежнему сына Божия, созданного по образу Божию, властителя земного естества и наследника Небесного Царствия. После чего и мы все, участвующие в смертной казни Иисуса Христа, могли бы участвовать также в славе Его Воскресения и сидения одесную Отца. Мы погреблись с Ним, — говорит апостол, — дабы, как Христос воскрес из мертвых славой Отца, так и нам ходить в обновленной жизни (Рим.6:4). Ибо если мы соединены с Ним подобием смерти Его, то должны быть соединены и подобием воскресения (Рим.6:5). Пострадав и умерев за нас и совоскресив нас с Собой, Искупитель ввел бы и нас всех в общее Царство славы Божией, снял бы древний позор с рода нашего, исходатайствовал бы прощение грехам нашим, помощь немощам, милость слабостям, одним словом: представил бы нас неповинными перед величием славы Божией.

В-третьих, исправить человечество — самое трудное в Божественном смотрении дело, требовавшее как бы пересоздания человеческой природы. Для этого так давно и разнообразно приготовляемого переворота в человеческой жизни Иисус Христос всё время Своего служения людям употреблял на научение их пути Божию, постоянно в Себе Самом показывал пример того, чему учил, даровал власть и силу о имени Своем творить чудеса и Сам творил их бесчисленное множество, вразумляя тем неверных и ожесточенных. Для этого Он образовал из учеников Своих общество святых — зачаток и рассадник будущей всемирной, всечеловеческой Церкви, просветил их мысль, очистил сердце, утвердил волю, связал их между собой любовью и самопожертвенным служением друг другу; словом, сделал из них малый образец великого Царства Божия. Для этого наконец — в залог Своего неизменного и вечно продолжающегося исправительного действования на человечество — в последний день Своей земной проповеди установил дивное, страшное и преславное Таинство преестественного общения Своего с людьми, давая им возможность постоянно очищать себя от грехов через участие в Его святейшей и всеосвящающей жизни, в Его богопримирительном существе. Всё таким образом сделал, чтобы прославить человека славой богоподобного совершенства, сделать его храмом Духа Святаго, истребив обесславивший его грех.

Но Христу надлежало не только прославить человека, но и спасти его. Здесь мы переходим к другой половине бедственной доли падшего человечества — к смерти.

Смерть!… Грехом смерть вошла в мир (Рим.5:12). Жало же смерти — грех (1Кор.15:56). Возмездие за грех — смерть (Рим.6:23). Сделанный грех рождает смерть (Иак.1:15). Грех царствовал к смерти (Рим.5:21). Как разительно и ощутительно становится теперь грозное и страшное значение греха! При виде тлеющего естества нашего мы ужасаемся самих себя и проклинаем грех, начинаем пони-‘ мать, что он есть ужасное зло и величайшее бедствие. Смерть поставляет нас в неразрешимое недоумение! Что за связь между грехом и ею? Как нравственное решение переходит в телесное разрушение? Что такое смерть, что тление?

Землелюбивый взор наш, направляемый страстным сердцем, тогда только видит смерть, когда видит разрушение; как кто-нибудь тогда бы только заключал об огне, когда увидел уже целый пожар. Смерть, которую родил грех, есть смерть внутренняя, душевная, остановка высших жизненных сил, взаимное их расстройство и противодействие друг другу. Нарушить закон или согрешить значило, прежде всего, пойти против воли Божией, устранить себя от благодатной помощи Божией, пресечь приток духовных сил, вообще: отказаться от участия во всеобщей жизни Царства Божия, а это и значило умереть, остаться при самом себе на вечное невидение славы Божией, на вечное мучение собственными неисправимыми и неуничтожимыми несовершенствами, на вечно продолжающееся возрастание во зле. Согрешить значило пойти против своего существа, а при этом прежде всего стать в прямое противодействие себе самому, расстроить силы души, заставив их действовать одну во вред другой; мало-помалу разрушать весь богоустроенный закон своего существования. Затем душевное расстройство должно перейти на тело, невидимое сделаться видимым, должны показаться признаки сокровенного разрушения — телесные немощи и болезни. Расторгая общий союз между различными сторонами существа человеческого, расстройство душевное должно убивать одну за другой части тела, делая их неспособными к совокупному бытию, пока не выведет из них всех дух жизни и не оставит душу при самой себе на дальнейшее бесконечное терзание. Мы увидим смерть…

Итак, смерть телесная есть только случайное, наружное выражение истинной, внутренней смерти. Она страшна не тем, что разрушает состав наш, а тем, что свидетельствует о нашем бедственнейшем падении из Царства вечной, блаженной жизни в область своей скудной, тягостной, вечно недовольной, безутешной и безотрадной жизни. После раскаяния первого грешника во грехе и после Божественного определения о его спасении смерть телесная уже должна быть почитаема только памятником смерти душевной; она говорит только о том, что всё человечество обречено или, лучше, обрекло себя на смерть. Если бы оно и не умирало телесно, всё над ним царствовала бы та вечная смерть, которая едва ли сколько-нибудь приблизительно может быть описана под образом вечного огня, уготованного диаволу и ангелам его (Мф.25:41). Эта-то смерть и есть возмездие за грех, прямое и неизбежное его порождение. И от этой-то ужасной смерти спасти человечество пришел на землю Сын Божий. Как грех царствовал к смерти, так и благодать воцарилась через праведность к жизни вечной (Рим.5:21).

Как же он спас? Смертию смерть поправ, — отвечает Церковь. Какой смертью — какую смерть? Телесной — духовную, временной — вечную. Он должен был уничтожить смерть, то есть извести род человеческий из состояния отчуждения от Бога и общения с диаволом, иначе: из ада. Для этого Он должен был умереть телом и сойти во ад душой, не оставляя Престола Божественной славы. Это было окончательное средство Божеству войти в отчуждившееся от Него человечество, столько веков вопиявшее всеми сторонами своей жизни к Богу о помощи, но всегда встречавшее в своем бессилии между Ним и собой средостение.

С явлением Бога в живом человечестве положено было только начало делу спасения нашего. Истинная жизнь человека после грехопадения — уже не на земле, не во времени; она только начинается смертью телесной, обращенной человеколюбием Божиим в непреложный закон человеческого бытия. В тот мир — Мир бесконечного существования — отложена надежда истинной жизни; и туда должен был повести дело искупления нашего Искупитель, туда направлять главным образом весь ход Своего служения и весь дух Своего учения. И Он умер с тем, чтобы, проповеданное живым, благовестив спасения проповедать и духам усопшего человечества (1Петр.3:19), сблизить его с Богом, как оно уже получило начаток этого сближения в Его собственном существе, возвести человека в прежнее его достояние, явиться во ад Человеком, выйти оттуда Богом — со всякой властью на небе и на земле (Мф.28:18), то есть совокупив отчуждившуюся землю с Царством Небесным снова в единое Царство Божие, «всё исполнив светом — и небо, и землю, и преисподнюю».

Что же? Упразднение вечной смерти не долженствовало ли необходимо повлечь за собой и упразднение смерти временной? Верующий в Меня не умрет (Ин.11:26), — говорил Господь; следовательно, долженствовало, но только под условием веры; вера же без дел мертва (Иак.2:20), дела без любви — ничто (1Кор.13:2), а любовь есть совокупность совершенства (Кол.3:14), то есть при условии жизни совершеннейшей, богоподобной. Смерти временной действительно бы не было, если бы человек весь всецело предал себя спасающему влечению Духа Христова; если бы согласно было с премудростью Божией — не приготовленного и не способного человека насильно поместить в Царство непреходящей жизни. Последнее невозможно, первое — едва возможно (нетленные останки святых Божиих суть несомненный залог сей возможности). Со стороны Божией сделано для этого всё. Осуждение с нас снято; средостение вражды разорено; клеветник и наветник наш связан; образ здравых словес мы имеем; Ходатай, всегда ходатайствующий о нас, — Сам Бог; благодатная помощь Духа Святаго всегда с нами; даровано нам все потребное для жизни и благочестия (2Петр.1:3). Следовательно, от нас зависит веровать так, чтобы не умереть вовек.

Но нет надежды, чтобы вовлекаемая в течение многих тысячелетий в грех наша природа оказалась способной к совершеннейшему послушанию Божественному призванию. Господь знал и предвидел это, а потому говорил больше о бессмертии Воскресения, нежели о бессмертии неумирания: Если и умрет, оживет (Ин.11:25), будет иметь жизнь вечную, и Я воскрешу его в последний день (Ин.6:40) и т. п. Но тем или другим путем, человек всё приходит к одному и тому же; чего не может достичь естественным ходом жизни, то получает сверхъестественным делом Воскресения. Воскресение в этом случае есть необходимое следствие оправдания, как смерть была необходимым следствием осуждения, или вечной душевной смерти. Как Сам Господь умер и воскрес, так и все искупленные Им и верующие в Него отдадут необходимую дань заразившему их греху — умрут, но потом оживут для вечно-блаженной жизни со Христом и во Христе.

Как наш Искупитель и Оправдатель, Господь Иисус Христос есть поэтому умилостивительная Жертва за всё человечество. Под этим образом знал, и видел Его, и верил в Него весь Ветхий Завет. Как Спаситель, Он есть наша ходатайственная Жертва — главная цель, дух, сила, существо Нового Завета. Ею мы живем, ею служим Богу, молимся, питаемся, укрепляемся, освящаемся, одухотворяемся в залог Воскресения и в зачаток жизни вечной. Как послал Меня живый Отец, и Я живу Отцем, так и ядущий Меня жить будет Мной. Сей-то есть хлеб, сшедший с небес (Ин.6:57-58). Я хлеб живый, сшедший с небес; ядущий хлеб сей будет жить вовек (ст. 51).

Ты приготовил предо мной трапезу в виду врагов моих; умастил елеем голову мою; чаша моя преисполнена. Так, благость и милость [Твоя! да сопровождают меня во все дни жизни моей, и я пребуду в доме Господнем многие дни (Пс.22:5-6). И точно: мы видели, как эта милость, уготовавшая нам Божественную трапезу Тела и Крови Господа нашего Иисуса Христа — нашего Искупителя и Спасителя, — гналась за человеком в течение всей его жизни, как она от дней детства нашего доныне преследует нас, останавливает, влечет к себе званных и незванных, готовых и неготовых, собирает с распутий, ищет всех всегда и повсюду, чтобы привести на брачный пир Сына Царева и напитать Хлебом жизни и Чашей бессмертия. Приимите, ядите… во оставление грехов! Пиите от нея… во оставление грехов! Так говорит Милость.

Приидите же, души грешные, и приимите оставление грехов! Если какая душа согрешит по ошибке против каких-либо заповедей Господних и сделает что-нибудь, чего не должно делать; если священник помазанный (Лев.4:2-3), если же все общество Израилево (ст. 13), если согрешит начальник (22), если же кто из народа земли согрешит (27)… И ты, душа согрешившая, и услышавшая глас клятвы, и несмотря на это не объявившая о грехе, забывающая и припоминающая его, душа беззаконная, клянущаяся безрассудно устами своими сделать что-нибудь худое или доброе и отрекающаяся от своего обета (Лев.5:1-4)… И ты, душа согрешившая и презревшая заповеди Господни, душа, солгавшая другу, обидевшая ближнего, завладевшая чужим, поклявшаяся ложно (Лев.6:1-3)… Все души грешные, приступите с жертвой очищения к Алтарю Господнему. Нам не нужно приводить с собой ни тельца, ни козля, ни ягня. Милость Божия давно привела и поставила пред Господом непорочного и чистого Агнца Христа (1Петр.1:19), Который берет на Себя грех мира (Ин.1:29).

Ядущий Мою Плоть и пиющий Мою Кровь имеет жизнь вечную, — говорит Божественная Милость, — и Я воскрешу его в последний день (Ин.6:54). Души бренноносные и трепетно-боязливые! Приступи к Источнику бессмертия и укрепись против страха смертного и ты, душа скорбная, униженная до праха и ропщущая на Бога за то, что тебя покрыла тень смертная (Пс. 43; 26, 20)… И ты, душа, считающая себя отчужденной от Господа, исполненная зол и приближенная аду, изнывающая от терзаний смертных (Пс. 87)… Душа спящая, когда конец приближается; душа, разлучающаяся от тела и слезящая… Все души земнородных, которым горька чаша смертная, придите и примите чашу спасения, упоявающую нас надеждой вечной, нетленной жизни!

Грех и смерть, страшные не искупленному, не оправданному человечеству, не страшны причастникам Божественного естества. Грех бессилен, смерть беспечальна для них. Над грехом, крайне грешным, царствует преизбыточествующая благодать Божия. Смерть ведет нас в бесконечную, невообразимо прекрасную и вседовольную жизнь…

Идущий Мою Плоть и пиющий Мою Кровь пребывает во Мне, и Ив нем (Ин.6:56). Это говорит Бог. Аминь.

Плач на память Страстей Христовых (в Великий Пяток)

Горько плачет он ночью, и слезы его на ланитах его

Плч.1:2

Всячески усиливались уловить меня, как птичку, враги мои, без всякой причины; повергли жизнь мою в яму и закидали меня камнями (Плач Иерем.3:52-53), услышали все враги мои о бедствии моем и обрадовались (Плач Иерем.1:21). И стал посмешищем для всего народа моего, вседневной песнью их (Плач Иерем.3:14), все замыслы их против меня, речи восстающих на меня и их ухищрения против меня всякий день (Плач Иерем.3:61 -62).

Тяжки стоны мои, и сердце мое изнемогает (Плач Иерем.1:22), волнуется во мне внутренность, сердце мое перевернулось во мне (Плач Иерем.1:20), ибо далеко от меня утешитель (Плач Иерем.1:16)!

Кто может исцелить тебя? (Плач Иерем.2:13.)

Как близко совпадают с настоящим настроением наших чувств эти плачевные звуки, исторгшиеся из сердца скорбящего пророка! Кто может исцелить тебя? Как бы в ответ на это пророческое вопрошение возлюбленный Сын Божий воскликнул, предузрев близкий исход: Отче! избавь Меня от часа сего! — и Сам же присовокупил: Но на сей час Я и пришел (Ин.12:27). И так как Сам Он предъизбрал решение положить душу Свою (1Ин.3:16) за люди Своя, то уже никто не мог спасти Его.

А потому тщетно один из уверовавших в Него князей, более других мужественный, защищает Его (Ин.7:50-51) перед первосвященниками и фарисеями. Напрасно Ему советуют не ходить в Иудею (Ин.11:8) к празднику последней Пасхи. Напрасно народ иерусалимский делает Ему царскую встречу и приветствует Его словом спасения. Тщетно Петр пытается мечом спасти Учителя. Тщетно Ироду представляется случай избавить Его, как Галилеянина, из рук иудеев. Тщетно жена Пилата просит мужа не делать зла Праведнику (Мф.27:19). Тщетно сам Пилат хочет, наказав, отпустить Его (Лк. 23; 16, 22) и троекратно всенародно исповедует, что не находит в Нем вины (Ин.18:38; 19, 4 и 6). Всё, что по-видимому могло служить к сохранению Его жизни, оказывается напрасным.

Никто не утешит! Пришел к Своим, и Свои Его не приняли (Ин.1:11). В этих кратких словах выражена вся печальная сторона искупительного служения Господа Иисуса. Всё оно преисполнено было внутренних и внешних огорчений, возросших в последние дни до последней степени. Се восходим во Иерусалим, и Сын Человеческий предан будет архиереем, и книжникам… и языком (Мф. Мк.), и поругаются Ему, и укорят Его, и уязвят Его, и оплюют Его, осудят Его на смерть и, бивше, убъют Его (Мф. Мк. Лк.). Так Он Сам говорил на последнем пути в Иерусалим. Какая глубина скорби заключается в каждом слове этих изречений и в соответствующей им действительности!

Но еще прежде предания в руки грешников (Мк.14:41) печаль за печалью поражала сердце Искупителя. Смерть друга вызвала у него слезы. Будущая участь Иерусалима — также слезы. Бесчиние в доме Божием подвигло Его на гнев. Бесплодная смоковница — на слово клятвы; бесплодная синагога — на гласную речь обличения и поношения. Затем следуют: предательство Иуды, сон и бегство учеников, отречение Петра, заушение от одного из слуг и издевательства от всей прислуги первосвященника, надмение и легкомыслие Пилата, вопли неблагодарной черни, посмеяние от Ирода, посмеяние от воинов, сопоставление с разбойником, неправедное осуждение, крестоношение, стыд обнажения, насилие распинания, злорадование врагов, хуление сораспятых злодеев — горечь и преогорчение до последнего вздоха!

Правда, плакали сострадательные дщери Иерусалимские, правда, стояли при Кресте Матерь и любимый Ученик, но какое утешение могло доставить это беспомощное участие? Самого действительного и единственно потребного утешения от Отца Небесного не было. И возлюбленный Сын Божий, Утеха Израиля был оставлен без утешения, взывая к Отцу Своему: Боже Мой! Боже Мой! Аля чего Ты оставил Меня? (Пс.21:2.)

Никто и не исцелит! Господь возложил на Него грехи всех нас (Ис.53:6). Довольно сказать, чтобы не ожидать ниоткуда и ни от кого исцеления. Он изъязвлен был за грехи наши и мучим за беззакония наши; наказание мира нашего было на Нем (Ис.53:5). Вот почему язва Его, и мука Его, и наказание Его долженствовали длиться без облегчения до последней минуты жизни. Если бы они прекратились ранее, то наши грехи остались бы неочищенными, и вместо Него, преданного и мучимого, продолжало бы болеть неисцелимо всё человечество. Но раной Его надлежало нам исцелиться (Ис.53:5); оттого наша рана оставалась для Него неисцелен-ной, смертельной. Он страдал, Муж скорбей и изведавший болезни (Ис.53:3), и вопиял сильным воплем и со слезами (Евр.5:7), ибо видел, что не пострадать невозможно.

боль заушения, терноношения, бичевания и распинания ничто в сравнении с невыносимой мыслью, что она не прекратится и что страдание перейдет в лютую муку насильственной смерти. Сознание увеличивающейся безнадежности долженствовало быть тяжелее и болезненнее всех язв телесных. Им-то неисцелимо болела Божественная душа Пострадавшего с самого утра прегорестного дня до той минуты, когда предала себя в руки Отца. Мы не можем ни уразуметь, ни оценить по достоянию страданий Богочеловека. Наше ничтожество, выражаемое всем нашим ограниченным бытием, делает для нас менее ужасным неотразимый миг смерти. Но Чудотворцу, возвращавшему других к жизни, Самому Виновнику жизни, быть обреченным на смерть и умирать — это превосходит все наши понятия о страдании и муке. Только мука вечная дала бы, может быть, привыкшему к временному бытию уразуметь по противоположности неисцелимую болезнь Христа распятого…

О, Целителю сокрушенных сердцем (Лк.4:18)! Да скажем с пророком: Кто может исцелить тебя? Никто. Что же Тебе засвидетельствуем, Господи и Владыко живота, в горестный день смерти Твоей, в томительный час воображаемого стояния нашего при Кресте Твоем? Каким выражением сочувствия почтим беспредельные страдания Твои, Слове Божий, как не такими же чувствами, как не такими же слезами, какими выражали беспомощную скорбь свою при Кресте Твоем любящие Тебя и возлюбленные Тог бой! Придите же, сынове человеческие, преклоним колени пред лицем Господа (Пс.94:6), как одно осиротевшее семейство Его, как плоть от плоти Его и кость от костей Его!

Ты ли, Господи, на Древе осуждения судишь концы земли (1Цар.2:10), судишь… праведно (Пс.66:5), судишь силой (Пс.53:3) и чист в суде Твоем (50, 6)? Ты ли, пронареченный Вестник, Совершитель и Податель оправдания человеческому роду, перед нами являешься поверженным, уничиженным и всемирно обесславленным в укоризну Своим и в отчаяние народам? Ты ли это, Солнце правды, воссиявшее миру, чтобы разогнать глубокую мглу развращенных дел и всем явить правду Божию, Само заходишь в непроницаемый мрак клеветы с укором в богохульстве? Ты ли это, Отрок Божий возлюбленный, не пререкший, не возопивший, трости сокрушенной не преломивший и льна курящегося не угасивший, вместе с разбойниками причтен к душегубцам и умираешь казнью злодеев? Твои ли это зиждительные руки, благословлявшие, благотворившие, чудодействовавшие, натянуты и пригвождены к Древу казни как бы для того, чтобы не простирались к хищению, к насилию, к беззаконию? Твои ли это поклоняемые стопы, вносившие во грады, и веси, и жилища человеческий мир, и отраду, и спасение вечное, истерзаны и прибиты к Древу позора? Твой ли это от века желанный и во век незабвенный началобытный образ, в подобие которого созданы все мы, сквозь необычный мрак единственного дня страшно и жалостно зрится на Древе проклятия — не имеющий ни вида, ни величия, презрен и умален пред людьми? (Ис.53:2-3.)

