Религия и наука

Семен Франк

Каково отно­ше­ние между рели­гией и наукой? Согла­симы ли они между собой? Может ли научно обра­зо­ван­ный и мыс­ля­щий чело­век иметь рели­ги­оз­ную веру?

Если поста­вить эти вопросы совре­мен­ному рус­скому обра­зо­ван­ному – или, вернее, полу­об­ра­зо­ван­ному – чело­веку (ибо под­линно обра­зо­ван­ных людей на свете мало), то на них после­дует быст­рый и реши­тель­ный отри­ца­тель­ный ответ. Прежде всего, быть может, най­дется немало людей, кото­рые, как бы они ни отно­си­лись к совет­ской власти и гос­под­ству­ю­щим ком­му­ни­сти­че­ским идеям в других обла­стях, в этом вопросе серьезно верят казен­ной док­трине, что рели­гия есть «опиум для народа», что она «выду­мана» «жре­цами» или «попами» для того, чтобы оду­ра­чить народ­ные массы, дер­жать их в пови­но­ве­нии и извле­кать из этого личные выгоды для касты свя­щен­ни­ков или вообще для гос­под­ству­ю­щих клас­сов. Серьезно спо­рить с таким взгля­дом нет ника­кой надоб­но­сти; он может быть опро­верг­нут в двух словах, и всякий хоть немного, но под­линно обра­зо­ван­ный чело­век знает, что такой взгляд есть одно­вре­менно плод и чудо­вищ­ного неве­же­ства, и жал­кого недо­мыс­лия. Исто­рия пока­зы­вает, что все народы мира, пер­во­быт­ные и грубые и самые куль­тур­ные, имеют рели­ги­оз­ные пред­став­ле­ния и рели­ги­оз­ную веру, в том числе и те народы, у кото­рых еще нет ника­кого деле­ния на классы или сосло­вия; что есть многие народы, у кото­рых вообще нет касты «жрецов» или свя­щен­ни­ков, но кото­рые вместе с тем глу­боко рели­ги­озны (напри­мер, хотя бы народы антич­ного мира). Словом, эле­мен­тар­ное исто­ри­че­ское обра­зо­ва­ние доста­точно, чтобы усмот­реть, что рели­ги­оз­ная вера никем созна­тельно не «выду­мана», а есть корен­ное, искон­ное свой­ство чело­ве­че­ского духа, что как у вся­кого народа есть какие-то, никем наро­чито не при­ду­ман­ные, а сами собой воз­ни­ка­ю­щие пред­став­ле­ния о добре и зле, о праве и нрав­ствен­но­сти, какие-то порядки семей­ной, хозяй­ствен­ной, обще­ствен­ной жизни, так у вся­кого народа есть какие-то рели­ги­оз­ные веро­ва­ния. А вдо­ба­вок к этому нужно лишь неболь­шое усилие ума, чтобы сооб­ра­зить, что для того, чтобы «попы» или «жрецы» могли что-нибудь вообще «выду­мать» и начать изго­тов­лять свой «опиум», они прежде всего должны суще­ство­вать; а суще­ство­вать они могут, лишь когда у народа уже есть рели­ги­оз­ная вера. Коротко говоря, при неко­то­рых зна­ниях и неко­то­рой сооб­ра­зи­тель­но­сти легко уви­деть, что люди, веря­щие, что рели­гия есть только способ оду­ра­че­ния народа, сами наив­ным обра­зом оду­ра­чены, под­да­лись гип­нозу неве­же­ствен­ных и бес­смыс­лен­ных слов.

Гораздо боль­шего вни­ма­ния и дей­стви­тельно серьез­ного обсуж­де­ния заслу­жи­вает другая сто­рона вопроса. Каково бы ни было про­ис­хож­де­ние и при­чины рели­ги­оз­ных веро­ва­ний, суще­ственно, в конце концов, только одно: в какой мере они могут при­тя­зать на истин­ность, можно ли про­дол­жать раз­де­лять их перед лицом науч­ного объ­яс­не­ния мира и жизни? И тут гос­под­ству­ю­щий отри­ца­тель­ный ответ на этот вопрос будет обос­но­вы­ваться при­бли­зи­тельно так. Рели­гия и наука суть два спо­соба объ­яс­не­ния одной и той же реаль­но­сти, именно: сущ­но­сти и про­ис­хож­де­ния мира, жизни, чело­века. Эти два объ­яс­не­ния резко между собой рас­хо­дятся, и потому, при­зна­вая одно, нельзя при­зна­вать дру­гого. Напри­мер, рели­ги­оз­ное пред­став­ле­ние о миро­зда­нии, где земля нахо­дится в центре, наверху, на небе, живет Бог и нахо­дится «рай» или «Цар­ство Небес­ное», а где-то внизу, под землей, нахо­дится «ад», – конечно, совер­шенно несо­гла­симо с науч­ным пред­став­ле­нием о бес­ко­неч­но­сти миро­зда­ния, о вра­ще­нии земли вокруг солнца и т. п. Рели­ги­оз­ное учение о сотво­ре­нии чело­века Богом несо­гла­симо с выво­дами эво­лю­ци­он­ного учения о срод­стве всего орга­ни­че­ского мира и о посте­пен­ном про­ис­хож­де­нии чело­века из низших орга­низ­мов. Рели­ги­оз­ное учение хри­сти­ан­ства, напри­мер о рож­де­нии Христа от Девы Марии, абсо­лютно несов­ме­стимо с самыми эле­мен­тар­ными био­ло­ги­че­скими дан­ными, и с их точки зрения есть совер­шен­ный и гру­бей­шей вздор. Или, говоря вообще: рели­гия на каждом шагу допус­кает чудеса, т.е. нару­ше­ния зако­нов при­роды, твердо уста­нов­лен­ных наукой. Словом, при­хо­дится всюду выби­рать между рели­ги­оз­ным и науч­ным взгля­дом на жизнь. А так как наука опи­ра­ется на точные дока­за­тель­ства, а рели­гия тре­бует от нас слепой веры, то в выборе не может быть коле­ба­ния. Рели­гия несов­ме­стима с наукой, и чем более чело­век научно обра­зо­ван, тем более он имеет осно­ва­ний отвер­гать как уста­ре­лое и опро­верг­ну­тое заблуж­де­ние рели­ги­оз­ную веру.

Это про­стое и типи­че­ское рас­суж­де­ние пред­став­ля­ется на первый взгляд совер­шенно неопро­вер­жи­мым, абсо­лютно убе­ди­тель­ным. Тем не менее мы утвер­ждаем, что оно не только не дока­за­тельно, а в корне ложно, что оно осно­вано на непо­ни­ма­нии как при­роды науки, так и при­роды рели­гии, и что чело­век, дей­стви­тельно научно про­ду­мы­ва­ю­щий этот вопрос, т. е. достиг­ший не туман­ного и попу­ляр­ного, а под­лин­ного науч­ного знания о сущ­но­сти как рели­гии, так и наука, должен прийти к прямо про­ти­во­по­лож­ному выводу.

Прежде чем дока­зать это систе­ма­ти­че­ски, обра­тим вни­ма­ние на сле­ду­ю­щий факт, кото­рый кос­венно может заста­вить усо­мниться в пра­виль­но­сти гос­под­ству­ю­щего пред­став­ле­ния об отно­ше­нии между рели­гией и наукой. Как с его точки зрения объ­яс­нить, что очень многие вели­чай­шие ученые, истин­ные творцы в обла­сти науч­ного знания – и, пожа­луй, даже боль­шин­ство из них – до конца жизни оста­ва­лись глу­боко и искренне веру­ю­щими людьми? Сошлемся на немно­гие, самые извест­ные при­меры (число кото­рых легко можно было бы допол­нить мно­же­ством других). Ньютон, открыв­ший законы дви­же­ния небес­ных тел, как бы раз­об­ла­чив­ший вели­чай­шую тайну миро­зда­ния, был веру­ю­щим чело­ве­ком и зани­мался бого­сло­вием. Вели­кий Пас­каль, гений мате­ма­тики, один из твор­цов новой физики, был не просто веру­ю­щим, но и хри­сти­ан­ским святым (хотя и не кано­ни­зи­ро­ван­ным) и одним из вели­чай­ших рели­ги­оз­ных мыс­ли­те­лей Европы. Творец всей совре­мен­ной бак­те­рио­ло­гии, мыс­ли­тель, глубже других про­ник­ший в тайну орга­ни­че­ской жизни, – Пастер был глу­боко рели­ги­оз­ной нату­рой. Даже Дарвин, учение кото­рого было потом исполь­зо­вано полу­у­че­ными для опро­вер­же­ния рели­гии, не только нико­гда не думал сам, что его учение о про­ис­хож­де­нии живот­ных видов и чело­века про­ти­во­ре­чит рели­гии, но, напро­тив, всю жизнь оста­вался искренне веру­ю­щим чело­ве­ком. Конечно, можно воз­ра­зить, что ученые бывают не всегда вполне после­до­ва­тельны в своих взгля­дах. Нельзя отри­цать, что часто так дей­стви­тельно бывает, что есть на свете много про­фес­си­о­наль­ных ученых, кото­рые при­дер­жи­ва­ются того, что было названо «двой­ной бух­гал­те­рией», т. е. что в своей лабо­ра­то­рии они не думают о рели­гии, а по вос­крес­ным празд­ни­кам, идя по при­вычке в цер­ковь, забы­вают о своей науке и в тече­ние всей своей жизни не удо­су­жи­ва­ются и не испы­ты­вают потреб­но­сти при­ве­сти в поря­док свое миро­воз­зре­ние. Но если это часто слу­ча­ется с орди­нар­ными, сред­ними уче­ными, кото­рые в своей жизни суть про­стые и подчас даже глу­по­ва­тые обы­ва­тели, то это объ­яс­не­ние совер­шенно не под­хо­дит к вели­ким, истинно гени­аль­ным твор­цам науки, к людям, для кото­рых науч­ный инте­рес есть вели­чай­шая страсть и цен­траль­ное суще­ство их лич­но­сти, о кото­ром они ни на мгно­ве­ние не могут забыть. Ска­зать о таких людях, что они только по недо­мыс­лию, по умствен­ной лени или робо­сти сов­ме­щают веру в науку с рели­ги­оз­ной верой, значит при­ду­мать объ­яс­не­ние в высшей сте­пени неправ­до­по­доб­ное. Несо­мненно, что если такие люди сов­ме­щали науч­ность с рели­ги­оз­но­стью, то они имели для этого какие-то глу­боко про­ду­ман­ные ими осно­ва­ния.

А теперь обра­тимся к суще­ству вопроса. Мы утвер­ждаем, в про­ти­во­по­лож­ность гос­под­ству­ю­щему мнению, что рели­гия и наука не про­ти­во­ре­чат и не могут про­ти­во­ре­чить одна другой по той про­стой при­чине, что они гово­рят о совер­шенно разных вещах, про­ти­во­ре­чие же воз­можно только там, где два про­ти­во­по­лож­ных утвер­жде­ния выска­зы­ва­ются об одном и том же пред­мете.