Судие и Ведче! Приими скорбь мою по Тебе, мене ради осужденном, и не дай мне ни словом, ни мыслью, ни ведением, ни неведением дерзнуть когда-либо судить совершенное Тобой дело моего оправдания! Ты праведен в приговоре Твоем (Пс.50:6), я же… да сохраню слово Твое (Пс, 118, 101)!

Не имел Ты где голову приклонить (Мф.8:20. Лк.9:58), и где же, наконец, преклонил ее? На Кресте! Ты не сделал никакого греха, и не было лести в устах Твоих (1Петр.2:22). Но вот Ты предаешься смерти, как тягчайший грешник. Но вот целый синедрион обзывает Тебя лжецом, обманывавшим народ именем Христа и Сына Божия! Тебя снет дала ревность по доме Отца Твоего (Ин.2:17), и, ревнуя о нем, Ты очищал его от осквернителей. Но вот осквернители являются паче Тебя ревнителями Церкви Божией и, покивая главами, говорят Тебе: Э! разрушающий храм, и в три дня созидающий (Мк.15:29)!

Ты рождаешься для воцарения над домом Иакова на престоле Давида отца Своего (Лк.1:32-33) и умираешь с поруганным именем притязателя на царство! При Твоем явлении на землю для Тебя светит новое светило небесное. При Твоем отшествии с земли от Тебя скрываются и древле вчиненные светила неба! Ты алчешь, начиная дело спасения нашего, и Тебе искусительно предлагают в пищу камни. Ты жаждешь, оканчивая Свое искупительное служение, и Тебе последовательно дают в питие оцет и желчь! В пещере подземной встречаешь Ты первую ночь бытия земного, в пещере плотию возлежишь и в последнюю!

Агнец Божий, Который берет на Себя грех мира (Ин.1:29), приемлющий как человек с болезнью позор крайнего уничижения, — вонми воплю скорби моей при виде нищеты Твоей вольной и не дай мне хвалиться ни о чем ином, но только Крестом Твоим (Гал.6:14).

Не видно более лица Твоего пресветлого и пресиянного, блиставшего, как солнце (Мф.17:2), в час предваряющей славы! Не слышно гласа Твоего, усмирявшего стихии и проницавшего в последние исходища жизни! Не ходишь Ты более по земле, «певаемый от Серафим»! Не творишь и не учишь, из величайших Великий… в Царствии Небесном (Мф.5:19)! Не зовешь Своих овец по имени и не выводишь их перед Собой (Ин.10:3-4), Сам закланный, яко овча! Не зовешь более к Себе труждающихся и обремененных, упокоившийся в безмерном труде под тягчайшим бременем! Время, желанное пророками и царями (Лк.10:24), небывалое прежде и неповторимое после, пришло, миновало и сокрылось невозвратно! Кто теперь исцелит прикосновением болящего, очистит взором прокаженного, брением уврачует слепого, воскресит словом умершего? Силы, каких ни в ком от века не могло обнаружить естество человеческое; знамения, о каких не мог помыслить ум человеческий, и чудеса, каких могло чаять сердце человеческое только как возможности иного бытия, — иссякли и более невидимы! Такой отрадой, таким несравненным довольством и беспредельным счастьем повеявшая на изнемогший под тяжестью вещества, плоти и суеты дух наш струя вечной жизни уносится назад из Мира нашего! И опять пойдут вопросы и недоумения, сомнения и отрицания, заносчивость ума и лжемудрствование рассудка, ложь, хула, клевета и празднословие без конца и меры! И опять начнется царство чувственности, самопрельщения, самообожения и страстного поклонения всему не-божественному от невинно-чистого до постыдно-преступного!

Учителю благий! На кого оставляешь Ты нас, бедных и боязливых учеников Твоих, среди мглы и хаоса сомнений, воздвигаемых неверием века, выдающим призраки за истину и принимающим истину за призраки.

Пастырь добрый! Кто упасет Твое сирое ибеззащитное стадо, привыкшее ходить за Тобой и от Тебя ожидать всего? Ему предлежат непроходимые дебри опасностей, искушений и заблуждений. Его духовное пастбище окружает безводная и бесприютная пустыня мира, в которой свирепствуют лютые волки (Деян.20:29), хулениями раздирающие и терзающие Твое святое стадо; в которой и сам князь, господствующий в воздухе (Еф.2:2), ходит, как рыкающийлев, ища, кого поглотить (1Петр.5:8). С Тобой всё это не страшно, без Тебя — ужасно!

Врач душ! К Тебе повергаюсь моей болезнующей душой: исцели ее, стенающую у подножия Твоего Креста. Приклонись ко многим воздыханиям сердечным и мою каплю слезную, даже капли часть некую, пролитую о разлучении с Тобой, приносимую Тебе, ничего не хотящему от меня, прими — не как дар, Тебя достойный, но как скудный и убогий плод моей дерзновенной, хотя и несовершенной и слабой любви к Тебе.

Но, братья! Уместны ли слезы скорби при виде Господа, пострадавшего и погребению давшегося? Не слышим ли мы в священной песни слов Его: Восстану и прославлюся?

Лучше для вас, чтобы Я пошел, — читаем в Евангелии (Ин.16:7). Лучше для вас Его смерть, нежели вечное пребывание Его с вами во плоти. Для верующей любви больше утешения в видимом разлучении с Ним, нежели в видимом соприсутствии Его. Если бы вы любили Меня, то возрадовались бы, что Я сказал: иду к Отцу (Ин.14:28). Покажем, братия, что мы Его любим, и над этим вместообразным гробом прольем иные слезы — теплого благодарения, хваления и поклонения.

Крест и гроб, знамение клятвы и осуждения и вместе с тем источник оправдания и благословения! Для чего они? Нас ради человек и нашего ради спасения. Так исповедуем все мы, верующие, от времен пророческих до наших дней. Итак, кто в силах понять и оценить всё дело искупления своего, усвой любящим сердцем ту прерадостную весть, что между Крестом и гробом совершено величайшее благодеяние для тебя, и собери всю теплоту души своей, чтобы возблагодарить Благодетеля за счастье, которому нет имени на земле.

Крест и гроб, смерть и жизнь, нетление и Воскресение. Братия! Как сказать это, не вострепетав радостно всем существом своим? У Креста и гроба дело шло не о человеке, а о человечестве. Христу сораспялись, Христу спогреблись и со Христом воскресли предначинательно все мы. Не довольно ли этого, чтобы песнь богохваления не сходила с уст наших в роды родов и во веки веков?

Крест и гроб, Древо казни и знамение победы, пещера мрака и чертог света! Когда стекалось воедино столько неожиданных превратностей, столько разительных противоположностей? Где еще видано столько странных, и чудных, и непостижимых вещей? Когда и где таинственное являло себя таким обилием знамений несомненных и непреложных и вместе недоступных никакому исследованию? Умирает повешенный на Древе Человек, всенародно признанный невинным и по какой-то необъяснимой случайности названный Царем Иудейским. И что же? Вместе с тем меркнет солнце, раздирается надвое церковная завеса, потрясается земля, отверзаются гробы и восстают усопшие. После этого кто с богомудрым сотником не воскликнет: Воистину Он был Сын Божий (Мф.27:54), или с апостолом не скажет: Бог во Христе примирил с Собой мир (2Кор.5:19), или не преклонит колени пред Отцем Господа нашего Иисуса Христа (Еф.3:14)?

Покланяемся страстем Твоим, Христе!

Покланяемся страстем Твоим, Христе!

Покланяемся страстем Твоим, Христе!

Покажи нам и славное Твое Воскресение! Аминь.

Слово в Великую Субботу

Восстань, Боже, суди землю

Пс.81:8

Уста, изрекавшие глаголы жизни, сомкнуты. Глас, привлекавший всех и отовсюду, заставлявший забывать пищу и сон, дом и мир, умолк. Взор, проницавший в сокровеннейшие глубины сердца, приводивший в трепет и плач, погас. Руки, подававшие всем всё благопотребное, сотворившие столько знамений и чудес, связаны узами нерешимыми, Светоносное лицо одето мраком, запечатлено страданием и мукой. Пречистое Тело, изъязвленное, истерзанное, лежит хладно, недвижимо, беспомощно, беззащитно…

Еже прежде солнца Солнце зашло во гроб. Свет миру померк и помрачил собой светило дня. Путь жизни стерт с лица земли, прошел в ее утробу и вывел оттуда многих усопших святых. Истина открылась в совершенной наготе и разорвала завесу сеней и гаданий. Жизнь во гробе полагается, и ангельская воинства ужасаются.

Что делают люди в это чрезвычайное, многотревожное время? Бьют в перси, плачут и рыдают, приготовляют ароматы и миро, в страхе скрываются, пораженные неожиданным концом беспримерного дела; собираются у игемона, прося охранять гроб, и охраняют, приложив к камню печать и поставив у гроба стражу, стерегут богоприемную пещеру; дожидаются печального утра, когда снова должны будут увидеть Господа — мертвого и бездыханного, по-видимому обреченного на вечный покой и на нетление. Делают каждый свое и каждый то, что ему внушал делать его взгляд на Мертвеца.

Что — в день памяти почивающего во гробе Господа — из всего этого приличнее делать нам, верующим в Его Бого-человечество, в Его всеобщее для рода нашего значение, истекшее служение и грядущее господствование?.. Нам надо стоять выше самых возвышеннейших из них, беседовавших о всех приключившихся. Ежедневно мы слышали живую, вразумительную и наставительную беседу о всём, что совершилось с Господом нашим Иисусом Христом и со всем человечеством. Много раз и сами беседовали о том же, увлекаемые духом и примером Церкви.

Та суббота — день великий (Ин.19:31), заставивший умолчать усердие и любовь святых жен-мироносиц, и несравненно более великий для нас, — связывает молчанием и нашу мысль, стремящуюся в сердце земли за Воскресителем рода нашего. Да молчит всякая плоть человеча и да стоит со страхом и трепетом… — как бы именно с этим намерением поет ныне (единственный раз в году), в необычное для всякой новой песни время, Святая Церковь, чтобы не вызывать христолюбцев из глубины их божественного созерцания над гробом безмолвствующего Слова и дать полное, беспрепятственное течение их чувству, спогребающемуся Христу.

Но не сама ли Церковь первая подала верующим призывный знак к восклицаниям их предпразднетвующего духа? Многократно повторенная ею песнь Воскресни, Боже, суди земли, и соединенное с ней переоблачение ее служителей в светлые одежды наступающего радования не могли не вызвать из каждого сердца радостного приветствия, исходящу Христу из гроба, яко Жениху. Движимые сокровенным восторгом, мы все тогда не просветились ли лицом, не готовы ли были уже испраздновать любопразднетвенными чинми Пасху Божию спасительную! Отголосок той трепетно-радостной минуты теперь движет слово и язык наш.

Восстань, Боже, суди землю!… Земля сперва была безвидна и пуста (Быт.1:2), но когда рука Зиждителя привела ее в надлежащее устройство, она была вся добра зело. Грех человека навлек на нее проклятие и за проклятием все беды. Проклята земля за тебя (Быт.3:17), — сказал Господь человеку в начале бытия его. Чем долее человек жил потом, тем более надобно было терпеть земле. И воззрел Бог на землю, и вот, она растленна, ибо всякая плоть извратила путь свой на земле. И сказал Бог Ною: конец всякой плоти пришел пред лице Мое, ибо земля наполнилась от них злодеяниями; и вот, Я истреблю их с земли (Быт.6:12- 13). И воды потопа пришли на землю (Быт.7:10). Земля принесла за людей очистительную жертву и успокоилась, но ненадолго.

Вскоре жупел и огонь Содомский (Быт.19:24) возвестили о новом мучении земли за грехи людские. И надолго печальный долг страдать за человека сделался постоянной долей земли. За грех братоненавистного извета (Быт. гл. 37) она потребляется гладом (Быт. гл. 41 -45), на ропот недовольных «человеком Божиим» отверзает свою внутренность (Числ.26:10), за идолопоклонство и нечестие сохнет (ЗЦар.18:2).

Пророк предсказывал в будущем еще большее зло земле: Земля опустошена вконец и совершенно разграблена, ибо Господь изрек слово сие. Сетует, уныла земля; поникла, уныла вселенная; поникли возвышавшиеся над народом земли. И земля осквернена под живущими на ней, ибо они преступили законы, изменили устав, нарушили вечный завет. За то проклятие поедает землю, и несут наказание живущие на ней; за то сожжены обитатели земли, и немного осталось людей (Ис.24:3-6). Земля и все дела на ней сгорят (2Петр.3:10), — прибавляет апостол. Земля будет тлеть и гореть, потому что должны истлеть и сгореть дела.

Итак всё бедствует земля, и всё бедствует за человека! И теперь своим грехом он беспрестанно нарушает ее богоустановленный чин и порядок, жестокостью и невнимательностью мучит ее жизнь, беспрестанно клевещет на нее, позорит ее, поносит, все свои вины слагает на нее, беззащитную. Восстань, Боже, суди землю! Рассуди между ней и человеком! Некогда она возопила кровию убитого праведника и привлекла отомстительный суд на братоубийцу (Быт.4:10). Кровь кропления, лучше глаголющая, нежели Авелева, вопиет теперь от земли к Престолу Божию. Но о чем глаголет эта бесценная Кровь? Об отмщении ли человеку, пролившему ее в недро земное? Дивное таинство домостроения Божия! Она говорит — совсем напротив — об избавлении человека (Еф.1:1. Кол.1:14), об оставлении его прегрешений (Рим.3:25. Еф.1:7. Евр.9:15), об очищении его (Ин.1:7. Рим 3, 35. Евр.9:14), о показании правды Божией в нынешнее время, да явится Он (то есть Бог) праведным и оправдывающим верующего в Иисуса (Рим.3:26), о его оправдании и спасении от гнева (Рим.5:9), о преумножении в нем благодати (Еф.1:7, 8), о приближении его к Богу (Еф.2:13), о примирении земного с небесным (Кол.1:20)… Таков вопль Божественной Крови! Можно предугадывать, какой суд изречет над землей, принявшей эту ходатаицу человека, Человеколюбец.

Вот наступают дни, говорит Господь, когда Я заключу с домом Израиля и с домом Иуды новый завет… вложу закон Мой во внутренность их и на сердцах их напишу его, и > буду им Богом, а они будут Моим народом… Я прощу беззакония их и грехов их уже не воспомяну более… Если небо может быть измерено вверху, и основания земли исследованы внизу, то и Я отвергну все племя Израилево за все то, что они делали, говорит Господь (Иерем. 31; 31, 33-34, 37). Вот какой суд Бог произносит на жалобу земли.

Восстань, Боже, суди землю! И создал Господь Бог человека из праха земного, и вдунул в лице его дыхание жизни, и стал человек душой живой (Быт.2:7), по образу Божию (1, 27). Земля, таким образом, получила высокую честь носить на себе живой образ неописанного Бога, в человеке из неразумного бытия возвысилась до богоподобия. Человек создан обладать землей, господствовать над ней. Он ее царь, ее пророк, ее первосвященник, ходатай перед Богом, представитель в Царстве Божием, ее слава, честь, сила, жизнь. Земля связана с ним узами вечными, нерешимыми. Она должна была потому войти в необходимое участие во всей его судьбе временной и вечной…

Что же вопиешь ты, матерь земнородных? Наша участь — твоя участь. Рад ли сын твой своему несчастью и твоему терзанию? Не видишь ли ты, как он, забывая часто небо и Отца своего, обращен всей заботой сердца к тебе, старается, сколько может и как знает, поправить твое зло и загладить свое преступление, изобретает все способы тебя украсить, защитить, обогатить? Но ты, раз потрясенная в основаниях своего и нашего благосостояния, доныне мстишь ему, платишь за любовь и усердие недоброжелательством, за попечение — противоборством. Со всех сторон ты несешь на него болезни, беды, скорби, лишения, на каждом шагу помаваешь ему косой смерти и, будь с его стороны малейшая неосторожность, спешишь разрешить состав его и смешать с собой, как бы невыносимым считая присутствие его на лице своем в высшем, совершеннейшем образе, как бы тяготясь его богоподобием.

Но мало того, ты хотела бы и дух его сделать землей. С первых дней его жизни ты завлекаешь его к себе, приучаешь к своему образу бытия, заставляешь любить исключительно себя, с ревностью преследуешь всякий порыв его в совершеннейшую область бытия, льстишь ему мимолетными тлетворными наслаждениями, обманываешь заблуждениями, употребляешь всё, только чтобы не отдать его во власть духовного, сверхъестественного, откровенного, Божественного…

Восстань, Боже, суди землю! Рассуди долговременную прю ее с человеком! Некогда возопил к Богу человек, глубоко пораженный и огорченный землелюбивым характером лучшей части рода человеческого, и ниспал огонь Господень и пожрал всесожжение, и дрова, и камни, и прах, и поглотил воду, которая во рве (3Цар.18:38). Ив благодатные времена Нового Завета приходил Господь огонь воврещи на землю (Лук 12, 49), но — дивное таинство домостроения Божия! — этот огонь, уготованный на суд земли (Ис.66:16), ввергнут был не на землю, а на человека, но и в нем он горел невидимо и неощутительно, часто неведомо для, него самого; его одухотворенной и обоженной природой попаляет теперь землю, пока не настанет время изменить ее вместе с человеком в совершеннейший образ бытия, потому что сама тварь освобождена будет от рабства тлению в свободу славы детей Божиих (Рим.8:21). Дух сыноположения, усыновив людей Богу, и землю сделает наследием, жилищем, престолом Божиим. Человек, навлекший на нее проклятие своим осуждением, привлечет и полнейшее благословение Божие своим оправданием; вместе с ним она претворится, очистится, обновится. Таков суд Божий земле, обвиняемой человеком!77

Восстань, Боже, суди землю! Суди вместе и человека, и землю. Всякая жалоба их друг на друга несправедлива. Земнородному ли жаловаться на землю, и земле ли на свое порождение? Их сочетала воля общего всей твари Отца Небесного в один неразлучный союз жизни. И стыд их общий, и слава их общая. Несчастная их судьба привлекла на них обоих милость Божию, которую Премудрость облекла в неизреченно-дивное событие — воплощение Бога-Слова. Так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего единородного (Ин.3:16). А как дети причастны плоти и крови, то и Он также воспринял оные… чтобы во всем уподобиться братиям (Евр. 2; 14, 17); у человечества взял душу, у земли тело и тем связал их между собой еще теснейшими узами. Когда приблизилось к окончанию дело искупления нашего, Господь отдал жизнь Свою, чтобы опять принять ее (Ин.10:18), умер и сошел в преисподняя земли.

Таинственное трепетание земли возвестило земнородным, что Господь нисходит в сердце ее. Там Он рассмотрит и исследует всё великое и многозапутанное дело человека с землей; помилует первого и благословит последнюю, возведя в Лице Своем того и другую на высоту, долженствующую изумить всю тварь, одухотворив их и посадив на Престоле Божества!… Как Жених от Чертога, изыдет Он из земной утробы со всякой властью на небеси и на земли (Мф.28:18) и будет судить землю судом праведным, милующим и спасающим.

Восстань, Боже, суди землю!… Долго на ней не было ни суда, ни правосудия, ни правды, ни оправдания, ни помилования, ни отмщения. Всё было извращено, перемешано, перепутано грехом. К собственному нестроению земли неотлучно приплеталась клевета врага нашего, защитить же нас было некому. Закон осуждал нас неумолимо на вечное наказание; все свидетели были против нас; истцом нашим была сама совесть наша — неотступный спутник, наблюдатель и участник во всех делах наших. Судия наш по путям нашим судил нас (Иезек. 7; 3, 8; 33, 20). Всё было против нас с землей — на общую беду нашу!

Отныне мы имеем у себя Ходатая (Евр.8:6; 9, 15; 12, 24) — великого Священника (Евр.10:21), прошедшего небеса,., могущего сострадать нам в немощах наших (Евр.4:14- 15), милостивого и верного (Евр.2:17), не пришедшего судитьмир, но спасти шр (Ин.12:47), смертью Своей лишившего силы имеющего державу смерти (Евр.2:14), дарующего нам от Божественной силы Своей все потребное для жизни и благочестия (2Петр.1:3), спослушествующего нам Духом Своим во спасение, уже наперед оправдавшего нас! Отныне мы имеем Судью своего, родного нам, Чей суд будет прежде всего состоять в том, что князь мира сего изгнан будет вон (Ин.12:31), и Чей судящий Дух будет обличать мир о грехе и о правде и о суде. Но о грехе только том, что не веруют в Него; о правде, что… к Отцу идет; о суде же, что князь мира сего осужден (Ин.16:8-11). В собственное же осуждение наше Судья не скажет ничего. О, вожделенное и приснорадостное время!