Выра­жая эту мысль, сна­чала, для боль­шей отчет­ли­во­сти, с неко­то­рым созна­тель­ным упро­ще­нием (кото­рое мы сейчас же далее испра­вим), мы можем ска­зать: наука изу­чает мир, рели­гия познает Бога. Поэтому истины одной так же мало могут про­ти­во­ре­чить исти­нам другой, как мало, напри­мер, аст­ро­но­ми­че­ские истины о стро­е­нии сол­неч­ной системы могут про­ти­во­ре­чить, скажем, эко­но­ми­че­скому учению о зако­нах денеж­ного обра­ще­ния.

Но поз­вольте – воз­ра­зят нам – ведь рели­гия своим уче­нием о Боге вместе с тем меняет пред­став­ле­ния веру­ю­щего о мире, жизни, чело­веке, т. е. о вещах, кото­рые изу­чает наука, поэтому пред­ло­жен­ное объ­яс­не­ние искус­ственно и совсем не устра­няет труд­но­сти.

Воз­ра­же­ние это имеет смысл, но оно не опро­вер­гает выстав­лен­ного нами утвер­жде­ния, а только застав­ляет нас несколько услож­нить его. Точнее надо ска­зать так: наука изу­чает мир и явле­ния, в нем про­ис­хо­дя­щие, без отно­ше­ния их к чему-либо иному; рели­гия же, позна­вая Бога, познает вместе с тем мир и жизнь в их отно­ше­нии к Богу. Поэтому, хотя и рели­гия и наука затра­ги­вают отча­сти одно и то же – мир и жизнь, но они берут эту реаль­ность в двух разных отно­ше­ниях и потому гово­рят все-таки не об одном и том же, а о совер­шенно разных вещах. Чтобы уяс­нить это, при­ве­дем пример соот­но­ше­ния неко­то­рых наук. Может ли гео­мет­рия про­ти­во­ре­чить физике? Каза­лось бы, стран­ный вопрос, на кото­рый можно отве­тить только отри­ца­тельно. Однако же гео­мет­рия гово­рит о точках, линиях, плос­ко­стях и раз­ви­вает о них целый ряд слож­ных учений, между тем как физик не может даже допу­стить суще­ство­ва­ния чего-либо подоб­ного. В самом деле, воз­можно ли суще­ство­ва­ние точек, как чего-то, не име­ю­щего ника­кого изме­ре­ния, – линий, име­ю­щих только длину, но не име­ю­щих ширины и тол­щины; плос­ко­стей, не име­ю­щих ника­кой тол­щины (или глу­бины)? Реально для физика суще­ствуют только тела, име­ю­щие сразу все три про­стран­ствен­ных изме­ре­ния. Самое про­стое наблю­де­ние и раз­мыш­ле­ние пока­зы­вает, что ни одна вообще гео­мет­ри­че­ская фигура в том смысле, в каком ее берет гео­мет­рия, в физи­че­ском мире не суще­ствует и суще­ство­вать не может, а суще­ствуют реаль­но­сти гораздо более слож­ные и несо­вер­шен­ные, чем те иде­аль­ные формы, о кото­рых гово­рит гео­мет­рия. Не есть ли гео­мет­рия наука о фик­циях, т. е., просто говоря, ложное знание? Бывали мыс­ли­тели, кото­рые серьезно так и думали (напри­мер, англий­ский фило­соф Юм). Но, конечно, это неверно. Дело объ­яс­ня­ется просто: гео­мет­рия есть учение о про­стран­ствен­ных формах как тако­вых в их отвле­че­нии от физи­че­ских пред­ме­тов, кото­рым они при­сущи, и в их прак­ти­че­ски недо­сти­жи­мой чистоте; физика же изу­чает тела и их кон­крет­ные формы, как они воз­можны и встре­ча­ются в мате­ри­аль­ных вещах. Обе науки изу­чают (отча­сти) одно и то же – формы тел, но берут их в двух разных отно­ше­ниях; поэтому их выводы не сов­па­дают, но и нисколько не про­ти­во­ре­чат друг другу. Что верно в отно­ше­нии иде­аль­ных, образ­цо­вых форм, взятых неза­ви­симо от кон­крет­ных тел, то неверно в отно­ше­нии тех же форм, как они опытно даны в физи­че­ских телах, И это совсем не делает гео­мет­рию фик­цией, реально ненуж­ной наукой, ибо в физи­че­ских телах, хотя лишь в при­бли­зи­тель­ном и иска­жен­ном виде, реально при­сут­ствуют иде­аль­ные формы, о кото­рых гово­рит гео­мет­рия; и всякий инже­нер знает, как реально важны и нужны гео­мет­ри­че­ские чер­тежи и отно­ся­щи­еся к ним истины.

Возь­мем теперь другой пример соот­но­ше­ния двух утвер­жде­ний. Допу­стим, что в вагоне еду­щего поезда вы обра­ща­е­тесь к вашему соседу с заяв­ле­нием: «Будьте добры сидеть спо­койно на месте и не дви­гаться бес­пре­рывно». Сосед оби­женно отве­чает вам: «Я сижу совер­шенно спо­койно на моем месте», на что вы в свою оче­редь воз­ра­жа­ете: «Как вы можете утвер­ждать, что вы оста­е­тесь на одном месте, когда вы на самом деле с боль­шой быст­ро­той едете вместе с ваго­ном?» Я думаю, вам угро­жает услы­шать, а может быть, и почув­ство­вать весьма вну­ши­тель­ный ответ вашего соседа, кото­рый решит, что вы изде­ва­е­тесь над ним. Но кто же, соб­ственно, прав? Оста­ется ли на самом деле ваш сосед на одном месте или он дви­жется? Конечно, оба правы: в отно­ше­нии вас и вагона ваш сосед не дви­га­ется с места, а в отно­ше­нии земли и всех пред­ме­тов вне вагона он дви­жется. Вот пример двух про­ти­во­по­лож­ных утвер­жде­ний как будто об одном пред­мете (о про­стран­ствен­ном пере­ме­ще­нии или покое дан­ного тела), кото­рые, однако, нисколько не про­ти­во­ре­чат одно дру­гому, потому что берут рас­смат­ри­ва­е­мое явле­ние в двух разных отно­ше­ниях или в отно­ше­ниях к разным пред­ме­там и, сле­до­ва­тельно, в сущ­но­сти гово­рят о разных вещах.

Этот пример вам поле­зен не просто как обра­зец воз­мож­ной вообще согла­си­мо­сти двух про­ти­во­по­лож­ных утвер­жде­ний. Он по самому своему содер­жа­нию очень помо­гает уяс­не­нию истин­ного соот­но­ше­ния между уче­ни­ями науки и рели­гии. Про­дол­жая эту ана­ло­гию, мы скажем: наука изу­чает отно­ше­ние и явле­ния, име­ю­щие место внутри вагона, в кото­ром мы все едем, остав­ляя совер­шенно в сто­роне отно­ше­ние этого вагона и его пас­са­жи­ров ко всему, что есть вне его; рели­гия же учит нас как раз тому, в каком отно­ше­нии мы, пас­са­жиры этого вагона, нахо­димся к той более широ­кой сфере, кото­рая окру­жает этот вагон и из кото­рой объ­яс­нимо его дви­же­ние как целого. Оба рода знания не про­ти­во­ре­чат друг другу, а вполне согла­симы между собой и оба нам оди­на­ково нужны.

А впро­чем, может быть, они не оди­на­ково нужны. При разных обсто­я­тель­ствах, в разные моменты и для разных людей то одно, то другое из этих знаний ока­жется гораздо нужнее про­ти­во­по­лож­ного. Если я еду без цели и без дела, просто чтобы про­ка­титься, то мне, пожа­луй, без­раз­лично, куда я еду и еду ли я вообще. Мне важно только найти себе в вагоне удоб­ное место, важно, чтобы мои соседи мне не мешали; я, может быть, ни разу не удо­су­жусь посмот­реть в окно вагона или спра­виться у кон­дук­тора, «где мы» и пора ли выле­зать; я все­цело буду занят или добы­ва­нием себе места спо­рами об этом с дру­гими пас­са­жи­рами, или бесе­дой с моими сосе­дями, или чте­нием. Но если я тороп­люсь по делу и помню, куда и зачем я еду, я буду с боль­шим вни­ма­нием и инте­ре­сом сле­дить за тем, куда я еду и где мне сле­зать, чем за всеми, даже самыми инте­рес­ными про­ис­ше­стви­ями, внутри вагона и из-за заботы об удоб­ном, месте в вагоне не поте­ряю из виду дви­же­ние самого вагона. Но ведь в конце концов – вся­кому из нас, даже празд­ному гуляке, где-то при­дется выле­зать; и рано или поздно при­дется вспом­нить, что едешь и куда-то при­е­хал. А кроме того, и во время пути бывают такие толчки, что невольно очнешься, вспом­нишь, что ты едешь, и даже против воли заин­те­ре­су­ешься, где ты нахо­дишься и что слу­чи­лось, т. е. в каком отно­ше­нии вагон нахо­дится к тому, что есть и дела­ется за его сте­нами.

Впро­чем, мы несколько отвлек­лись в сто­рону. В какой мере нужно то или другое знание, есть дело отча­сти вкуса, отча­сти даль­но­вид­но­сти. Сейчас нам важно другое: нам важно дока­зать, что оба рода знания – науч­ное и рели­ги­оз­ное – дей­стви­тельно не про­ти­во­ре­чат друг другу. Поста­ра­емся пока­зать это уже без всяких ана­ло­гий и про­ве­рить это общее утвер­жде­ние на кон­крет­ных при­ме­рах столк­но­ве­ния (мни­мого, согласно нашему тезису) между наукой и рели­гией.

Рас­кры­вая ана­ло­гию с ваго­ном, мы прежде всего утвер­ждаем, сле­до­ва­тельно, в общей форме сле­ду­ю­щее: наука берет мир как замкну­тую в себе систему явле­ний и изу­чает соот­но­ше­ния между этими явле­ни­ями вне отно­ше­ния мира как целого (а сле­до­ва­тельно, и каждой, даже малей­шей его части) к его выс­шему осно­ва­нию, к его пер­во­при­чине, к абсо­лют­ному началу, из кото­рого он про­изо­шел и на кото­ром он поко­ится. Рели­гия же познает именно отно­ше­ние мира, а сле­до­ва­тельно, и чело­века, к этой абсо­лют­ной пер­во­ос­нове бытия – к Богу, и из этого позна­ния чер­пает уяс­не­ние общего смысла бытия, кото­рый оста­ется вне поля зрения науки.

Наука как бы изу­чает сере­дину, про­ме­жу­точ­ный слой или отре­зок бытия в его внут­рен­ней струк­туре; рели­гия познает эту же сере­дину в ее отно­ше­нии к началу и концу, к целому бытия или к его целост­ной пер­во­ос­нове.