Восстань, что спишь, Господи! пробудись, не отринь навсегда! Восстань на помощь нам и избавь нас ради милости Твоей! (Пс. 43; 24, 27.) Восстань, Боже, суди землю, ибо Ты наследуешь все народы! (Пс.81:8.) Аминь.

Слова, беседы и поучения на дни Цветной Триоди

Беседа в день Святой Пасхи (на литургии)

Христос Воскресе!

Спешно исторгающийся из уст ваших ответ — Воистину Воскресе! — говорит нам, что в этот день, в этом месте, в эти минуты ничто так не прилично говорить нам, как только: Христос Воскресе! Воистину Воскресе! Ученикам Господа нужны были свидетельства целого дня для того, чтобы они могли наконец сказать: Господь истинно воскрес (Лк.24:34). А нам достаточно начать слово Христос… — как навстречу ему в тысяче звуков со всех сторон несется Воистину Воскресе! Но что же содержится в этом кратком переговоре нашем? Призыв ли к радости, приветствие ли любви, пожелание ли мира или вопрошение и ответ?

Христос Воскресе! Воистину Воскресе! Вот всё немногоречивое содержание нашей удивительной беседы. Откуда взялись эти дивные своей таинственной простотой восклицания? Произнося их, чувствуешь, что они были когда-то излиянием блаженных душ, от безутешной скорби вдруг перешедших к нескончаемой радости. Слушая их, как бы своими очами видишь блаженных учеников Христовых: как они после всепразднственной и спасительной ночи встречаются друг с другом, смотрят друг на друга умиленным, глубоко проницающим взором и в радостном трепете говорят друг другу: Христос Воскресе! Воистину Воскресе! Единство мыслей и чувств, воспоминаний и надежд, страданий и утешений влечет их друг к другу в объятия, и минута святого неизреченного восторга венчается лобзанием братской всепрощающей любви. Не видим ли мы и теперь всего этого посреди себя?

Но было время, радующиеся братия, когда ничто по-видимому не предвещало величайшего события. День, который следует за пятницей (Мф.27:62), проходил как и всякий другой. События минувшего дня, взволновавшего весь Иерусалим, — как бы не бывало! Иисус Христос лежал во гробе. Тайна лица Его и служения по-видимому погребена была вместе с Ним. Люди, которым всего более она была открыта, всего менее обращались к ней за подкреплением своей глубоко потрясенной веры. Отдавая последний долг немощи своей природы, они плакали и рыдали, когда должны были думать только об одном величайшем утешении наступающего «Царства Христова», о котором столько раз прежде и слышали, и рассуждали.

Третий день, к которому неоднократно отсылал их мысль Божественный Учитель, непонятно как исчез из их памяти. Но памятливее друзей Господа были враги его. Несмотря на то, что называли Его льстецом, нудимые необоримым сознанием Его сверхъестественной силы, они заботились о том, как бы не сбылось Его предсказание о третьем дне, и вследствие этого в другой день, который следует за пятницей, собрались первосвященники и фарисеи к Пилату и говорили: господин! Мы вспомнили, что обманщик тот, еще будучи в живых, сказал: после трех дней воскресну; итак прикажи охранять гроб до третьего дня (Мф.27:62-64)! День, в который они собрались к Пилату, был великий день (Ин.19:31). Надобно было чтить его более, чем обыкновенный день субботний, но злоба и страх заставили блюстителей закона презреть закон, и велик день обратился у них в простой день. Это было началом падения еврейской субботы и изменения ветхозаветной седмицы в седмицу новозаветную, во главе которой стал день Господень, день Воскресения.

Еще не так давно невольно пророчествовал Каиафа. Теперь, продолжая не ведать, что творят, оба архиерея, а с ними и все представители обветшавшей церкви иудейской, торжественным актом своего появления перед Пилатом в великий день пасхальной субботы сами запечатлевают предсказанное Господом разрушение Его таинственного Храма, узаконивающее и как бы освящающее таким образом новый порядок вещей. Новомесячия ваши и праздники ваши ненавидит душа Моя, — глаголет Господь (Ис.1:14).

Пилат, накануне так много занимавшийся делом «Царя Иудейского», теперь весьма мало думал о Нем. Имеете стражу, — сказал он без всякого участия, — пойдите, охраняйте, как знаете (Мф.27:65). И хранящие «суетная и ложная» пошли и поставили у гроба стражу, и приложили к камню печать (Мф.27:66). Безутешное малодушие, злорадостное криводушие и холодное равнодушие, таким образом, содействуют тому, чтобы в течение целого дня не был нарушен покой Жизнодавца. И день проходит невозмутимо. И «воистину священная, всепразднственная и спасительная» ночь близится, не давая угадывать в себе «провозвестницу светоносного дне» восстания. Солнце, потаившее вчера лучи свои перед страшным зрелищем Креста, сегодня обычным образом посылает последний луч на гроб, скрывший его Зиждителя; мрак, скрывающий столько тайн бытия земного, приемлет на последнее хранение у погасающего света величайшее и неповторимое таинство земли. И был вечер (Быт.).

Стань на страже твоей, ветхозаветный мир! Взыди на камень и посмотри еже видети (Авв.2:1). Еще немного, и земля наполнится познанием славы Господа (Авв.2:14)! Глагол, переданный вчерашним днем нынешнему, глубоко проник в слух земли. Отозвавшись на него вчера трепетом, она в таком же трепете передаст его завтрашнему дню. Небывалый, особенный разум передан наступившей ночи от ночи предыдущей. «Светозарная провозвестница» в свою очередь ждет только минуты, чтобы передать его во всю необъятную последовательность грядущих ночей. Над новым Иерусалимом готова воссиять новая слава Господня, слава возвращения человечества к Божеству. Небеса, поведающие древнюю, вечную славу вседержительства Божия, поведают ее и в ночь Воскресения, когда смиренное человечество — в соединении с Божеством в лице Воскресшего — приемлет в них всякую власть. Нет на них теперь той таинственной, чудодейственной звезды, которая озаряла собой ночь вифлеемскую и призывала мудрость человеческую на поклонение Премудрости Божией. Но небо, высшее неба звездного, и теперь, без сомнения, приникает на землю. Ангелы незримо носятся над «рая краснейшим» вертоградом и ждут, когда земля в свою очередь поведает небесам славу Божию.

Наконец великий трепет, исходящий из глубины земной утробы, возвестил миру видимому и невидимому о рождении Первенца из мертвых (Откр.1:5). Вместо стражей-пастырей первыми свидетелями Перворожденного в пакибытие готовятся быть стражи-воины. И они действительно увидели, что ангел Господень, сошедший с небес, приступив, отвалил камень от двери гроба (Мф.28:2). Не благовествовал небоявленный недостойным стражам радости, как благовествовал вифлеемским пастырям, но слава Господня осиявала и их, как и пастырей; вид его (ангела) был, как Молния, и одежда его бела, как снег (Мф.28:3). Воины ужаснулись от страшного видения и стали, как мертвые (Мф.28:4). Боголюбивые стражи вифлеемские, оставив стражу, спешили некогда узреть дивное таинство, возвещенное ангелам. Миролюбивые стражи иерусалимские спешат смежить очи в виду таинства и ангела и бежать от гроба возвестить, кому считали нужным, вся бывшая (Мф.28:8).

И еще раз собираются на совет архиереи со старейшинами. Но совет длится немного времени. Те же погибельные сребреники, которые из ученика сделали предателя, теперь свидетелей Божественной истины превращают в богоборцев. И слово лжи проносится, предупреждая собой всерадостную истину.

Таковы были первые события преславного дня! Еще мы не слышим ни от ангелов, ни от людей радостного слова воскресения; видим только богоприемную пещеру отверстой и на страже ее вместо воинов «светоносна ангела, на камени йедяща». Но что внутри пещеры, остается до времени неизвестным. Стражи унесли с собой тайну виденного ими, и только измышленное нечестивым советом похищение Тела Господня учениками позволяет нам заключать, что в пещере уже тогда не было ничего, кроме погребальных пелен. Где же Христос?

Христос Воскресе! Подобно волхвам персидским, влекомые любовью пошли от Сиона к повитому пеленами гробными Царю царствующих рано, когда было еще темно (Ин.), святые жены. Они не знали, что при гробе была поставлена стража, знали только, что вход в пещеру был загражден весьма большим камнем. Они шли и думали между собой: Кто отвалит нам камень от двери гроба? (Мк.16:3.) Когда же по причине отдаленности пещеры и обычно быстрого рассвета в Иерусалиме они достигли священной скалы уже при свете воссиявшего солнца, то увидели, что камень отвален (Мк.16:4). Неожиданность такого случая поразила их. Предварившая других своей заботливой пытливостью Магдалина немедленно пришла к мысли, что Тело Господа кем-нибудь похищено. Пораженная такой догадкой, она тотчас же возвратилась в город возвестить апостолам, что Учителя нет во гробе. Преждевременно-поспешное заключение наказало само себя. Оставшиеся христолюбицы вошли во гроб и, не найдя там Тела Господа Иисуса, как предполагала и Магдалина, в недоумении стояли и размышляли о случившемся.

Вдруг они заметили, что находятся лицом к лицу с двумя ангелами (Лк.), жены ужаснулись (Мк.) и склонили лица на землю (Лк.). Тогда сидевший по правую сторону (Мк.) ангел сказал им: Не бойтесь (Мф. Мк.). Иисуса ищете Назарянина, распятого (Мф. Мк.)? Что вы ищете живого между мертвыми? (Лк.) Его нет здесь (Мф. Мк. Лк.); Он воскрес, как сказал. Подойдите, посмотрите (Мф.): вот место, где Он был положен (Мф. Мк.). Вспомните, как Он говорил вам, когда был еще в Галилее, сказывая, что Сьту Человеческому надлежит бьипь предану в руки человеков грешников, и быть распяту, и в третий день воскреснуть (Лк.). И пойдите скорее, скажите ученикам Его (Мф. Мк.) и Петру (Мк.), что Он воскрес из мертвых (Мф.) и предваряет вас в Галилее (Мф. Мк.). Там Его увидите. Вот, я сказал вам (Мф.). И вспомнили… слова Его (Лк.) притрепетные мироносицы и, выйдя поспешно из гроба, побежали (Мф. Мк.) со страхом и радостью великою (Мф.). Их объял трепет и ужас, и никому ничего не сказали, потому что боялись (Мк.).

Между тем, двое из учеников — на весть Магдалины уже спешили ко гробу поверить самим делом ее слова. Они нашли гроб действительно пустым и в нем пелены лежащие и плат, который был на главе Его, не с пеленами лежащий, но особо свитый на другом месте (Ин.20:6-7). Не найдя искомого, ученики пошли обратно, дивясь сами в себе происшедшему (Лк.24:12). Удивление их и всех прочих апостолов превратилось в неверие, когда святые жены, возвратившись,., возвестили (Лк.24:9) всё виденное и слышанное ими одиннадцати и всем прочим… И показались им слова их пустыми, и не поверили им (Лк. 24; 9, 11).

Вот чем закончилась первая весть о Воскресении Христовом. Жены-благовестницы заподозрены были во лжи. То самое, чего всем сердцем желал каждый, каждым было отвергаемо как предмет несбыточный! И мертв, и жив, и нет, и есть, — думали смущенные ученики. «Отчего же и не так? Но нет, этого быть не может!» Не так же ли и теперь привязанные к образу мира сего рассуждают о явлениях мира оного? Им, желающим всё видеть и осязать, не кажутся ли также пустыми слова Божественного Писания, слова Священного Предания, слова всякой добросовестно засвидетельствованной истины, расходящейся с их убеждением, слова их собственной совести, не согласные с направлением века? Урок весьма важный преподали нам ученики Христовы. Но и некоторые женщины из наших изумили нас: они были рано у гроба и не нашли тела Его и, придя, сказывали, что они видели и явление ангелов, которые говорят, что Он жив (Лк.24:22-23). Так рассказывали они — медлительные сердцем, чтобы веровать (Лк.24:25). Оставалось досказать: но кто знает, так ли было, как говорили жены. Точно ли Он жив? Воистину ли воскрес?

Воистину Воскресе! Воскреснув рано в первый день недели, Иисус явился сперва Марии Магдалине (Мк.16:9). Полагать надобно, что святая мироносица, может быть, одна, может быть, опять с другими (Мф.) возвратилась ко гробу. Для ее веры, желавшей осязательно удостовериться в истине Воскресения, недостаточно казалось заверения ангела о случившемся величайшем чуде. Она как бы даже не давала веры самому явлению ангелов, ее преследовала одна и та же мысль, что Тело Господа взято кем-нибудь. Она плакала у гробной пещеры, и когда плакала, наклонилась во гроб (Ин.20:11). Новые стражи гроба, виденные ученицами и не виденные учениками, по-прежнему сидели там — один у главы и другой у ног, где лежало тело Иисуса (Ин.20:12).

Мария увидела их и не смутилась, занятая одним и единственным чувством безутешной скорби. И они говорят ей: жена! что ты плачешь? Говорит им: унесли Господа моего, и не знаю, где положили Его (Ин.20:13), — отвечала она поспешно и не настолько внимательно, сколько требовали того поразительные обстоятельства. Сказав сие, обратилась назад (Ин.20:14). Начинало ли в ней чувство безмерной горести уступать неотразимой действительности, и присутствие ангелов стало тяготить ее, или уже в слух всего существа ее заговорило близкое присутствие Существа, неодолимо влекущая сила Которого ей так была известна: и се Иисус встретил ее (Мф.28:9), удалявшуюся в скорби от скалы к выходу из вертограда. И увидела Иисуса стоящего; но не узнала, что это Иисус (Ин.20:14). Дивиться ли этому неведению после того равнодушия, с каким она отнеслась к беседовавшим из пещеры ангелам? Она сочла Господа за вертоградаря. Жена, — спрашивает ее мнимый Вертоградарь, — что плачешь? Кого ищешь?

Она, думая, что это садовник, говорит Ему: господиніесли ты вынес Его, скажи мне, где ты положил Его, и я возьму Его (Ин.20:15). Так мало занята была удрученная печалью святая душа окружавшим ее, что, думая отвечать, сама требовала ответа и, спрашивая у Вертоградаря о Нем, не думала, что вертоградарь мог вовсе не знать, о Ком она говорит. Но Вертоградарь знал Его и отвечал: Мария! Достаточно было этого Божественного, любезного, сладчайшего гласа, чтобы туман безнадежного уныния рассеялся вокруг блаженной ученицы.

Даже слушая евангельское повествование, исчезаешь в трепетно-радостном чувстве. Что же сказать о преисполненной умилением душе мироносицы? Она, обратившись, говорит Ему: Раввуни! что значит: Учитель! (Ин.20:16.) И приступив к Нему вместе с прочими мироносицами, ухватилась за ноги Его и поклонилась Ему (Мф.28:9). Всё существо «жены богомудрой» сказало ей, что это был Христос. И воистину то был Христос, смертию смерть поправый и сущим во гробех живот даровавый.

Иисус говорит ей: не прикасайся ко Мне, ибо Я еще не восшел к Отцу Моему (Ин.20:17). Мария смутилась: поняла, что иное был Учитель ее во дни плоти Своей (Евр.5:7) и иное стал, совершившись (Евр.5:9), облекшись в первообраз небесного (1Кор.15:49), восприяв всякую власть на небе и на земле (Мф.28:18). Может быть, то же самое сказало ей и ее прикосновение к стопам Воскресшего. Иисус говорит ей: Не бойся! Иди к братьям Моим и скажи им: восхожу к Отцу Моему и Отцу вашему, и к Богу Моему и Богу вашему (Ин.20:17); возвести братьям Моим, чтобы шли в Галилею, и там они увидят Меня (Мф.28:10). Этим окончилось первое явление воскресшего Спасителя мира. Мироносица пошла и поведала плачущим и рыдающим (Мк.16:10) ученикам, что видела Господа и что Он это сказал ей (Ин.20:18). Но мучение скорби столь глубокое и столь тревожное не могло уступить места радости и спокойствию, не перейдя через многократное недоверие и сомнение. Ученики, услышав, что Он жив и она видела Его, не поверили (Мк.16:11).

По прошествии же субботы утро первого дня недели (Мф.28:1) — дня Воскресения Христова — заключилось этими событиями. Заключим ими и мы, «утреннююще утреннюю глубоку» великого дня, воспоминательную беседу нашу.

Христос Воскресе! Вы все это слышали. Воистину Воскресе! Вы все это видели. Между нами, позднейшими учениками Христовыми, нет ни одного плачущего и рыдающего. Ангелы и воины, мироносицы и апостолы, гроб и землетрясения, пелены и камень — все говорят нам: Христос Воскресе! И всему отвечаем мы: Воистину Воскресе! Трепет и ужас, обдержавшие благовестниц Воскресения Христова, нам неизвестны, заменены у нас миром и восторгом. Мы не знаем, и не чувствуем, и не говорим, и сказать не умеем ничего, кроме одного: Христос Воскресе! Воистину Воскресе! Мы не боимся, разглашать предивную и прерадостную весть Воскресения, благовествуем ее всему миру многократно, тысячекратно повторяем ее, песносло-вим, проповедуем, и чем больше ее слышим, тем больше даем ей живой вседушевной веры.

Христос Воскресе! Воистину Воскресе! Она, эта весть, через столькозеков пронеслась в этих самых звуках из уст в уста, от слуха в слух, из рода в род, столько душ радовала и ублажала, столько верующих окрыляла сладостнейшей надеждой Воскресения и вечной жизни, столько необоримых и несокрушимых свидетелей Божественной истины воздвигала, столько благодатных утешений пролила на всё человечество; она и до нашей души донесла ту же самую чистейшую и совершеннейшую радость, печать которой теперь у всех на лице и луч которой у всех во взоре. Не время теперь спрашивать: кто, и как, и почему, и все ли равно и одинаково радуются? Нет, не омрачить всесветлого праздника темным подозрением. Все мы радостны, все торжествуем, все ликовствуем. Довольно этого. Христос Воскресе! Воистину Воскресе! Аминь.

Беседа в день Святой Пасхи (на вечерне)

Христос Воскресе!

Так! Воистину Воскресе! Под звуки этих приветствий преполовился и уже близится к окончанию всерадостный, всепразднственный, спасительный день. Я увижу вас опять, — говорил Господь апостолам, — и возрадуется сердце ваше, и радости вашей никто не отнимет у вас (Ин.16:22). Точно. Сердце и плоть наши в сей нареченный и святый день восторгаются к Богу живому (Пс. 83, 3) такой полной и совершенной радостью, которой трудно противопоставить какую бы то ни было печаль. Понимал ли кто во всей полноте, высоте и красоте величие и славу Христова дня или знал о нем только по слуху, по шуму, по блеску, по яствам, по платью, — всякий находил причину радоваться ему. Пусть он и не знал, или не думал, или позабыл совсем, что с Воскресением Иисуса Христа воскресло его собственное человечество, воскрес он сам, что Воскресение Иисуса Христа убедило его в его бессмертии, в его бытии бесконечном и осветило перед ним все темные стороны привременной жизни.

Пусть он в этот день не был ни богословом, ни мудролюбцем. Сколько еще поводов было ему порадоваться празднику. Если он убогий нищий, то его убожество менее тяжело было ему сегодня от удвоенных подаваний христолюбцев. Терзаемый горем, насильно влечен был Праздником от земли к небу и не имел времени остаться один со своим несчастьем. Мучимый совестью, чувствовал неизъяснимую отраду в душе от восторженных песней Примирителю рода нашего с Творцом и Зиждителем. Гнетомый болезнью, находил отрадное побуждение отдать себя в полный промысл Тому, Кто, поправ смерть, разрешил болезни ада.

Так! Радости нашей никто не смог взять и от нас, преемников апостольской радости. Поняли мы неоднократное приглашение пророчеств возрадоваться и возвеселиться в сей день, который сотворил Господь (Пс. 117, 24); помнили и радовались. Но день прошел. Тишина вечерняя говорит нам, что всему есть время, что есть время смеяться, и есть время молчать (Еккл. 3; 4, 7). Мы опять собрались в храм, чтобы богорадованное ликование закончить богомысленным молчанием.

Не так радостно, как мы, провели Христов день ученики Христовы. Мы видели, что поутру они еще плакали и рыдали. Надо было в точности исполниться слову Господа: Я увижу вас опять, и возрадуется сердце ваше, и радости вашей никто не отнимет у вас (Ин.16:22). А Он еще не зрел их или всё равно не был узрен ими. И это, может быть, более всего располагало их к столь упорному отрицанию вожделенной истины наперекор свидетельству мироносиц и собственным припоминаниям пророческих слов Учителя.