Возь­мем, напри­мер, рели­ги­оз­ное учение о про­ис­хож­де­нии чело­века и сопо­ста­вим его с науч­ным уче­нием. Если пони­мать их как два разных ответа на один и тот же вопрос, две разные теории одной и той же сферы явле­ний, то между ними, конечно, – без­вы­ход­ное про­ти­во­ре­чие. Но на самом деле это именно не так: оба учения гово­рят не об одном и том же, а о разном: наука – об отно­си­тель­ном «про­ис­хож­де­нии» чело­века, т. е. о био­ло­ги­че­ской пре­ем­ствен­но­сти его от иных, низших орга­низ­мов на более ранних ста­диях орга­ни­че­ской жизни (для про­стоты мы пред­по­ла­гаем здесь, что дар­ви­ни­сти­че­ская теория эво­лю­ции верна, хотя фак­ти­че­ски она суще­ственно поко­леб­лена в совре­мен­ной науке), рели­гия же – об абсо­лют­ном про­ис­хож­де­нии чело­века, т. е. об его про­ис­хож­де­нии из самого пер­во­на­чала бытия и об отно­ше­нии его к этому пер­во­на­чалу – Богу. Рели­гия утвер­ждает, что чело­век есть высшее, особое суще­ство, отлич­ное от всего живот­ного мира, что он сотво­рен Богом, как «образ и подо­бие Божие»; и та же рели­гия в своем учении о гре­хо­па­де­ний добав­ляет, что чело­век позд­нее (по тем или иным при­чи­нам) «пал», т. е. поте­рял чистоту своего боже­ствен­ного образа и сме­шался с миром низшей при­роды, под­чи­нился ему. Выра­жа­ясь попу­лярно, можно ска­зать, что рели­гия рас­кры­вает нам иную, более раннюю эпоху бытия чело­века, пред­ше­ство­вав­шую всей той орга­ни­че­ской эво­лю­ции, кото­рую изу­чает наука. Ибо эта эво­лю­ция уже пред­по­ла­гает гото­вое бытие мира и есть его исто­рия; рели­ги­оз­ное же учение гово­рит как бы о самом рож­де­нии мира и опи­сы­вает место и зна­че­ние чело­века в общем плане миро­вого бытия в самом его начале. Пред­ста­вим себе (после пере­жи­той нами рево­лю­ции это осо­бенно легко пред­ста­вить) неко­гда знат­ного дво­ря­нина или еще лучше – цар­ского сына, наслед­ника пре­стола, кото­рый в резуль­тате какой-то ката­строфы опу­стился мате­ри­ально и морально, нищен­ствует или тяже­лым трудом поден­щика зара­ба­ты­вает себе про­пи­та­ние. Про­ти­во­ре­чит ли его нынеш­нее жалкое состо­я­ние, его изно­сив­ше­еся платье, его тяжкий труд, его пороч­ность опу­стив­ше­гося чело­века, – про­ти­во­ре­чит ли длин­ная исто­рия его ски­та­ний и при­клю­че­ний в поис­ках луч­шего соци­аль­ного поло­же­ния и, может быть, мучи­тельно долгие попытки из нищен­ства выбиться в «люди» его цар­скому про­ис­хож­де­нию, его рож­де­нию во дворце, тому, что в его жилах и теперь течет цар­ская кровь и что он по-преж­нему питает – может быть, несбы­точ­ную, а может быть, и осу­ще­стви­мую – надежду неко­гда насле­до­вать цар­ство своего отца? Вы можете верить или не верить чело­веку, кото­рый, нахо­дясь в таком низком состо­я­нии, гордо утвер­ждает, что он цар­ский сын, но вы не можете отверг­нуть его утвер­жде­ния ссыл­кой на то, что оно «про­ти­во­ре­чит» досто­верно извест­ным вам нынеш­ним усло­виям его жизни. И вот, рели­гия именно и утвер­ждает, что каждый из нас, нищих или поден­щи­ков – слабых, бес­по­мощ­ных людей, предки кото­рых сме­ша­лись с живот­ным миром и (по учению Дар­вина) ока­за­лись в род­стве с обе­зья­нами, есть – по искон­ному своему про­ис­хож­де­нию и досто­ин­ству – цар­ский сын, наслед­ник вели­кого цар­ства. Вы можете этому верить или не верить, но вы не имеете права отвер­гать это ссыл­кой на научно уста­нов­лен­ную судьбу чело­века в составе орга­ни­че­ской эво­лю­ции мира.

Или, если рели­гия гово­рит, напри­мер, о «земном» и «небес­ном» мире, то она имеет в виду нечто совер­шенно иное, чем аст­ро­но­ми­че­ское учение о поло­же­нии земли в миро­зда­нии. Ибо «небо» рели­гии есть не види­мое нами и не аст­ро­но­ми­че­ское небо, а некий высший, иной мир, чув­ственно нам вообще недо­ступ­ный, а рас­кры­ва­ю­щийся лишь в особом, именно рели­ги­оз­ном опыте. Если вы нико­гда не имели, хотя бы в самой слабой форме, этого рели­ги­оз­ного опыта, если ваша душа нико­гда не чув­ство­вала – ни в минуту смерти близ­кого, люби­мого чело­века, ни в минуту соб­ствен­ной смер­тель­ной опас­но­сти или вели­чай­ших нрав­ствен­ных потря­се­ний, – что види­мый нами мате­ри­аль­ный мир есть еще не все, что вообще есть, что есть какие-то иные, редко дости­жи­мые нам, но в этих дости­же­ниях оче­вид­ные высшие про­светы – то вы, конечно, будете отвер­гать это рели­ги­оз­ное учение о «небес­ном» мире. Но во всяком случае нелепо гово­рить, что вера в иной мир про­ти­во­ре­чит исти­нам аст­ро­но­мии; это так же нелепо, как гово­рить, что учение о без­гра­нич­но­сти Все­лен­ной про­ти­во­ре­чит «види­мой» нами замкну­то­сти гори­зонта.

Или возь­мем наме­ренно самое пара­док­саль­ное, «про­ти­во­ре­ча­щее» не только науке, но и «здра­вому смыслу» учение – напри­мер, догмат хри­сти­ан­ской веры о непо­роч­ном рож­де­нии Иисуса Христа девой Марией. Вы можете сколько угодно цини­че­ски улы­баться и высме­и­вать «бес­смыс­лен­ность» и «неле­пость» этой веры; вы можете также доб­ро­со­вестно и серьезно ска­зать, что вы не в силах пове­рить этому – это ваше право. Но вы не имеете права ска­зать, что это учение про­ти­во­ре­чит науч­ным данным био­ло­гии. Дело очень просто: если бы хри­сти­ан­ское учение утвер­ждало, что Мария силою своей соб­ствен­ной при­роды, с помо­щью одних только жен­ских функ­ций и орга­нов своего тела без уча­стия мужа родила ребенка, то это было бы дей­стви­тельно неле­по­стью и дей­стви­тельно про­ти­во­ре­чило бы эле­мен­тар­ным выво­дам или наблю­де­ниям био­ло­гии. Но ведь учение это утвер­ждает совсем иное: оно утвер­ждает, что на Марию сошел Святой Дух, что само Боже­ство сотво­рило себе чело­ве­че­ское тело в ее чреве. Вам кажется это неве­ро­ят­ным? Я не буду сейчас об этом спо­рить и укажу только, что и рели­гия не утвер­ждает, что этот факт есть что-то обыч­ное и есте­ствен­ное; она, напро­тив, утвер­ждает, что это слу­чи­лось лишь одна­жды, что это есть собы­тие неслы­хан­ное и чудес­ное, выхо­дя­щее из ряда всех есте­ствен­ных, обыч­ных и посто­ян­ных явле­ний чело­ве­че­ской жизни. Но при чем тут «данные био­ло­гии»? Био­ло­гия учит о рож­де­нии орга­низ­мов в порядке посто­ян­ных, при­род­ных усло­вий; но био­ло­гия ничего не гово­рит о том, что слу­чи­лось, когда в дело вме­ши­ва­ется само Боже­ство, когда Святой Дух низой­дет на избран­ное им тело святой жен­щины. Она не утвер­ждает, но и не отри­цает ни самой воз­мож­но­сти такого вме­ша­тель­ства Боже­ства, ни тех или иных его послед­ствий – просто потому, что она есть био­ло­гия, а не тео­ло­гия, учение о при­род­ных орга­низ­мах и при­род­ных усло­виях их жизни, а не учение о сверх­при­род­ном Боже­стве, его силах и воз­мож­но­стях.

И теперь мы можем, вместо отдель­ных при­ме­ров, обра­титься к рас­смот­ре­нию основ­ного «про­ти­во­ре­чия» между рели­гией и наукой, кото­рое обычно усмат­ри­ва­ется в рели­ги­оз­ной вере в чудеса, несов­ме­сти­мые с науч­ной исти­ной о стро­гой зако­но­мер­но­сти всех явле­ний при­роды. Конечно, воз­можна рели­ги­оз­ность и без веры в чудеса, и совре­мен­ный т. наз. «обра­зо­ван­ный» чело­век, поскольку он вообще при­ем­лет рели­гию, часто ищет такой рели­гии, очи­щен­ной от «суе­вер­ного» допу­ще­ния чудес. Но нужно честно при­знать, что насто­я­щая, горя­чая и глу­бо­кая вера всегда свя­зана с верой в чудеса. Ведь в сущ­но­сти всякая молитва – а какая же рели­ги­оз­ность воз­можна без молитв – есть просьба к Боже­ству о его вме­ша­тель­стве в жизнь, т. е., в конеч­ном счете, мольба о чуде. Рели­ги­оз­ный чело­век верует, что он нахо­дится под посто­ян­ным води­тель­ством Бога; и если он усмат­ри­вает волю Божию и в сцеп­ле­нии явле­ний, обу­слов­лен­ных есте­ствен­ными при­чи­нами, то он не может отка­заться и от мысли, что если Бог захо­чет, то Он всегда может и изме­нить есте­ствен­ный ход собы­тий, т. е. сотво­рить чудо. Я очень хорошо знаю, какие глу­боко вко­ре­нен­ные при­вычки мысли мешают совре­мен­ному чело­веку верить в чудо; я пони­маю, что нужно уже иметь очень твер­дую и очень горя­чую веру, чтобы, не боясь пока­заться смеш­ным, не боясь про­ти­во­ре­чить всему, что при­нято думать среди «обра­зо­ван­ных» людей, испо­ве­дать свою веру в воз­мож­ность чуда. И я никого не ста­ра­юсь убе­дить, что чудеса дей­стви­тельно бывают. Я утвер­ждаю только, что ника­кая наука и ника­кая науч­ность не опро­вер­гает и не может опро­вер­гать воз­мож­ность чудес.

Прин­ци­пи­ально дело тут обстоит тоже необык­но­венно просто. Под чудом разу­ме­ется непо­сред­ствен­ное вме­ша­тель­ство высших, боже­ствен­ных сил в ходе явле­ний – вме­ша­тель­ство, при­во­дя­щее к такому резуль­тату, кото­рый невоз­мо­жен при дей­ствии только есте­ствен­ных, при­род­ных сил. Но наука, изу­ча­ю­щая зако­но­мер­но­сти именно только есте­ствен­ных, внут­рен­них сил при­роды, именно потому ничего не гово­рит о воз­мож­но­сти или невоз­мож­но­сти чуда. И, с другой сто­роны, воз­мож­ность чуда совсем не «нару­шает» уста­нов­лен­ных наукой зако­нов при­роды; ибо чудо вовсе не пред­по­ла­гает изме­не­ния дей­ствия сил самой при­роды; в его лице лишь утвер­жда­ется, что воз­можно вме­ша­тель­ство новой и совер­шенно ино­род­ной силы и что при дей­ствии этой допол­ни­тель­ной силы общий итог будет иной, чем при дей­ствии одних лишь при­род­ных сил. Дело, оче­видно, в том, что наука познает при­роду как некую замкну­тую систему сил или явле­ний; она совсем не утвер­ждает, что при­рода дей­стви­тельно есть абсо­лютно замкну­тая система, что вне ее нет ника­ких иных сил, кото­рые могли бы в нее втор­гаться; она только огра­ни­чи­ва­ется позна­нием внут­рен­них вза­и­мо­от­но­ше­ний в при­роде, так как только такое позна­ние есть ее соб­ствен­ное дело, и потому она ровно ничего не гово­рит ни о воз­мож­но­сти, ни о невоз­мож­но­сти чудес.

Чтобы уяс­нить логи­че­ское соот­но­ше­ние, возь­мем ана­ло­гич­ный пример из обла­сти соот­но­ше­ний между самими явле­ни­ями при­роды и их ком­плек­сами. Меха­ника Гали­лея учит, что все тела, неза­ви­симо от их удель­ного веса, падают на землю с оди­на­ко­вой быст­ро­той и уско­ре­нием; «про­ти­во­ре­чит» ли этому закону обще­из­вест­ный факт, что пушинка падает на землю гораздо мед­лен­нее, чем желез­ная гиря, или что в воде дерево совсем не падает? «Нару­ша­ется» ли этот закон тем, что аэро­план вообще не падает, а спо­со­бен поды­маться вверх и лететь над землей? Оче­видно, нет. Ибо закон Гали­лея, подобно всем зако­нам при­роды, содер­жит мол­ча­ли­вую ого­ворку: «при прочих равных усло­виях» или «если отвлечься от всяких посто­рон­них вли­я­ний». Отвле­ченно уста­нов­лен­ное соот­но­ше­ние между землей и телом, ею при­тя­ги­ва­е­мым, нисколько не нару­ша­ется, и лишь кон­крет­ный итог явле­ний видо­из­ме­ня­ется или услож­ня­ется от вме­ша­тель­ства новой, еще не учтен­ной в законе, посто­рон­ней силы: в первом случае – силы сопро­тив­ле­ния воз­духа или воды, во втором – силы мотора, застав­ля­ю­щей про­пел­лер вра­щаться и вре­зы­ваться в воздух. Мето­до­ло­ги­че­ски совер­шенно так же дело обстоит и с тем видо­из­ме­не­нием хода явле­ний, кото­рое имеет место при чуде, с той только раз­ни­цей, что там допол­ни­тель­ной, изме­ня­ю­щей общий эффект силой явля­ется уже не другая сила при­роды, а сверх­при­род­ная сила. Если Хри­стос, как пере­дает Еван­ге­лие, ходил по воде, как по земле, то этот факт так же мало «нару­шает» закон тяго­те­ния, как и факт полета аэро­плана над землей или пла­ва­ния в воде тела, более лег­кого, чем вода. Только в послед­них слу­чаях дей­ствие закона тяго­те­ния, не будучи «нару­шено», пре­воз­мо­га­ется силой мотора или сопро­тив­ле­нием воды, а в первом случае оно совер­шенно так же пре­воз­мо­га­ется силою боже­ствен­ной лич­но­сти Христа. Если чело­век выздо­рав­ли­вает от смер­тель­ной болезни после горя­чей молитвы к Богу (своей или чужой), то это чудо так же мало «нару­шает» уста­нов­лен­ное меди­ци­ной есте­ствен­ное тече­ние болезни, как мало его нару­шает удач­ное опе­ра­тив­ное вме­ша­тель­ство врача: только в послед­нем случае болезнь пре­кра­ща­ется через меха­ни­че­ское изме­не­ние ее усло­вий, а в первом – через воз­дей­ствие на эти усло­вия высшей боже­ствен­ной силы.

Но в том-то и дело, воз­ра­зят нам, что наука допус­кает видо­из­ме­не­ние явле­ний при­роды дру­гими мате­ри­аль­ными или вообще при­род­ными же силами, но не допус­кает их видо­из­ме­не­ния какими-то «духов­ными», «сверх­при­род­ными», «боже­ствен­ными» силами. Это воз­ра­же­ние, столь есте­ствен­ное для боль­шин­ства совре­мен­ных людей, заклю­чает в себе даже не одно, а два недо­ра­зу­ме­ния. Что каса­ется дей­стви­тель­ной науки, то нельзя ска­зать, что она «не допус­кает» вме­ша­тель­ства сверх­при­род­ных сил; она только не зани­ма­ется их изу­че­нием и отвле­ка­ется от них, как бы игно­ри­рует их. Наука, как ука­зано, зани­ма­ется изу­че­нием соот­но­ше­ния между явле­ни­ями или силами при­роды; вполне есте­ственно, что, заня­тая этим своим соб­ствен­ным делом, она не услож­няет своей задачи еще рас­смот­ре­нием тех ино­род­ных дей­ствий, кото­рые могут иметь место при вме­ша­тель­стве сверх­при­род­ных сил; это так же есте­ственно, как есте­ственно, что, напри­мер, архи­тек­тор, строя дом, при обсуж­де­нии его устой­чи­во­сти и проч­но­сти думает только об обыч­ных, есте­ствен­ных раз­ру­ши­тель­ных силах, но не о бом­бар­ди­ровке из тяже­лых орудий. Поэтому также вполне есте­ственно, что наука, встре­ча­ясь с каким-нибудь новым, неожи­дан­ным явле­нием, прежде всего ста­ра­ется отыс­кать, не есть ли оно дей­ствие каких-либо не заме­чен­ных ею раньше при­род­ных же причин, и потому не сразу верит в налич­ность чуда, и в этом смысле в пре­де­лах своей ком­пе­тен­ции «не допус­кает» чуда; это так же есте­ственно, как то, что, напр., судья низшей инстан­ции, встре­ча­ясь с утвер­жде­нием, что дело ему непод­судно, так как оно отно­сится к ком­пе­тен­ции высшей инстан­ции (напри­мер, есть не про­стое уго­лов­ное, а поли­ти­че­ское дело), обязан прежде всего про­ве­рить, так ли это и не исчер­пы­ва­ется ли все-таки дело при­зна­ками, опре­де­ля­ю­щими его под­суд­ность низшей инстан­ции; если такого судью обви­нят на этом осно­ва­нии в пре­вы­ше­нии власти, в отри­ца­нии вообще высших инстан­ций, то это будет совер­шенно неосно­ва­тельно и неспра­вед­ливо. Точно так же посту­пает и истин­ная наука. При­сту­пая к каж­дому явле­нию, она гово­рит: я прежде всего должна посмот­реть, не ока­жется ли оно под­ве­дом­ственно мне, т. е. не смогу ли я его объ­яс­нить; и я отка­жусь от своих при­тя­за­ний только после доб­ро­со­вест­ной и все­сто­рон­ней его про­верки. Но истин­ная наука всегда сво­бодна от при­тя­за­ния на все­мо­гу­ще­ство, на неогра­ни­чен­ное свое еди­но­дер­жа­вие и потому не содер­жит отри­ца­ния воз­мож­но­сти дей­ствия сверх­при­род­ных сил, не вхо­дя­щих в ее ком­пе­тен­цию. Напро­тив, как мы уже видели, в лице вели­чай­ших своих пред­ста­ви­те­лей, обла­да­ю­щих рели­ги­оз­ной верой, она фак­ти­че­ски при­знает эту воз­мож­ность. Более того: неко­то­рые глу­бо­кие мыс­ли­тели, и притом совсем не руко­вод­ству­ясь инте­ре­сами оправ­да­ния веры, захо­дили в своем огра­ни­че­нии уни­вер­саль­но­сти зако­нов при­роды гораздо дальше, чем то, что пред­по­ла­га­ется в этом рас­суж­де­нии нами. Так, Лейб­ниц, соеди­няв­ший глу­бо­чай­шую логи­че­скую про­ни­ца­тель­ность с уни­вер­саль­ной уче­но­стью, утвер­ждал, что законы при­роды суть не что иное, как «при­вычки при­роды», т. е. неко­то­рый, только вре­менно нала­див­шийся ее поря­док, измен­чи­вость кото­рого мы прин­ци­пи­ально обя­заны допу­стить. Скеп­тик и пози­ти­вист Юм, чуждый всякой рели­ги­оз­ной веры, утвер­ждал, что мы не имеем ника­ких науч­ных или логи­че­ских осно­ва­ний верить в неиз­мен­ность наблю­дав­ше­гося доселе порядка явле­ний – что из того, что солнце в тече­ние многих тыся­че­ле­тий или сотен тыся­че­ле­тий еже­дневно всхо­дит, еще совсем не сле­дует, что оно непре­менно взой­дет и завтра.

Дей­стви­тельно отри­цает воз­мож­ность чудес, т. е. сверх­при­род­ных или духов­ных сил (здесь мы пере­хо­дим к разъ­яс­не­нию вто­рого недо­ра­зу­ме­ния) не наука как тако­вая, а лишь особая, вне­на­уч­ная вера, особое миро­со­зер­ца­ние, кото­рое неве­же­ствен­ные или полу­об­ра­зо­ван­ные люди при­пи­сы­вают самой науке и кото­рому дей­стви­тельно под­вер­жены отдель­ные ученые, но кото­рое не имеет ничего общего с наукой, а есть именно слепая, без­от­чет­ная вера; мы разу­меем мате­ри­а­лизм или нату­ра­лизм. Мате­ри­а­лизм отри­цает вообще суще­ство­ва­ние духов­ных начал и сил; нату­ра­лизм утвер­ждает, что во всяком случае все силы, обна­ру­жи­ва­ю­щи­еся в мире, дей­ствуют как слепые силы при­роды, и не допус­кает ника­ких сверх­при­род­ных и разумно дей­ству­ю­щих сил.

Вот тут мы добра­лись, нако­нец, до основ­ного сме­ще­ния поня­тий, кото­рое кро­ется в столь рас­про­стра­нен­ном и с такой реши­тель­но­стью выска­зы­ва­е­мом утвер­жде­нии о про­ти­во­ре­чии между рели­гией и наукой: вместо науки в нем соб­ственно разу­ме­ется миро­со­зер­ца­ние нату­ра­лизма (вклю­чая в него и мате­ри­а­лизм). Между наукой в под­лин­ном смысле, име­ю­щей своей зада­чей хотя и вели­кое, но вместе и скром­ное дело иссле­до­ва­ния порядка соот­но­ше­ний в явле­ниях при­роды, и рели­гией как отно­ше­нием чело­века к сверх­при­род­ным, высшим силам и нача­лам жизни, нет и не может быть ника­кого про­ти­во­ре­чия, как это доста­точно нами разъ­яс­нено. Но есть дей­стви­тель­ное и неустра­ни­мое про­ти­во­ре­чие между нату­ра­лиз­мом (вклю­чая мате­ри­а­лизм) и рели­ги­оз­ной верой, между миро­со­зер­ца­нием, утвер­жда­ю­щим, что все бытие исчер­пы­ва­ется сле­пыми (или даже мате­ри­аль­ными) сти­хий­ными силами при­роды, и миро­со­зер­ца­нием, утвер­жда­ю­щим за пре­де­лами «при­роды» силы иного, духов­ного или разум­ного порядка и допус­ка­ю­щим их дей­ствие в мире. И корень всей ошибки в том, что наука отож­деств­ля­ется мно­гими с нату­ра­лиз­мом (или мате­ри­а­лиз­мом), что многим полу­об­ра­зо­ван­ным людям кажется, будто быть ученым и зна­ю­щим-значит быть сто­рон­ни­ком нату­ра­лизма (или мате­ри­а­лизма), значит питать гордую уве­рен­ность, что на свете нет ничего, кроме слепых сил при­роды, и допу­ще­ние чего-либо иного пре­зи­рать, как неве­же­ствен­ное суе­ве­рие и пред­рас­су­док.