Не прискорбно ли было в самом деле апостолам думать, что когда жены ходили на гроб, то видели и слышали там ангелов, а когда двое из них пошли туда же, то нашли только погребальные пелены? Наконец им говорят, что они уже Самого Господа видели, и слышали, и осязали, а они — Его други и наперсники — до сих пор не утешены! Дерзаем ли подумать, что в начинающемся Царстве Царя и Господа с первого дня Его началось уже и строгое мздовоздаяние любви? Кто долее не хотел расстаться с Ним, тот ранее и удостоен Его лицезрения. Любвеобильные и мужественные девы до тех пор не хотели оставлять своего Учителя, доколе к пещере гроба не привален был камень и они уже не могли видеть Его. Может быть, они и после того еще бы долго сидели против гроба (Мф.27:61), если бы забота о том же Учителе, оставшемся без помазания ради наступившего субботнего вечера, не повлекла их от Него приготовить ароматы и миро. Целый день потом их пламенеющее усердие боролось с заповедью закона. И после минувшей субботы, когда еще все спали, любовь уже звала их ко гробу Господа. И она была немедленно вознаграждена. Но и апостолы спали, а сердце их бдело (Песн. Песн.5:2).

Особенно бдели на страже событий двое из них — Петр и Иоанн. Подобно мироносицам, они уже ходили на гроб, но не получили там утешения. Опустевший для них, но не пустой для святых жен гроб этот, может быть, напомнил им ту минуту робости, когда они, оставив своего Учителя, все бежали (Мф. Мк.)… Надлежало теперь наградить их и за минуты мужества, когда они оба шли увидеть кончину (Мф. Ин.), и один, разделяя муки пренепорочной Девы-Матери, проводил Ее даже до Голгофы. Не знаем, утешен ли был каким-нибудь особенным образом этот последний? Может быть, вместе с Богоматерью он был свидетелем особенного, умолчанного в Евангелии, явления Иисуса Христа в день Воскресения. Боголюбезная скромность возлюбленного ученика сокрыла от нас много тайн его сердца. Но о Петре стало известно в обществе апостолов, что ему явился Господь (Лк.). В какой час этого необыкновенного дня и при каких обстоятельствах произошло явление, мы остаемся в неизвестности.

Между тем, как в Иерусалиме искали Господа и не находили, Он открылся не искавшим Его (Ис.65:1). Двое из учеников его, не принадлежащие к числу двенадцати, возвращались в день тот из Иерусалима домой в селение Эммаус. Они вышли из города, когда уже стало известно, что Тела Господа не оказалось во гробе, но что явившиеся мироносицам ангелы называли Его живым. Это было после возвращения от гроба Петра и Иоанна и прежде прибытия Магдалины. Можно ли, кажется, было оставить ученикам дело такой важности и такой близости в столь неопределенном положении? Но и удалившись телом от Учителя, они не отдалились от него духом; идя, разговаривали между собой о всех сих событиях (Лк.24:14) и друг друга совопрошали. Беседа их привлекла к ним третьего Путника. О чем это вы, — сказал им новый Спутник, — идя, рассуждаете между собою, и отчего вы печальны? (Лк.24:17) Собеседникам странно показалось, что есть человек, который не знает того, о чем все говорили. Неужели Ты один из пришедших в Иерусалим, — заметил один из них по имени Клеопа, — не знаешь о происшедшем в нем в эти дни? (Лк.24:18.)

О чем? — спросил третий Путник. Видевший рассказал о Иисусе Назарянине и обо всем, что случилось с Ним до самого утра текущего дня. Тогда в свою очередь начал говорить Расспрашивавший о событиях иерусалимских. Первое слово Его показало, что Он не только знал обо всем совершившемся, но и умел объяснить его истинное значение. О несмысленные и медлительные сердцем, чтобы веровать всему, что предсказывали пророки! (Лк.24:25) — начал Он говорить смущенным смертью Учителя ученикам и раскрыл им всё, что пророчески сказано было в Писании о Христе, что должно было исполниться и что действительно исполнилось в Лице Иисуса Назарянина. Спутники слушали, и сердце горело в них. Так они дошли до места, в которое направлялись. Между тем, время приближалось к вечеру. Ученики просили Собеседника зайти к ним и вечерять у них. Он не отказался. В доме приготовлена была вечерняя трапеза, в которой принял участие и Гость. И когда Он возлежал с ними, то, взяв хлеб, благословил, преломил и подал им (Лк.24:30).

Что случилось вслед за этим, нельзя передать словами. Ничего подобного в жизни своей и в окружающем нас порядке вещей мы не видели, не знавали, ни испытать, ни представить не можем. Самовидец случившегося повествует просто, что открылись у них глаза, и они узнали Его. Вдруг они поняли, узнали, увидели, что их Спутник и Собеседник есть Сам Иисус. Этого мало. Вместе с прозрением Он стал невидим для них (Лк.24:31)! Как совершилось это дивное и таинственное отверзение очей, которые не были сомкнуты, видели и не узнавали, узнали и перестали видеть, — обо всем этом в преисполненный чудес день не рассуждали. Не будем рассуждать и мы. Нас ожидает еще одно — и последнее на нынешний день — чудо. Самовидцы Воскресшего тотчас отправились в Иерусалим, чтобы сообщить к сведению всех, близких ко Господу, случившееся с ними. Уже было поздно, когда они достигли города. Нашли апостолов и других с ними, собранных всех вместе из опасения от иудеев (Ин.20:19) и заключивших дверь дома. Может быть, здесь в первый раз воскликнули приспевшие ученики так часто слышимое и повторяемое теперь нами: Христос Воскресе! Апостолы отвечали: Господь истинно воскрес (Лк.24:34).

Сердца всех конечно также горели, когда повествуемо было эммаусское событие. Но чем более являлось подкрепления для веры, тем сильнее теснилось в опасливые души сомнение. Явления одиночные, явления в местах отдаленных тем менее удовлетворяли истомленное ожиданием общество, чем более оно само предъявляло прав на подобное внимание восходящего ко Отцу Своему Божественного Учителя. И не поверили им, — заключает евангелист если не о всех, то о некоторых из апостолов, также медлительных сердцем, чтобы веровать, к удивлению, но вместе и к великому назиданию всех верующих.

Еще продолжалась в заключенной храмине беседа о рассказанном событии, как вдруг собеседники заметили, что посреди них Некто стоит, Кого доселе не было. Легко представить, какой страх и вместе восторг овладели присутствовавшими! Мир вам, — произнес столь знакомый голос. Все молчали, испугавшись (Лк.24:36-37). Ждали и желали этого явления и, конечно, готовились к нему, но, встретив его лицом к лицу, ужаснулись. Подумали, что видят духа, — присовокупляет самовидец. Но Он сказал им: Что смущаетесь, и для чего такие мысли входят в сердца ваши? Посмотрите на руки Мои и на ноги Мои; это Я Сам; осяжите Меня и рассмотрите; ибо дух плоти и костей не имеет, как видите у Меня. И, сказав это, показал им руки и ноги (Лк.24:37-40) и ребра Свои (Ин.20:20).

Не осталось более места страху. Ученики обрадовались, увидев Господа. (Ин.20:20). И радость их была так сильна, что они стали не доверять самим себе, сомневаясь в действительности того, что видели. Когда же они от радости еще не верили и дивились, Он сказал им: Есть ли у вас здесь какая пища? Они подали Ему часть печеной рыбы и сотового меда. И, взяв, ел пред ними (Лк.24:41-43). Не верить более было невозможно. И упрекал их за неверие и жестокосердие, что видевшим Его воскресшего не поверили (Мк.16:14). И сказал им: Бот то, о чем Я вам говорил, еще быв с вами, что надлежит исполниться всему, написанному о Мне в законе Моисеевом и в пророках и псалмах. Тогда отверз им ум к уразумению Писаний (Лк.24:44-45).

Когда всё, таким образом, было приготовлено к сообщению людям великого дарования, полагаемого в основание Новому Завету благодати и истины (Ин. 1; 14, 17), Иисус сказал им вторично: Мир вам! Как послал Меня Отец, так и Я посылаю вас. Сказав это, дунул, и говорит им: Примите Духа Святого (Ин.20:21-23). Этим оканчиваются евангельские повествования о событиях настоящего дня. Как долго был с учениками Господь, в каком образе явился им, как вышел от них? Что продолжали делать оставшиеся опять одни ученики? Где мог быть в то или в другое время дня Воскресший? И прочее, и прочее. На все эти пытливые вопросы мы не получим ответа. Самое лучшее, к чему бы могло послужить решение их, было бы подтверждение истины Воскресения Христова. Но к величайшему утешению человечества истина эта засвидетельствована так, что, кроме крайней недобросовестности, на нее не может восстать ничто, вопреки богоборственной лжи, искавшей уничтожить ее прежде, чем она получила известность. Христос Воскресе! Воистину Воскресе! Достаточно и этого одного на нынешний всепразднственный день. В тот день, — говорил пророчески Господь апостолам, — вы не спросите Меня ни о чем (Ин.16:23), и мы видели, что действительно ни один из них не сказал ни слова Воскресшему. Они только слушали Его и смотрели на Него. Будем подражать им: не вопрошая, слушать Его и, не испытывая, смотреть на Него.

Слушать Его… Какое блаженство несут слова Его душе нашей! Что плачешь? — говорит Он. — Не бойтесь! Радуйтесь! Мир вам! О, сколько любви, милости, отрады, утешения заключается в подобных выражениях! Мы уже привыкли к такой дружеской речи. Евангелие так сблизило нас с Существом, Которому нет имени, достойного Его величия, что нас не удивляет кроткая речь Богочеловека. Утешения, ей доставляемые, мы считаем принадлежащими нам как бы уже по некоему праву, и в этом, конечно, и состоит особенная заслуга христианства! При всем том слабую мысль не может не поражать, когда слышишь от Победителя смерти, всякую власть приявшего на небеси и земли, ту же самую тихую и полную любви речь, с которой Он обращался к людям во дни Своея плоти (Евр.5:7). В этой речи слышишь верное ручательство своего непостыдного упования на всю жизнь и на всю вечность. О, если бы Он так же стал говорить к нам за пределами дней плоти нашей, когда мы будем с Ним, то есть перед Ним на Страшном суде воздаяния! Ибо воскреснем некогда и мы, чтобы каждому получить соответственно тому, что он делал, живя в теле, доброе или худое (2Кор.5:10). Судие и Ведче! Приди тогда к душе трепетной, отчаивающейся и скажи ей Свое тихое и милостивое слово: Что плачешь? Приступи ко всем, которые хоть когда-нибудь хоть какую-нибудь каплю мира сердечного принесли ко гробу Твоему, и скажи им: Радуйтесь! Не бойтесь! Явись посреди собиравшихся некогда во имя Твое на славословие Тебе, на радование о Тебе, на молитву к Тебе учеников Твоих; стань в их кругу и скажи им: Мир вам!

О Божественного, о любезного, о сладчайшего Твоего гласа!

Слушать Его… Какое глубокое чувство благодарности проникает в душу! Иди к братьям Моим и скажи им: восхожу к Отцу Моему и Отцу вашему, и к Богу Моему и Богу вашему (Ин.20:17). Итак, Восстание от мертвых в славе Божества и принятие всякой власти на земле и на небе не изменило отношений Господа Иисуса Христа к человечеству! Его первые слова по Воскресении гласят о братии — о малом обществе людей, Им избранных и Ему преданных, зародыше великого и всемирного общества христианского, о роде человеческом, о всех и каждом, а следовательно, и о нас с тобой, возлюбленный брат!

Как понять эту новую тайну Богочеловечества Христова? У нас один с Ним — Отцом нашим — Отец, и Богом нашим — Бог! Где же предел между Его братством и отчеством, между Его человечеством и Божеством? Но мы обещали не спрашивать, а только слушать. Так, нареченные братия Христовы! Ради братства нашего Сын Божий сошел на землю, не устыдившись называть нас братиями (Евр.2:11); разделял с нами всю долю многоплачевной жизни человеческой, во всем уподобился братиям (Евр.2:17), страдал и умер. С памятью о братиях Он воскрес; благословляя их, вознесся; утешая и усовершая, послал в их сердца Духа сыноположения; их храня и освящая, устроил на земле Свою Святую Церковь; взращая и одухотворяя братий, призывает всех нас в Свое общение… О братия! Дано нам более, нежели мы можем понять. Сделаем, по крайней мере, то, что понимаем: просветимся торжеством и друг друга обымем, рцем: братие, и ненавидящим нас простим вся Воскресением!

Слушать Его… Какое величие объемлет душу! Примите Духа Святаго. Кому простите грехи, тому простятся; на ком оставите, на том останутся (Ин.20:22-23). Вот последние тайносовершительные слова Господа на нынешний день. Кто знает, что такое грех, тот не может не сказать с еврейскими закоцовидцами: Кто может прощать грехи, кроме одного Бога? (Мк.2:7.) Так. Но этот единый Бог отселе соединился с людьми уже не одним только общением человечества, но и пребыванием в них Духом Своим; живет в них и действует через них.

Ах, братия, нет! Несмотря на торжество Воскресения, на честь братства, на славу единства с Богом, душа наша мала для того, чтобы оценить и ублажить свое величие и возвеселиться о нем. Это подтвердит, между прочим, и всякий, кто не сумел ныне — в «день Христов» — возвеселиться Христовым весельем, а искал радости в суете плоти… Так. Однако же и самая неясная мысль о том, что Искупитель грешного человечества вместе с обручением Святаго Духа даровал людям и власть, приличествующую одному Богу, говорит нам, что мы возвеличены теперь паче всякого земного величия; что благодатию Божиею мы посрамили диавола и — по его ненамеренному проречению — действительно стали, как Боги (Быт.3:5); яко Бог крепкий совознесе нас и обожи. Темже воспеваем Его во веки!

Смотреть на Него. На кого же и смотреть сегодня очами сердца, как не на Него, Господа и Бога, к Которому Церковь постоянно направляла взор наш и Чей погребальный царский чертог она посреди глубокой ночи осветила тысячами огней, огласила тысячами восклицаний, как бы нарочно с тем, чтобы все мы напрягали зрение и смотрели, как Он будет исходить из мрачных врат смерти, яко Жених, во свете нетления и в торжестве вечной жизни. Не видели мы этого таинственного восхождения, как не видел его никто из земнородных, но знаем, что Он исшел действительно, в сиянии творческой славы, чей, конечно, только слабый отблеск осиявал светоносна ангела. В этом невыносимом для человеческого взора свете не привыкли мы видеть своего Господа. Более доступен слабой мысли и близок грешному сердцу тот смиренный образ обнищания Его, который неприступную славу Божества прикрывал в подобии плоти греховной (Рим.8:3).

Но, братия мои! От слабости мысли незаметен и очень легок переход к лености, от близости к неуважению, от надежды к беспечности и от дерзновения к дерзости. «Света от света, Бога истинна от Бога истинна» не управляемая богомыслием вера может наконец изменить в слишком малый образ человеческий и всё поклонение Ему ограничить одними человеколепными движениями и знаками, при оскудении чувства благоговения мертвыми и бесцельными. Если когда, то в минуты святого восторга души, возбуждаемого церковными празднествами, надобно учиться смотреть на Христа как на Бога и под голос песнопений церковных приучать себя молиться Ему духом. Очистим чувствия и узрим неприступным светом Воскресения Христа блистающася… поюще Его, яко Бога, вовеки!

Смотреть на Него. Смотрела на Него мироносица и сочла Его вертоградарем. Смотрели долго на Него два ученика и не могли узнать Его. Посмотрели на Него и ужаснулись Его ближние, други и наперсники, подумав, что видят духа (Лк.24:37). Дивное таинство! Что же после этого наше зрение? что тело наше? что вещество? Что мир этот? что бытие наше, знаменуемое то жизнью, то смертью? Тайна за тайной! Повсюду, братия, тайна — и чем ближе наблюдаемая, тем менее зримая! Между тем, проходит образ мира сего (1Кор.7:31), и рано или поздно надобно будет встретить иной образ иных вещей, чудный и по непривычке страшный, непреходящий, бестелесный, бессмертный. Это образ духа. В этом поразительном для чувственного зрения образе являлся и воскресший Господь — пребывающий и невидимый, видимый и непознаваемый, познаваемый и снова незримый, проходящий сквозь затворенные двери, говорящий, приемлющий пищу. Можно ли христолюбцу не пожелать увидеть своего Искупителя — и в этом прославленном Его образе — в Теле духовном, по выражению апостола (1Кор.15:44)?

Но, братия, поставим себя на место апостолов в те минуты, когда Господь, беседовавший с ними, вдруг стал невидим. Что должны были они чувствовать? Как думать об окончившемся видении? Точно ли не стало между ними Господа или Он только перестал быть виден? В этом самом состоянии находимся все мы, особенно когда собираемся двое или трое во имя Его (Мф.18:20), и всегда, как участвуем в божественной литургии. И в эту минуту, и в этом храме, и в этом обществе верных Его учеников разве нет Его? Можно ли при вере в Его Божество усомниться в этом? И что нас смущает? То ли, что мы не можем долго удержаться на этой мысли и, не держась, теряем убеждение в ней? Но мы — люди, заключенные в темницу плоти с первой минуты бытия нашего и выглядывающие из нее в родной нам мир только сквозь тесное отверстие наших опытных, земных познаний, выводящее опять на тот же самый двор темничный. Какой же силы и широты взгляда ожидать от этого?

Вспомним самовидцев Воскресшего. Лишь только перестали видеть Его в блаженной храмине эммаусской, как уже говорили о Нем, как бы вовсе не пребывающем с ними! То ли может смутить нас, что для нас немыслимо современное пребывание Господа Иисуса Христа и с нами, и со многим множеством других верующих, рассеянных по всему лицу земли? Но земля перед лицом Бога Вседержителя менее, чем пылинка перед взором нашим; какая же трудность присещать ее Божеству? Да не смущается нарастаемым недоумением дух твой, христолюбец, хотя бы ни взор, ни мысль не сильны были поддержать в нем веры. Пусть смотрит он на Иисуса, как на всюду сущего и всё содержащего, Который во гробе плотски, во аде же с душою яко Бог, в рай же с разбойником, и на Престоле был со Отцем и Духом, вся исполняя, неописанный.

Смотреть на Него. Смотреть и видеть Человека! Как ни унижен человек вследствие грехопадения, как ни сделался он нечистым, немощным, малым, кратковременным, тленным, при всем том он есть высшее существо видимого мира, красота и венец телесны-х тварей, властитель и распорядитель мира, его окружающего. Но краснейший паче всех сынов человеческих Человек Христос Иисус (1Тим.2:5) вчера и сегодня и во веки Тот же (Евр.13:8), Он сидит одесную Бога, пред именем Иисуса преклонится всякое колено небесных, земных и преисподних (Флп.2:10). И мы видели этого Человека, этого Сына Человеческого, последнего Адама (1Кор.15:45), причастного нашей плолш ц крови (Евр.2:14), во всей истине Его человечества, с плотью и костями, с язвами на руках и на ногах, стоящим, говорящим и действующим, памятующим и любящим. Можно ли отвести взор от этого желаннейшего сердцу человеческому образа Христова? Человек и Бог! Бог и человек! Что может устоять против этого неизреченного союза милости и истины, правды и мира? Что же сказать на это? Если Бог за нас, кто против нас? Тот, Который Сына Своего не пощадил, но предал Его за всех нас, как с Ним не дарует нам и всего? Кто будет обвинять избранных Божиих? Бог оправдывает их. Кто осуждает? Христос Иисус умер, но и воскрес: Он и одесную Бога, Он и ходатайствует за нас (Рим.8:31-34). Вчера спогребохся Тебе, Христе, совостаю днесь, воскресшу Тебе. Сраспинахся Тебе вчера, Сам мя спрослави, Спасе, во Царствии Твоем!

Но, братия, веселящиеся о Христовом Воскресении! Нельзя довольно ни наслушаться Христа, ни насмотреться на Христа. Да сопровождает Он Сам вас повсюду и Своим словом, и Своим образом! Да скажет вам тайну лучшей, совершеннейшей радости и да покажет вам неприступное величие вечной Своей славы! Да явит над всеми нами безмерное Свое благоутробие, да и мы, узники греха, к свету идем веселыми ногами, Пасху хваляще вечную! Аминь.