И очень легко понять, как про­ис­хо­дит это недо­ра­зу­ме­ние, это, по суще­ству, столь неле­пое сме­ще­ние поня­тий. Когда чело­век гово­рит: «Я не верю утвер­жде­ниям рели­гии, потому что они про­ти­во­ре­чат исти­нам науки», то он, соб­ственно, хочет ска­зать: «Я не верю утвер­жде­ниям рели­гии, потому что я верю только в науку, т.е. я верю, что кроме науч­ных истин ника­ких других нет, ибо нет ника­кой обла­сти бытия за пре­де­лами той дей­стви­тель­но­сти, кото­рую познает наука». Вера в еди­но­дер­жа­вие и уни­вер­саль­ность науч­ного знания, осно­ван­ная на вере в реаль­ность одного только эмпи­ри­че­ского, чув­ствен­ного бытия, неза­метно сме­ши­ва­ется с верой в выводы науч­ного знания и при­ни­ма­ется за нее, тогда как по суще­ству она не имеет с послед­ней ничего общего. Отсюда рож­да­ется мнение, что «наука» про­ти­во­ре­чит рели­гии, тогда как в дей­стви­тель­но­сти ей про­ти­во­ре­чит только идо­ло­по­клон­ство перед наукой, идо­ло­по­клон­ство, в кото­ром самом нет ни грана науч­но­сти и кото­рого не раз­де­ляют люди, про­ник­ну­тые под­лин­ным науч­ным духом.

Итак, прежде всего совер­шенно оче­видно, что нату­ра­лизм, а тем паче мате­ри­а­лизм совсем не сов­па­дает с наукой, а есть сам некая, хотя и отри­ца­тель­ная по содер­жа­нию вера, кото­рая научно не может быть дока­зана и с наукой не имеет ничего общего. Одни верят, что мир суще­ствует не сам собой, а уко­ре­нен в чем-то высшем и абсо­лют­ном, что разум и добро суть не выдумки, а лучи дохо­дя­щего до нас из абсо­лют­ного пер­во­ис­точ­ника бытия, и что чело­век с его меч­тами и надеж­дами имеет право не чув­ство­вать себя оди­но­ким и поки­ну­тым в хаосе мерт­вых сил при­роды. Другие, напро­тив, верят, что этот хаос есть един­ствен­ная реаль­ность, что в мире нет ничего, кроме бес­смыс­лен­ного столк­но­ве­ния слепых частиц мате­рии, что чело­век не только цели­ком во власти этого бес­смыс­лен­ного вихря, но сам есть все­цело его порож­де­ние и часть и что все его мечты, его жажда сча­стья, его любовь к добру и отвра­ще­ние к злу, его иска­ние разума и истины суть лишь жалкие иллю­зии, обман­чи­вые искорки, по слепым зако­нам при­роды заго­ра­ю­щи­еся и поту­ха­ю­щие в тех ком­плек­сах атомов, кото­рые назы­ва­ются «чело­ве­че­ским мозгом». Кто это раз сознал до конца, с полной серьез­но­стью и умствен­ной ответ­ствен­но­стью, тот знает, что ему при­хо­дится выби­рать не между «рели­гией» и «наукой», а только между верой в Бога, в добро и разум‑и верой же в то, что Досто­ев­ский назы­вал «дья­во­ло­вым воде­ви­лем». И тот, кто это сознал, пони­мает также, как непро­хо­димо глупо, на каком почти иди­о­ти­че­ском недо­мыс­лии осно­вано ходя­чее убеж­де­ние, что чело­век, отверг­нув рели­гию, с помо­щью разум­ного науч­ного знания и своего сво­бод­ного стрем­ле­ния к совер­шен­ству утвер­дит на земле все­об­щее сча­стье, разум­ный и спра­вед­ли­вый поря­док и станет вообще хозя­и­ном своей соб­ствен­ной жизни. Кто это сде­лает? Малень­кий, жалкий комо­чек миро­вой грязи, ничем прин­ци­пи­ально не отли­ча­ю­щийся от всего осталь­ного мира, побе­дит и при­ве­дет в поря­док чудо­вищ­ные кос­ми­че­ские силы всей миро­вой грязи? И что это вообще значит-для миро­вой грязи и пыли-“справедливый» и «разум­ный» поря­док! Она есть так, как она есть, она от века кру­тится, частицы ее сли­па­ются и раз­ли­па­ются, и те ее комочки, кото­рые назы­ва­ются «людьми», от века дерутся между собой, пожи­рают друг друга, в поло­жен­ный срок дохнут и раз­ла­га­ются, сли­па­ясь с осталь­ной миро­вой грязью и пылью, и «дья­во­лов воде­виль» либо не имеет конца, как не имеет начала, либо кон­чится, когда вихрь грязи и пыли уля­жется сам собой в мерт­вой непо­движ­но­сти. И откуда это «сво­бод­ное стрем­ле­ние к совер­шен­ство­ва­нию» в комочке грязи, все­цело под­чи­нен­ном слепым силам, и что оно такое, как не жалкая иллю­зия, роко­вым обра­зом воз­ни­ка­ю­щая, как какая-то лихо­радка в сером кор­ко­вом веще­стве мозга? Стадо обе­зьян, научив­шихся ходить на задних ногах и оде­ваться в платье, в упо­е­нии собой поет хором: «достиг­нем мы осво­бож­де­нья – своею соб­ствен­ной рукой». Какое жалкое, смеш­ное зре­лище! Да ведь первый ливень раз­го­нит этих обе­зьян, заста­вит их выть от холода и страха, и ничего они не «достиг­нут», кроме того, что подох­нут, как дохнет в поло­жен­ный срок все на свете, и миро­вой вихрь из их костей и праха родит новых обе­зьян, кото­рые снова будут гор­ла­нить свои песни, пока в свою оче­редь не подох­нут.

Нет, кто не только бол­тает про свое ува­же­ние к науке, а кто дей­стви­тельно про­ник­нут духом, обра­зу­ю­щим суще­ство науки,-духом умствен­ной чест­но­сти и умствен­ного бес­стра­шия, готов­но­сти до конца про­ду­мы­вать свои мысли, не пря­чась ни от каких выво­дов, если они логи­че­ски необходимы,-тот скоро придет к неот­ра­зи­мому убеж­де­нию. Одно из двух: либо нужно пове­рить, что, кроме вихря миро­вой грязи и пыли, есть еще что-то на свете, есть миро­вой Разум и миро­вая Правда, на кото­рые может опе­реться чело­век в своих иска­ниях и надеж­дах, либо же оста­ется верить только в «дья­во­лов воде­виль», и тогда чело­веку не на что наде­яться, и един­ствен­ное, что оста­ется чело­веку, есть или тупая покор­ность бес­смыс­лен­ной судьбе, или само­убий­ство.

Но, скажут нам, как ни необ­хо­дим этот печаль­ный вывод, он совсем не убеж­дает нас в истин­но­сти рели­ги­оз­ной веры и в лож­но­сти мате­ри­а­лизма и нату­ра­лизма. Напро­тив, то же самое бес­стра­шие мысли тре­бует, чтобы мы не веро­вали ни во что, что не дока­зано и не обна­ру­жено воочию, и, сле­до­ва­тельно, мы обре­чены, как бы тра­гично это ни было, не при­зна­вать ничего, кроме чув­ствен­ной, эмпи­ри­че­ской реаль­но­сти, кото­рая есть неустра­ни­мый факт, и все осталь­ное счи­тать пустой мечтой, необя­за­тель­ной для нашего разума. В задачу насто­я­щей книжки не входит поло­жи­тель­ное обос­но­ва­ние истин­но­сти рели­гии; это-боль­шая тема, кото­рой, в сущ­но­сти говоря, посвя­щена вся фило­со­фия. Ибо вся фило­со­фия, осо­знав­шая сама себя и свой пред­мет-начи­ная от древ­них гре­че­ских муд­ре­цов Герак­лита, Сократа и Пла­тона и кончая новей­шей фило­со­фией наших дней-есть рели­ги­оз­ная фило­со­фия, отыс­ка­ние и разум­ное обос­но­ва­ние духов­ных пер­во­ос­нов бытия. (Неда­ром все ате­и­сты и мате­ри­а­ли­сты так нена­ви­дят фило­со­фию и боятся ее, хотя и скры­вают свой страх и нена­висть под маской пре­зре­ния.) Но одно кос­вен­ное обос­но­ва­ние может быть здесь при­ве­дено – через усмот­ре­ние логи­че­ской про­ти­во­ре­чи­во­сти мате­ри­а­лизма и нату­ра­лизма.

Впро­чем, раз­би­рать мате­ри­а­лизм нет осо­бен­ной надоб­но­сти. Кто не верит на слово ходя­чим улич­ным идеям (или, вернее, словам) и хоть немного фило­соф­ски Обра­зо­ван, тот должен знать, что мате­ри­а­лизм – убеж­де­ние, что, кроме мате­рии, в мире ничего нет – есть бес­смыс­лен­ное учение, давным-давно опро­верг­ну­тое, учение, о кото­ром наука уже пере­стала даже гово­рить. При сколько-нибудь отчет­ли­вом опре­де­ле­нии поня­тий все мате­ри­а­ли­сти­че­ские утвер­жде­ния, вроде того, что «пси­хи­че­ского совсем не суще­ствует» или «что созна­ние есть про­дукт мате­рии» и т. п., раз­об­ла­ча­ются как явные недо­мыс­лия, с кото­рыми науке, опи­ра­ю­щейся на факты и ясные логи­че­ские поня­тия, просто нечего делать. Да и ни один ува­жа­ю­щий себя ученый не будет уже теперь назы­вать себя мате­ри­а­ли­стом. Впро­чем, нельзя отри­цать, что ряд других утвер­жде­ний, про­из­вод­ных от мате­ри­а­лизма или наве­ян­ных им, часто еще отрав­ляет созна­ние и научно обра­зо­ван­ных людей. Нам нет, однако, нужды спе­ци­ально зани­маться мате­ри­а­лиз­мом, ибо он есть лишь самая резкая и урод­ли­вая форма нату­ра­лизма, и поэтому опро­вер­же­ние нату­ра­лизма тем самым уни­что­жает и вся­че­ский мате­ри­а­лизм.

С другой сто­роны, здесь нам не нужно пус­каться в слож­ные обсуж­де­ния утвер­жде­ний нату­ра­лизма по суще­ству; доста­точно пока­зать чисто фор­мально то внут­рен­нее про­ти­во­ре­чие, кото­рое ему при­суще и кото­рое делает его учение бес­смыс­лен­ным. Дело обстоит очень просто. Нату­ра­лизм утвер­ждает, что миро­вое бытие исчер­пы­ва­ется сово­куп­но­стью слепых сти­хий­ных сил при­роды и что и чело­ве­че­ское созна­ние, чело­ве­че­ский разум, совесть, все чело­ве­че­ские поня­тия и идеи, подобно всему осталь­ному, суть лишь резуль­тат миро­вой эво­лю­ции. Но нату­ра­лизм, подобно вся­кому вообще учению или утвер­жде­нию, пре­тен­дует сам на истин­ность, считая себя тео­рией, разумно обос­но­ван­ной, а все, что ему про­ти­во­ре­чит, напри­мер рели­ги­оз­ное созна­ние,- заблуж­де­нием. Сле­до­ва­тельно, нату­ра­лизм верит в абсо­лют­ное раз­ли­чие между исти­ной и заблуж­де­нием, между разум­ной и дока­зан­ной мыслью и бес­смыс­ли­цей. Но как воз­можно для чело­века уста­но­вить, где истина и где ложь, и как воз­можно даже само поня­тие «истины» и «разум­но­сти», если все на свете, в том числе и чело­ве­че­ская мысль, есть только про­дукт слепых сил при­роды и не имеет ника­кого выс­шего зна­че­ния? Ведь если чело­ве­че­ская мысль есть только, так ска­зать, искорка, вспы­хи­ва­ю­щая в чело­ве­че­ском мозгу на осно­ва­нии неко­то­рых при­род­ных свойств мозга, и чело­ве­че­ское раз­ли­чие между исти­ной и заблуж­де­нием есть тоже только есте­ствен­ное свой­ство или есте­ственно воз­ни­ка­ю­щая мысль в чело­ве­че­ском созна­нии, то оно не имеет боль­шего зна­че­ния, чем раз­ли­чие между «при­ят­ным» и «непри­ят­ным», «вкус­ным» и «невкус­ным». Чело­век так устроен, что имеет такие-то пред­став­ле­ния; и он так устроен, что одним из этих пред­став­ле­ний он «верит» (испы­ты­вает к ним чув­ство или настро­е­ние дове­рия) и назы­вает их «истин­ными», другим – не верит и потому назы­вает их «лож­ными». Откуда мы можем знать, что одни из этих пред­став­ле­ний или мыслей дей­стви­тельно истинны, другие же-дей­стви­тельно ложны? Скажут: об этом сви­де­тель­ствует опыт; те пред­став­ле­ния, кото­рые дают воз­мож­ность целе­со­об­разно дей­ство­вать и хорошо ори­ен­ти­ро­ваться в мире, истинны, а про­ти­во­по­лож­ные – ложны. Но опыт в этом смысле разве только пока­зы­вает, что одни пред­став­ле­ния полезны чело­веку, а другие – вредны. Кто знает, не устроен ли наш мозг так, что все мы имеем пре­врат­ные, «сума­сшед­шие» пред­став­ле­ния, и между теми пред­став­ле­ни­ями, кото­рые мы назы­ваем «истин­ными», и теми, кото­рые мы назы­ваем «лож­ными», не больше раз­ницы, чем между настро­е­нием мирных поме­шан­ных, кото­рые могут жить, не нанося вреда самим себе, и настро­е­нием буйно поме­шан­ных, кото­рые губят самих себя? Но более того: какое право мы имеем вообще гово­рить об абсо­лют­ной истине и какой смысл имеет это поня­тие? «Абсо­лют­ная истина» пред­по­ла­гает «абсо­лют­ный смысл»; это есть оценка чело­ве­че­ских мыслей и утвер­жде­ний с точки зрения какого-то выс­шего, уже не чело­ве­че­ского, а именно само­до­вле­ю­щего, абсо­лют­ного кри­те­рия. Но если в бытии нет ничего, кроме слепых сил при­роды, то мысль о таком кри­те­рии, о такой послед­ней оценке чело­ве­че­ских мыслей сама бес­смыс­лен­ная, и есть только оста­ток рели­ги­оз­ного веро­ва­ния, веры в абсо­лют­ный смысл и разум. Но тогда нату­ра­лизм поби­вает сам себя, содержа внут­рен­нее про­ти­во­ре­чие. Ска­зать: «Я утвер­ждаю, что в бытии нет ничего, кроме слепых сил при­роды, и что к ним при­над­лежу и я сам – все равно что ска­зать: «Я утвер­ждаю как разум­ную и дока­зан­ную истину, что ника­кой истины нет» – или, что то же самое: «Я утвер­ждаю, что все на свете бес­смыс­ленно, в том числе и это мое утвер­жде­ние». А это, соб­ственно, значит: «Я утвер­ждаю, что я ничего не могу разумно утвер­ждать». Отри­цать объ­ек­тив­ное, онто­ло­ги­че­ское зна­че­ние разума и истины – значит утвер­ждать абсо­лют­ный скеп­ти­цизм, абсо­лют­ную бес­смыс­лен­ность всех чело­ве­че­ских утвер­жде­ний. Дру­гими сло­вами: отри­цать основ­ную мысль рели­ги­оз­ного созна­ния, что эмпи­ри­че­ское бытие под­чи­нено выс­шему, абсо­лют­ному началу Правды и Разума значит одно­вре­менно отри­цать воз­мож­ность и науки, как системы разумно обос­но­ван­ных мыслей, име­ю­щих право счи­тать себя под­линно истин­ными. Не нату­ра­лизм, не вера в поло­жи­тель­ную науку, а только абсо­лют­ный скеп­ти­цизм, неве­рие ни во что, ни в какое чело­ве­че­ское знание, и даже неве­рие в свое соб­ствен­ное неве­рие (как в разум­ную мысль), чув­ство абсо­лют­ной бес­смыс­лен­но­сти всего и бес­по­мощ­ное состо­я­ние голо­во­кру­же­ния от этого созна­ния-вот един­ственно «после­до­ва­тель­ная» пози­ция, кото­рая оста­ется тому, кто отри­цает вели­кое абсо­лют­ное, разум­ное начало в бытии. И этот наш вывод есть вовсе не итог какого-то замыс­ло­ва­того, искус­ствен­ного рас­суж­де­ния. Этот вывод давно уже сделан всеми после­до­ва­тель­ными пози­ти­ви­стами и ате­и­стами. Начи­ная с англий­ского пози­ти­ви­ста Юма и кончая совре­мен­ными «эмпи­рио­кри­ти­ци­стами» и «праг­ма­ти­стами» (Мах, Аве­на­риус, Пуан­каре и др.), атеизм дохо­дит до убеж­де­ния, что «наука» совсем не откры­вает нам «истину», что она не имеет ника­кого абсо­лют­ного пре­иму­ще­ства над пред­став­ле­ни­ями даже неве­же­ствен­ного чело­века, а что она только научает нас сокра­щен­ным выра­же­ниям наших мыслей, дает систему знач­ков, поль­зу­ясь кото­рыми мы можем полезно дей­ство­вать (и что в этом отно­ше­нии нет ника­кой раз­ницы между наукой и рели­гией). Словом, после­до­ва­тель­ная ате­и­сти­че­ская мысль в Европе давно уже дошла до того созна­ния, кото­рое выра­жено в старых дет­ских стиш­ках: «Все на свете чепуха, чепуха и враки». И только в нашей наив­ной матушке-России гос­под­ствуют еще люди, кото­рые с умным видом верят, что, отри­цая разум как абсо­лют­ную, высшую инстан­цию, еще можно утвер­ждать разум­ность науки и нера­зум­ность рели­ги­оз­ной веры.

И это про­ти­во­ре­чие заклю­чено не только в тео­ре­ти­че­ском взгляде на чело­века и на науч­ное знание; оно с такой же остро­той про­ни­кает и все прак­ти­че­ское миро­со­зер­ца­ние. Какой-нибудь инже­нер, гор­дя­щийся своим зна­нием и уме­нием, уве­рен­ный, что он может силой своей мысли овла­деть силами при­роды, заста­вить их слу­жить чело­веку, разумно пере­устро­ить мир, — вместе с тем убеж­ден, что и он, и вся его мысль есть только про­дукт и часть той же самой слепой при­роды. Если мысль чело­ве­че­ская, позна­вая истину, силою своего обла­да­ния исти­ной может под­чи­нить себе мерт­вую при­роду, воз­дей­ство­вать на нее и пере­де­лы­вать ее, как можно отри­цать власть разум­ного духа над телес­ным миром? И как можно тогда отри­цать, напри­мер, власть духа над соб­ствен­ным телом чело­века, кото­рую обна­ру­жи­вает и осу­ществ­ляет аскет в каче­стве, так ска­зать, инже­нера над своим соб­ствен­ным телом? Меди­цина, успехи кото­рой, подобно успе­хам тех­ники, суть заме­ча­тель­ное сви­де­тель­ство могу­ще­ства разума над сле­пыми и бес­смыс­лен­ными силами при­роды, до послед­него вре­мени в Европе стран­ным обра­зом не верила в непо­сред­ствен­ную власть духа над телом и умела только лечить лекар­ствами или хирур­ги­че­ским вме­ша­тель­ством. Но за послед­нее время и евро­пей­ская меди­цина все более учи­ты­вает то, что знали всегда в древ­но­сти, что хорошо знают восточ­ные народы (напри­мер, индусы),- именно что чело­век есть не только раб своего тела, но и гос­по­дин над ним, и что духов­ное усилие в деле выздо­ров­ле­ния имеет часто огром­ное, прин­ци­пи­аль­ное, неиз­ме­римо боль­шее зна­че­ние. Та непо­сред­ствен­ная власть духа над телом, кото­рая из еже­днев­ного опыта известна вся­кому здра­во­мыс­ля­щему чело­веку и выра­жа­ется в фор­муле: «Захочу и сделаю то и то”-и для отри­ца­ния кото­рой в угоду мате­ри­а­лизма науке при­хо­ди­лось выду­мы­вать искус­ствен­ные и совер­шенно неле­пые теории (вроде теории пси­хо­фи­зи­че­ского парал­ле­лизма, по кото­рой вли­я­ние воли на дви­же­ния тела только кажу­ще­еся, а не реальное),-эта самая власть духа над телом может выра­зиться и в фор­муле: «Захочу и буду здоров». А если вспом­нить, что в основе этого лежит соб­ствен­ное созна­ние объ­ек­тив­ной, онто­ло­ги­че­ской обще­бы­тий­ствен­ной зна­чи­тель­но­сти духа, т. е. пред­став­ле­ние, что еди­нич­ный чело­ве­че­ский дух есть про­из­вод­ное от неко­его общего духов­ного начала, про­яв­ля­ю­ще­еся в мире, то отсюда – только один шаг до при­зна­ния воз­мож­но­сти чудес­ных исце­ле­ний через молитву, что для бес­при­страст­ного созна­ния под­твер­жда­ется тыся­че­крат­ным опытом. Ибо что такое есть это дей­ствие молитвы, как не укреп­ле­ние чело­ве­че­ского духа через сопри­кос­но­ве­ние его с пре­вы­ша­ю­щим его общим источ­ни­ком духов­ных сил? Словом, или надо утвер­ждать, что чело­век цели­ком и сполна есть только живот­ное, и ничего более,-и тогда нельзя верить в то, что это живот­ное назы­ва­ется «наукой», и в ее власть над сле­пыми живот­ными силами, и чело­век обре­чен на бес­си­лие перед лицом этих сил, обра­зу­ю­щих его соб­ствен­ное суще­ство; или же чело­век на самом деле есть не только живот­ное, а еще есть и нечто высшее – и тогда мы уже всту­пили в сферу рели­ги­оз­ного созна­ния.