Беседа в понедельник Пасхи

Приидите, пиво паем новое, не от камене неплодна чудодеемое, но нетления источник, из гроба одождивша Христа, в Нем же утверждаемся

Ирмос 3-й песни канона Пасхи

От величайшего события мы ожидаем величайших последствий. Ныне вся исполнишася света, небо же и земля и преисподняя, — возглашает песнь церковная. И мы ищем этого дивного света, но вместо него видим только обыкновенное сияние солнца. Смертию смерть поправ и сущим во гробех живот даровав, — множество раз пели мы вчера, поем и сегодня, но в то же время видим, что смерть ежедневно из среды нас берет себе новые и новые жертвы, а сущие во гробех не восстают к новой жизни. Днесь всяка тварь веселится и радуется, яко Христос Воскресе, — уверяем мы друг друга, но тварь, сколько мы ее знаем и видим на земле и с земли, не принимает участия в нашем празднике. Что же это значит? Что особенного принес с собой нареченный и святой день Воскресения Христова, «един суббот Царь и Господь, праздников праздник и торжество торжеств»?

Праздник Воскресения Христова, правда, не окружен у нас чудесными явлениями, какими сопровождалось некогда само Воскресение. Но и год спустя после великого события христианская Пасха уже почти не разнилась от нашего празднования. Чудес воскресения мертвых не было уже и тогда, было только воспоминание о них. Однако же в сам день Воскресения Христа из гроба и смерть была попрана, и сущим во гробех живот был дарован, и свет разливался по земле, и тварь давала знать, что она не нечувствительна к совершавшемуся таинству. Следовательно, и ожидания наши правы, и слова Церкви верны, и песни ее поются недаром. Так. Но событие такой важности, как Воскресение Христово, не должно ли было оставить по себе постоянных, вечных последствий? Без сомнения, оно их оставило. Где и какие? Существенно принадлежа к явлениям мира духовного и составляя, по выражению песнописца, иного жития, вечного начало, оно и последствиями своими простирается также главным образом на дух человека, на его иную, посмертную жизнь, на его обновление, сооживле-ние, совоскресение и вечное соцарствование Христу.

Приидите, пиво пием новое, не от камене неплодна чудодеемое.

Священнопевец, чьими восторженными словами украшен, услажден и оживлен настоящий праздник, по близости пребывания своего к Иерусалиму, можно думать, ежегодно проводил его у живоносного Гроба Господня. Проливая там потоки радостных слез и преисполненный умилением, перед которым всякая отрада земная терпка и жестка, он от скалы гроба переносился мыслью к другой скале, таинственно источившей некогда — под ударом руки чудотворца — обильную воду. Но то ветхое питие, утолив жажду пивших, пресеклось, и камень остался опять неплодным, каким был до внезапного извержения струи.

Глубокий богословствующий взор певца, открывший дивные подробности соотношения между Заветами Ветхим и Новым, не мог не заметить сходства двух утесов, равно таинственных, равно свидетельствовавших о непосредственно проявленной некогда силе Божией и равно безмолвствовавших в его время. Упомянув о камени неплодном, он явно припомнил образы, упомянутые апостолом и изъясненные Христом. А именно: все ели одну и ту же духовную пищу; и все пили одно и то же духовное питие: ибо пили из духовного последующего камня; камень же был Христос (1Кор.10:3-4). Иисус же сказал им: истинно, истинно говорю вам: не Моисей дал вам хлеб с неба, а Отец Мой дает вам истинный хлеб с небес. Ибо хлеб Божий есть тот, который сходит с небес и дает жизнь миру… Плоть Моя Истинно есть пища, и Кровь Моя истинно есть питие (Ин. 6; 32-33, 55). Плоть’ Богочеловека, данная Им в Жертву за жизнь мира, некогда покоилась во глубине той скалы, там совершилось над ней преестественное таинство одухотворения и прославления, необходимым следствием которого долженствовал быть и тот непрестающий ток жизни, или воды живой (Ин.7:38), которую Господь предлагал жаждущим спасения. Этой водой жизни упоен был священнопевец.

Питие новое проникало весь состав его, выдвигало дух его к неудержимым излияниям восторга поистине божественного. Приидите же, — воскликнем и мы друг к другу, — пиво пием новое, не от камене неплодна чудодеемое.

И пусть «склонный к самомнению рассудок наш при виде гробного камня Иисусова удержится от совопросничества — где тут источник, где питие? Где таинство, где чудо? — как мудрствовали непокорные люди в пустыне.

Но Израиль в пустыне был поставлен в иные отношения к чудесам. То было время дивное, не похожее на последующие времена. Народ жестоковыйный и каменносердечный (Иез.11:19) много лет и веков ходил среди бесчисленных и беспрерывных чудес Божиих и не видел их, не знал их, не понимал их, не думал о них; не видел, что одно чудо говорит столько же, сколько и другое; не знал, что где чудо, там и чудотворец; не понимал, что по миновании чуда не миновалась чудодеющая сила; не думал, что чудо есть чудо, а не удовлетворение праздному любопытству или обыденным потребностям жизни. Оттого лишь только слух его переставал внимать гласу Господа своего: Я Господь, Бог твой… Да не будет у тебя других богов (Исх.20:2-3), он уже говорил Аарону: Сделай нам бога, который бы шел передними (Исх. 32, 1). Оттого лишь только чудная манна сделалась явлением обыкновенным, он уничижил ее и искал заменить мясом! Оттого непрестающее чудо Скинии Сви-дения, знаменуемое огнем и облаком, откровениями и силами, он пренебрегал и поклонялся кумирам! Оттого и напоенный в жажду в пустыне водой, чудесно изведенной из камня (Числ.20:11), спустя малое время вознес ропот, что здесь нет ни хлеба, ни воды (Числ.21:5), как бы требуя, чтобы чудо стало ежедневным порядком его жизни.

Не так ли мудрствуют и те, которые желали бы, чтобы Воскресение Христово было началом постоянных, непрестающих чудес, подобно тому, как изведение евреев из Египта — их Пасха — было на долгое время сопровождаемо чудесами? Но все это происходило с ними, как образы; а описано в наставление нам (1Кор.10:11). Как для тех скала, источившая воду, осталась безжизненным камнем, так и для пытливости современных совопросников века сего камень гроба Иисусова нем, хладен, мертв…

Будем же справедливо и благоговейно признательны к делам Божественного Промысла. Изучим завещанный Ветхим Заветом урок. Мы могли убедиться, что Господу Богу не трудно сделать чудо. Уступая слабости нашей мысли, мы могли бы сказать, что его сделать легче, чем поддержать в непременном и неизменном порядке всю безграничную, неисследимую целостность тварей — это вечно дивное, непрестанное чудо, перед которым изумеваешь тысячекратно более чём перед водой, истекшей из бесплодного камня. Но трудно человеку, мыслящему о земном (Флп.3:19), удержаться в должном отношении к чуду, трудно не свести чудесное на обыкновенное, таинственное на простое, Божеское на человеческое.

Да будет для вас вечно памятна еврейская манна! Христианское человечество, воспитанное благодатью и многовековым опытом Божественного Промышления, стоит много выше тех людей, которые требовали ежедневных чудес, чтобы верить Богу, и, несмотря на чудеса, не верили. Не станем искушать Христа, как некоторые из них искушали и погибли от змей (1Кор.10:9). Не забудем, что и нас всегда стережет змий древний (Откр.20:2), всегда готовый смущать нас сомнениями и лукавыми советами и дерзко клеветать на Самого Бога.

Так, христолюбивые братия! Мертвенное ложе Богочеловека теперь может пребывать немым, темным, холодным. Но Воскресение Господа Иисуса Христа не есть ли событие, принадлежащее всем временам и векам? Глаголы ангела: Его нет здесь, Он воскрес (Лк.24:6), огласившие погребальную пещеру, и явление Самого Воскресшего — принадлежат ли одному определенному времени? Нет, они имеют величайшую важность и для нас; камень гроба для нас преисполнен жизни, возвышенных надежд и неизреченных утешений. Мы находим в нем нетления источник, из гроба одождивша Христа.

Нетления источник! Не игра ли слов это прекрасное и чудное выражение вдохновенного певца? Где он видел на земле нетление — на земле, где всё, что живет, рождается от тленного семени (1Петр.1:23), упражняет силы свои в рабство тлению (Рим.8:21), и все, рожденные на уловление и истребление, злословя то, чего не понимают, в растлении своем истребятся (2Петр.2:12); на земле, где жизнь невообразима без смерти? Бог — живой и пребывающий вовек (1Петр.1:23), единый имеющий бессмертие (1Тим.6:16), нетленный (Рим. Г, 23) и неизменный (Мал.3:6). Бог не сотворил смерти (Прем.1:13), — говорит один древний богопросвещенный мудрец. Стихийным своим составом введенный в общий чин живых существ земли и подверженный необходимости разрешаться на стихии, человек в то же время предназначен был продолжать бытие свое без поражающего явления смерти. Путь к этому бессмертию указан был ему в питании плодами древа жизни, долженствовавшими предотвращать тление, может быть, постепенным утончением тела приготовляя его к мгновенному преображению в тело духовное (1Кор.15:44).

Всем известно плачевное обстоятельство, отстранившее человека от древа жизни. Питаясь теперь тем же, чем питаются и все животные земли, род человеческий и общую с ними разделяет участь нетления. Но более 2000 лет потомство первозданного еще обнаруживало в себе следы первоначального питания человека от древа жизни. Люди жили по несколько веков. Тление как бы еще не смело ка-, саться их предназначенного для бессмертия состава. Но если утрата пищи нетления грозила человеку поминутно смертью, то возможное уклонение от тлетворной пищи высвобождало его от закона ее. В то всё еще чрезвычайное время был пример, что человек, угодивший Богу, после 365 лет жизни преложился. Тление не нашло себе места в человеке, жившем для Бога. В высшей степени замечательно это соотношение богоугождения с нетлением. Сравнительно в более близкие к нам времена другой угодник Божий — Моисей — жил еще 120 лет. Но зрение его не притупилось, и крепость в нем не истощилась, — замечено о нем (Втор.34:7). И еще ближе к нам просиял на всё человечество великий угодник Божий Илия. От того, кто имел силу воскресить умершего, можно сказать, бежало тление. Счастлив гнетомый землей род наш, что может хвалиться такими победами над тлением! Наука чувств и опыта говорит, что и одно явление природы, не согласное с принятым законом, уничтожает силу закона. Возрадуемся же, братия: закон тления не есть, значит, непреложный закон нашего бытия.

Итак, видно, что было некогда и может еще быть на земле нетление. Но вместе с тем видно и то, что источник этого чрезвычайного явления давно иссяк. Укажет ли нам его певец Воскресения? Приидите, — говорит он, — пием новое питие — Христа, одождившего из гроба источник нетления. Мы возвращаемся, таким образом, опять к боговместимой пещере Воскресения. В ней, то есть в совершившемся в ней событии, и заключается новый источник нетления. В ней Пастырь добрый полагает жизнь свою за овец… для того, чтобы имели жизнь и имели с избытком (Ин. 10; 11, 10)

Жизнь, которая начинается и оканчивается дыханием человека, носится то возрастающим, то умаляющимся телом, слагается вся из противоположностей, беспрерывно одна другую сменяющих и одна с другой враждующих, очевидно, не есть истинная жизнь души человеческой. Эта жизнь, существующая во времени и на время, называется временной. Живя ею, душа постоянно трудится для другой, истинной жизни — вечной, которой та составляет только малую долю, начало, наглядное Выражение, частный и случайный образ. Эту вечную жизнь, выходящую за пределы земной жизни и — после падения человека — не управляемую более ее собственными слабыми силами, пришел на землю даровать человечеству Сын Божий. К этому потоку жизни, льющемуся из живоносного гроба, приглашает нас и священнопевец.

Пророчески говорил о ней многократно Господь наш Иисус Христос. Но здесь, братия, готово повториться то же, что было в Капернауме. Многие из учеников Его, слыша то, говорили: Какие странные слова! кто может это слушать? (Ин.6:60.) Где же жизнь вечная»? Как же не умрет во веки? Спрашивает и теперь робкая мысль ученика Христова. Напротив, никто из веровавших в Него, соблюдающих слово Его, ядших Плоть и Кровь Его не остался жив, все померли, помирают и помрут несомненно.

Поспешим пресечь тягостное недоумение Господним словом: Это ли соблазняет вас? Что ж, если увидите Сына Человеческого восходящего туда, где был прежде? (Ин.6:61-62.) Что тогда? Остается досказать. Тогда, — отвечает колеблющаяся между опытом и словом Божиим мысль, — Сына Человеческого надобно будет признать Сыном Божиим и Богом, Которого слово не может быть ложно. Что же далее? Не видели ли мы Его в самом деле восходящим туда, где был прежде? Отчего же и после вознесения Его на небо продолжается прежний порядок тления и смерти между людьми как верующими, так и не верующими?

Дух животворит; плоть не пользует нимало (Ин.6:63). Вот чем отвечает Господь на совопрошение разума. Богоповеданное родословие человечества свидетельствует, что мы состоим из персти земной и дыхания божественного. Земная персть подлежит всем законам земной изменяемости; дух жизни должен оставаться неизменен, как неизменен Бог. Уже само выражение дыхание жизни показывает, что живет в нас дух, а не плоть. Плоть мертва и тогда, когда жизнь находится в полном развитии телесных сил. Она ежедневно и видимо тлеет, еще до смерти день за днем умирает. Не в ней и не на ней совершается тайна вечной жизни. Не ее союз с духом пришел продлить или укрепить Сын Божий, а союз живущего духа с живым Богом. Плоть, таким образом, яе пользует нимало. Оживляемая духом, она усиленно стремится к своему родному уделу — смерти — и достигает его ранее или позже.

Дух животворит. К духу относятся все обетования жизни вечной, возвещенные Господом, Но имеем ли мы право говорить таким образом? Есть ли вечная жизнь нечто условное для человека — такое, что может быть, а может не быть? Или она принадлежит ему необходимо, по свойству его духовной природы? Имея в виду изречения Господни, в которых жизнь противопоставляется не смерти, а суду или осуждению на муку (Ин. 5; 24, 29), надобно думать, что жизнь вечная, по Божественному разуму, есть не одно вечное событие и, следовательно, не одно бессмертие, а бытие вечно-блаженное, короче: вечное блаженство. Одно просто нескончаемое бытие, по мысли Господа, есть дело до того естественное, ясное и общеизвестное, что о нем в Евангелии и не рассуждается. Дело не в бытии, а в наслаждении бытием, или жизнью. Равным образом и выражения евангельские — не увидит смерти… не умрет во веки… — также надобно относить к духу, а не к телу человека; к избавлению от вечного осуждения, а не от телесного нетления. Одним словом: дело здесь опять не в прекращении бытия, а в мучительном бытии, или смерти. Человек может жить и в то же время не иметь жизни вечной, в нем пребывающей (1Ин.3:15); пребывать в смерти (1Ин.3:14), быть отчужденным от жизни Божией (Еф.4:18), заживо умершим (1Тим.5:6).

Слышится мне заботливый голос верующего сердца: не производится ли посредством такого изъяснения жизни и смерти непозволительной подмены понятий, в высшей степени важных и дорогих душе нашей? Что это за новая жизнь и новая смерть, о которых редко кто слыхал? И почему известные жизнь и смерть не суть то, чем признаются всеми? Пусть не смущается опасливый страж истины! Иное дело — наши понятия о вещах, иное — суждение о них Божие. Достаточно прочесть с вниманием одну главу Евангелия, содержащую в себе выражения о вечной жизни, и сличить ее хотя бы с первыми главами книги Бытия, где в первый раз высказывается Божественная мысль о смерти, чтобы увериться, что по мысли этой жизнь человеческая есть именно блаженное, а смерть — несчастное (но в обоих случаях — вечное) бытие и что наши привычные понятия о жизни и смерти должны быть исправлены.

Но, братия мои! Ужели всерадостный праздник Воскресения не имеет более близкого отношения к судьбе нашей, чем блаженство другого мира? Ужели горестное явление разрушения нашего телесного состава должно оставаться так, как было и после Восстания от мертвых Искупителя нашего? Ужели в день Воскресения Христова мы не радуемся и за победу над своей смертью? Ужели смерть телесная есть один напрасно смущающий призрак, на который в деле спасения нашего и внимания не было обращено? Мы Даем себе право ожидать от нашей Пасхи нетления действительного умерщвления смерти, как и воспевает умиленная Церковь. С мыслью об этом попрании смерти смертию мы свыклись, сроднились, сжились. И если бы кто сказал нам теперь, что не о ней идет дело, не о ней поется и возглашается в светлые дни Пасхи, у нас была бы отнята немалая доля утешения. От смерти бо к жизни… Христос Бог нас преведе. Радующие речи! Кто не подумает, слушая их, что дело идет о его собственной смерти, упраздняемой силой Христова Восстания, и кто не согласится ублажить себя мыслью, что отныне приведенных Христом от смерти к жизни ожидает только жизнь и жизнь?

Не одно вечно-блаженное бытие одождил нам из Своего гроба Господь. Совместно с ним течет оттуда и светлая струя нашего телесного нетления, нашей неразрушимости, чудодейственной мощи и, наконец, воскресения, или мгновенного изменения (1Кор.15:52). Даровано нам и это предивное прибавление к жизни вечной, то есть вечное сожитие тела с духом — то, к чему призван был первозданный.

Если плоть теперь не пользует нимало, то потому, что дух, оживляющий ее, слаб. При его бессилии она берет перевес и направляет его деятельность не к его вечным целям, а к минутным увлечениям, то тем, то другим тлетворным удовольствиям. Чем более человек живет, тем более поставляется в зависимость от своего прошедшего: до того, что может, наконец, утратить всякую самодеятельность и стать одним как бы невольным продолжением того, что уже началось. Предположим теперь, что жизнь человека перешла на сторону плоти и что чем более он живет, тем более подчиняется общему закону земли. Чего ожидать ему впереди? Ничего, кроме преждевременного нетления.

К сожалению, такое положение человека по причине своей общности стало считаться естественным, непреложным и неизбежным, так что у духа отнят был последний повод вступить в борьбу с подавлявшей его плотью. Он, животворящий, утратил оживляющую силу и, можно бы сказать, последовательностью рождений, одно другого плотянейших, выродился до того, что однажды Господь Бог прямо изрек о людях, что они суть плоть (Быт.6:3). Века прошли с тех пор, а плоть порождала всё плоть по своему образу и подобию, ускоряя и умножая тление и сокращая жизнь людей. Надлежало в самой плоти открыть помогающую духу силу, обновить плоть, освятить плоть.

И Слово стало плотию, и обитало с нами, полное благодати и истины; и мы видели славу Его, славу, как Единородного от Отца (Ин.1:14). Мир призван был увидеть необычайный союз Божественного духа с плотью. Глубоко павшее человечество восстановлено было в лице Человека Христа Иисуса на принадлежащую ему высоту торжества духа над плотью. Не только Сам Господь свидетельствовал о том перед целым светом в Своем Лице, но и окружавшие Его, увлеченные Его словом и примером, обнаруживают в себе силу духа, увлекавшую за собой всецело послушную плоть.

Вспомним Петра, ходящего по водам; прокаженных мужей, верующих и очищающихся от проказы; кровоточивую жену, размышляющую: если хотя к одежде Его прикоснусь, то выздоровею (Мк. 5. 28), касающуюся и исцелевающую. Но то, что было только как бы частной попыткой при жизни Богочеловека, с Его Воскресением долженствовало стать общим уделом верующих. Верующий в Меня, — говорил Господь, — дела, которые творю Я, и он сотворит, и больше сих сотворит (Ин.14:12). Лучше для вас, чтобы Я пошел; ибо, если Я не пойду, Утешитель не приидет к вам (Ин.16:7).

Когда Утешитель пришел, то все, введенные общением с Ним в живой союз со Христом, получили от Божественной силы все потребное для жизни и благочестия и, став причастниками Божеского естества, удалились от господствующего в мире растления похотью (2Петр.1:3-4). Началось нетление. Как Он, единый имеющий бессмертие (1Тим.6:16), нетленный Бог, носил в Теле Своем, воспринятом от естества земли, начало преестественного бытия, столь разительно проявленного на горе Фаворской, — так и мы, причастники Его жизни, носим в своем теле залоги иного бытия, не стихийного, не временного, неразрушимого. В ком дары Святаго Духа постоянно возгреваются усилиями собственной духовной деятельности, тот еще в этом мире изменяется в образ будущего духовного бытия: не зря, видит; не внимая, слышит; не касаясь, движет; не ходя, переносится; творит силы и чудеса, исцеляется мгновенно от смертельных язв, не чувствует мучений, препобеждает благодатью Божией законы телесной жизни, потребности сна и питания; просветляется телом, в течение столетий почиет нетленно, является заживо духом и, наконец, по смерти не истлевает, источает миро и творит силы, свидетельствующие о непрестающей посмертной жизни его в неразрывном союзе со Христом. Что всё это, как не благодатные прозябения, вырастающие от на-поения этого приснотекущего источника нетления?

Мы, более иных христолюбцев счастливые обитатели этого града (говорено в Киеве), не видим ли воочию совершающегося этого нетления? Мы знаем более. В один из праздников Пасхи нетленные насельники пещер глашали, как живые. Чего еще более? Какое свидетельство еще нужно того, что Христос действительно смертию смерть попра и сущим во гробех живот дарова, что Он есть Пасха нетления и что древле держимое смертию и тлением возведеся поистине к нетленной и присносущной жизни?

Но отчего так мало нетленных и так много истлевающих? — продолжает совопрошение. Конечно, не от бессилия самого источника. Если он и одного сделал нетленным, заставив существовать неразрушимо по смерти, то, значит, он действительно есть и источает нетление, а от того весьма простого и ясного обстоятельства, что источник есть источник, а не само питие, и что кто хочет напиться, тот должен прийти и пить.

Но как утренняя заря предваряет, предвещает и предъизображает собой восходящее солнце, так слабые проблески неразрушимой жизни, возникающие кое-где и кое-когда из глубокого мрака вещественного бытия благодатными лучами нетления, суть только предвестники настоящего дня пакибытия — только отсветы восходящего светила жизни вечной. Так как плоть и кровь не могут наследовать Царствия Божия и тление не наследует нетления (1Кор.15:50), то за обветшанием телесного состава должно последовать его обновление, претворение, воссоздание, предивное чудо всемогущества Божия, которому мы ничего подобного не видим в окружающем нас мире. Когда Начаток, Первенец из мертвых (Кол.1:18) восхочет привести к Отцу всю братию, настанет последний день.

Царски рьшая, яко от Иуды лев, издаст творческий глас оживления Иисус Христос и возбудит мертвые от века. Все, находящиеся в гробах, услышат глас Сьша Божия и, услышав, оживут (Ин. 5; 28, 25) и воскреснут нетленными (1Кор.15:52). Ибо тленному сему надлежит облечься в нетление, и смертному сему облечься в бессмертие (1Кор.15:53); какмы носили образ перстного, будем носить и образ небесного (1Кор.15:49). Ибо если мы соединены с Ним подобием смерти Его, то должны быть соединены и подобием воскресения (Рим.6:5). Когда же тленное сие облечется в нетление и смертное сие облечется в бессмертие, тогда… последний же враг истребится — смерть (1 Кор. 15; 54, 26), тогда сбудется слово написанное: поглощена смерть победою. Смерть! Где твое жало? Ад! Где твоя победа? (1Кор.15:54-55.) Итак, смерти празднуем умерщвление, адово разрушение, иного жития, вечного начало, и играюще поем Виновного, единого Благословенного, Отцев Бога и Препрославленнаго.

Но увлекаясь святым восторгом, забудем ли мы, что в неизреченно радостный день всеобщего Воскресения, яко тает воск от лица огня, так погибнут грешники от лица Божия; что делавшие зло изыдут в воскресение осуждения (Ин. 5, 29) и каждый получит соответственно тому, что он делал, живя в теле, доброе или худое (2Кор.5:10)? О печальное Воскресение! О плачевная жизнь бесконечная! Веруем, Господи, и молимся, да не постыдится вера наша, что всех, которых даст Тебе Отец Твой, Ты не погубишь (Ин.17:12), но где будешь Ты, там и слуга Твой будет (Ин.12:26).

Приидите, пиво пием новое, не от камене неплодна чудодеемое, но нетления источник, из гроба одождивша Христа, в Немже утверждаемся.

Если почему мы особенно веруем и дерзаем верить в милость Божию, так это потому, что в Нем — во Христе — утверждаемся. Без Него, без Его явления на земле, учения, чудотворений, страданий, смерти и Воскресения — что такое человек здесь и что такое жизнь его на земле? Начало без продолжения, конец прежде совершения, призрак, сонный образ, мечта, ничто! Рожденные от тленного семени — что такое люди одни, сами по себе? Земля и пепел коротка и прискорбна наша жизнь… Она — прохождение тени (Прем. 2; 1,5). Ибо всякая плоть — как трава, и всякая слава человеческая — как цвет на траве: засохла трава, и цвет ее опал (1Петр.1:24)! Суета сует (Еккл.1:1), плоть и кровь (1Кор.15:50), рабство тлению (Рим.8:21), нечистота и беззаконие (Рим.6:19)! Без Христа, без спасительного служения Сына Божия роду нашему нам не на чем было бы стать твердо ни мыслью, ни сердцем, ни волей. У нас не было бы тогда ни отрады в прошедшем, ни успокоения в настоящем, ни надежды в будущем. Мы не знали бы ни что жизнь, ни что Мир, ни что Бог; не могли бы ни решиться на что, ни чему ввериться, ни за что взяться, ни от чего отказаться. Одним словом: человек был бы наиболее жалкое существо земли, а мы верующие — несчастнее всех человеков (1Кор.15:19).

Не преувеличиваем ли мы? Не много ли сказали, придав такое безмерное значение событию, без которого обходилось человечество столько веков и без которого обходятся еще сотни миллионов людей, живущих при иных понятиях о Боге и человеке, отрицающих наше учение о грехопадении, искуплении, спасении человеческого рода. С другой стороны, точно ли христианство доставляет духу человеческому такую твердость, что ему более не остается ничего пожелать, успокаиваясь вполне и совершенно на догматах, на правилах, на постановлениях и на обетованиях Евангелия? Предмет этот, христоименитые братия, и был, и есть, и, может быть, до конца веков пребудет настолько пререкаемым, насколько ум наш может заноситься и восставать на разум Божий, а сердце — упорствовать в своих привязанностях к тому, что раз принято им по страсти ли, по привычке ли, по выгоде или по ложно истолкованному голосу совести. Требуется собеседование нескольких дней, чтобы ответить на немногословные вопросы сомнения, выставленные нами сейчас. Встреча с ними да не смущает, впрочем, нас.

Первое появление Господа Иисуса Христа во храме вызвало следующие пророческие слова о Нем: Се, лежит Сей на падение и на восстание многих в Израиле и в предмет пререканий (Лк.2:34). При последнем посещении храма Он сам говорил: Камень, который отвергли строители, тот самый сделался главою угла. Всякий, кто упадет на тот камень, разобьется, а на кого он упадет, того раздавит (Лк.20:17- 18).

О, сколько уже пало, но сколько и восстало людей, преткнувшись о камень этот! Еще раз: да не смущаемся этим! Что явилось в нашем изменчивом образе и что огласилось в нашем извивчивом слове, того неизбежная доля быть пререкаемым. И чем дивнее в очах наших, таинственнее и непостижимее являющееся, тем сильнее нападает на него разум. 18 веков он упражнялся в этой тщетной и непосильной работе и всегда сокрушался о камень, положенный в Сионе, камень преткновения и соблазна. Теперь ли ему ожидать успеха от своей борьбы с Чудным (Быт.32:29)? О имени Господа Иисуса Христа надеемся, что и в жестокой брани века нашего с Евангелием дело кончится тем же сокрушением нападающего. Ибо тяжело нам помыслить, что, наконец, сам камень падет на человеческий разум. Тогда он неизбежно раздавит лучшее, чем отличается и украшается род наш.

Допустим однако на минуту, что то, на чем мы утверждаемся усилиями всех наук о земле и небе, поколебалось, распалось и исчезло под ногами нашими. Что дадут нам вместо него разрушители вековечного здания? На чем утвердят нашу мысль и нашу волю и какой надеждой успокоят вечно тревожное перед образом смерти сердце наше? Наука — истина, отвечают нам, и ей нет дела до того или другого состояния или расположения человека, до его веры, до его надежды, до его души, наконец. В таком случае есть ли человеку дело до науки? — можно бы спросить. Напротив, тем-то и дорога, тем-то и желанна, тем-то и тверда в свою очередь святая вера наша, что она дает нам именно то, чего мы ищем, как основы и опоры себе среди вечно колеблющего нас своими неразрешимыми загадками мира. О, как нужна нам эта опора, не от человека приемлющая свидетельство (Ин.5:34), но от вышних (Ин.8:23) посланная, богооткровенная! Там, где всё разверзает перед смущенным нашим духом ужасающую пропасть тления, разрушения, исчезновения, где отовсюду грозят ему пустотой, случайностью (или — вместо нее — слепой необходимостью, бесцельностью и безличностью), где оставляют его одного среди неисходного мрака, в страхе и в смертном унынии, — в каком лучезарном сиянии присно-радующего света, с каким сладчайшим утешением не только неразрушимой, но и вечно блаженной жизни является ему образ Христа, поправшего смертию смерть, пленившего ад, воскресшаго и с Собою вся воскресившаго! Что подобное может отыскать и дать человеку мир со всеми открытиями и изобретениями смертной науки? В Нем — и ни в ком другом — утверждаемся мы, бедные и жалкие земнородные, от персти созданные и в персть обращаемые Бога повелением! Но легко понять, что не в этом одном утверждает нас Своим Воскресением Христос Бог. Это только самое великое, чем напоевает нас питие новое, не от камене неплодна чудодеемое. Но его хватит и на все мелкие обстоятельства жизни. Оно пригодно ко всему. На всякий зов души, несомненно, отзовется христианину богоносный и живоносный гроб Господень, утверждая в нем всё, что ослаблено болезнью, грехом, заблуждением, невниманием, неведением. Да одождится его источник нетления и на наш гроб в день общего Воскресения! И да утвердится тогда воскресающее сердце наше в Господе вовеки! Аминь.

Слово во вторник Пасхи

Приидите, нового винограда рождения, Божественного веселия… Царствия Христова приобщимся, поюще Его яко Бога вовеки

Песнь 8-я канона Пасхи

Воспою Возлюбленному моему песнь Возлюбленного моего о винограднике Его. У Возлюбленного моего был виноградник на вершине утучненной горы, и Он обнес его оградою, и очистил его от камней, и насадил в нем отборные виноградные лозы, и построил башню посреди его, и выкопал в нем точило, и ожидал, что он принесет добрые грозды, а он принес дикие ягоды (Ис.5:1-2). Злополучный виноград!

Божественное насаждение досталось в руки злых виноградарей. Троекратно Господин виноградника посылал рабов Своих, чтобы они дали Ему плодов из виноградника, но злые виноградари каждого посланного, прибив, отослали ни с чем. Наконец послал Он Сына Своего возлюбленного, думая: может быть, увидев Его, постыдятся. Тогда-то бедственный виноград сотворил то последнее свое терние, за которое Господин его погубил виноградарей и отдал виноградник другим (Лк.20:9-16)!

Таинственный виноград этот был Ветхозаветная Церковь Божия, предуготовительная, прообразовательная — народ избранный, иудеи. Отниму у него ограду, и будет он опустошаем; разрушу стены его, и будет попираем, и оставлю его в запустении: не будут ни обрезывать, ни вскапьтать его, и зарастет он тернами и волчцами, и повелю облакам не проливать на него дождя (Ис.5:5-6)… И запустел ветхий виноградник. Вместо него проповедью Христовой был насажден, Древом Крестным осенен, Кровию Нового Завета напоен, Воскресением Господа взращен и новым ношением Духа Божия оплодотворен новый Виноград, новый Иерусалим, новый Израиль, Церковь Бога Живаго, язык свят, род царей и иереев, христиане — мы.

В нарочитый день Воскресения как не пожелать христианину и нарочитой какой-нибудь радости от Христа? Простое, детски искреннее и детски преданное чувство соединяет обыкновенно с праздником время необычных радостей, удвоенной ласки, усиленного внимания, наград, различных даров и всякого рода утешений. Святая Церковь не забывает, что у нее есть дети, и приглашает всех разделить дар Иисуса Христа, который уже по этому самому вполне стоит нашей радости Празднику праздников. Приидите, Царствия Христова приобщимся, — говорит она, и мы радостно следуем ее призыву, детски веруем, что нам даровано благодатию Спасителя нашего Царство, и не дерзаем этого отрицать. Божественное веселие до того упоевает душу, что никакое величие не кажется ей несообразным.

Вчера, братия, мы простерли и мысли, и сердца навстречу радостной вести об избавлении от смерти. Вместо этого узнали, что попрание смерти смертию не означает конечного устранения явлений смерти. Пришедший не разорить, но исполнить закон не отменил древнего определения: смертью умрете (Быт.2:17), хотя показал всем до очевидности, что за смертью следует новая вечная жизнь. Легко подумать нам, что и другое приглашение песнословствующей Церкви — приобщиться Царствия Христова — также имеет в виду не прямо Царство, а нечто другое, может быть, похожее на него, а, может быть, и отличное от него. Что это так должно быть, нетрудно увериться, припомнив поразительный ответ Господа нашего на слова Пилата: Итак, Ты Царь? (Ин.18:37.) Кому он неизвестен? И кому не внушал мыслей совершенно новых о царстве и царствовании?

Итак, что такое то Царство Христово, воссиявшее вместе со светом Воскресения из гроба Христова, к общению которого мы приглашаемся?.

  1. Я завещаваю вам, как завещал Мне Отец Мой, Царство, да ядите и пиете за трапезою Моею в Царстве Моем (Лк.22:29-30). Вот что изрек Господь апостолам после того, как напитал их от трапезы Своего пречистого Тела и Своей честной Крови. Под изображением почести, счастья и довольства, какие может ощущать удостоенный царской трапезы, Господь хотел показать им славу и вседовольство грядущего Царствия Своего, участниками которого желал их сделать; как и в других случаях, Царство Божие Он изображает под этим же образом царской вечери, или трапезы. Трапеза в тех местах, где просияло Евангелие и возникло христианство, по преимуществу устраивалась вечером, и притом, если была возможность, в верхней, господствующей части дома, и обставлялась всем, что было наиболее приятного. Посему-то Господь и избрал вечерю, как земное подобие наслаждения вечными благами, которые будут даны подвизающимся войти в Царствие Божие. Но где же эта Трапеза Царствия?

Как Царство Божие (которое есть Церковь Христова) отчасти пребывает на земле и будет пребывать до скончания века, так и Трапеза Царствия отчасти есть видимая. Это Божественная Трапеза причащения, и кто из нас не знает эту Трапезу Господню? Это та самая Тайная Вечеря, которая хотя и была предложена прежде спасительной смерти Господа, но не могла быть без Воскресения Господа, без Его прославления, без открывающегося Царствия Христова, — это божественная литургия, преславная и прерадостная Трапеза Царская!

Как восхвалить ее по достоянию? Преизбыточественно наполнена она всем, чего может пожелать алчущая и жаждущая правды (Мф.5:6) душа человеческая. К этой Трапезе Царя царствующих стремись всякий, кому дорого Царство и тягостно рабство! Здесь ты найдешь всё, что есть лучшего, желаннейшего, совершеннейшего на земле, найдешь Царя Великого (Тов. Пс), услышишь глагол Его тихий и властный (Лк.4:32), живой и действенный (Евр.4:12), отеческий, дружеский; войдешь в соучастие с Ним, будешь один дух с Господом (1Кор.6:17), член Тела Его, от плоти Его и от костей Его (Еф.5:30); отложишь ветхого и облечешься в нового человека (4, 22-24); освободишься от ига рабства (Гал.5:1); не почувствуешь тесноты закона (Рим.7:6), и бремени долга (Мф.11:30), и страха власти и поистине сделаешься участником Царствия. Всё на этой священнейшей Трапезе устроено так, что одним восполняется другое — так, чтобы вкушающий ее не лишен был ни одного истинного блага. Свет слова Божия освящает и просвещает его там; совершаемое таинство исполняет его глубочайшим благоговением и вместе радованием о высоком достоинстве; молитва греет, движет и одушевляет. Богохваление восторгает дух, благолепие храма, утвари и всего богослужения веселит и восхищает, совокупное предстояние множества верующих умиляет и вносит в сердце любовь ко всему человечеству, вышемирный характер богослужения разрешает узы его многосторонних и многотревожных привязанностей земных, делает его невозмутимо-спокойным и превознесенным над суетой и печалью житейской.

Здесь, вступая в неразрывный союз с Творцом вселенной, становишься и сам как бы превыше вселенной, входишь в недомыслимую область присносущной жизни, делаешься причастным Царству всеблаженному, Владычеству высочайшему! Приходи, приступай, христолюбец, к этой Божественной Трапезе как можно чаще, не отказывайся от Царской Вечери ни для какой другой радости жизни! А когда Господь сподобляет тебя Своей Трапезы, умей вести себя как должно. Памятуй, что одному общнику царской трапезы, пришедшему на брачное торжество без одежды брачной, указана была в пример прочим вместо светлой вечери тьма кромешная!

Не буду пить от плода сего виноградного до того дня, когда буду пить с вами новое вино в Царстве Отца Моего (Мф.26:29), — так говорил Господь в тот священный вечер. Итак, есть еще другая Трапеза Христова, новая, за пределами этой жизни — в Царствии Отца Небесного. Именно эта Божественная, небесная Трапеза и есть по преимуществу Трапеза Царствия Христова, искони для нас уготованная, нескончаемая, неизреченно-радостная и сладостная в месте светле, в месте злачне, в месте покойне, отнюдуже отбеже болезнь, печаль и воздыхание, идеже присещает свет лица Божия, просвещающего, яко солнце, блаженных собеседников. При ней не будет ничего смущающего мысль, ничего томящего сердце. То будет Трапеза вечного, невозмутимого веселья и вечного покоя, вечного довольства и вечного торжества! Там, как сказал Господь, вино новое (Мф.26:29) испиет Он со всеми Своими и вечное аллилуйя будет оглашать собой те многие обители беспредельного Дома Отца Небесного, в которые введет Своих сонаследников Сын. Не одно вино и не одно брашно будут новыми на трапезе той, но будут и неб»о новое и новая земля (Ис.66:22).

Но почему же это обновленное состояние человека и твари именуется Царством? Не потому ли, что по Нашим, не в меру ограниченным понятиям самое высокое состояние человека на земле есть состояние царское и что, не находя, чему бы уподобить славу и радость будущего бытия, воображаем и его также царствованием?

Но не мы назвали его Царством, в этом и состоит его неоспоримое глубокое значение и вместе с тем наше великое утешение. Надобно думать, что потому на земле есть царское достоинство и потому оно есть высшее, что есть вне земли, в общем составе и порядке тварного бытия Царство, не подходящее под меру мысли нашей, но несомненно существующее и во всем себя отражающее, в котором закон жизни есть вместе и закон действия, где долг есть вместе и свобода и где бытие есть вместе и счастье. Земные царства должны быть представляемы только малейшим подобием нового великого Царства Божия. Если подобие не доходит до сходства, а тем менее тождества, этому не следует дивиться.

Грех сделал людей рабами, невольниками злых влечений злого сердца. Чтобы возвратить человеку утраченную свободу, земное царство в отличие от небесного должно действовать принудительно, связывать своих членов положительным законом, налагать долг, устанавливать права, держать порядок, вводить суд, утверждать власть, требовать, направлять и останавливать, одним словом: всех вести к истинно-свободному, царственному жительству, в подобие Царства Небесного. Оттого в человеческом царстве неизбежны подчинение многих и начальство единого. Но в обществе учеников Христовых, этом предначинательном Царстве Божием, и подчинение, и начальствование уравниваются на всех равно лежащим благим игом Христовым, под которым начальствующий мыслит: не для того пришел, чтобы ему служили, но чтобы послужить (Мк.10:45); а подчиненный, будучи свободен от всех, свободно всем себя порабощает (1Кор.9:19). В полном же откровении для нас Царства Божия, или в Царстве Небесном, не будет и этого различения свободы от рабства, а будет одно всеобщее царствование, всесвободное, вседовольное и всеблаженное; не столько действование, сколько покой, не труд мысли и не подвиг воли, а наслаждение сердца, упоевающая трапеза общения всеблаженного Бога, полная и преисполненная благ, которых не видел глаз, не слышало ухо, и не приходило то на сердце человеку (1Кор.2:9).) Я завещаваю вам, как завещал Мне Отец Мой, Царство… и сядете на престолах судить двенадцать колен Израилевых (Лк.22:29-30). Вот второй ответ Господа на вопрос наш о Его Царствии. Ясти и пити на Трапезе Царской значит пользоваться благами царственного звания, но не значит еще пользоваться его правами и преимуществами. Господь, завещая нам Свое Царство, возводит нас и на эту безмерную высоту. И сядете на престолах судить двенадцать колен Изра-илевых, — говорит Он. И слишком высоко, и слишком чудно новое обетование. Зачем нам судить Израиля, у которого есть Судия Истинный и Праведный, Которому дан весь суд (Ин.5:22)? И как нам судить Израиля? И в чем нам судить его? И какое наше отношение к нему? Не к одним ли апостолам надобно поэтому относить слова царственного завещания? Нет, братия, нет! Несомненно, что вместе с апостолами разумеется и вся Церковь Христова. Ибо если бы слова Христовы относились к апостолам лично, то следовало бы, что и Иуда-предатель сядет на престоле и будет судить одному из колен Израилевых… И что дивного, что Церковь святых будет судить Израиля? Святые судят его уже и теперь своей верой и своей жизнью. И что странного, что святые будут судить Израиля? Израиль — не только народ израильский, Израиль есть совокупность всех людей богоотступных.

Братия! Если бы сын Царствия не забывал того, что он призван к участию в славе царствования и торжеству суда Христова над миром, тогда он приложил бы все усилия ума и сердца, чтобы не угасить в себе Духа (1Сол.5:19) и вместе с тем не свергнуть себя с престола славы в бездну вечного стыда. Увы! Наследник Божий и сонаследник Христу (Рим.8:17) весьма часто вовсе не знает о том, что вслед за своим Господом и он на суд приходит в мир сей (Ин.9:39). В наш век нередко слышим проповедующих как бы в согласие, на самом же деле в укорение Евангелию, что не следует судить никому и никого, что вступать в вероисповедные прения неприлично, невежливо или и просто невежественно, что вера есть дело совести и что только Бог один может рассудить, где правда и где неправда; что разница между Израилем и не-Израилем несущественна и что исследование о ней не входит естественно в круг жизни ит.д. Требуется, по-видимому, чтобы христиане не только не занимались исследованием правого и неправого, законного и незаконного, спасительного и погибельного, но и не имели повода прийти к заключению о необходимости такого исследования. Знаем мы слово Господа нашего — не судите, да не судимы будете (Мф.7:1). Знаем и слово ученика Его: Кто ты, осуждающий чужого раба? (Рим.14:4.) Но для того, чтобы не быть судимым, следует ли отказывать себе в праве знать, кто и за что нас судить может? Но чтобы знать, где и кто этот чужой раб, работающий чужому господину, надобно же обсудить, что есть мое и что чужое.

Святая вера наша потому и принимается, потому и исповедуется нами, что она есть истина, а всякая истина есть необходимое отрицание лжи, для которого требуется суд мысли и суд совести. Христианину ли, исповеднику Божественной истины, отрицать свое право суда над всем, что могут выдавать за истинную веру? Нет, к суду над миром он влечется уже тем одним, что он в мире, а звание его не от мира. Судить Израиля (кто бы он ни был) он не только имеет право и преимущество, но и неотменимый долг, иначе он будет предателем своего Царя и Господа, противником Христова дела.

Подобно рабу лукавому и ленивому, легко зарыть свое множество талантов в землю и облениться, и заснуть. Но это, конечно, уже не Царство и даже не рабство, а скотоподобие. Здешний суд святых членов Церкви Христовой над Израилем, косвенный и предначинательный, сделается прямым и решительным, когда Сын Человеческий приидет на землю со славою судити живым и мертвым. Тогда последовавшие Ему в пакибытии сядут на престолах (Мф.19:28) вместе с Ним. Вся истинная, святая Церковь соберется в один царствующий лик и будет судить всякому царству неправды и беззакония. Где взять слова для описания этого непостижимого и невообразимого суда? Как, с кого и с чего он начнется и где и чем окончится? На всё это не может быть дано теперь никакого ответа.

Сядете… на престолах судить двенадцать колен Из-раилевых! Но это, конечно, не всё. Недолго произнести суд над коленами, чья жизнь известна всякому христианину и еще известнее будет тогда, когда Судия обнаружит перед всеми нами все советы сердечные (1Кор.4:5) подсудимых. Думать можно, что это будет только началом царствования святых и суда, которое перейдет потом в вечное созерцание судов, мздовоздаяния и путей Божественного мироправления, в нескончаемое уразумение неисследимых судеб Божиих в творении и промышлении, в непрестанную мысль о Боге, всехвалебную и преблаженную…

О Царство несказанное! О суд несравненный! О радость, о слава, о честь невообразимая! Как бы хотелось и на этот раз сказать вместе с песнопевцем: Приидите, нового винограда рождения, божественного веселия… Царствия Христова приобщимся! Но еще рано, еще не время приглашать к этому. Еще не настало для нас это Царствие. Еще плоть и кровь гнетут наш дух тяжестью земного бытия. Еще вместо престолов многие друзья Христовы сидят на гноищах….. И много лет и веков пройдет еще, может быть, прежде чем настанет тот великий день, последний день, в который поставятся где-то, в не угадываемом месте престолы, раскроются не нашей рукой писанные книги, возгласит труба, воскреснут мертвые (1Кор.15:52), и все жившие когда-либо явятся перед судищём Христовым. И соберут ангелы избранных Его от четырех ветров, от края небес до края их (Мф.24:31), и услышат глас Господа: Приидите, благословенные Отца Моего, наследуйте Царство, уготованное вам от создания мира (Мф.25:34). Не воскресение осуждения (Ин.5:29) ожидает их, ибо на суд они не придут, яо перейдут от смерти в жизнь (Ин.5:24). Придут с тем, чтобы судить; сядут на престолах, будут судить лир (1Кор.6:2), будут судить самих ангелов согрешивших (1Кор.6:3). Такова почесть, ожидающая избранных в Царствии Небесном.

Братья мои! В виду такой высоты, такой славы, столь безмерного преимущества можно ли найти достаточно оправдательное слово нашей охоте, скажем более, нашей страсти судить-рядить обо всем и повсюду, где только мы являемся, званные и незванные, к месту и не к месту? Упомянутое уже нами стремление современного нам века отклонять всякий суд о вере и богословской истине осталось бы нами непонятым, если бы мы не знали, что вместо одного суда, законного, оно проповедует другой суд, суд дел человеческих, уже в самой основе своей противный духу Евангелия, но еще более несогласный с ним тем, что, по мысли века, он должен быть судом всех и над всем. Но нам ли спорить с веком? Он и Божественному Писанию готов сказать: «Сужу, да судим буду, ибо из взаимных осуждений истекает истина мысли и правда жизни». Увы! Если уж сознаётся необходимость повсеместной обиды для прекращения обиды, то чем же хвалится кичащийся перед Евангелием век? И где же свидетельство того, что современная общественная жизнь стоит выше тех понятий, до которых может довести ее учение Христа Спасителя? И звери не тем ли отстаивают свой горький порядок жизни, что постоянно высказывают готовность пожрать друг друга? Нет, не по превосходству над Евангелием, а по страху перед Евангелием лукавый дух времени движет нас ко всеобщему и всенародному суду всех и обо всем, считая это одним из главных, царственных прав человека, за которое готов бывает потрясти всю землю… Теперь действительно уместно сказать: не следует судить никому и никого, ибо всякий суд нынешний есть суд прежде времени (1Кор.4:5), ибо еще не наступило время обнаружения всех сердечных намерений, ибо неизвинителен… всякий человек, судящий другого, ибо тем же судом, каким судишь другого, осуждаешь себя (Рим.2:1). Пытаться же всем быть судиями всех или, играя истиной христианской, хотеть над всем царствовать если не делом, то словом так же неразумно, как неразумно всем воображать себя умершими, воскресшими и уже спосажденными на небесах во Христе Иисусе (Еф.2:6).

Светися, светися, новый Иерусалиме! Слава бо Господня на тебе возсия.

Восстань, восстань, облекись в силу твою, Сион! Облекись в одежды величия твоего, Иерусалим (Ис.52:1-2)! Вот, тьма покроет землю, и мрак — народы; а над тобою воссияет Господь, и слава Его явится над тобою. И придут народы к свету твоему, и цари — к восходящему над тобою сиянию (Ис.60:2-3)! Аминь.

Слово в пяток Пасхи

Радуйся, Марие, Госпоже всех нас!

Акафист Богородицы. Песнь 9-я

Среди светлых дней празднования Господу — Победителю ада и смерти — утешительно встретить праздник Госпоже, победившей естества уставы и в Своем преславном Рождении, и в Своем всечестном Успении, а всего более славно и честно в неискусобрачном, нетленном, неизреченном таинстве зачатия и рождения Сына Божия. Между множеством названий, которыми издревле ублажается в христианском мире присноблаженная и преблагословенная Матерь Божия, одно из употребительнейших есть слово Госпожа. В Христовой Церкви уже в самом начале ее была известна тайна человечества, прославленного Воскресением Христовым, тайна царствования с Богом во славе, могуществе и силе всех истинных чад Божиих вослед Господу, своему Первенцу (1Кор.15:20), также попирающих смертию смерть и от рабства тлению (Рим.8:21) переходящих к вечному господству и новой, нетленной жизни. Первым Лицом в этом лике господствующих с Христом издревле признавалась в обществе верующих Его Пречистая Матерь, Госпожа, Царица и Владычица, надежда, предстательство, прибежище, покров и спасение рода христианского. Но первое Лицо Царства Божия Своим первенством говорит нам о других его лицах, другие о третьих, и наконец все вместе о последних. Эти последние, братия, — мы. Но и последние призваны быть подобными первым — господами.

Господами… Да не такими, каких знает и чтит мир. В Царстве Христовом последние нередко бывают первыми, а первые последними, немудрое мира, немощное, незнатное мира и уничиженное и ничего не значащее избираются, чтобы посрамить мудрых и сильных и чтобы упразднить значащее (1Кор.1:27-28); раб занимает место господина и господин служит слуге. Христианство много предметов, считавшихся важными и желаемыми в человеческой жизни, показало пустыми и не стоящими заботы. Таким образом, и господство, под разными именами и в многоразличных видах столь всем известное и столь любезное человеческому чувству, при свете Христовой веры должно утратить свой искусственный блеск, показать себя несостоятельным и уступить место другому господству, единственно приличному людям обновления, — господству духа над плотью, лишения над довольством, самопожертвования над преобладанием. Христианин! Если ты ученик Господа и чтитель Госпожи, то тебе неизбежно идти путем, который ведет к этому троякому господству.

Благословенна Ты между женами! Благословленна Ты и во всех людях, во всем роде человеческом, от всех родов избранная Госпоже и Владычице! Благословен плод чрева Твоего (Лк.1:42). Блаженно чрево, носившее Того, Кто говорил о Себе: Я от вышних (Ин.8:23), вы судите по плоти; Я не сужу никого (Ин.8:15). Дух животворит; плоть не пользует нимало. Слова, которые говорю Я вам, суть дух и жизнь (Ин.6:63). Подобно Божественному Сыну, и Она, преблагословенная Матерь Его, была от вышних: пребывая на земле, была небом и храмом Божества; живя по плоти, водилась Духом. Издетства находясь при храме, Она рано привыкла не принадлежать многопопечительному миру с его тлящей суетой, среди молитвословий и жертвоприношений преобразовательной скинии Божества приготовлялась Сама быть одушевленным Божиим кивотом и, ежечасно упражняясь в подвиге благочестия, научилась быть победительницей Своего естества, Госпожой и Царицей. И Ее Царство также не было от мира сего. Пока Она жила на земле, оно неисходно пребывало внутри Нее, оттого Она и глаголов, слышанных Ею в Назарете, Вифлееме и Иерусалиме, не отдавала на жертву льстивой и пересудливой молве, но слагала их внутри Своего потаенного Царства — в сердце. Но и в эту таинницу духа еще мог проникать голос нимало не пользующей плоти самольстивым ублажением и превозношением. Мы знаем, что для Ее высокого самовладычества духовного недоступен был и этот лживый, раболепный голос. Дух, Ее оживлявший, умерщвлял в Ней всё земное. Так протекла вся жизнь Ее.

Последнее время пребывания Ее на земле посвящено было Ею, согласно с христианским преданием, лишь молитве. Она жила сладчайшей надеждой близкого отшествия к Сыну и почила, наконец, Госпожой естества видимого и невидимого. Но то, что земная жизнь Богоматери содержала только в зачатках и в сокровенности, раскрылось во всей полноте по Ее Успении. Ревнуя на земле о небе, Она ревностно занялась земным миром на небе. Получив власть и силу Госпожи всей твари, Преблагословенная Владычица взяла на Себя дело Помощницы и Споручницы грешников во спасение. И к чему Сама более всего стремилась во время земной жизни, к тому стала влечь, и располагать, и направлять жительствующих на земле — к стяжанию господства духа над плотью.

Господство духа над плотью. Странные для положительного века слова! Во-первых, что такое духи плоть? По его мнению, это отвлеченные понятия, не близкие уму, не нужные сердцу, бесплодные в науке и бесполезные в жизни. Во-вторых, для чего противопоставлять одно другому? Зачем борьба, вражда, насилие? Должны быть равновесие, равноправность, мир и любовь между всем, что сочетано в единство жизни… Таковы изветы века, забывающего, что за ним следует вечность! Языческая мудрость, блуждавшая в сумраке гаданий, долго и усиленно старалась понять, что такое человек, но влекомая при этом всегда к земле, не могла уразуметь тайны существа человеческого, созданного по образу Божию, но обезобразившегося до подобия бессловесной твари. Для этого надобно было иметь отвлеченный от земли взор.

Господь наш, не сущий от земли (Ин.3:31), сказал, что человек есть дух и плоть (Ин.3:6). Что такое плоть, это мы еще более или менее понимаем, имея беспрестанное и неотступное свидетельство о ней в своем теле, но что такое дух, этого почти вовсе не знаем. Не знаем потому, что не думаем о духе; а не думаем потому, что не сознаём надобности в том, предавшись плоти и ее угодиям, возлюбив легкое и привычное рабство более трудного и многозаботного господства над собой. Но если бы человек более занимался тем, что век уничижает как непригодное к жизни «отвлечение»! Он не только узнал бы тогда свою жизнь с лучших и существеннейших сторон, но и научился бы понимать весь мир Божий, прозрел бы в нем другой, таящийся от чувств мир духовный, познал бы Самого Бога ближайшим уму и сердцу образом; не говорим уже, что через это он достойно приготовил бы себя к тому чудному и грозному перелому жизни, когда настанет время отвлечься ему не только от земли, но и от собственной плоти и остаться одним духом. Теперешнее действительное окажется некогда перед изумленным взором нашим призрачным и мнимым, положительное — не сущим, а духовное, встречаемое теперь нередко улыбкой недоверия или сожаления, во всей поразительное™ действительно (и существенно, и единственно) сущим к вечному стыду и посрамлению плотолюбивого века.

Пусть так, скажут. Пусть дух и плоть будут для нас тем, за что выдаются богопроповеданной мудростью, всё же нет надобности восстанавливать их друг против друга, вносить расстройство и в без того нестройную жизнь. К чему усилие, к чему мучение, зачем подвиг? О, вот этого всего более и не любит, и отвращается, и страшится мужественный во всем другом век наш! Подвиг, нестерпимый подвиг. К чему он? Бог есть любовь, — говорит век; жизнь есть радость, дух и плоть — братья. Точно как бы человек всё еще находился в раю сладости, был в нравственном согласии с самим собой и не носил в себе со дня рождения зачатков смерти!

Но желанного равновесия между духом и плотью — при настоящем порядке вещей — быть не может и искать его не должно; дух всегда несет с собой свободу, плоть — рабство; плоть должна быть в постоянном подчинении закону, или (что то же) духу, и следовательно, неизбежна сильная и упорная борьба духа с плотью, победа первого над последней, господство одного и порабощение другой, ослабление, умерщвление ее. Что бы ни говорило плотолюбие в защиту якобы уничижаемой плоти, ничем оно не пересилит слов Писания, подтверждаемых повсеместным и непрестающим опытом. Христианин непременно должен распять плоть свою, то есть заставить умереть в себе страсти и похоти. Только после этого богоподобный дух его получит свою царственную власть, и он будет господином истинным и действительным, властным и могущественным, как бы видимым представителем на земле Господа Сил, внушающим страх всей бессловесной твари. Если мы не видим примеров такого господства и поэтому не можем наглядно, хотя бы на других испытать его божественное величие, причиной этому всё то же: плоть наша, осуетившая нас, связавшая, убившая своими страстьми и похотьми. Но стоит только заглянуть в историю святых Божиих, и взор наш встретится там с бесчисленным множеством примеров людей, через господство духа стяжавших себе владычество над всем, над чем хотелось иметь его.. Подчинение духа плоти не есть, братия, единственно возможное рабство человека. Во всякой болезни знатоки многострадального тела нашего находят несколько различных болезней. То же бывает и с душой, когда она не-мощствует. Поработиться можно всему на свете. Христианство предлагает христианину как средство и пособие к духовному господству человека еще другое, сродное первому: господство его над страстью всякого рода мирских приобретений, освобождение его от незримых, но весьма крепких и многосплетенных уз мира.

Разительным примером предшествует нам на этом спасительном пути Госпожа и Владычица мира, богоизбранная Мария. От детства Она возлюбила нищету и крайнюю нестя-жательность, приучила Себя к довольствованию малым, к благодушному перенесению ежедневных недостатков и лишений. Когда Ей надлежало сделаться Матерью Господа (Лк.1:43), Она была уже вполне Госпожой и Владычицей. Из глубокого сознания Своего она вынесла чудные слова: Низложил сильных с престолов и вознес смиренных; алчущих исполнил благ и богатящихся отпустил ни с чем (Лк.1:52-53)! Смиренная и неимущая, Она сознавала Себя богатой, исполненной благ и вознесенной на престол, отвечая на духодвижимый привет Елисаветы, и это самое сознание сопутствовало Ей потом везде: в убогом вертепе, среди бегства в Египет, в трудной жизни назаретской, в скорбном следовании за Сыном, не имевшим, где приклонить голову (Лк.9:58), и у Креста, и в сионской хижине. Ни к чему не привязанная, ничем Себя не поработившая, Она господствовала над всем; исполненная благ, Ею одной ведомых и ценимых, презирала богатство; возвеличенная паче всякой твари, не думала ни о каком земном величии; нося в Себе неотступно внутреннее, сокровенное Царство, находила Себя вседовольной во всякой доле жизни. Предел земного бытия Ее должен был служить пределом и этого скромного, немногими понимаемого господства Ее над миром. Восшествие к Сыну должно было показать Ее честнейшей и славнейшей горних воинств, Госпожой всего видимого и невидимого. Но блаженное, безвестное господство земного жительства не оставило Ее и на небе, и там, можно бы сказать, вся слава дщери Царевой опять внутри (Пс.44:14) — слава Ходатаицы, Заступницы, Молитвенцицы, Избавительницы, Спасительницы рода христианского. История Христовой Церкви свидетельствует, что Богоматерь во все века, постоянно и непрерывно являла Себя присутствующей между нами и действующей во спасение наше, точно слава небесного господства Ее, полного и совершенного, казалась Ей недостаточной и получала завершение только Ее участием в бедных и многоплачевных делах земли.

С высоты такого недосягаемого господства низойдем к своему, без труда приобретаемому и более или менее для всех доступному господству общественного положения, столь известному всем и каждому. Человекоугодничество, искательство и простое приличие называют у нас «господином» чуть не всякого. Ублажительный титул этот не занимает потому уже никого. Само понятие, им выражаемое, также считается ничем, зато с усиленным пристрастием человек влечется вместо имен и понятий к самому существу дела, к действительному господствованию над текущим порядком жизни, к устранению всего, что стесняет и тяготит ее. Отсюда все ухищрения ума, всё напряжение воли, все извороты совести, чтобы стяжать достаток средств, обеспечивающий земное существование, и притом не одно существование, а и преизбыток. Перечислять ли то, чем знаменует себя в мире это «господство от довольства»? В большей или меньшей резкости оно заявляет себя везде, где есть 5-6 жилищ человеческих. Большой дом, многолюдный двор, роскошный стол, богатая одежда, громкое имя, речь, взор, поступь, всё особенное, отвага, надмение, небрежность, прихотливость — кто не видел всего этого и не знаком с ним? Что же высказывается им? Одна коренная, средоточная мысль — человек должен быть доволен на земле.

Так, — но о Христе Иисусе, брат и господин! Человек должен быть доволен на земле! На то он и создан, на то поставлен обладать землей. Вседовольный Отец Небесный желал лучшему из Своих земных созданий сообщить всякое довольство и окружил его для этого всякими благами. Но ведь известно же, что тот блаженный господин земли, на котором почило благословение Творца, не существует более на ней. Один первый взгляд на человека теперешнего заставляет видеть в нем слабое, жалкое, многобедственное, самому себе неверное, самому себе враждебное, всем миром озлобляемое и боримое, как бы отверженное существо. Ему ли теперь искать господства над всем, его окружающим? У него ежедневно перед глазами уроки, обличающие тщету его попыток. Не странно ли в самом деле? Чем человек богаче, тем он недовольнее; чем он сытее, тем ему тяжелее; чем он выше, тем ему опаснее. Думая владеть, он овладевается, господствуя — порабощается, приобретая — теряет… Почему так? Потому что мир сильнее его, потому что мир — господин его до тех пор, пока он ищет мира.

Премудрость века сего, недовольная буйством проповеди Крестной, без сомнения, не замедлит спросить: что же, христианин должен отказаться от всех услуг, добровольно или принудительно оказываемых ему миром, которые со дня на день совершенствуют домашний и общественный быт наш, внося повсюду в нашу жизнь всем желанное удобство, которого не может не благословить и Евангелие? Что же — в самом деле — можно ли еще отрицать, что путем неутомимого сближения с миром, как бы страстного искания его человек достиг поистине господства над ним и что, напротив, продолжая чуждаться и отрекаться его, он доселе был бы рабом его, как был за тысячи лет перед этим? Премудрость века следует в этом случае непохвальному правилу навязывать другим крайний взгляд, а себя по-видимому, ставить на «золотую» средину. Но если бы мы не знали, что такое эта — мнимая — «середина»! В конце ее она есть безразличие мыслей и дел, холодность, распущенность, леность, животность, вещественность. Не с большей ли справедливостью назвал бы кто-нибудь такое направление мысли и жизни истинной и действительной крайностью, которой отвращается время наше как недостатка или заблуждения времен минувших? Хорошо удобство жизни, когда оно есть вместе с тем и удобство жизни духовной. Нам не воспрещено творить друзей и от богатства неправды — таких, которые при оскудении нашем могли бы ввести нас в вечные обители (Лк.16:9). Но нам заботливо поставлена на вид вся опасность нашего обращения к миру, переходящего большей частью в пристрастие к нему и в равнодушие к себе. Ибо какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит? (Мф.16:26.) Самодельное господство человека над миром, несомненно, возрастает день ото дня, но куда ведет оно? Довольно сказать, что оно не ведет нас от смерти к жизни и от земли к небеси.

Братия! Краткий ответ на многосплетенные возражения. Есть истинное господство над миром, то есть полное довольство жизни, которое не нуждается в мире, не оскорбляется никаким его Отказом, не тревожится ни одним земным лишением, всякое приобретение вменяет в тщету и сор (Флп.3:8), на всё готово, ничего не боится; это истинное совершенство жизни, которое все пособия, доставляемые Миром, приспособляет и направляет к душе человеческой, падшей, искупленной, облагодатствованной, свободной, подсудной, которой предстоит вечно блаженствовать или погибнуть; наконец, тот воистину есть господин мира, кто в самом стремлении к нему, беспрестанно отрекаясь его как чужого и несродного сумеет достичь жизни вечной. И много, и мало имея, и более и менее встречая удобства жизни, истинный господин своих наклонностей отнесется ко всему, не прилагая сердца, или, лучше, прилагая его только к тому, чтобы доставить возможность другим жить безбедно, само умножение удобств, предлагаемых миром, обращая в повод к упражнению себя в лишениях и самопожертвованиях. Такова была, есть и пребудет вовеки преблагословенная Госпожа всех нас.. Внимания и слова нашего достойно еще одно господство в самом тесном и самом известном смысле этого слова — господство одних людей над другими, в течение многовековой жизни человечества прошедшее через разные образы и степени, мнения и уложения. Нельзя не заметить, что дух Евангелия, отвлекающий человека от внешнего к внутреннему, преобразил мало-помалу древнее господство силы, страха, шума и блеска в господство права, мысли, слов и взаимного уважения, менее заметное, но более действительное и гораздо более приличное тому, кто украшен образом Божиим и должен действовать по подобию Промысла Божественного. Но может ли эфиоплянин переменить кожу свою и барс — пятна свои? (Иер.13:23.) Чем более мы отказываемся от одного вида самолюбия, тем более впадаем в Другой. Перестав быть показным и глупо-тщеславным, господство делается утонченно-гордым, из отечески-снисходительного переходит в неумолимо- взыскательное, из прямодушного и попечительного преображается в своекорыстное и недобросовестное, холодное и неблагодарное. Если господство нашего времени еще не таково, то оно стоит на пути к такому.

Сугубо светлый праздник нынешнего дня указывает всем господам и госпожам земли на совершеннейшие образцы господства, на Господа нашего Иисуса Христа и на Госпожу нашу Пресвятую Богородицу. Кто из вас больше, будь как меньший, и начальствующий — как служащий (Лк.22:26); больший из вас да будет вам слуга (Мф.23:11). Это правило земного господства вернее всех соблюдал Сам Господь. Такой же точно служащей Госпожой была и Его преблагословенная Матерь. Евангелие мало передало нам известий о жизни Марии, но что вся жизнь Ее была живым и непрерывным служением, в этом нельзя сомневаться, зная Ее глубочайшее смирение и высокое человеколюбие. Предание гласит, что Она и по вознесении Господнем продолжала работать Своими пречистыми, богоносными руками, служа слугам Своего Сына. Таким же служением свидетельствуется доселе у нас на земле и вся небесная жизнь Ее, преславная и превознесенная — до того, что можно бы сказать, что возвеличение господства Ее на небесах послужило Ей только поводом к увеличению Своего служения на земле. Одни чудеса Ее при Живоносном Источнике, в память которых и установлен нынешний праздник, довольны были бы к тому, чтобы и увериться в том, и себе взять незабываемый урок с них. А таких чудес, таких живоносных источников милости и помощи Божией Матери полна земля! Отечеству нашему так знакомы они, что излишне было бы приводить их на память.

Лишь только мысль, слишком ограниченная и рабски привязанная к земле, перенесется в будущее, в другую жизнь, в небо, она теряется от безмерного величия, ожидающего там спасаемых. И если бы не Ты, Матерь Света, живоносными источниками Своих чудес поддерживала объемлемую тьмой недоверия к богодарованному величию душу нашу, мы — бедные и слабые, боязливые и неразумные — никогда бы, может быть, не возвысились от рабства к господству и скоро забыли бы, что носим в себе Духа Святого, Господа, животворящего.

Станем благоговейно в дому Бога нашего и возопиим: радуйся, миру Владычице! Радуйся, Марие, Госпоже всех нас! Радуйся, едина непорочная в женах и добрая! Радуйся, огненный столпе, вводяй в вышнюю жизнь человечество! Аминь.

Слово в субботу Пасхи

Если вы воскресли со Христом, то ищите горнего

Кол.3:1

Вот общее правило жизни для воскресшего со Христом христианина. Кто восстал, тот стал выше; а кто выше, тому естественно и иметь в виду уже всё высшее. Если вы воскресли со Христом, то ищите горнего. Где же это вышнее и что оно такое? Вышнее везде, где есть человек с его многосторонней и разнообразной, таинственной жизнью духа. Вышнее есть всё, что возводит человека к Богу, в Его Царство во Христе и со Христом. Кто воскрес по причастию Воскресению Христову, тот перестал быть от нижних (Ин.8:23), умер для греха и ожил Богу (Рим.1:11), а потому всё, что делает, должен делать с одним и тем же непреложным и неослабевающим убеждением, что он есть свой Богу (Еф.2:19), сожитель святым и сам свят (1Кор.7:14 и др.), как и называемы были в апостольское время все верующие, что его дух, и душа, и тело должны непорочными соблюстись в пришествие Господа нашего Иисуса Христа (1Сол.5:23) и что, следовательно, всякое его душевное и телесное занятие должно направляться по одному и тому же высокому образу христианскому, по образу жизни Господа нашего (Ин.13:15), от вышних Сущего (Ин.8:23); и прежде всего должны направляться те дела, которые составляют первую необходимость земного бытия человеческого. Главнейшее и существеннейшее в ряду этих дел, без всякого сомнения, питание.

Воле Творческой благоугодно было, чтобы жизнь человека протекала и достигала своего назначения через возрастание, благосостояние и разнообразное действование его телесного состава, а для этого бесконечная Премудрость определила, чтобы человек принимал в себя различные вещества стихийного мира и претворял их в свое тело, что и составляет питание. Это важнейшее в порядке жизни человеческой дело — питание — у омраченного смыслом и развращённого сердцем человека часто обращается в повод ко греху. Христианин, призванный искать вышнего, должен внимательно смотреть за собой, чтобы не злоупотребить этим высоким делом Творческой мысли и не навлечь на себя грозной карающей руки Божией. Святая Церковь, заботясь о том, чтобы сделать нас сообразными подобию Воскресения Христова и заставить ходить в обновленной жизни (Рим.6:4-5), прежде всего обратила взор свой на первую и существенную потребность нашей земной жизни. Еще в светлый день Пасхи она освятила нам трапезу. В нынешний день из собственных рук дает нам хлеб, посвященный памяти Господа Иисуса, научая нас тем и другим, что наша трапеза должна быть всегда христианской.

С двух ошибочных сторон можно смотреть на питание, и к двум погибельным крайностям может здесь прийти христианин.. Питание, понимаемое как утоление голода, или насыщение, можно признать делом до такой степени телесным, животным, физическим, как мы привыкли его называть, что можно счесть его вовсе недостойным христианского внимания. Заблуждение отчасти одностороннего взгляда на жизнь и на значение человека, отчасти утонченно-развращенного состояния сердца! Важнейшее условие бытия нашего, по взгляду христианскому, должно занимать и важнейшее место между предметами нашей разумной заботы. На питание, как дело премудрости и благости Божией, питающийся должен взирать с особенным уважением. Наука, занимающаяся исследованием законов жизни телесной, изумевает перед премудрым устройством питания. Христианин, для которого Господь есть Податель и Охранитель его жизни, несравненно более должен думать о том, что он делает во исполнение Творческой мысли, ставшей законом его жизни, и потому, во-первых, должен смотреть на свое питание как на закон, установленный и заповеданный Богом для земного счастья человека и для прославления благости и премудрости Божией. Посему каждое действие питания он должен сопровождать хвалой и благодарением своему Питателю, подражая Господу Иисусу Христу и святым апостолам. Итак, едите ли, пьете ли, или иное что делаете, все делайте во славу Божию (1Кор.10:31). Так нам заповедано поступать. И это, конечно, самое естественное дело в том, кто не только верует в живого Бога, но и любит Отца Небесного. Болезни нередко научают человека, не хотящего учиться по доброй воле богословию, смотреть на свое питание истинным, достойным нашего разума образом и часто обращаться со словом молитвы или хвалы к Тому, Кто один ведает исход жизни. Ужели христианин согласится лучше, чтобы его учила необходимость, нежели собственная христолюбивая решимость?

Во-вторых, вследствие того же возвышенного взгляда на питание христианин должен понимать его как одно из самых важных условий жизни, не уничижая и не стыдясь его, а напротив, усматривая в нем образ другого питания, высшего, сокровенного, вносящего в тело наше зачаток будущего, вечного, духовного тела. У христианина высший взгляд на свое питание облегчается и как бы узаконивается еще тем преимущественным обстоятельством, что путем питания он вводится в таинственное, преестественное общение с Божеством. Ест он или пьет, он не может забыть, что у него есть другие, особенные пища и питие (Ин.6:55), пребывающие в жизнь вечную (Ин.6:27), споспешествующие «исцелению души и тела», служащие «во оставление грехов и в жизнь вечную». Если, приникая оком богомыслия в святейшее таинство Причащения, невольно возвышаешься духом и возвышаешь с собой свое бренное и многострастное тело, то нечто, ублажающее сердце и уцеломудривающее мысль, видится и вообще в питании, слагающем, развивающем и поддерживающем собой жизнь, предназначенную для бессмертия. Небезызвестны нам примеры того, как люди, очистившие от страстей душу, не могли принять пищи, не оросив ее слезами.

Если вы воскресли со Христом, то ищите горнего. Если мы припомним, что Сам воскресший Господь не счел для Своего прославленного естества унижением вкушать нашу тленную пищу (Лк.24:43), то как можно нам смотреть на питание как на одно животное, грубое и низкое дело и не вводить его в круг занятий, требующих особенной заботливости? Ищите горнего… Низко не то в мире, что поставлено ниже другого, а то, что сводит человека с его высокой степени богоподобия и уравнивает с бессловесной тварью. В Царстве Божием нет непреходимой черты между вышним и нижним. Господь Бог во всем сущем оставил следы Своей Творческой Премудрости, повсюду и на всем запечатлел Свою вечную, Божественную мысль и, следовательно, везде оставил Свое вышнее. Есть оно потому и в пище. Его не видит и не разумеет тварь бессловесная, но именно поэтому необходимо требуется, чтобы его понимала и ценила тварь разумная.

Возвратимся к предложенному ныне Церковью хлебу. Возвышеннее священнодействий церковных мы ничего не знаем в мире, и вот мы видим, что среди таинств, жертвоприношений и молитвословий от имени Церкви с ее благословением и с ее молитвой нам раздается хлеб! К чему и почему делается это необычное раздаяние. Ответ на это не иначе может быть сделан и во всей силе осознан, как только в обществе любящих Господа Иисуса Христа, в обществе во имя Его тесно соединенных между собой учеников Христовых. Ежедневно по славном Воскресении Господа ученики его собирались вместе на общую трапезу и, наученные внезапным таинственным появлением Его и ядением перед ними в первый день, оставляли незанятым Его обычное на трапезе место, полагая перед ним хлеб. Можно представить, что это была за трапеза, преисполненная благоговения, умиления, богомыслия, веры, надежды и любви! Этот хлеб, остававшийся неприкосновенным, освящаемый и благословляемый невидимым присутствием Христа, был, есть и пребудет вовеки тот самый хлеб, или артос (как звали его на своем языке христиане первых времен), который мы получаем сегодня из рук служителей алтаря Господня. В нем нет ничего, вещественно преизбыточествующего перед обыкновенным хлебом, но он по преимуществу есть хлеб Христов: этого достаточно, чтобы мы приняли его с живым чувством радости, благодарности, любви и бесконечной приверженности ко Господу. Приходящего ко Мне не изгоню вон (Ин.6:37), — говорил Господь. А что же мы делаем, простирая руки к Его хлебу, как не к Нему грядем, Подателю жизни и всяких благ? Приими Христов хлеб, христолюбец, раздели радость апостолов, освяти им свою трапезу, сделай ее вечерей любви, а дом свой — сионской горницей и не сомневайся, что твой хлеб насущный обратится для тебя в пищу, пребьимающую в жизнь вечную (Ин.6:27).. Нужно ли часто и настоятельно напоминать человеку о его питании? К сожалению, до того редки примеры пренебрежения людей к своему столу, что это оказывается излишним. Кто, в самом деле, не был свидетелем того, какой незаслуженно важный вид большей частью придают на свете питанию, как если бы оно служило не средством только, а исключительной целью жизни? Что сказать о таком близоруком взгляде на человеческое назначение среди окружающего нас мира? Постыдно для владыки и повелителя неразумной жизни нисходить в круг ее и быть одно с ней, постыдно это для него и оскорбительно для Господа, поставившего человека владеть землей, а не быть обладаемым. Для христианина еще позорнее сделаться рабом пищи и пития. Его жительство — на небесах (Флп.3:20), где ни пьют, ни едят.

Как смотрел на питание Господь наш Иисус Христос, многократно освящавший Своим присутствуем трапезу человеческую, так должны смотреть и все, носящие имя христиан. Не хлебом одним будет жить человек, но всяким словом, исходящим из уст Божиих, — повторил Он однажды слова пророка Моисея в ответ искусителю (Мф.4:4. Втор.8:3). Ибо Царствие Божие не пища и питие (Рим.14:17);пи-ща не приближает нас к Богу: ибо, едим ли мы, ничего не приобретаем; не едим ли, ничего не теряем (1Кор.8:8), — возвещал языческому миру проповедник христианства.

Во-первых, излишество в пище, или объядение, которое само по себе есть уже насилие над человеческой природой, требующей насыщения, а не пресыщения. Трудное дело, конечно, указать меру насыщения. Однако же ее поймет всякий, кто в насыщении будет видеть одно утоление голода. Весьма опасно в этом случае руководствоваться слышимым иногда правилом житейским: «душа — мера». Душа действительно может и должна быть мерой, но только душа чистая, возвышенная над похотью. Душу можно приучить ко всякой мере, и даже к неумеренности. К стыду человечества, бывали в мире люди, которые считали честью для себя есть и пить как можно более и имели бесславное мужество приневоливать себя к тому, чтобы потом хвалиться своим невоздержанием. Может быть, существуют примеры похвальбы этим позорным делом и в наше время. И если сличить с ней Давидово лохваление о Боге (Пс.33:3), апостольское — о Христе и Крестом Господа нашего Иисуса Христа (Гал.6:14), то действительно о таких людях можно сказать, что для них Бог- чрево, а оттого и слава их в сраме, а потому и конец их должен быть погибель (Флп.3:19).

Во-вторых, пристрастие к услаждающему вкусу пи-Щи, или лакомство. В некотором отношении оно даже хуже позорного объядения. Ибо в том всё же видится потребность естества, хотя и грубо понимаемая, а в этом не видно ничего осмысленного и нравственного. Но можно подумать: для чего же Отец жизни и сообщил пище сладость, а человеку способность наслаждения, если лакомство недостойно человека? Для того, конечно, чтобы украшенному образом Творческим творению дать возможно большую полноту благ для возможно меньшего страдания на земле, а, верно, не для того, чтобы дать ему этим повод прилепиться к подаваемому и позабыть Дающего. Сам Бог, оказавший столько милостей Израилю, поразил смертью сластолюбцев, променявших манну на перепелов (Числ.11:33). Что же касается христианина, то для него всякая житейская сладость должна казаться жалкой и ничтожной перед бесконечной сладостью небесной пищи, ожидающей его во всеблаженном Царствии Иисуса Сладчайшего; должна казаться терпкой и горькой при мысли о страданиях и крестной смерти Сына Божия, принявшего ради нашего спасения горечь последнего уничижения и озлобления; должна казаться бесцельной и бесплодной в виду ожидающего наш состав неминуемого стихийного разрушения, чем уже окончательно обесславится и уничижится лакомство, неестественное для наследника жизни вечной. Пища для чрева, и чрево для пищи, — говорит апостол, — но Бог уничтожит и то и другое (1Кор.6:13).

Если вы воскресли со Христом, то ищите горнего… Ищите же прежде Царства Божия (Мф.6:33). Ибо Царствие Божие не пища и питие, но праведность и мир и радость во Святом Духе (Рим.14:17); ищите горнего, где Христос сидит одесную Бога (Кол.3:1). Невелик и не льстит вкусу тот укрух священного хлеба, который мы получаем сегодня из рук Церкви, но в нем есть внутреннее сокровенное обилие — благословение Божие и внутренняя, не ощутимая языком сладость — имя Господа Иисуса Христа, одесную Бога седящего, в честь, славу и память Которого предложен и освящен хлеб Пасхальный. Такого рода обилия и такого рода сладости свойственно христианину искать и во всякой другой пище. Через это он стяжает блаженную возможность насытиться немногим и удовольствоваться невкусной пищей, приобретет себе крепость тела и силу духа и найдет чем умерить и усладить всякую горечь жизни. Так. Но не надобно забывать, что мы имеем здесь дело с предметом самого страстного и ревнивого внимания некоторых людей — с тем, что в простоте своей они называют иногда жизнью. Привязанные к нему упорно своими попечениями, они нередко отказываются ради любимых привычек питания от самых настоятельных советов врачей в виду близкой и очевидной опасности. Склонят ли слух свой такие жизнелюбцы к тихим вещаниям Евангелия, указывающего им на отдаленную опасность в иной жизни? И в самом деле, не слышатся ли с разных сторон возносимые к Церкви жалобы детского малодушия на ее стеснительные постановления, на ее скучные и тяжелые и в то же время напрасные и будто бы вредные посты?

Пост именно к тому и направлен, чтобы не дать места в обществе христианском, с одной стороны, объядению, с другой — лакомству. Естественно поэтому, что он встречает себе в плоти и плотских помышлениях (Рим.8:7) заклятого врага, вооруженного и грубыми воплями нужды, и тонкими софизмами роскоши, и односторонними выводами науки. Если для последней всё равно, что вышнее, что нижнее, то есть и то и другое ей равно не нужны, для нее не существуют, то лучше христианину отказаться от такой науки. Но когда утонченная распущенность жизни ищет на месте уставов Церкви утвердить свой законоправильник понятий и взглядов, то ревнителю евангельского вышнего предстоит немало труда усовестить лукавнующий разум, иногда именем самого Евангелия попрекающий Церковь. Наконец, нужно ли что-нибудь говорить в ответ настойчивым требованиям нужды, неспособной внимать никакому внушению? Истинная нужда идет об руку с постом. Ей нет причины и повода быть недовольной им, ибо пост есть та же ну