О том же про­ти­во­ре­чии в обла­сти нрав­ствен­ных и поли­ти­че­ских воз­зре­ний мы уже гово­рили выше. Тут оно так рази­тельно, что можно только недо­уме­вать, как люди, не лишен­ные ума и сооб­ра­зи­тель­но­сти, не заме­чают его. Его давно уже выра­зил Вл. Соло­вьев, резю­ми­ро­вав­ший миро­со­зер­ца­ние мате­ри­а­ли­сти­че­ски мыс­ля­щей рево­лю­ци­он­ной интел­ли­ген­ции в фор­муле: «Чело­век есть обе­зьяна, и потому должен жерт­во­вать собой ради общего блага». Чело­век есть обе­зьяна, бес­смыс­лен­ное живот­ное, руко­во­ди­мое одними стра­стями и живот­ными инстинк­тами, и потому его «разум» утвер­дит обще­ствен­ный поря­док, в кото­ром будет царить спра­вед­ли­вость, в кото­ром все будут сыты и довольны, никто не будет оби­жать дру­гого и все будут помо­гать друг другу. Чело­век есть обе­зьяна, и потому все люди братья, и да здрав­ствует третий интер­на­ци­о­нал, все­мир­ное объ­еди­не­ние обе­зьян! Говоря без шуток – одно из двух. Или вечная мечта чело­века о правде, добре, о разум­ной жизни имеет объ­ек­тив­ное осно­ва­ние, надежду на осу­ществ­ле­ние; тогда это значит, что добро и правда – не субъ­ек­тив­ная выдумка, а онто­ло­ги­че­ская реаль­ность и сила, лишь обна­ру­жи­ва­ю­ща­яся в нрав­ственно-обще­ствен­ной воле чело­века; или же чело­век есть дей­стви­тельно только живот­ное, и тогда он обре­чен на бес­си­лие в обще­ствен­ной жизни так же, как и во всех других обла­стях жизни.

Таким обра­зом, вопреки рас­про­стра­нен­ным пред­став­ле­ниям, не только наука не про­ти­во­ре­чит рели­гии, и вера в науку – вере в рели­гию, но дело обстоит как раз наобо­рот: кто отри­цает рели­гию, по край­ней мере основ­ную мысль всякой рели­гии-зави­си­мость эмпи­ри­че­ского мира от неко­его выс­шего, разум­ного и духов­ною начала-тот, оста­ва­ясь после­до­ва­тель­ным, должен отри­цать и науку, и воз­мож­ность раци­о­наль­ного миро­объ­яс­не­ния и совер­шен­ство­ва­ния. И обратно: кто при­знает науку и вду­мы­ва­ется в усло­вия, при кото­рых она воз­можна, тот логи­че­ски вынуж­ден прийти к при­зна­нию основ­ного убеж­де­ния рели­ги­оз­ного созна­ния о нали­чии высших духов­ных и разум­ных корней бытия.

Но есть и еще один момент, кото­рый объ­еди­няет науч­ное и рели­ги­оз­ное созна­ние и отде­ляет их сов­местно от неве­рия. Если оба они схо­дятся в том, что при­знают некое сверх­эм­пи­ри­че­ское начало – разум­ный дух, пости­га­ю­щий бытие и воз­дей­ству­ю­щий на него, то оба они, с другой сто­роны, схо­дятся и в том, что при­знают глу­бин­ность, таин­ствен­ность, непо­сти­жи­мую до конца бес­пре­дель­ность бытия. Это утвер­жде­ние может пока­заться осо­бенно пара­док­саль­ным и неве­ро­ят­ным. Обычно между наукой и рели­гией в этом отно­ше­нии усмат­ри­ва­ется, наобо­рот, корен­ная про­ти­во­по­лож­ность: наука все объ­яс­няет, рас­кры­вает, сводит к раци­о­наль­ным нача­лам, рели­гия оку­ты­вает свой объект покро­вом непо­сти­жи­мой тайны и апел­ли­рует к слепой вере, к покор­ному послу­ша­нию авто­ри­тету. Но это тра­ди­ци­он­ное про­ти­во­по­став­ле­ние совер­шенно ложно. Что каса­ется «сле­поты» рели­ги­оз­ной веры, то всякий, зна­ко­мый с этой обла­стью не только пона­слышке и в осо­бен­но­сти озна­ко­мив­шийся с рели­ги­оз­ными мыс­ли­те­лями, с лите­ра­ту­рой бого­сло­вия, должен знать, что рели­гия, при всем при­зна­нии без­мер­но­сти, таин­ствен­но­сти, непо­сти­жи­мо­сти до конца своего объ­екта, вместе с тем пре­тен­дует быть таким же строго объ­ек­тив­ным зна­нием, как наука; ее отли­чие от «раци­о­наль­ных» наук только в том, что в ней един­ствен­ный источ­ник знания есть непо­сред­ствен­ный опыт, кото­рый не так легко и просто, как в других обла­стях знаний, может быть выра­жен в системе поня­тий, и что этот опыт не может быть меха­ни­зи­ро­ван, не может полу­чить помощи ни от какого теле­скопа или мик­ро­скопа, а тре­бует раз­ви­тия, так ска­зать, личной остроты зрения – раз­ви­тия, необ­хо­димо свя­зан­ного с целост­ным раз­ви­тием и совер­шен­ство­ва­нием чело­ве­че­ского духа; поэтому стать «масте­ром», «зна­то­ком» или «све­ду­щим» в обла­сти рели­ги­оз­ного знания гораздо труд­нее, чем научиться какому-либо иному знанию, и именно потому здесь есте­ственно имеет боль­шее зна­че­ние авто­ри­тет «масте­ров». Но глав­ное, на что мы хотели бы обра­тить вни­ма­ние, заклю­ча­ется в обрат­ной сто­роне дела‑в том, что наука, подобно рели­гии, полна этого чув­ства тайны: непо­сти­жи­мо­сти бытия до конца, огра­ни­чен­но­сти чело­ве­че­ского знания перед лицом его объ­екта.

Дело очень просто. В чем глав­ный импульс науч­ной работы, стрем­ле­ние науки к позна­нию, к откры­тиям? Он заклю­ча­ется именно в зага­доч­но­сти бытия для уче­ного, в чув­стве «изум­ле­ния» (как гово­рил еще Ари­сто­тель). Истин­ный, при­рож­ден­ный ученый, творец науч­ного знания, оста­нав­ли­ва­ется в глу­бо­ком недо­уме­нии перед лицом как будто обще­из­вест­ных и «понят­ных» фактов. Там, где сред­ний чело­век доволь­ству­ется при­выч­ками, ходя­чими поня­ти­ями и где с их точки зрения ему все пред­став­ля­ется про­стым и оче­вид­ным, ученый спра­ши­вает: «Как это воз­можно? Почему это так?» Ученый хочет про­ник­нуть глубже в реаль­ность, чем это при­нято и чем это делает обыч­ный чело­век; а это значит, что он всегда сознает скры­тую, еще недо­ступ­ную, усколь­за­ю­щую от обыч­ного взора глу­бину бытия. Тот не ученый, не чело­век науки, для кото­рого весь мир исчер­пы­ва­ется непо­сред­ственно види­мым, кому кажется, что он обо­зре­вает всю реаль­ность, что она лежит перед ним, как на ладони, и что очень легко и просто все узнать. Напро­тив, лишь тот ученый, кто чув­ствует таин­ствен­ные глу­бины бытия, кто непо­сред­ственно, вместе с Шекс­пи­ром, знает: «Есть многое на свете, друг Гора­цио, что и не сни­лось нашим муд­ре­цам». Знание своего неве­де­ния, выра­жен­ное в словах Сократа: «Я знаю только то, что я ничего не знаю», есть начало и посто­ян­ная основа науч­ного созна­ния. Вели­кий Ньютон, про­ник­ший в тайны стро­е­ния и дви­же­ния Все­лен­ной, гово­рил о себе: «Не знаю, чем меня при­знают потомки, но себе самому я пред­став­ля­юсь малень­ким маль­чи­ком, кото­рый на берегу без­гра­нич­ного океана соби­рает отдель­ные ракушки, выбро­шен­ные вол­нами на берег, в то время как сам океан и его глу­бины оста­ются по-преж­нему для меня непо­сти­жи­мыми». Неуди­ви­тельно, что с науч­ным гением он соеди­нял рели­ги­оз­ную веру. И напро­тив, наглая само­уве­рен­ность, высо­ко­мер­ное чув­ство: «Я все знаю, мне все ясно, и я пре­зи­раю с высоты своей про­све­щен­но­сти всякие тайны и загадки, кото­рых для меня уже больше нет»,- это чув­ство, основа пре­зре­ния к рели­ги­оз­ному созна­нию и насмешки над ним, есть харак­тер­ная черта невежды – чело­века, кото­рый не только ничего как сле­дует не знает, но и не знает даже того, что он ничего не знает.

В основе как рели­ги­оз­ного чув­ства, так и науч­ного созна­ния – в основе иска­ния и твор­че­ства и в науке, и в рели­гии – лежит одно и то же пер­вич­ное отно­ше­ние к бытию, отли­ча­ю­щее твор­цов науч­ной мысли и рели­ги­оз­ного созна­ния от обы­ва­теля, от настро­е­ния кос­но­сти и обыденщины,-словом, от умствен­ной огра­ни­чен­но­сти; это отно­ше­ние может быть названо мета­фи­зи­че­ским созна­нием – созна­нием зна­чи­тель­но­сти, пол­но­вес­но­сти, глу­бин­но­сти и без­мер­но­сти бытия; и это созна­ние сопро­вож­да­ется необ­хо­димо опре­де­лен­ным настро­е­нием изум­ле­ния и бла­го­го­ве­ния. Когда мы из тесных комнат дома, из узких улиц города, заго­ра­жи­ва­ю­щих гори­зонт высо­кими стро­е­ни­ями, выры­ва­емся на про­стор поля или степи или когда мы, под­няв­шись на высо­кую гору, вдруг видим широ­кий, необъ­ят­ный гори­зонт и имеем непо­сред­ствен­ное созна­ние, что за всей этой види­мой нам ширью еще лежит бес­ко­неч­ный мир,- тогда мы вдруг остро ощу­щаем, в какой тес­ноте и потому сле­поте мы обычно живем, как огра­ни­чен наш обы­ва­тель­ский гори­зонт, и нас охва­ты­вает, вместе с ярким созна­нием нашего соб­ствен­ного ничто­же­ства, радост­ное чув­ство жизни, мощи и воли. Таково именно посто­ян­ное созна­ние как твор­цов науч­ной мысли, так и рели­ги­оз­ных людей. Это пре­бы­ва­ние в атмо­сфере бес­ко­неч­но­сти, это дыха­ние свежим воз­ду­хом про­стора и чер­па­ние через него новых живи­тель­ных сил отли­чает их обоих от обы­ва­теля, изны­ва­ю­щего и тупе­ю­щего в своей духоте и тес­ноте. И потому эпохи веры суть всегда эпохи твор­че­ства, при­лива новых сил, а эпохи неве­рия суть эпохи упадка, оску­де­ния и застоя.

В заклю­че­ние поста­вим еще один вопрос, кото­рый хотя и не сов­па­дает с рас­смот­рен­ным нами вопро­сом об отно­ше­нии между рели­гией и наукой, но пси­хо­ло­ги­че­ски стоит в неко­то­рой бли­зо­сти к нему. Быть может, кто-либо из наших чита­те­лей, даже и убе­див­шись всеми при­ве­ден­ными сооб­ра­же­ни­ями, все-таки скажет: «Пусть рели­гия не про­ти­во­ре­чит науке и рели­ги­оз­ные люди по своему духов­ному типу даже род­ственны ученым, людям науки; но тем не менее и те и другие очень отличны от основ­ной, гос­под­ству­ю­щего типа людей, кото­рые в конце концов нужнее всего в жизни – от людей дела, живой прак­тики и здра­вого смысла. И люди науки, как и рели­ги­оз­ные люди, суть стран­ные чудаки, совер­шенно ненор­маль­ные люди, без кото­рых, быть может, и нельзя обой­тись, но на кото­рых мы не желаем похо­дить: они смот­рят на небо и не видят того, что дела­ется у них под носом, и, по извест­ному анек­доту, они посто­янно падают в яму; насто­я­щими же твор­цами жизни явля­ются только люди здра­вого смысла кото­рые хотя и не видят бес­ко­неч­но­сти, но зато хорошо раз­би­ра­ются в бли­жай­шей, окру­жа­ю­щей их среде, и потому и сами лучше пре­успе­вают в жизни, да и другим при­но­сят больше пользы».

Это есть очень рас­про­стра­нен­ное убеж­де­ние; и в осо­бен­но­сти рели­ги­озно веру­ю­щих людей часто счи­тают полу­по­ме­шан­ными и про­ти­во­по­став­ляют им людей «здра­вого смысла». Такие люди здра­вого смысла, именно в силу своего умствен­ного здо­ро­вья, просто не могут инте­ре­со­ваться теми «дале­кими» и «широ­кими» вещами, к кото­рым, вопреки тре­бо­ва­ниям прак­ти­че­ской жизни, при­ко­вано «ненор­маль­ное» созна­ние веру­ю­щих. И все-таки это убеж­де­ние, как все ходя­чие оценки, поверх­ностно и в своем послед­нем выводе совер­шенно ложно. Конечно, суще­ствует раз­ли­чие между умами син­те­ти­че­скими и ана­ли­ти­че­скими, между людьми, стре­мя­щи­мися прежде всего уло­вить и осмыс­лить для себя целое жизни и мира, и людьми, уме­ю­щими хорошо раз­би­раться в мело­чах и част­но­стях жизни. И, конечно, меч­та­тель­ность, забве­ние непо­сред­ствен­ной кон­крет­ной дей­стви­тель­но­сти, рав­но­ду­шие к ней и неуме­ние в ней ори­ен­ти­ро­ваться есть недо­ста­ток, от кото­рого все должны осво­бож­даться. Но усмот­ре­ние этого чисто отно­си­тель­ного раз­ли­чия между двумя умствен­ными типами, когда его пре­вра­щают в абсо­лют­ное ведет к затем­не­нию и непо­ни­ма­нию дру­гого, гораздо более важ­ного соот­но­ше­ния. Что значит хорошо ори­ен­ти­ро­ваться в част­но­стях? Это значит уметь рас­по­ло­жить их в над­ле­жа­щем, пра­виль­ном порядке, соот­вет­ству­ю­щем их дей­стви­тель­ному отно­ше­нию. Но можно ли это сде­лать, не имея хотя бы неко­то­рого пред­став­ле­ния о том целом, частями кото­рого явля­ются эти част­но­сти? «Здра­вый смысл» озна­чает одно­вре­менно и остроту зрения в отно­ше­нии всего част­ного, и обла­да­ние пра­виль­ной общей кар­ти­ной, и одно от дру­гого совер­шенно неот­де­лимо, И наобо­рот: в чем основ­ной при­знак глу­по­сти, несо­об­ра­зи­тель­но­сти и – в пре­деле – умствен­ной ненор­маль­но­сти, отсут­ствия «здра­вого смысла»? Он заклю­ча­ется в неуме­нии раз­би­раться в отно­ше­ниях между явле­ни­ями, рас­по­ла­гать их в над­ле­жа­щем порядке, учи­ты­вать под­лин­ный вес и отно­си­тель­ную зна­чи­тель­ность каж­дого явле­ния, его насто­я­щее место в общей кар­тине дей­стви­тель­но­сти. И потому такая глу­пость, а также ее пре­дель­ная форма – умствен­ная ненор­маль­ность, иди­о­тизм и поме­ша­тель­ство – в конеч­ном счете всегда опре­де­лены одной основ­ной чертой: ненор­маль­ным суже­нием духов­ного гори­зонта. Глупый чело­век, видя одно, забы­вает о другом и не умеет свя­зать их вместе; он не пытлив, не сооб­ра­зи­те­лен, не умеет воз­вы­ситься над част­но­стью и поста­вить ее на над­ле­жа­щее место в целом. А ненор­маль­ный чело­век – стра­дает ли он манией вели­чия или манией пре­сле­до­ва­ния, или какой-либо другой манией – всегда моно­ман, всегда одер­жим одной идеей и утра­тил есте­ствен­ное чув­ство раз­но­об­ра­зия и пол­ноты бытия. Он именно потому и душевно болен, что поте­рял здо­ро­вое созна­ние, что он сам есть только малень­кая и зави­си­мая часть (а отнюдь не центр) всей без­мер­ной пол­ноты жизни; здо­ро­вое чув­ство шири, мно­го­об­ра­зия, скре­ще­ния и пере­пле­те­ния мно­же­ства сфер и инте­ре­сов в нем заме­нено искус­ствен­ным, огра­ни­чен­ным, малень­ким мирком его соб­ствен­ного «я» и того немно­гого, что инте­ре­сует его и затра­ги­вает; и вся бес­ко­неч­ная Все­лен­ная для него просто отсут­ствует. И в этом смысле рели­ги­оз­ное созна­ние – вопреки ходя­чему суж­де­нию – есть под­линно здо­ро­вое созна­ние, сов­па­дает с насто­я­щим здра­вым смыс­лом; как бы часто рели­ги­оз­ное созна­ние ни отвле­кало чело­века от инте­реса к част­но­стям, к эмпи­ри­че­ским мело­чам жизни, в прин­ципе оно обла­дает той широ­той умствен­ного кру­го­зора, кото­рая одна только гаран­ти­рует спо­соб­ность к пра­виль­ной рас­ценке явле­ний. И наобо­рот, неве­ру­ю­щий, как бы часто он ни ока­зы­вался в огра­ни­чен­ном кругу умелым прак­ти­ком и ловким дель­цом, в прин­ципе стра­дает огра­ни­чен­но­стью умствен­ного кру­го­зора и лишен под­лин­ного «здра­вого» смысла, ибо за пре­де­лами неко­то­рого узкого круга он уже ничего не видит; рас­це­нить жизнь в целом он не в состо­я­нии, поэтому он легко теря­ется в исклю­чи­тель­ных усло­виях, выве­ден­ный из при­выч­ной буд­нич­ной обста­новки. Он обла­дает боль­шим само­мне­нием и наг­ло­стью, пре­уве­ли­чи­вая свое зна­че­ние и свои силы, и это часто его «выво­зит», но ведь и сума­сшед­ший тоже всегда думает только о себе, о своем зна­че­нии и о своих планах и часто так же обна­ру­жи­вает изу­ми­тель­ную хит­рость и лов­кость – и все-таки в конце концов в силу узости своего кру­го­зора пасует перед нор­маль­ным чело­ве­ком, кото­рому уда­ется пой­мать его и поса­дить в сума­сшед­ший дом. Неве­ру­ю­щий, подобно глу­пому и сума­сшед­шему, вопреки тому, что он сам о себе думает, есть всегда не хозяин, а раб жизни-может быть, хитрый раб, иногда наду­ва­ю­щий своего гос­по­дина, но все же раб; он не власт­вует над жизнью, а жизнь власт­вует над ним.

Посмот­рите на высшие образцы под­лин­ных «прак­ти­ков» – на вели­ких госу­дар­ствен­ных людей; все они обла­дали широ­той жиз­нен­ного кру­го­зора, дару­е­мой рели­ги­оз­ным пони­ма­нием жизни, и вся тайна их успеха заклю­ча­лась в здра­вой рас­ценке и своих соб­ствен­ных сил, и сил внеш­них, в умении соче­тать вели­кое дерз­но­ве­ние с вели­ким сми­ре­нием, с покор­но­стью перед выс­шими, непо­бе­ди­мыми силами- умении, кото­рое тоже непо­сред­ственно выте­кает из рели­ги­оз­ного созна­ния и соот­вет­ству­ю­щей ему широты и глу­бины пони­ма­ния чело­ве­че­ской жизни. Напро­тив, созна­ние неве­ру­ю­щее есть созна­ние обнаг­лев­шее и потому поте­ряв­шее пра­виль­ные пер­спек­тивы и обре­чен­ное на гибель.

Таким обра­зом, рели­гия не только не про­ти­во­ре­чит науке, не только сов­ме­стима с послед­ней, но и род­ственна ей и про­ис­те­кает из одного общего духа с ней; и этот дух в свою оче­редь не только не про­ти­во­ре­чит так назы­ва­е­мому «здра­вому смыслу», т. е. здо­ро­вому и прак­ти­че­ски пло­до­твор­ному отно­ше­нию к жизни, но при вни­ма­тель­ном отно­ше­нии к делу обна­ру­жи­ва­ется как един­ствен­ное усло­вие под­линно здо­ро­вого отно­ше­ния к жизни, спа­са­ю­щее чело­века от вся­че­ской огра­ни­чен­но­сти и сла­бо­сти, от обы­ва­тель­ского ску­до­умия и раб­ского бес­си­лия. Как бес­смыс­ленно про­ти­во­по­став­ле­ние науке здра­вого смысла, потому что науч­ное знание есть под­лин­ный здра­вый смысл, а про­тест против него порож­ден именно боль­ным и иска­ле­чен­ным «смыс­лом», так же и по тем же осно­ва­ниям бес­смыс­ленно про­ти­во­по­став­ле­ние здра­вого смысла и рели­гии. Как бы часто это ни дела­лось, это имеет не больше зна­че­ния, чем упор­ное уве­ре­ние поме­шан­ного и маньяка, что именно он умственно вполне здоров, и что те, кто про­ти­во­ре­чат его ску­до­ум­ным фан­та­зиям, — только глупые люди, не жела­ю­щие его понять.

Print Friendly, PDF & Email
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки