Мужская философия. Быть настоящим мужчиной — иером. Симеон (Мазаев)<br><span class="bg_bpub_book_author">Иеромонах Симеон (Мазаев)</span>

Мужская философия. Быть настоящим мужчиной — иером. Симеон (Мазаев)
Иеромонах Симеон (Мазаев)

(10 голосов3.6 из 5)
Оглав­ле­ние

Кан­ди­дат фило­соф­ских наук, пре­по­да­ва­тель Мос­ков­ской духов­ной ака­де­мии иеро­мо­нах Симе­он (Маза­ев) писал свою кни­гу для уча­щих­ся духов­ных школ – тех немно­гих людей из чис­ла наших совре­мен­ни­ков, кото­рым цер­ков­ные кано­ны пред­пи­сы­ва­ют женить­ся толь­ко один раз. Это обсто­я­тель­ство застав­ля­ет чело­ве­ка ответ­ствен­но отно­сить­ся к супру­же­ству, и к выбо­ру той един­ствен­ной подру­ги по бытию, с кото­рой ему пред­сто­ит прой­ти жиз­нен­ный путь. Что­бы этот выбор был воз­мо­жен и брак состо­ял­ся, моло­до­му чело­ве­ку, преж­де все­го, необ­хо­ди­мо настро­ить­ся на серьез­ное отно­ше­ние к само­му себе.

Мож­но ли научить­ся муже­ствен­но­сти? На чем осно­ва­на муж­ская при­вле­ка­тель­ность? Ради чего жен­щи­ны гото­вы мно­гое про­щать муж­чи­нам? Это лишь немно­гие из тех вопро­сов, кото­рые автор рас­смат­ри­ва­ет в кни­ге «Муж­ская фило­со­фия. Быть насто­я­щим муж­чи­ной». Насту­пив­шее тыся­че­ле­тие все реже тре­бу­ет от муж­чин физи­че­ско­го тру­да, в вой­нах все чаще участ­ву­ют про­фес­си­о­наль­ные воен­ные и дале­ко не все моло­дые люди идут слу­жить в армию. Но это совсем не озна­ча­ет, что муже­ствен­ность ста­ла менее вос­тре­бо­ван­ной сего­дня. Напро­тив, кон­ста­ти­руя насту­пив­ший на евро­пей­ской тер­ри­то­рии пла­не­ты кри­зис муже­ствен­но­сти, жен­щи­ны, воз­мож­но, как нико­гда рань­ше нуж­да­ют­ся в насто­я­щих муж­чи­нах. Вот поче­му мы наде­ем­ся, что эта кни­га будет инте­рес­на не толь­ко буду­щим свя­щен­но­слу­жи­те­лям, но и всем, кто хотел бы постичь тай­ну муже­ства. Ведь невоз­мож­но научить­ся или научить муже­ству, не про­де­лав над собой опре­де­лен­ную фило­соф­скую и чело­ве­че­скую работу.

Предисловие автора

В романе Лер­мон­то­ва «Герой наше­го вре­ме­ни» есть пора­зи­тель­ное по сво­ей глу­бине и силе при­зна­ние в люб­ви. При­чем дела­ет его жен­щи­на – вопре­ки кано­нам роман­ти­че­ской литературы:

«Мы рас­ста­ем­ся наве­ки; одна­ко ты можешь быть уве­рен, что я нико­гда не буду любить дру­го­го… Любив­шая раз тебя не может смот­реть без неко­то­ро­го пре­зре­ния на про­чих муж­чин, не пото­му, чтоб ты был луч­ше их, о нет! но в тво­ей при­ро­де есть что-то осо­бен­ное, тебе одно­му свой­ствен­ное, что-то гор­дое и таин­ствен­ное; в тво­ем голо­се, что бы ты ни гово­рил, есть власть непобедимая…»

Навер­ное, каж­дый юно­ша меч­та­ет когда-нибудь услы­шать нечто подоб­ное и в соб­ствен­ный адрес. И пото­му он стре­мит­ся постичь сек­рет оба­я­ния сво­е­го пола.

Осо­бен­но акту­аль­на эта про­бле­ма для сту­ден­тов духов­ных школ. По кано­нам нашей Церк­ви свя­щен­ник может женить­ся толь­ко один раз. И пото­му ему так важ­но уже с пер­вой попыт­ки най­ти вер­ный «путь муж­чи­ны к серд­цу жен­щи­ны», добить­ся от сво­ей избран­ни­цы того, что­бы она, «полю­бив раз его», не мог­ла уже «смот­реть без неко­то­ро­го пре­зре­ния на про­чих мужчин».

Сего­дня же раз­во­дов в свя­щен­ни­че­ских семьях ста­но­вит­ся все боль­ше. При­чем ини­ци­а­то­ром рас­ста­ва­ния почти все­гда явля­ют­ся жен­щи­ны. В сво­ем бла­го­че­сти­вом муже они не могут най­ти чего-то очень для них важ­но­го. И про­ис­хо­дит насто­я­щая тра­ге­дия: юный свя­щен­ник, наш вче­раш­ний выпуск­ник, вынуж­ден фак­ти­че­ски жить мона­ше­ской жиз­нью, к кото­рой он не стре­мил­ся и кото­рую не выби­рал. Либо он дол­жен снять с себя толь­ко вче­ра полу­чен­ный сан, что­бы женить­ся вто­рич­но. Вне­зап­ное и неча­ян­ное оди­но­че­ство вынуж­да­ет его пре­рвать полет на взле­те, оста­вить при­зва­ние, кото­рым он горел, свер­нуть с пути, по кото­ро­му столь­ко лет гото­вил­ся идти. Вот поче­му в бесе­дах о муже­стве мне при­хо­дит­ся гово­рить сво­им сту­ден­там: если ты при­вле­ка­те­лен по-муж­ски, если жен­щи­на чув­ству­ет в тебе силь­но­го, уве­рен­но­го в себе чело­ве­ка, она гото­ва будет мно­гое тебе про­щать. Но если у юно­ши нет этой муж­ской кра­со­ты, при­вле­ка­тель­но­сти, силы, то будь он даже свя­тым в отно­ше­ни­ях с девуш­кой, кото­рая ему нра­вит­ся, он не будет ей инте­ре­сен. В луч­шем слу­чае этот юно­ша может рас­счи­ты­вать на роль хоро­ше­го дру­га – и только.

В чем же сек­рет упо­мя­ну­то­го выше муж­ско­го каче­ства? Одна­жды мос­ков­ская жур­на­лист­ка спро­си­ла меня:

– Если толь­ко муж­чи­на по пра­ви­лам Церк­ви может быть свя­щен­ни­ком, поче­му же я имен­но сре­ди духо­вен­ства нахо­жу так мало людей, обла­да­ю­щих муж­ским оба­я­ни­ем? Поче­му даже поло­жен­ная боро­да зача­стую не может при­дать кра­си­вой муж­ской бру­таль­но­сти этим пост­нень­ко-бла­го­че­сти­вым лицам? Мне ино­гда кажет­ся, что ваши свя­щен­ни­ки – плю­ше­вые игруш­ки без внут­рен­не­го стерж­ня. Они и разо­злить­ся-то бла­го­род­но не могут. И не гово­ри­те мне про сми­ре­ние: у этих не вырос­ло еще то, что мож­но было бы сми­рять! Ска­жу чест­но: мы, жен­щи­ны, все­гда идем за муж­чи­ной. И если бы мы в реаль­ной жиз­ни поча­ще встре­ча­ли тако­го свя­щен­ни­ка, как в филь­ме «Гол­го­фа», мы бы из хра­мов не вылезали.

Эта бесе­да и эта искренне выска­зан­ная (не на каме­ру) пре­тен­зия меня взвол­но­ва­ла. Я попы­тал­ся, поль­зу­ясь слу­ча­ем, выяс­нить у жур­на­лист­ки, как бы она обо­зна­чи­ла муже­ство, кото­ро­го ей не хва­та­ет в нас, свя­щен­ни­ках. Она отве­ча­ла при­мер­но так:

– Кто такой муж­чи­на? Это чело­век, кото­рый может ска­зать «Все будет хоро­шо!» – и ты обре­та­ешь спо­кой­ствие и уве­рен­ность в исхо­де дела. Про­стые сло­ва – ника­ко­го объ­яс­не­ния, ника­ких дока­за­тельств, – но ты им веришь. Прав­да, немно­гие уме­ют так ска­зать. Есть люди, сло­во кото­рых обла­да­ет какой-то маги­че­ской вла­стью: в кон­це кон­цов все дей­стви­тель­но скла­ды­ва­ет­ся хоро­шо, хотя порой и совсем не так, как тебе хоте­лось изна­чаль­но. А еще муже­ство – это свой­ствен­ная ваше­му полу непо­вто­ри­мая уве­рен­ность. (Мы жен­щи­ны быва­ем уве­ре­ны в чем-то, но в нас нико­гда не быва­ет этой кра­си­вой муж­ской уве­рен­но­сти в себе.) Нам безум­но нра­вит­ся муж­ская спо­соб­ность лег­ко и кра­си­во при­ни­мать слож­ные реше­ния. Там, где жен­щи­на и маль­чик изве­дут­ся, взве­ши­вая все «за» и «про­тив», муж­чи­на как буд­то даже не видит про­бле­мы. Да, пожа­луй, муже­ство – это уве­рен­ность. В сво­ем пути и сво­ей цели. В сво­их сло­вах и поступках.

Уве­рен­ность. Услы­шав это сло­во от жур­на­лист­ки, я вспом­нил сво­е­го уни­вер­си­тет­ско­го про­фес­со­ра. Он часто гово­рил: «Фило­со­фия – это важ­ное муж­ское дело. Она сооб­ща­ет нам зна­ния об истине и прав­де, доб­ре и зле, вели­кой нена­ви­сти и свя­той люб­ви. Толь­ко твер­дое зна­ние об этих вещах при­да­ет нам уве­рен­ность, с кото­рой мы идем по жиз­ни. Нико­гда не путай­те уве­рен­ность с само­уве­рен­но­стью, кото­рой гре­шат дерз­кие юнцы, – неустан­но при­об­ре­тай­те зна­ние как некий твер­дый фундамент».

Выпол­няя завет сво­е­го учи­те­ля, я и решил собрать некий пер­вич­ный кор­пус тек­стов о клю­че­вых име­нах (поня­ти­ях) нашей жиз­ни. Пред­ла­гая – уже сво­им сту­ден­там – фило­со­фе­мы о сча­стье, вере, люб­ви и дол­ге, я наде­юсь при­вить им пожиз­нен­ный вкус к той самой «муж­ской фило­со­фии», о кото­рой гово­рил мой про­фес­сор. Ибо она дей­стви­тель­но спо­соб­на помочь буду­щим свя­щен­ни­кам решить про­бле­му муже­ства, то есть дать твер­дое зна­ние, опи­ра­ясь на кото­рое, они смо­гут уве­рен­но идти по сво­е­му пути, увле­кая за собой сво­их женщин.

Иеро­мо­нах Симе­он (Маза­ев)

ИМЯ СЧАСТЬЯ

Одна­жды вос­крес­ным днем в хра­ме Свя­той Тро­и­цы на Воро­бье­вых горах вен­ча­лась пожи­лая пара. Обо­им было слег­ка за шесть­де­сят. Под­дер­жать жени­ха при­шли его дру­зья-пен­си­о­не­ры. Когда Таин­ство подо­шло к куль­ми­на­ции и хор запел «Иса­ия, ликуй», один из гостей на весь храм взвол­но­ван­но зашеп­тал: «Сума­сшед­ший! Что он дела­ет? Это ведь на всю жизнь!»

Срав­ни­вая себя с чело­ве­ком Сред­не­ве­ко­вья, наш совре­мен­ник с гор­до­стью осо­зна­ет соб­ствен­ное пре­вос­ход­ство. Еще бы – ведь у него есть гаран­ти­ро­ван­ные пра­ва, сво­бод­ный обра­зо­ван­ный ум и, конеч­но, тех­ни­че­ское могущество.

А еще у него есть меч­та о сча­стье. Цен­ность имен­но этой вещи в хозяй­стве совре­мен­но­го чело­ве­ка пред­став­ля­ет­ся весь­ма сомни­тель­ной. Смут­ная пер­спек­ти­ва жиз­нен­но­го сча­стья одних дела­ет нере­ши­тель­ны­ми, дру­гих – наглыми.

Пер­вые не могут (и порой доста­точ­но дол­го) решить вопро­сы, кото­рые для сред­не­ве­ко­во­го чело­ве­ка и вопро­са­ми-то не были: женить­ся или не женить­ся? Посту­пить в мона­стырь или обо­ждать до ста­ро­сти? Какую про­фес­сию выбрать и чем зани­мать­ся? Страх упу­стить жиз­нен­ное сча­стье, о кото­ром они име­ют рас­плыв­ча­тое пред­став­ле­ние, пара­ли­зу­ет их волю и удер­жи­ва­ет от любо­го реши­тель­но­го шага.

Дру­гие, наобо­рот, слиш­ком опро­мет­чи­во свя­зы­ва­ют сча­стье с ком­фор­том или «каче­ством жиз­ни». Для таких людей харак­тер­на наг­лость, с кото­рой они попи­ра­ют все чело­ве­че­ские и боже­ствен­ные зако­ны, отча­ян­но пыта­ясь «постро­ить ком­му­низм на отдель­но взя­том» Руб­лев­ском шос­се. Меж­ду тем, прин­ци­пи­аль­ная невоз­мож­ность сча­стья «в сей вре­мен­ной жиз­ни» уже дав­ным-дав­но доказана.

Цензура царя Шуддходаны

При­мер­но две с поло­ви­ной тыся­чи лет назад в Индии жил раджа по име­ни Шуд­дхо­да­на Гау­та­ма. Когда у него родил­ся сын Сид­дхарт­ха, шесть уче­ных брах­ма­нов пред­ска­за­ли буду­щее младенца:

«Твой сын будет вели­ким пра­ви­те­лем, если не уви­дит три вещи: ста­рость, болезнь, смерть. В про­тив­ном слу­чае он навсе­гда оста­вит преж­нюю жизнь и, сло­жив с себя цар­ское досто­ин­ство, сде­ла­ет­ся сад­ху – стран­ству­ю­щим нищим мудрецом».

Шуд­дхо­да­на как любя­щий отец не поже­лал для сына уча­сти нище­го муд­ре­ца и спе­ци­аль­ным ука­зом изгнал из цар­ско­го горо­да боль­ных, нищих, ста­ри­ков и калек. Внут­ри охра­ня­е­мой зоны не было места уны­лым – здесь чело­ве­ку доз­во­ля­лось быть толь­ко моло­дым, кра­си­вым, бога­тым и счастливым.

Прав­да, вско­ре выяс­ни­лось, что смерть пре­зи­ра­ет и цар­ские ука­зы. В горо­де царя, как и вез­де, порой воз­ни­ка­ла неле­пая ситу­а­ция, опи­сан­ная Пушкиным:

…дни наши сочте­ны не нами;
Цвел юно­ша вечор, а нын­че умер,
И вот его четы­ре старика
Несут на сгорб­лен­ных пле­чах в моги­лу[1].

На этот слу­чай суще­ство­ва­ла отдель­ная инструк­ция. Если моло­дой чело­век вне­зап­но лишал­ся чувств на ули­це, про­хо­жие были обя­за­ны неза­мед­ли­тель­но вне­сти его в бли­жай­ший дом. Хозя­ин жили­ща не мог пре­пят­ство­вать тако­му втор­же­нию, но, напро­тив, дол­жен был ока­зы­вать вся­че­ское содей­ствие. Там, в тишине дома, выяс­ня­лось, что имен­но послу­жи­ло при­чи­ной «недо­стой­но­го пове­де­ния»: если юно­ша ока­зы­вал­ся боль­ным или мерт­вым, его под покро­вом ночи выно­си­ли за пре­де­лы счаст­ли­во­го города.

Сами сло­ва «ста­рость», «болезнь» и «смерть» ока­за­лись под запре­том. Даже исполь­зуя их в част­ном раз­го­во­ре, чело­век рис­ко­вал под­верг­нуть­ся остракизму.

Трид­цать лет моло­дой царе­вич Сид­дхарт­ха пре­да­вал­ся раз­но­об­раз­ным радо­стям жиз­ни, не стал­ки­ва­ясь даже с кос­вен­ным упо­ми­на­ни­ем о беде и страдании.

Какое отно­ше­ние эта древ­не­ин­дий­ская исто­рия име­ет к нам, людям ХХI века? Нетруд­но заме­тить, что все мы отча­сти стра­да­ем наив­но­стью царе­ви­ча Гау­та­мы. Не толь­ко древ­не­ин­дий­ский царь Шуд­дхо­да­на – любое обще­ство исполь­зу­ет схо­жие меха­низ­мы сана­ции и ста­ра­тель­но рас­чи­ща­ет про­стран­ство бла­го­по­лу­чия, отправ­ляя «отвер­жен­ных» в резер­ва­ции. Сто­ит загля­нуть в ноч­леж­ку, тюрь­му или пси­хи­ат­ри­че­скую лечеб­ни­цу, что­бы уви­деть изнан­ку наше­го мира.

Одна­жды мне дове­лось побы­вать в кабар­дин­ской зоне под Наль­чи­ком. Сре­ди людей, при­шед­ших на бого­слу­же­ние в тюрем­ный храм, были и осуж­ден­ные за тяж­кие пре­ступ­ле­ния. До того дня биб­лей­ское выра­же­ние «каи­но­ва печать на лице» я счи­тал все­го лишь мета­фо­рой. Ока­за­лось, это не так. Страш­ная печать, дей­стви­тель­но, суще­ству­ет – обще­ние с убий­цей замет­но «обжи­га­ет» пси­хи­ку. И вооб­ще, даже поверх­ност­ное зна­ком­ство с уго­лов­ным миром убеж­да­ет: как бы пло­хо ни рабо­та­ла наша поли­ция, дело свое она дела­ет. Если бы люди в синей фор­ме устро­и­ли заба­стов­ку и пере­ста­ли изго­нять с наших улиц носи­те­лей тяже­лых нрав­ствен­ных болез­ней, при­выч­ный нам мир изме­нил­ся бы до неузна­ва­е­мо­сти. Сво­бод­но и непри­нуж­ден­но гулять по ули­цам наших горо­дов мы бы уже не смогли.

Так же обсто­ит дело и с душев­ны­ми инва­ли­да­ми. Выдер­жать их обще­ство может толь­ко спе­ци­аль­но под­го­тов­лен­ный чело­век с «желез­ны­ми» нер­ва­ми. Обы­ва­тель же неча­сто стал­ки­ва­ет­ся с ними в повсе­днев­ной жиз­ни, пото­му что боль­шей частью «скорб­ные умом» люди надеж­но спря­та­ны за высо­ки­ми сте­на­ми пси­хи­ат­ри­че­ских лечебниц.

В отли­чие от царе­ви­ча Гау­та­мы, мы зна­ем сло­во «смерть». Фило­со­фия дает нам в этом плане неко­то­рый «духов­ный имму­ни­тет». Одна­ко в реаль­ной кри­ти­че­ской ситу­а­ции мы испы­ты­ва­ем шок, нас пара­ли­зу­ет вид кро­ви и чело­ве­че­ских внут­рен­но­стей, – нагляд­ное сви­де­тель­ство нашей прак­ти­че­ской наив­но­сти. Мы неча­сто видим «лики смер­ти» в повсе­днев­ной жиз­ни, пору­чая это дело поли­цей­ским, спа­са­те­лям, меди­кам и гробовщикам.

Сред­не­ве­ко­вая куль­ту­ра пыт­ки и каз­ни, напро­тив, трез­ви­ла чело­ве­ка, еже­днев­но напо­ми­ная ему о стра­да­ни­ях посред­ством пуб­лич­ных экзе­ку­ций. Отруб­лен­ные голо­вы, наса­жен­ные на пики по пери­мет­ру Тау­э­ра, нес­ли миру мол­ча­ли­вое посла­ние: «Memento mori!»[2] В Древ­нем Риме эта фра­за про­из­но­си­лась во вре­мя три­ум­фаль­но­го шествия пол­ко­вод­цев, воз­вра­ща­ю­щих­ся с побе­дой. За спи­ной вое­на­чаль­ни­ка сто­ял раб, кото­рый был обя­зан пери­о­ди­че­ски напо­ми­нать три­ум­фа­то­ру, что, несмот­ря на свою сла­ву, тот по-преж­не­му оста­ет­ся все­го лишь чело­ве­ком, а лав­ро­вый венок не спо­со­бен согреть пле­ши­вой головы.

Два­дцать лет назад на ули­цах наших горо­дов еще мож­но было встре­тить похо­рон­ную про­цес­сию. Кое-где в про­вин­ции до сих пор сохра­ня­ет­ся тра­ди­ция «про­во­жать наве­ки всем дво­ром»: гроб с покой­ни­ком непре­мен­но вно­сят в дом или ста­вят на табу­ре­точ­ки у подъ­ез­да – для про­ща­ния. Род­ные усоп­ше­го, скор­бя, сидят рядом с ним или чита­ют Псал­тирь. Сосе­ди под­хо­дят со сло­ва­ми собо­лез­но­ва­ния. Затем несколь­ко креп­ких муж­чин на пле­чах несут гроб до клад­би­ща. Сле­дом, обра­зуя про­цес­сию, идут близ­кие, дру­зья, сослу­жив­цы. Про­ез­жа­ю­щие мимо авто­мо­би­ли оста­нав­ли­ва­ют­ся у обо­чи­ны, из них выхо­дят люди и почти­тель­но сни­ма­ют голов­ные уборы.

Теперь похо­рон на ули­цах Моск­вы уже не уви­дишь. Скла­ды­ва­ет­ся впе­чат­ле­ние, что в мно­го­мил­ли­он­ной сто­ли­це никто не уми­ра­ет. Сотруд­ни­ки ГУП «Риту­ал» – наслед­ни­ки тай­ной стра­жи царя Шуд­дхо­да­ны – бди­тель­но сле­дят за тем, что­бы завет древ­не­го гос­по­ди­на испол­нял­ся неукос­ни­тель­но и кон­такт живых с мерт­вы­ми был све­ден к минимуму.

Сего­дня на теле­ви­де­нии мож­но обсуж­дать все что угод­но, вплоть до самых интим­ных момен­тов супру­же­ской жиз­ни. Но сто­ит лишь напом­нить о смер­ти, – и обще­ство непре­мен­но воз­му­тит­ся, как буд­то ты сде­лал нечто крайне непри­лич­ное. На эту тему нало­же­но табу. Роди­те­ли часто скры­ва­ют от ребен­ка даже смерть род­ной бабуш­ки, пыта­ясь пря­мой ложью огра­дить его от потря­се­ния. А на дет­ский вопрос: «Куда поде­вал­ся мой люби­мый хомя­чок?» отве­ча­ют: «Он уехал в отпуск». Смеш­ная и наив­ная попыт­ка упо­до­бить­ся отцу индий­ско­го царе­ви­ча, спо­соб­ная лишь посе­ять в дет­ской душе пер­вые семе­на недоверия.

Об этой осо­бой цен­зу­ре гово­рил и Антон Пав­ло­вич Чехов: «Мы видим тех, кото­рые ходят на рынок за про­ви­зи­ей, днем едят, ночью спят, кото­рые гово­рят свою чепу­ху, женят­ся, ста­рят­ся, бла­го­душ­но тащат на клад­би­ще сво­их покой­ни­ков, но мы не видим и не слы­шим тех, кото­рые стра­да­ют, и то, что страш­но в жиз­ни, про­ис­хо­дит где-то за кули­са­ми. Всё тихо, спо­кой­но, и про­те­сту­ет одна толь­ко немая ста­ти­сти­ка: столь­ко-то с ума сошло, столь­ко-то ведер выпи­то, столь­ко-то детей погиб­ло от недо­еда­ния… И такой поря­док, оче­вид­но, нужен; оче­вид­но, счаст­ли­вый чув­ству­ет себя хоро­шо толь­ко пото­му, что несчаст­ные несут свое бре­мя мол­ча, и без это­го мол­ча­ния сча­стье было бы невоз­мож­но. Это общий гипноз.

Надо, что­бы за две­рью каж­до­го доволь­но­го, счаст­ли­во­го чело­ве­ка сто­ял кто-нибудь с моло­точ­ком и посто­ян­но напо­ми­нал бы сту­ком, что есть несчаст­ные, что как бы он ни был счаст­лив, жизнь рано или позд­но пока­жет ему свои ког­ти, стря­сет­ся беда – болезнь, бед­ность, поте­ри, и его никто не уви­дит и не услы­шит, как теперь он не видит и не слы­шит других.

Но чело­ве­ка с моло­точ­ком нет, счаст­ли­вый живет себе, и мел­кие житей­ские забо­ты вол­ну­ют его слег­ка, как ветер оси­ну, – и все обсто­ит бла­го­по­луч­но»[3].

Проблема царевича Гаутамы

Для того что­бы удер­жи­вать Сид­дхарт­ху Гау­та­му в пре­де­лах запо­вед­ной зоны, вокруг него было обра­зо­ва­но коль­цо, состо­яв­шее из спе­ци­аль­но подо­бран­ных дру­зей-стра­жей, гото­вых, буд­то невзна­чай, ней­тра­ли­зо­вать вся­кую попыт­ку «объ­ек­та» выбрать­ся за охра­ня­е­мый пери­метр. Моло­до­му царе­ви­чу сто­и­ло толь­ко заик­нуть­ся о воз­мож­ном путе­ше­ствии, как кто-то из дру­зей вно­сил «встреч­ное пред­ло­же­ние» и оно еди­но­глас­но при­ни­ма­лось осталь­ны­ми. Ради друж­бы Сид­дхарт­хе при­хо­ди­лось смиряться.

Но одна­жды на охо­те, устре­мив­шись в пого­ню за косу­лей, царе­вич ускольз­нул из-под над­зо­ра. Дру­зья-тело­хра­ни­те­ли замеш­ка­лись и поте­ря­ли его из виду. Остав­шись в оди­но­че­стве, Гау­та­ма вышел к стене, ограж­дав­шей зем­ли вокруг цар­ско­го двор­ца. Калит­ка в стене ока­за­лась откры­той. Поко­ле­бав­шись немно­го, он пере­шел гра­ни­цу счаст­ли­во­го мира[4].

Что же он там уви­дел? Нетруд­но отве­тить. Изгнан­ные его отцом ста­ри­ки, кале­ки, нищие и боль­ные ока­за­лись не в состо­я­нии пере­се­лить­ся на какое-то новое место и орга­ни­зо­вать соб­ствен­ное госу­дар­ство. Они не ушли дале­ко, но осе­ли воз­ле стен счаст­ли­во­го горо­да, обра­зо­вав вокруг него огром­ное скорб­ное кольцо.

Мож­но толь­ко гадать о состо­я­нии царе­ви­ча, не уме­ю­ще­го даже назвать уви­ден­ное: смор­щен­ные, высу­шен­ные голо­дом и болез­нью седые ста­ри­ки с крас­ны­ми сле­зя­щи­ми­ся гла­за­ми обсту­пи­ли его в надеж­де на пода­я­ние; за ними тол­пи­лись кале­ки, выбрав­ши­е­ся из сво­их лачуг; и одна стран­но непо­движ­ная фигу­ра чело­ве­ка, лежа­ще­го на носил­ках непо­да­ле­ку, – буд­то цар­ству­ю­щая пер­со­на в окру­же­нии сви­ты – при­тя­ги­ва­ла взор. Пред­ска­за­ние сбы­лось: потря­сен­ный Сид­дхарт­ха не вер­нул­ся во дво­рец. Он взял посох из руки мерт­ве­ца и ушел в неиз­вест­ном направ­ле­нии. Спу­стя годы ски­та­ний, пере­жив «про­свет­ле­ние» под дере­вом в роще Урувел­ла, царе­вич Гау­та­ма сде­лал­ся буд­дой[5].

Вооб­ще-то имен­но в этот момент и зарож­да­ет­ся буд­дизм – пер­вая миро­вая рели­гия. Поз­же, с интер­ва­лом при­мер­но в шесть­сот лет, появ­ля­ют­ся еще две – хри­сти­ан­ство и ислам. Что такое рели­гия? Это наи­бо­лее ради­каль­ная и болез­нен­ная поста­нов­ка вопро­са о жиз­ни. Что пред­став­ля­ет собой миро­вая рели­гия? Это сло­во, обра­щен­ное ко всем. Оно явля­ет собой попыт­ку решить ряд крайне ост­рых про­блем, с кото­ры­ми стал­ки­ва­ет­ся вся­кий чело­век, при­хо­дя­щий в мир, вне зави­си­мо­сти от наци­о­наль­но­сти, пола и соци­аль­но­го ста­ту­са. И для того что­бы уяс­нить первую про­бле­му в этом ряду, нуж­но най­ти ответ на вопрос: поче­му царе­вич ушел из двор­ца? Отче­го он не вер­нул­ся к преж­ней счаст­ли­вой жиз­ни? И какое отно­ше­ние эта древ­няя исто­рия име­ет ко всем нам?

Мож­но пред­по­ло­жить, что память о смер­ти уни­что­жи­ла в Гау­та­ме пер­во­быт­ную наив­ность, кото­рая была фун­да­мен­том его сча­стья. Царе­вич мог бы, пожа­луй, вер­нуть­ся во дво­рец и вновь вку­сить выпав­шие на его долю радо­сти жиз­ни, но, оце­нив подоб­ную пер­спек­ти­ву, он понял: насла­дить­ся ими по-преж­не­му уже не удастся.

Умо­на­стро­е­ние царе­ви­ча, поки­да­ю­ще­го дво­рец, зна­ко­мо любо­му, кто занят на про­из­вод­стве пять дней в неде­лю. Зада­дим вопрос наблю­да­тель­ным людям: какой день неде­ли клерк любит боль­ше все­го? Вечер пят­ни­цы. Имен­но в эти часы он наи­бо­лее счаст­лив. Но что отли­ча­ет пят­нич­ный вечер от любо­го дру­го­го вече­ра после тру­до­во­го дня? Веч­ность. Впе­ре­ди у клер­ка целая «веч­ность» в виде двух выход­ных. Имен­но это дела­ет весе­лье искрен­ним. Самое же тяже­лое в мораль­ном отно­ше­нии вре­мя – это вечер вос­кре­се­нья. Каза­лось бы, про­дол­жа­ет­ся выход­ной – весе­лись, про­во­ди вре­мя как душе угод­но, реа­ли­зуй самые сме­лые свои фан­та­зии! Но нет, вос­крес­ный вечер отрав­лен пред­чув­стви­ем поне­дель­ни­ка. Он даже гор­ше само­го поне­дель­ни­ка: непри­нуж­ден­но раз­вле­кать­ся уже не можешь, а тру­дить­ся вре­мя еще не настало.

Что-то подоб­ное пере­жи­ва­ет сту­дент, гуля­ю­щий по род­но­му горо­ду в пред­две­рии ново­го учеб­но­го года. Каза­лось бы, послед­ние кани­ку­ляр­ные дни каче­ствен­но ничем не отли­ча­ют­ся от пер­вых: то же солн­це, то же небо и та же вода в море; девуш­ки по-преж­не­му весе­лы и при­вет­ли­вы, а дру­зья настро­е­ны на сов­мест­ные аван­тю­ры. Но что-то идет не так. Послед­ние поце­луи горь­ки. Финаль­ные при­клю­че­ния ском­ка­ны. Нет преж­ней без­за­бот­но­сти. Воз­мож­но­сти пове­се­лить­ся воз­ра­жа­ет чув­ство ответ­ствен­но­сти: ско­ро уез­жать. При­чи­ной стран­ной сдер­жан­но­сти сту­ден­та явля­ет­ся билет на зав­траш­ний поезд. Тоск­ли­вое «закат­ное» чув­ство уси­ли­ва­ют предотъ­езд­ная суе­та мате­ри и, рас­кры­тый посре­ди ком­на­ты дорож­ный чемо­дан, в кото­рый она пыта­ет­ся затол­кать нево­об­ра­зи­мое коли­че­ство вещей. Умно­жим это том­ле­ние духа в несколь­ко раз – и мы пой­мем умо­на­стро­е­ние царе­ви­ча Гаутамы.

О чем-то подоб­ном гово­рит Досто­ев­ский, опи­сы­вая состо­я­ние чело­ве­ка, при­го­во­рен­но­го к смерт­ной каз­ни. Одно дело – абстракт­ное ари­сто­те­лев­ское умо­за­клю­че­ние: «все люди смерт­ны, а я чело­век – сле­до­ва­тель­но, я смер­тен». И совсем дру­гое дело – знать, что тебе оста­лась неде­ля. Как извест­но, Федор Михай­ло­вич был при­го­во­рен к рас­стре­лу за уча­стие в тер­ро­ри­сти­че­ском «круж­ке пет­ра­шев­цев». Лишь в самый послед­ний момент выс­шую меру нака­за­ния для него и его това­ри­щей заме­ни­ли ссыл­кой, так что писа­тель в пол­ной мере ощу­тил душев­ные муче­ния смертника:

«Убий­ство по при­го­во­ру несо­раз­мер­но ужас­нее, чем убий­ство раз­бой­ни­чье. Тот, кого уби­ва­ют раз­бой­ни­ки, режут ночью, в лесу, или как-нибудь, непре­мен­но еще наде­ет­ся, что спа­сет­ся, до само­го послед­не­го мгно­ве­ния. При­ме­ры быва­ли, что уж гор­ло пере­ре­за­но, а он еще наде­ет­ся, или бежит, или про­сит. А тут всю эту послед­нюю надеж­ду, с кото­рою уми­рать в десять раз лег­че, отни­ма­ют навер­но; тут при­го­вор, и в том, что навер­но не избег­нешь, вся ужас­ная-то мука и сидит, и силь­нее этой муки нет на свете.

При­ве­ди­те и поставь­те сол­да­та про­тив самой пуш­ки на сра­же­нии и стре­ляй­те в него, он еще всё будет наде­ять­ся, но про­чти­те это­му само­му сол­да­ту при­го­вор навер­но, и он с ума сой­дет или запла­чет. Кто ска­зал, что чело­ве­че­ская при­ро­да в состо­я­нии выне­сти это без сума­сше­ствия? Зачем такое руга­тель­ство, без­об­раз­ное, ненуж­ное, напрас­ное?»[6]

Пока мы не зна­ем дату сво­ей смер­ти, мы можем стро­ить пла­ны на жизнь. Эти пла­ны зада­ют слож­ное моти­ва­ци­он­ное поле: нам прак­ти­че­ски каж­дый день есть что делать и есть куда идти. Но смер­тель­но боль­ной не стро­ит ника­ких пла­нов на жизнь. Его моти­ва­ци­он­ное поле раз­ру­ше­но. Ему нече­го делать и неку­да идти. «Пони­ма­е­те ли вы, мило­сти­вый госу­дарь, – с отча­я­ни­ем вос­кли­ца­ет один из геро­ев Досто­ев­ско­го, – что зна­чит, когда уже неку­да боль­ше идти?.. Ведь надоб­но же, что­бы вся­ко­му чело­ве­ку хоть куда-нибудь мож­но было пой­ти!»[7]

Обна­ру­жив, что ему «неку­да боль­ше пой­ти», Сид­дхарт­ха напра­вил­ся – в пря­мом смыс­ле – туда, «куда гла­за гля­дят». В рус­ских сказ­ках эта фра­за зна­ме­ну­ет нача­ло при­клю­че­ний глав­но­го героя. В миро­вой куль­ту­ре с про­бле­мы царе­ви­ча Гау­та­мы зарож­да­ет­ся рели­ги­оз­ная мысль. Да и отдель­ный чело­век свой лич­ный путь к вере часто начи­на­ет имен­но с этой отправ­ной точки.

– Еще в шко­ле я серьез­но увлек­ся запре­щен­ным в Сою­зе бое­вым искус­ством – кара­те. И даже достиг в нем непло­хих резуль­та­тов, – рас­ска­зы­вал мне насель­ник одно­го из мос­ков­ских мона­сты­рей. – Когда Гор­ба­чев объ­явил сво­бо­ду пред­при­ни­ма­тель­ства, я попал в самую вли­я­тель­ную город­скую «бри­га­ду». Мы быст­ро раз­бо­га­те­ли. Куль­ту­ры обра­ще­ния с боль­ши­ми день­га­ми у нас, ребят из «сов­ка», конеч­но же не было, мы про­сто реа­ли­зо­вы­ва­ли свои дет­ские меч­ты. Я купил «Фер­ра­ри». В нашем реги­оне это была пер­вая маши­на тако­го класса.

Исто­рия начи­на­лась баналь­но, одна­ко ее раз­ви­тие ока­за­лось несколь­ко неожиданным.

– Пом­ню тот день, когда мне вка­ти­ли во двор мою завет­ную меч­ту, – про­дол­жил мой собе­сед­ник. – Пом­ню, как я сни­мал защит­ную плен­ку с сиде­ний, раз­би­рал­ся с при­бо­ра­ми и управ­ле­ни­ем, слу­шал рокот мощ­но­го дви­га­те­ля, вды­хал аро­мат новой маши­ны… В общем, пер­вые сорок минут я был счаст­лив. А потом сел за руль и обна­ру­жи­лась неболь­шая про­бле­ма: дорог-то нет.

И дей­стви­тель­но. Это сей­час кое-где доро­ги соот­вет­ству­ют евро­пей­ским стан­дар­там. Но в девя­но­сто тре­тьем, когда в цен­тре Моск­вы Дом Пра­ви­тель­ства рас­стре­ли­ва­ли из тан­ков, до про­вин­ци­аль­ных кис­ло­вод­ских дорог нико­му не было дела.

– Обла­дать доро­гой маши­ной непо­лез­но для серд­ца. В первую же поезд­ку я обло­мал о края дорож­ных выбо­ин спор­тив­ный пла­сти­ко­вый обвес. К исхо­ду дня моей «маш­ке», при­пар­ко­ван­ной рядом с рын­ком, кто-то силь­но поца­ра­пал рос­кош­ный лаки­ро­ван­ный борт. В общем, в тече­ние меся­ца «Фер­ра­ри» пре­вра­ти­лась в «Жигу­ли»: вет­ро­вое стек­ло покры­лось тре­щи­на­ми, в салоне все тряс­лось, скри­пе­ло и дре­без­жа­ло. Тогда я понял: нель­зя иметь доро­гую спор­тив­ную маши­ну при отсут­ствии хоро­ших дорог и, даже рас­по­ла­гая боль­ши­ми день­га­ми, невоз­мож­но быть бога­тым, когда все вокруг бедные.

– Мно­гие люди, подоб­ные тебе, из-за это­го уез­жа­ли жить за гра­ни­цу, – заме­тил я. – Там они нахо­ди­ли то, что иска­ли – высо­ко­раз­ви­тую бур­жу­аз­ную куль­ту­ру. Где-нибудь в Мона­ко нет бед­ных – зна­чит, там воз­мож­но быть богатым.

Но монах возразил:

– Сна­ча­ла и я думал так же. Но вско­ре понял: дело не в Рос­сии и не в отсут­ствии бур­жу­аз­ной куль­ту­ры. Какое-то вре­мя меня все­рьез одо­ле­ва­ла мысль посе­лить­ся в Пари­же. До сих пор люб­лю этот город. Так вот одна­жды я при­сел пообе­дать за сто­лик одно­го из мно­го­чис­лен­ных кафе близ Ели­сей­ских полей. Меня окру­жал вели­ко­леп­ный ста­рин­ный город, пого­да сто­я­ла заме­ча­тель­ная, люди вокруг мило улы­ба­лись. Я чув­ство­вал, что бли­зок к той жиз­ни, о кото­рой меч­тал. И тут вдруг жен­щи­на, сидев­шая за сто­ли­ком близ меня, ста­ла зады­хать­ся. Навер­ное, это был при­ступ аст­мы – не знаю. Бал­лон­чик с аэро­зо­лем (зна­ешь, аст­ма­ти­ки все­гда носят с собой такие?) ей не помо­гал. Вокруг суе­ти­лись какие-то люди, види­мо, пыта­ясь помочь. А я сидел и смот­рел на нее. Мы встре­ти­лись взгля­дом, и я понял: дело не в Рос­сии. Вез­де одно и то же: нель­зя быть дол­го счаст­ли­вым. Вот ты решил все про­бле­мы, у тебя все хоро­шо. Едва собе­решь­ся пора­до­вать­ся это­му, как кто-то рядом начи­на­ет зады­хать­ся, уми­рать и пре­вра­ща­ет твой празд­ник в пир во вре­мя чумы.

– Та жен­щи­на умерла?

– Да, через несколь­ко минут, еще до при­ез­да вра­чей. Я рас­пла­тил­ся и ушел, оста­вив обед нетро­ну­тым. У меня как-то прин­ци­пи­аль­но про­пал аппе­тит – надол­го, навсе­гда. Теперь мне не нуж­но дру­гой еды, кро­ме мона­стыр­ской похлебки.

– Пусть так. Ты поки­нул «пир во вре­мя чумы». Но ведь мно­гие оста­ют­ся на этом пиру и могут радо­вать­ся ему?

– Едва ли. Думаю, они застав­ля­ют себя радо­вать­ся – а что еще оста­ет­ся делать, когда пони­ма­ешь, что сча­стье недо­ступ­но, хотя за него уже запла­че­но? Мож­но обра­сти тол­стой кожей, и пере­стать чув­ство­вать чужую боль. Но такая защи­та не поз­во­лит про­чув­ство­вать и соб­ствен­ное счастье…

При­мер­но так близ дома счаст­лив­ца впер­вые появ­ля­ет­ся чехов­ский «чело­век с моло­точ­ком». С мани­а­каль­ным упор­ством он начи­на­ет дол­бить в дверь, напо­ми­ная о неумест­но­сти лич­но­го сча­стья в нынеш­ней жиз­ни. Этот назой­ли­вый стук раз­ру­ша­ет покой, без кото­ро­го сча­стье ока­зы­ва­ет­ся невоз­мож­ным. Подоб­ные рас­ска­зы содер­жит лите­ра­ту­ра каж­до­го ново­го поко­ле­ния. Вот и Кон­стан­тин Леон­тьев при­во­дит исто­рию, в свое вре­мя наде­лав­шую мно­го шума в Москве и Петербурге.

«Недав­но в наш Оптин­ский скит посту­пи­ли послуш­ни­ка­ми двое моло­дых людей из луч­ше­го наше­го дво­рян­ства: Ш‑ский и Чер-ов. Они дво­ю­род­ные бра­тья. Оба жена­ты; супру­ги их моло­ды и кра­си­вы; сред­ства их настоль­ко хоро­ши, что г‑жа Ш‑ская в сво­ем воро­неж­ском име­нии устро­и­ла на свой счет жен­скую общи­ну, в кото­рой, как слыш­но, и будет сама назна­че­на настоятельницей.

И мужей, и жен оде­ли здесь, в Опти­ной, в мона­ше­ское пла­тье, и обе моло­дые дамы уеха­ли в Воро­неж, а мужья оста­лись в скиту.

В послед­ний раз уже обла­чен­ным в под­ряс­ни­ки им поз­во­ли­ли схо­дить в гости­ни­цу про­стить­ся с мужья­ми, бра­тья­ми, и про­ща­ние это, как гово­рят, было до того тро­га­тель­но, что ста­рый монах-гостин­ник, чело­век тор­го­вый и вовсе не осо­бен­но чув­стви­тель­ный, пла­кал, гля­дя на них, и восклицал:

– Гос­по­ди! Да что же это вы дела­е­те! Да как же вы это такие моло­дые рас­ста­е­тесь! Да раз­ве это так мож­но! Боже мой!

Жили обе моло­дые четы меж­ду собою в пол­ном согла­сии, и когда одна при­ез­жая дама спро­си­ла у г‑жи Ш‑ской (кото­рой, кажет­ся, при­над­ле­жит ини­ци­а­ти­ва во всем этом деле), что побу­ди­ло их решить­ся на такой герой­ский шаг, – она отвечала:

– Мы были слиш­ком счаст­ли­вы!»[8]

Обе сто­ли­цы гуде­ли от спле­тен и пере­су­дов. Как так? Моло­дые люди, любя­щие друг дру­га, – кра­си­вые, бога­тые, носи­те­ли древ­них ари­сто­кра­ти­че­ских фами­лий, не име­ю­щие реши­тель­но ника­ких труд­но­стей в жиз­ни (роди­те­ли не толь­ко не чини­ли пре­пят­ствий их люб­ви, но и сами жела­ли это­го бра­ка) – и вдруг в мона­стырь? Каких толь­ко не пред­при­ни­ма­лось попы­ток объ­яс­нить вне­зап­ное рас­ста­ва­ние недав­них ново­брач­ных! Люди при­вык­ли счи­тать тра­ге­ди­ей любовь несчаст­ли­вую, раз­би­ва­ю­щу­ю­ся о непре­одо­ли­мые жиз­нен­ные пре­пят­ствия. Мы уве­ре­ны, что

Нет пове­сти печаль­нее на свете,
Чем повесть о Ромео и Джульетте.

Но ока­зы­ва­ет­ся, есть. И это повесть о счаст­ли­вой люб­ви. Впро­чем, здесь мож­но попы­тать­ся «дать сло­во» самой геро­ине леон­тьев­ско­го рас­ска­за. Вот что мы мог­ли бы услышать:

– Я силь­но люби­ла мужа. Его чув­ство ко мне было не менее серьез­ным. Мы зна­ли: есть в мире выс­шая цен­ность поми­мо боже­ствен­ной свя­ты­ни, и мы нахо­ди­ли ее друг в друге.

Но ско­ро выяс­ни­лась вся хруп­кость того, чем каж­дый из нас обла­дал. Одна­жды муж при­шел домой совер­шен­но поте­рян­ным. В этот день на дуэ­ли погиб его това­рищ по кадет­ско­му кор­пу­су. Нака­нуне у того вышла пустяч­ная ссо­ра с каким-то хмель­ным пору­чи­ком. Тот потре­бо­вал сатис­фак­ции. Стре­ля­лись на два­дца­ти шагах, и пору­чик не про­мах­нул­ся, хотя поз­же утвер­ждал, буд­то метил в сторону.

Той же ночью мне при­снил­ся мой Але­шень­ка. Он сто­ял у барье­ра, и зло­дей-пору­чик целил в милые мне чер­ты. Я раз­ры­да­лась от горя. Страх вошел в меня и боль­ше уже не поки­дал. Ночью я почти не спа­ла. Лежа­ла, при­жав­шись ухом к его гру­ди, слу­ша­ла бие­ние род­но­го серд­ца и зачем-то вспо­ми­на­ла меди­цин­ские уро­ки в Смоль­ном. Голос про­фес­со­ра гово­рил мне о том, насколь­ко серд­це – нена­деж­ная жила.

Со вре­ме­нем реши­тель­но все сде­ла­лось для меня пово­дом к нестер­пи­мой тре­во­ге. Мы объ­яс­ни­лись. Ста­ло понят­но, что насиль­ствен­ную и вне­зап­ную раз­лу­ку мы не пере­жи­вем. И тогда мы дого­во­ри­лись рас­стать­ся в озна­чен­ный час и по доб­рой воле: Про­щай, мой друг, до «радост­но­го утра».

Может, пото­му и не дает людям Гос­подь исклю­чи­тель­ной люб­ви? Не может ее выне­сти чело­век. По край­ней мере, я не смогла…

Совет­ская лите­ра­ту­ра тоже не обо­шла сто­ро­ной древ­нюю про­бле­му, из кото­рой вырос­ла миро­вая рели­гия. Напи­сан­ная в 1983 году повесть Юрия Виз­бо­ра «Зав­трак с видом на Эль­брус» заду­мы­ва­лась как ответ на вопрос «зачем вы ходи­те в горы?», но в ито­ге ока­за­лась посвя­ще­на «умо­на­стро­е­нию вос­крес­но­го вечера».

Дело про­ис­хо­дит в окрест­но­стях горы Чегет, самой живо­пис­ной мест­но­сти Кабар­ди­но-Бал­кар­ско­го При­эль­бру­сья. Дра­ма­тизм любов­ной исто­рии гор­но­го инструк­то­ра и турист­ки пере­дан в несколь­ких про­стых эпи­зо­дах, пере­ме­жа­ю­щих­ся вос­по­ми­на­ни­я­ми глав­но­го героя:

«Это была ее идея – пере­но­че­вать в кафе, что­бы позав­тра­кать с “видом на Эль­брус”, как она ска­за­ла. Все так и было: когда оста­но­ви­лись канат­ные доро­ги и схлы­ну­ли вниз и “чай­ни­ки”, и лыж­ни­ки, наста­ла тиши­на. Вся жизнь спу­сти­лась в Бак­сан­скую доли­ну, и в синей ее глу­бине уже зажи­га­лись пер­вые звез­доч­ки огней. За вер­ши­ной Андыр­чи раз­ли­лось розо­вое заре­во, кото­рое посте­пен­но ста­но­ви­лось фио­ле­то­вым, и это еже­ве­чер­нее, еже­ве­сен­нее дви­же­ние кра­сок мож­но было наблю­дать неустан­но, что мы и дела­ли… Потом была ночь… Утром мы откры­ли ротон­ду кафе и сели зав­тра­кать. Перед нами был рас­свет­ный Эль­брус, на сто­ле был зав­трак: яич­ни­ца, сало, хлеб, чай, сахар. Гру­бо гово­ря, все это вме­сте мог­ло быть назва­но счастьем».

«Как я счаст­ли­ва, если бы ты знал!.. Мне страш­но. После сча­стья ведь быва­ют несчастья».

«…холод рас­ста­ва­ния стал напол­нять меня, буд­то где-то внут­ри открыл­ся ста­ро­мод­ный мед­ный кра­ник с ледя­ной водой».

«Там, в Ялте, она была пра­ва – насто­я­щая любовь страш­на. Страш­на так же, как страш­ны все насто­я­щие цен­но­сти жиз­ни: мать, дети, спо­соб­ность видеть, спо­соб­ность мыс­лить – сло­вом, всё то, что мож­но по-насто­я­ще­му потерять».

«В элек­тро­ка­мине дрог­нул свет – это вклю­чи­лись подъ­ем­ные доро­ги. Зав­трак с видом на Эль­брус закон­чил­ся. Пора было воз­вра­щать­ся в жизнь».

И здесь мы нахо­дим всё то же вели­кое сокро­ви­ще люб­ви, пер­спек­ти­ву рас­ста­ва­ния с нею и страх поте­ри, уни­что­жа­ю­щий радость обла­да­ния. Этот страх не остав­ля­ет влюб­лен­ных, не остав­ля­ет даже свя­то­го подвиж­ни­ка. Люди, при жиз­ни достиг­шие совер­шен­ства, до самой кон­чи­ны гово­ри­ли о тяго­тя­щей их тре­во­ге. Их неот­ступ­но мучи­ла воз­мож­ность пасть, сде­лать какое-либо неволь­ное зло и тем самым утра­тить бла­го­дать, неосто­рож­ным дви­же­ни­ем уга­сить горя­щий в них ого­нек боже­ствен­но­го све­та. Тому, кто понял «умо­на­стро­е­ние вос­крес­но­го вече­ра» не нуж­но объ­яс­нять, что сча­стье – в чем бы оно ни заклю­ча­лось – воз­мож­но лишь там, где нет «поне­дель­ни­ка». Истол­ко­вы­вая биб­лей­ский рас­сказ о сотво­ре­нии мира, свя­ти­тель Васи­лий Вели­кий гово­рит о пяти днях как пяти эта­пах обра­зо­ва­ния Все­лен­ной. День шестой – эпо­ха чело­ве­ка, вре­мя нашей зем­ной исто­рии. Он завер­шит­ся Страш­ным Судом, за кото­рым после­ду­ет седь­мой день – «день неве­чер­ний», веч­ность. Там Сам Гос­подь – то есть

Сущий – будет Гаран­том чело­ве­че­ско­го счастья.

Сло­во Все­мо­гу­ще­го неру­ши­мо: если Он пообе­ща­ет – уже никто и ничто не отни­мет у чело­ве­ка то, что состав­ля­ет под­лин­ные цен­но­сти жиз­ни. А пото­му Хри­стос при­зы­ва­ет: «Не соби­рай­те себе сокро­вищ на зем­ле, где моль и ржа истреб­ля­ют и где воры под­ка­пы­ва­ют и кра­дут, но соби­рай­те себе сокро­ви­ща на небе, где ни моль, ни ржа не истреб­ля­ют и где воры не под­ка­пы­ва­ют и не кра­дут, ибо где сокро­ви­ще ваше, там будет и серд­це ваше» (Мф.6:19-21).

Легкое бремя

Один из геро­ев Чехо­ва гово­рил: «К моим мыс­лям о чело­ве­че­ском сча­стье все­гда поче­му-то при­ме­ши­ва­лось что-то груст­ное, теперь же, при виде счаст­ли­во­го чело­ве­ка, мною овла­де­ло тяже­лое чув­ство, близ­кое к отчаянию…

Меня угне­та­ют тиши­на и спо­кой­ствие, я боюсь смот­реть на окна, так как для меня теперь нет более тяже­ло­го зре­ли­ща, как счаст­ли­вое семей­ство, сидя­щее вокруг сто­ла и пью­щее чай»[9].

Воз­ни­ка­ет вопрос: если сча­стье невоз­мож­но в «сей вре­мен­ной жиз­ни», то как жить? К чему стре­мить­ся? Как побеж­да­ет­ся гне­ту­щее «умо­на­стро­е­ние вос­крес­но­го вече­ра» и реша­ет­ся «про­бле­ма царе­ви­ча Гау­та­мы»? В фило­со­фии есть пара поня­тий: «субъ­ект» и «объ­ект». Пер­вое обо­зна­ча­ет актив­ное, муж­ское, дей­ствен­ное нача­ло. Объ­ект – это, напро­тив, тот, на кого наце­ле­но дей­ствие; пас­сив­ное, жен­ское, пре­тер­пе­ва­ю­щее нача­ло. Одно и то же дей­ствие по-раз­но­му пере­жи­ва­ет­ся чело­ве­ком в зави­си­мо­сти от того, какую роль – субъ­ек­та или объ­ек­та – он испол­ня­ет в опре­де­лен­ной ситуации.

Пред­ста­вим себе спор­тив­ный мото­цикл, на высо­кой ско­ро­сти несу­щий­ся по ули­цам ноч­ной Моск­вы. На нем скрю­чи­лись две чело­ве­че­ские фигур­ки: одна вце­пи­лась в руль, дру­гая – в води­те­ля. Кто из них испы­ты­ва­ет боль­ший страх?

Кто лег­че пере­но­сит недо­еда­ние? Постя­щий­ся монах, кото­рый по доб­рой воле отка­зы­ва­ет­ся от пищи и пони­ма­ет смысл сво­е­го воз­дер­жа­ния, или житель бло­кад­но­го Ленин­гра­да, стра­да­ю­щий от голо­да недоб­ро­воль­но и бессмысленно?

Аске­ти­че­ский опыт гово­рит о самом эффек­тив­ном спо­со­бе бороть­ся с ленью – нуж­но все­го лишь услож­нить себе зада­чу, вне­сти в нее соб­ствен­ную твор­че­скую нот­ку. Нуж­но перей­ти от объ­ект­ной пози­ции к субъ­ект­ной и стать одним из ини­ци­а­то­ров дела. Так, напри­мер, про­ис­хо­дит в кав­каз­ской прит­че о ста­ри­ке, кото­ро­му вме­сте с сыном потре­бо­ва­лось про­де­лать длин­ный путь до сосед­не­го селе­ния, лежа­ще­го высо­ко в горах.

Прой­дя неко­то­рое рас­сто­я­ние, отец сказал:

– Сынок, я устал – поне­си меня!

– Как же я тебя поне­су? – изу­мил­ся сын. – Я и сам устал. Кро­ме того, ты тяжел, да и тро­па идет в гору.

– Тогда я поне­су тебя, – отве­тил ста­рик и при­нял­ся рас­ска­зы­вать зани­ма­тель­ные и забав­ные исто­рии. Сын увле­чен­но слу­шал, зада­вал вопро­сы, сме­ял­ся и, дей­стви­тель­но, не заме­тил, как они с отцом подо­шли к назна­чен­но­му месту.

Та же логи­ка ука­зы­ва­ет спо­соб пре­одо­ле­ния стра­ха: нуж­но вый­ти ему навстре­чу. Имен­но так посту­пил А.С. Гри­бо­едов во вре­мя Рус­ско-пер­сид­ской вой­ны, при штур­ме кре­по­сти Аббас-Абад. «Он сидел вер­хом рядом с кня­зем Суво­ро­вым, вну­ком вели­ко­го пол­ко­вод­ца. Вдруг ядро кон­ту­зи­ло лошадь кня­зя, а конь Гри­бо­едо­ва шарах­нул­ся в сто­ро­ну. Алек­сандр рас­сер­дил­ся на себя: вот пер­вое сра­же­ние, где он участ­ву­ет, хоть наблю­да­те­лем, а у него то ли конь дро­жит, то ли он сам. Неуже­ли он трус в душе? – мысль нестер­пи­мая! Он решил про­ве­рить себя: подъ­е­хал к самой линии огня и пере­ждал 124 зал­па под­ряд. Пас­ке­вич, уви­дев его изда­ли, в яро­сти несколь­ко раз при­сы­лал при­каз отъ­е­хать подаль­ше. Но Гри­бо­едов раз­вер­нул­ся не рань­ше, чем пол­но­стью изжил робость, если она ему не поме­ре­щи­лась преж­де»[10].

Вот и маль­чиш­ки, не достиг­шие при­зыв­но­го воз­рас­та, осе­нью сорок пер­во­го года тай­ком от род­ствен­ни­ков бежа­ли на фронт. Воз­мож­но, дело было не в осо­бом чув­стве пат­ри­о­тиз­ма. Не ярость к захват­чи­кам тол­ка­ла их на реши­тель­ный шаг. Эва­ку­и­ро­вать­ся, бежать от вра­га ока­зы­ва­лось гораз­до страш­нее, хотя и, несо­мнен­но, безопаснее.

Мож­но спро­сить: поче­му царе­вич Гау­та­ма оста­вил дво­рец и избрал для себя образ стран­ству­ю­ще­го муд­ре­ца? Поче­му люди, разо­ча­ро­вав­шись в мечте о жиз­нен­ном сча­стье, отправ­ля­ют­ся в мона­стырь? Шаг, кото­рый может пока­зать­ся капи­ту­ля­ци­ей, на самом деле, есть не что иное, как побег на «пере­до­вую».

Про­бле­ма царе­ви­ча Гау­та­мы реша­ет­ся про­стой роки­ров­кой: из объ­ек­та дей­ствия нуж­но пре­вра­тить­ся в его субъ­ект, то есть, оста­вить «место пас­са­жи­ра спор­тив­но­го мото­цик­ла» и «пере­сесть за руль» – страх ско­ро­сти исчез­нет, а рокот мото­ра пока­жет­ся пуль­са­ци­ей тво­их соб­ствен­ных вен.

Зна­ют об этом гор­ные спа­са­те­ли МЧС. Эти люди регу­ляр­но с риском для жиз­ни выхо­дят на опас­ные ледя­ные скло­ны в поис­ках попав­ших в беду аль­пи­ни­стов. В празд­ные мину­ты оче­ред­но­го дежур­ства они охот­но делят­ся опы­том выживания:

«Если ты попал в кри­ти­че­скую ситу­а­цию, то думай не о себе. Огля­нись вокруг, най­ди кого-то сла­бей­ше­го себя и сосре­до­точь все уси­лия на том, что­бы выта­щить из пере­дря­ги его, это­го чело­ве­ка. Тогда и твои лич­ные шан­сы на спа­се­ние рез­ко увеличатся».

Спа­са­те­ли чест­но и пол­но­стью раз­де­ля­ют риск с теми, кого спа­са­ют. Но гиб­нут гораз­до реже. И дело не толь­ко в том, что они луч­ше осна­ще­ны и под­го­тов­ле­ны. Они под­па­да­ют под дей­ствие того пара­док­саль­но­го духов­но­го зако­на, о кото­ром гово­рит­ся выше.

Если этот закон верен, то чело­ве­ку луч­ше оста­вить бес­плод­ные попыт­ки постро­ить сча­стье в «сей вре­мен­ной жиз­ни» и взять на себя тяго­ты и несча­стья ближ­не­го; послу­жить тому, кого любишь, – Богу, чело­ве­ку или Оте­че­ству. Сле­дуя это­му зако­ну, мно­гие из нас дают обе­ты – мона­ше­ские, брач­ные, или воинские.

В ходе вен­ча­ния моло­до­же­нам чита­ют сло­ва апо­сто­ла Пав­ла о бра­ке – с при­зы­вом любить и забо­тить­ся друг о дру­ге, как Хри­стос о Церк­ви, то есть, если нуж­но, даже до смерти.

Во вре­мя постри­га зву­чат сло­ва: «При­ди­те ко Мне все труж­да­ю­щи­е­ся и обре­ме­нен­ные, и Я успо­кою вас; возь­ми­те иго Мое на себя и научи­тесь от Меня, ибо Я кро­ток и сми­рен серд­цем, и обря­ще­те покой душам вашим; ибо иго Мое бла­го, и бре­мя Мое лег­ко» (Мф.11:28-30).

Бре­мя слу­же­ния Хри­сту и ближ­не­му пара­док­саль­ным обра­зом облег­ча­ет, а не отя­го­ща­ет чело­ве­че­ское суще­ство­ва­ние в мире, напол­нен­ном стра­да­ни­ем и смер­тью. Убе­гать от зла ока­зы­ва­ет­ся тяже­лее, чем высту­пить про­тив него.

Вот и Чехов завер­ша­ет свои раз­мыш­ле­ния о сча­стье той же мыслью:

«Иван Ива­ныч про­шел­ся в вол­не­нии из угла в угол и повторил:

– Если б я был молод!

Он вдруг подо­шел к Але­хи­ну и стал пожи­мать ему то одну руку, то другую.

– Павел Кон­стан­ти­ныч, – про­го­во­рил он умо­ля­ю­щим голо­сом, – не успо­ка­и­вай­тесь, не давай­те усып­лять себя! Пока моло­ды, силь­ны, бод­ры, не уста­вай­те делать доб­ро! Сча­стья нет и не долж­но его быть, а если в жиз­ни есть смысл и цель, то смысл этот и цель вовсе не в нашем сча­стье, а в чем-то более разум­ном и вели­ком. Делай­те добро!

И всё это Иван Ива­ныч про­го­во­рил с жал­кой, про­ся­щею улыб­кой, как буд­то про­сил лич­но для себя»[11].

Дерзновение

Тот, кто одна­жды уви­дит иллю­зор­ность сча­стья «в сей вре­мен­ной жиз­ни», с радо­стью заме­тит, что нере­ши­тель­ность (или наг­лость) оста­ви­ла его, а на ее месте воз­рос­ла вели­кая доб­ро­де­тель – та самая, кото­рой не хва­ти­ло до совер­шен­ства еван­гель­ско­му бога­то­му юно­ше, ото­шед­ше­му от Хри­ста опе­ча­лен­ным (см. Мк.10:17-23)[12]. Как, долж­но быть, зави­до­вал он рыба­ку Пет­ру, не огля­ды­ва­ю­ще­му­ся на при­зра­ки сча­стья, имев­ше­му дерз­но­ве­ние «отверг­нуть­ся себя, взять крест свой и идти» вслед за Царем Изра­и­ле­вым в Цар­ство Небесное!

Навер­ное, у каж­до­го цер­ков­но­го чело­ве­ка есть свой люби­мый еван­гель­ский отры­вок. Для меня это эпи­зод, свя­зан­ный с хож­де­ни­ем Пет­ра по воде Гени­са­рет­ско­го озера.

Иисус из Наза­ре­та совер­ша­ет чудо, накор­мив пятью хле­ба­ми пять тысяч чело­век. Сра­зу после это­го Он велит уче­ни­кам сесть в лод­ку и отпра­вить­ся преж­де Него на дру­гую сто­ро­ну, пока Он отпу­стит народ. Ночью Спа­си­тель дого­ня­ет Сво­их апо­сто­лов, идя по воде, как по суше. Петр восклицает:

Гос­по­ди! если это Ты, пове­ли мне прий­ти к Тебе по воде!

Иди! – сле­ду­ет ответ (см. Мф.14:28).

Апо­стол выхо­дит из лод­ки и дей­стви­тель­но не тонет, начи­на­ет идти по воде, как об этом гово­рит Евангелие.

Если во всех про­чих слу­ча­ях чуде­са, тво­ри­мые Хри­стом, име­ют какой-то воз­вы­шен­ный и тра­ги­че­ский смысл – вос­кре­ше­ние чело­ве­ка, исце­ле­ние про­ка­жен­ных, исце­ле­ние сле­по­рож­ден­но­го, – то здесь мы видим чудо в ответ на самое нату­раль­ное ребя­че­ство со сто­ро­ны Пет­ра: зачем идти навстре­чу Спа­си­те­лю, когда Он Сам идет в лод­ку и вы ско­ро с Ним уви­ди­тесь? Это была чистая аван­тю­ра, реак­ция по-дет­ски непо­сред­ствен­ной души на оче­вид­ное чудо: «Ух, ты! Я тоже так хочу!» И Гос­подь не отвер­га­ет порыв Сво­е­го апо­сто­ла. На прось­бу «пове­ли мне!» Он отве­ча­ет: «Иди». Услы­шав это сло­во, апо­стол реши­тель­но пере­ша­ги­ва­ет через борт лод­ки и ухо­дит в бушу­ю­щие волны.

Понят­но, поче­му Петр стал пер­во­вер­хов­ным апо­сто­лом и, соглас­но цер­ков­ной тра­ди­ции, полу­чил клю­чи от рая. Заме­тим: его образ в Еван­ге­лии дра­ма­тур­ги­че­ски наи­бо­лее нагру­жен, он посто­ян­но во что-то ввя­зы­ва­ет­ся, во вся­ком деле он впе­ре­ди. На вопрос Хри­ста «за кого почи­та­ют Меня люди?» Петр пер­вым отве­ча­ет за всех (см. Мф.16:13-16). В дру­гой ситу­а­ции, не дожи­да­ясь пока выбе­рут якорь и поста­вят парус, поки­да­ет лод­ку и пус­ка­ет­ся вплавь, едва зави­дев на бере­гу вос­крес­ше­го Спа­си­те­ля. Сло­вом, он посто­ян­но демон­стри­ру­ет кра­си­вую муж­скую доб­ро­де­тель – дерзновение.

В отли­чие от баналь­ной наг­ло­сти, дерз­но­ве­ние – это спо­соб­ность начать некое сверх­труд­ное дело, совер­шить невоз­мож­ное при помо­щи Божи­ей. Это доб­ро­де­тель, кото­рая пита­ет­ся верой и спо­соб­на обер­нуть­ся подви­гом. Это сила, удер­жи­ва­ю­щая нас в жиз­ни в каче­стве ее геро­ев, а не зри­те­лей. Она-то и дела­ет про­сто­го рыба­ка не ста­ти­стом Свя­щен­ной исто­рии, а ее дей­ству­ю­щим лицом, вер­хов­ным апостолом.

Совре­мен­ный чело­век стра­да­ет кри­зи­сом муже­ства, ему очень труд­но дают­ся не толь­ко судь­бо­нос­ные, но и про­сто важ­ные реше­ния. Он года­ми сидит на месте и дума­ет: посту­пить ему в мона­стырь или нет? Он начи­на­ет под­счи­ты­вать: смо­гу ли я? Ска­жем пря­мо: нет, не смо­жешь. Дру­гой дума­ет женить­ся и взве­ши­ва­ет: буду ли я счаст­лив с этим человеком?

Потя­ну ли семью? Отве­тим чест­но: нет, не потя­нешь, даже не сомне­вай­ся. Но посмот­ри на апо­сто­ла Пет­ра! Он с дет­ства рыбак, и отец его был рыба­ком. Он вырос на бере­гу Гени­са­рет­ско­го озе­ра и всю жизнь про­вел здесь – уж ему-то луч­ше, чем кому бы то ни было дру­го­му, было извест­но, что не может чело­век ходить по воде! Но Петр попро­сил невоз­мож­но­го – и полу­чил его.

Про­из­не­си от серд­ца эту кра­си­вую муж­скую молит­ву: «Гос­по­ди! Пове­ли мне!..», а даль­ше сам при­со­во­ку­пи неко­то­рую мис­сию из раз­ря­да невозможных.

Вот это­го дерз­но­ве­ния у нас частень­ко недо­ста­ет, и в резуль­та­те мы про­во­дим жизнь, так и не решив­шись ни на что серьез­ное. Гос­подь рядом с теми, кто дер­за­ет, кто тво­рит исто­рию; с теми, кто вышел на свою доро­гу. Он покро­ви­тель пут­ни­ков, и пото­му труд­но наде­ять­ся на какое-то тес­ное обще­ние с Ним тому, кто при­вык празд­но сидеть дома у телевизора.

Гос­подь запо­ве­дал нам не забо­тить­ся о зав­траш­нем дне, а отправ­ляя на про­по­ведь Сво­их уче­ни­ков, пове­лел им не брать с собой даже сме­ны одеж­ды. Может, это озна­ча­ет, что Он Сам пове­дет нас по вся­ко­му пути? Может, от чело­ве­ка не тре­бу­ет­ся ниче­го боль­ше­го, как толь­ко дерз­нуть вый­ти на этот путь, даже отчет­ли­во осо­зна­вая, что прой­ти его ему не по силам?

* * *

Одна­жды вос­крес­ным днем в храм Пре­по­доб­но­го Иоан­на Лествич­ни­ка в Мос­ков­ской духов­ной ака­де­мии при­шла вен­чать­ся моло­дая пара. Он был выпуск­ни­ком маги­стра­ту­ры, она – сту­дент­кой регент­ской шко­лы. Пока одно­курс­ни­ки жени­ха, гото­вясь сослу­жить свя­щен­ни­ку, обла­ча­лись в белые сти­ха­ри, он ска­зал сво­е­му профессору:

– Зна­е­те, отче, а ведь та исто­рия царе­ви­ча Гау­та­мы мне пригодилась.

– Это каким же образом?

– Срок моей уче­бы под­хо­дил к кон­цу, и перед при­ня­ти­ем сана нуж­но было решать, женить­ся или посту­пать в мона­ше­скую братию.

– Ну да, это общее пра­ви­ло для наших выпускников.

– Я, конеч­но, хотел семью. Мне дав­но нра­ви­лась девуш­ка, но я не знал, как подой­ти к ней, дол­го под­жи­дал, пока под­вер­нет­ся удоб­ный слу­чай. Одна­жды мы попро­сту столк­ну­лись с ней в две­рях и я выпа­лил: «Выхо­ди за меня!»

– Решил ата­ко­вать в лоб? Интересно!

– Она оне­ме­ла от неожи­дан­но­сти и посмот­ре­ла на меня, как на сума­сшед­ше­го. Вижу, отсту­пать неку­да, и гово­рю: «Знаю, о чем ты сей­час дума­ешь! Ты смот­ришь на меня, пыта­ешь­ся вспом­нить, как меня зовут, понять, серьез­но ли я гово­рю, и заод­но при­ки­нуть, будешь ли ты со со мною счаст­ли­ва. Так вот, гово­рю пря­мо и чест­но: зовут меня Алек­сандр, гово­рю я совер­шен­но серьез­но и – нет, счаст­ли­ва со мною ты не будешь. Впро­чем, как и без меня». А потом сра­зу рас­ска­зы­ваю ей исто­рию осно­ва­те­ля буддизма.

– Это еще зачем?

– Как это зачем? Я ей ска­зал: «Видишь, чело­век очень ста­рал­ся быть счаст­ли­вым, и то у него ниче­го не вышло. А ведь он был царе­вич! А ты кто? Регент? Тем более у тебя ниче­го не полу­чит­ся. Выхо­ди за меня, не сомне­вай­ся! Со мной будет слож­но, но инте­рес­но. И не бой­ся прой­ти мимо сво­е­го сча­стья: нель­зя прой­ти мимо того, чего нет».

– Судя по лежа­щим здесь вен­цам, ты побе­дил, и девуш­ка отве­ти­ла тебе согласием.

– Ага! Толь­ко в тот раз она ска­за­ла «да» очень тихо. И я хочу, что­бы сей­час она повто­ри­ла это погромче.

– Но поз­воль­те вас спро­сить, – после тре­вож­но­го раз­ду­мья спро­сил загра­нич­ный гость, – как же быть с дока­за­тель­ства­ми бытия Божия, коих, как извест­но, суще­ству­ет ров­но пять?

– Увы! – с сожа­ле­ни­ем отве­тил Бер­ли­оз, – ни одно из этих дока­за­тельств ниче­го не сто­ит, и чело­ве­че­ство дав­но сда­ло их в архив. Ведь согла­си­тесь, что в обла­сти разу­ма ника­ко­го дока­за­тель­ства суще­ство­ва­ния Бога быть не может.

– Бра­во! – вскри­чал ино­стра­нец, – бра­во! Вы пол­но­стью повто­ри­ли мысль бес­по­кой­но­го ста­ри­ка Имма­ну­и­ла по это­му пово­ду. Но вот курьез: он начи­сто раз­ру­шил все пять дока­за­тельств, а затем, как бы в насмеш­ку над самим собою, соору­дил соб­ствен­ное шестое дока­за­тель­ство![13]

Куль­то­вый роман Миха­и­ла Бул­га­ко­ва зна­ют сего­дня реши­тель­но все. Но немно­гим извест­но, что поми­мо Кан­та соста­вить «свое соб­ствен­ное шестое дока­за­тель­ство» пыта­лись и дру­гие фило­со­фы. Эта зада­ча на какое-то вре­мя сде­ла­лась клас­си­че­ским упраж­не­ни­ем для вся­ко­го ува­жа­ю­ще­го себя мыс­ли­те­ля. В резуль­та­те одной из таких попы­ток появи­лось «дока­за­тель­ство счаст­ли­во­го человека».

Оно постро­е­но на свой­стве ком­пле­мен­тар­но­сти (вза­и­мо­до­пол­не­ния). Если мы име­ем ключ, то дога­ды­ва­ем­ся о суще­ство­ва­нии зам­ка, кото­рый им отпи­ра­ет­ся. Чело­век явно создан для сча­стья, но в сей вре­мен­ной жиз­ни оно невоз­мож­но – сле­до­ва­тель­но, оно есть в веч­но­сти. Посколь­ку веч­ную жизнь без Бога помыс­лить не удаст­ся, Он суще­ству­ет[14].

Влюб­лен­ным для сча­стья все­гда не хва­та­ет веч­но­сти. Посмот­рим на влюб­лен­ную жен­щи­ну. Она непре­мен­но хочет замуж. Но поче­му? Чего имен­но недо­ста­ет ее радо­сти до пол­но­ты? Она ищет гаран­тий. Ей нуж­на уве­рен­ность в том, что всё, любез­ное ее серд­цу сего­дня, будет в ее пол­ном рас­по­ря­же­нии и зав­тра, и во все про­чие дни. Сча­стью нужен хоро­ший фун­да­мент. Имен­но поэто­му наши самые завет­ные прось­бы есте­ствен­но закан­чи­ва­ют­ся тра­ди­ци­он­ной рели­ги­оз­ной фор­му­лой, обо­зна­ча­ю­щей веч­ность: «и ныне и прис­но и во веки веков».

Чело­век, нашед­ший что-то, любез­ное сво­е­му серд­цу, чув­ству­ет себя слов­но в рос­кош­ном авто­мо­би­ле, кото­рый лег­ко и быст­ро несет его вдоль про­мозг­лых буль­ва­ров ноябрь­ско­го север­но­го горо­да: вот ты нежишь­ся в удоб­ном крес­ле, взи­рая сквозь покры­тое мел­ки­ми капель­ка­ми дождя стек­ло на непо­го­ду и озяб­ших пеше­хо­дов, уны­ло ожи­да­ю­щих авто­бу­са; насла­жда­ешь­ся ком­фор­том и соци­аль­ным нера­вен­ством. Но вдруг одна-един­ствен­ная мысль вмиг дела­ет эту радость горь­кой: маши­на не твоя, тебя подо­брал на оста­нов­ке ее сер­до­боль­ный хозя­ин и вско­ре при­дет­ся выхо­дить. И к тебе с новой силой воз­вра­ща­ет­ся меч­та о лич­ном авто­мо­би­ле, мысль о соб­ствен­но­сти, ибо ком­форт, кото­рый тебе не при­над­ле­жит, вся­кий раз толь­ко под­чер­ки­ва­ет твое реаль­ное положение.

Идея соб­ствен­но­сти, если ее про­ду­мать до кон­ца, пред­став­ля­ет собой доволь­но неле­пую попыт­ку соеди­нить навеч­но две вре­мен­ные вещи: смерт­но­го чело­ве­ка и хруп­кий пред­мет. Да и тре­тья вещь – суве­рен, высту­па­ю­щий гаран­том этих отно­ше­ний (будь то пра­ви­тель или закон), – утвер­жде­на в бытии не более пер­вых двух. И, тем не менее, прак­ти­че­ская борь­ба с иде­ей соб­ствен­но­сти нико­гда не име­ла успеха.

Столь же наив­на меч­та двух влюб­лен­ных раз и навсе­гда соеди­нить свои судь­бы. Но, несмот­ря на оче­вид­ную обре­чен­ность этих попы­ток, они не пре­кра­ща­ют­ся и упор­но вос­про­из­во­дят­ся каж­дым новым поко­ле­ни­ем в виде тро­га­тель­ных сва­деб­ных риту­а­лов: обме­на коль­ца­ми, или выбра­сы­ва­ния в водо­ем клю­ча от замоч­ка, сов­мест­ны­ми уси­ли­я­ми пове­шен­но­го на «дере­во любви».

Чело­век ком­пле­мен­та­рен сча­стью, и имен­но поэто­му он религиозен.

ИМЯ ВЕРЫ

Вера как дар

С чего начи­на­ет­ся рели­ги­оз­ная вера? Поче­му иной чело­век, неве­ру­ю­щий и даже настро­ен­ный враж­деб­но по отно­ше­нию к Церк­ви, через какое-то вре­мя дела­ет­ся ее чле­ном? И отче­го порой про­ис­хо­дит серьез­ное охла­жде­ние и даже пол­ная поте­ря веры?

Вспом­ним еван­гель­ский эпи­зод: «При­дя же в стра­ны Кеса­рии Филип­по­вой, Иисус спра­ши­вал уче­ни­ков Сво­их: за кого люди почи­та­ют Меня, Сына Чело­ве­че­ско­го? Они ска­за­ли: одни за Иоан­на Кре­сти­те­ля, дру­гие за Илию, а иные за Иере­мию, или за одно­го из про­ро­ков. Он гово­рит им: а вы за кого почи­та­е­те Меня? Симон же Петр, отве­чая, ска­зал: Ты – Хри­стос, Сын Бога Живо­го. Тогда Иисус ска­зал ему в ответ: бла­жен ты, Симон, сын Ионин, пото­му что не плоть и кровь откры­ли тебе это, но Отец Мой, Сущий на небе­сах» (Мф.16:13-18).

Загля­ды­вая в Новый Завет с вопро­сом о том, как чело­век при­хо­дит к вере, мы нахо­дим там одно­знач­ный ответ: сам чело­век к вере не при­хо­дит. По сло­ву апо­сто­ла Пав­ла, «никто не может назвать Иису­са Гос­по­дом, как толь­ко Духом Свя­тым» (1Кор.12:3). Ина­че гово­ря, Бог дает веру чело­ве­ку как некий дар. Чело­век же не спо­со­бен сво­и­ми тру­да­ми ее заслу­жить, зара­бо­тать, или еще каким-то обра­зом при­об­ре­сти. И дей­стви­тель­но, исто­рия антич­ной фило­со­фии пока­зы­ва­ет нам на при­ме­ре Пло­ти­на, что чело­век, руко­вод­ству­ю­щий­ся сво­им умом, может вплот­ную подой­ти к исти­нам бого­сло­вия, но, подоб­но Мои­сею, умер­ше­му у гра­ни­цы зем­ли обе­то­ван­ной, так и не всту­па­ет в область веры. Это дело Откровения.

Немец­кий монах Мар­тин Лютер, отец Рефор­ма­ции, в ответ на извест­ное сочи­не­ние Эраз­ма Рот­тер­дам­ско­го напи­сал кни­гу под назва­ни­ем «О раб­стве воли», где изло­жил про­те­стант­ское пони­ма­ние спа­се­ния. Фор­му­лой, резю­ми­ру­ю­щей пози­цию Люте­ра, может быть сле­ду­ю­щее его выска­зы­ва­ние: «Воля чело­ве­че­ская нахо­дит­ся где-то посе­ре­дине, меж­ду Богом и сата­ной, слов­но вьюч­ный скот. Если завла­де­ет чело­ве­ком Гос­подь, он охот­но пой­дет туда, куда Гос­подь поже­ла­ет, как гово­рит об этом псал­мо­пе­вец: “Как скот был я перед Тобою, и я все­гда с Тобою…”, если же вла­де­ет им сата­на, он охот­но пой­дет туда, куда сата­на поже­ла­ет. И нет у него ника­кой воли бежать к одно­му из этих ездо­ков или стре­мить­ся к ним, но сами ездо­ки борют­ся за то, что­бы удер­жать его и завла­деть им». Каль­вин утвер­ждал, что еще до сотво­ре­ния мира, на Тро­и­че­ском Сове­те, Бог всех людей пере­пи­сал в две кни­ги: одних – в Кни­гу Жиз­ни, дру­гих – в Кни­гу Смер­ти. И поэто­му ника­кой сво­бо­ды воли не суще­ству­ет. Если Бог не даст чело­ве­ку сил сотво­рить доб­ро, – как бы он ни пытал­ся сде­лать что-то хоро­шее, у него ниче­го не полу­чит­ся: «Я есмь лоза, а вы вет­ви; кто пре­бы­ва­ет во Мне, и Я в нем, тот при­но­сит мно­го пло­да; ибо без Меня не може­те делать ниче­го» (Ин.15:5). Если Гос­подь не отве­дет от нас иску­ше­ние, то мы в него впа­дем, как бы ни тщи­лись его избе­жать. Иуда Иска­ри­от был апо­сто­лом, вме­сте с про­чи­ми при­нял бла­го­дать и являл­ся сви­де­те­лем вели­ких дел Спа­си­те­ля. Но сто­и­ло Богу отнять от него Свою руку, как несчаст­ный чело­век немед­лен­но впал в страш­ные гре­хи, отча­ял­ся и уда­вил­ся. Вот и псал­мо­пе­вец Давид неко­гда опи­сал жизнь вся­кой души: «Даешь им – при­ни­ма­ют, отвер­за­ешь руку Твою – насы­ща­ют­ся бла­гом; скро­ешь лице Твое – мятут­ся, отни­мешь дух их – уми­ра­ют и в персть свою воз­вра­ща­ют­ся» (Пс.103:28-29).

Обрат­ным при­ме­ром может слу­жить раз­бой­ник, рас­пя­тый по пра­вую руку Спа­си­те­ля. Всю жизнь этот чело­век совер­шал страш­ные зло­де­я­ния, чего и сам не отри­цал, и в кон­це кон­цов полу­чил заслу­жен­ное нака­за­ние. Но Гос­подь кос­нул­ся его, даро­вал ему бла­го­дать веры, и тот про­из­нес все­го одну молит­ву: «Помя­ни меня, Гос­по­ди, когда при­и­дешь, в Цар­ствие Твое!» (Лк.23:42). И тот­час услы­шал: «Ныне же будешь со Мною в раю!» (Лк.23:43).

Таким обра­зом, если твое имя напи­са­но в Кни­ге Жиз­ни, Гос­подь «ими­же весть судь­ба­ми» спа­сет тебя, вне зави­си­мо­сти от тво­е­го умо­на­стро­е­ния. Он так или ина­че при­ве­дет тебя к вере, бла­го­че­стию и в конеч­ном ито­ге ко спа­се­нию. А если ты в Кни­ге Смер­ти, то хоть ты лоб раз­бей в молит­вах – все рав­но, в конеч­ном ито­ге, ты впа­дешь в те гре­хи, кото­рые сде­ла­ют спа­се­ние невоз­мож­ным для тебя.

Поз­же на этой про­те­стант­ской мыс­ли воз­ник извест­ный труд Мак­са Вебе­ра «Про­те­стант­ская эти­ка и дух капи­та­лиз­ма». Он объ­яс­ня­ет, поче­му боль­шин­ство капи­та­ли­стов, успеш­ных пред­при­ни­ма­те­лей – про­те­стан­ты, а не като­ли­ки и не пра­во­слав­ные. Если я про­те­стант и верю, вслед за Люте­ром и Каль­ви­ном, что я или в Кни­ге Жиз­ни, или в Кни­ге Смер­ти, тогда клю­че­вой вопрос моей жиз­ни – узнать, а где же я запи­сан. Я не могу жить как на вул­кане, мне нуж­на уве­рен­ность в сво­ей уча­сти. Как ее при­об­ре­сти? Види­мо, нуж­но испы­тать судь­бу. Логи­ка тако­ва: если я избран и запи­сан в Кни­ге Жиз­ни, зна­чит, мне и в сей вре­мен­ной жиз­ни долж­но сопут­ство­вать Божие бла­го­во­ле­ние. Пото­му про­те­стант из всех сфер чело­ве­че­ской дея­тель­но­сти изби­ра­ет ту, где успех, как ни в каком дру­гом деле, зави­сит от уда­чи, – биз­нес. Но цель про­те­стант­ско­го биз­не­са не день­ги. Про­те­стант – хри­сти­ан­ский аскет. Он не тра­тит день­ги, как рус­ский купец, выхо­дя­щий из ресто­ра­на: «Эй, раз­бе­ри­те стен­ку, я здесь хочу прой­ти!» Ком­мер­че­ский успех для про­те­стан­та явля­ет­ся мар­ке­ром его рели­ги­оз­но­го состо­я­ния, отве­том на вопрос, бла­го­во­лит ли ему Гос­подь. И пото­му в аме­ри­кан­ских про­те­стант­ских общи­нах на «диком Запа­де», если чело­век разо­рял­ся, его выго­ня­ли из общи­ны. Часто он кон­чал жизнь само­убий­ством – зачем зря коп­тить небо?

В пра­во­слав­ной тра­ди­ции все не так одно­знач­но. Здесь утвер­жда­ет­ся, что от чело­ве­ка тоже зави­сит, будет он веру­ю­щим или нет. Гос­подь дает веру как дар, но совер­ша­ет ли Он этот дар слу­чай­ным обра­зом? Неуже­ли, рас­пре­де­ляя сре­ди людей бла­го­дать веры, Он исполь­зу­ет дат­чик слу­чай­ных чисел?

Нагор­ная про­по­ведь Иису­са завер­ша­ет­ся сло­ва­ми: «Вы слы­ша­ли, что ска­за­но: люби ближ­не­го тво­е­го и нена­видь вра­га тво­е­го. А Я гово­рю вам: люби­те вра­гов ваших, бла­го­слов­ляй­те про­кли­на­ю­щих вас, бла­го­тво­ри­те нена­ви­дя­щим вас и моли­тесь за оби­жа­ю­щих вас и гоня­щих вас, да буде­те сына­ми Отца ваше­го Небес­но­го, ибо Он пове­ле­ва­ет солн­цу Сво­е­му вос­хо­дить над злы­ми и доб­ры­ми и посы­ла­ет дождь на пра­вед­ных и непра­вед­ных» (Мф.5:43-45). Может быть, бла­го­дать веры Бог дает всем – так же, как солн­це и дождь?

Пред­ста­вим себе двух чело­век, иду­щих по доро­ге по сво­им делам. Начи­на­ет­ся ливень. Один из них име­ет поход­ную круж­ку. Под­став­ляя ее под струи дождя, он может насо­би­рать питье­вой воды. Вто­рой же, не имея ника­ко­го сосу­да, лишь про­мо­ка­ет до нитки.

Посмот­рим и на двух фер­ме­ров. Один из них уста­но­вил на сво­ем участ­ке сол­неч­ные бата­реи и может соби­рать и накап­ли­вать энер­гию. Дру­го­му, не име­ю­ще­му подоб­но­го обо­ру­до­ва­ния, оста­ет­ся толь­ко заго­рать. Мож­но пред­по­ло­жить, что бла­го­дать веры пре­по­да­ет­ся «вся­ко­му чело­ве­ку, гря­ду­ще­му в мир». Но в струк­ту­рах души ино­го чело­ве­ка нет под­хо­дя­ще­го «сосу­да», спо­соб­но­го вме­стить и удер­жать ее. Отто­го он и не верует.

Что же это за отсут­ству­ю­щая структура?

Бла­жен­ный Авгу­стин, раз­мыш­ляя о вере и зна­нии, натолк­нул­ся на замкну­тый круг: с одной сто­ро­ны, невоз­мож­но верить (или не верить) в то, чего не зна­ешь, о чем не име­ешь пред­став­ле­ния[15]. Пер­вич­но, види­мо, зна­ние. Но с дру­гой сто­ро­ны, Бог – это Лич­ность. Поэто­му суще­ству­ет толь­ко один спо­соб познать Его – всту­пить с Ним в обще­ние через молит­ву, кото­рая уже тре­бу­ет веры: «Дай же мне, Гос­по­ди, узнать и постичь… надо ли сна­ча­ла познать Тебя, или воз­звать к Тебе. Но кто воз­зо­вет к Тебе, не зная Тебя? Воз­звать не к Тебе, а к кому-то дру­го­му может незна­ю­щий. Или, что­бы познать Тебя, и надо “воз­звать к Тебе?” “Как воз­зо­вут к Тому, в Кого не уве­ро­ва­ли?” (Рим.10:14[16].

Мож­но дога­ды­вать­ся, что меж­ду неве­ри­ем и верой вме­сто непо­сред­ствен­ной гра­ни­цы суще­ству­ет некая «ней­траль­ная поло­са». Преж­де чем чело­век перей­дет от ате­из­ма (или скеп­ти­циз­ма) к вере, он про­хо­дит про­ме­жу­точ­ное состо­я­ние, кото­рое мож­но было бы оха­рак­те­ри­зо­вать как «жела­ние верить». Так в «Бесах» Досто­ев­ско­го ста­рый офи­цер, ока­зав­шись в кру­гу «пере­до­вой» моло­де­жи, вос­кли­ца­ет: «если Бога нет, то какой же я после это­го штабс-капи­тан?» Аргу­мент в поль­зу веры толь­ко на пер­вый взгляд кажет­ся наив­ным и смеш­ным. Если Бога нет, то «поло­жить жизнь за дру­зей сво­их» (см. Ин.15:13) – зна­чит, сде­лать глу­пость. Если Бога нет, то нет и насто­я­щей сла­вы, а офи­цер ока­зы­ва­ет­ся неудач­ни­ком, рука­ми кото­ро­го «загре­ба­ют жар» разум­ные эго­и­сты. Ате­изм ока­зы­ва­ет­ся про­ти­во­есте­стве­нен самой при­ро­де героя. «Нет Бога» – в это хочет­ся верить раз­ве что Пет­ру Вер­хо­вен­ско­му, «рас­тлев­ше­му­ся и омер­зив­ше­му­ся в без­за­ко­ни­ях» (см. Пс.13:1).

Жела­ние, что­бы пра­вы ока­за­лись те, кто гово­рит о бытии Божи­ем утвер­ди­тель­но, – это и есть та самая «отсут­ству­ю­щая струк­ту­ра» в душе ате­и­ста. Это и есть тот самый «сосуд», спо­соб­ный вме­щать и сохра­нять в себе изобиль­но изли­ва­е­мую на вся­ко­го чело­ве­ка Твор­цом бла­го­дать веры.

Как же воз­ни­ка­ет и укреп­ля­ет­ся в душе жела­ние верить?

Адамов комплекс

Семей­ные пси­хо­ло­ги часто отме­ча­ют любо­пыт­ный факт: если один из супру­гов совер­ша­ет изме­ну, ему пер­во­му ста­но­вит­ся в тягость при­сут­ствие рядом того, кого он обма­нул. Каза­лось бы, все долж­но быть ров­но наобо­рот. Но нет: имен­но измен­ник-муж пер­вым начи­на­ет нена­ви­деть свою подру­гу по бытию и ини­ци­и­ру­ет боль­шин­ство семей­ных скан­да­лов. Впро­чем, духов­но про­све­щен­ный разум не най­дет здесь ниче­го необыч­но­го, ибо подоб­ный пси­хо­ло­ги­че­ский ком­плекс про­явил­ся еще у пер­вых людей – пра­ро­ди­те­лей Ада­ма и Евы. Если обра­тить вни­ма­ние на их пове­де­ние сра­зу же после нару­ше­ния запо­ве­ди о Дре­ве позна­ния, бро­са­ет­ся в гла­за одна стран­ность: «И услы­ша­ли (они) голос Гос­по­да Бога, ходя­ще­го в раю во вре­мя про­хла­ды дня; и скрыл­ся Адам и жена его от лица Гос­по­да Бога меж­ду дере­вья­ми рая» (Быт.3:8). Раз­ве это не смеш­но: пытать­ся укрыть­ся от Все­ви­дя­ще­го Ока, спря­тав­шись за дере­во? Если отверг­нуть гипо­те­зу о вре­мен­ном умо­по­мра­че­нии, сле­ду­ет при­знать, что чело­век не столь­ко хотел скрыть себя от Бога, сколь­ко, наобо­рот, скрыть Бога от себя. Ведь из них дво­их толь­ко один не обла­да­ет спо­соб­но­стью видеть сквозь дере­вья рая. Поэто­му смысл ада­мо­ва жеста чита­ет­ся лег­ко: «Я не хочу Тебя видеть». Эти сло­ва пер­вым гово­рит не Пре­дан­ный, а сам пре­да­тель. Мы любим более все­го тех, кому сде­ла­ли доб­ро, и склон­ны испы­ты­вать непри­язнь к тем, кому сами же при­чи­ни­ли зло[17]. Для согре­шив­ше­го Ада­ма при­сут­ствие рядом Бога дела­ет­ся тягост­ным и непри­ят­ным. Имен­но с это­го жеста начи­на­ет­ся ада­мо­во изгна­ние из рая. Не Бог, не Ангел с огнен­ным мечом, а сам чело­век дела­ет себя отверженным.

Отри­ца­тель­ная сила ада­мо­ва ком­плек­са, вытолк­нув­шая пер­вых людей из рая, про­дол­жа­ет дей­ство­вать и после того, как Крест­ная Жерт­ва Спа­си­те­ля вновь откры­ла нам рай­ские врата.

В Еван­ге­лии есть прит­ча о чело­ве­ке, попав­шем на брач­ный пир в повсе­днев­ной одеж­де. Он не может радо­вать­ся вме­сте со все­ми, пото­му, види­мо, что чув­ству­ет себя не в сво­ей тарел­ке. Ему настоль­ко нелов­ко, что он даже не жела­ет раз­го­ва­ри­вать с Царем, обра­тив­шим­ся к нему с вопро­сом: «Друг! как ты вошел сюда не в брач­ной одеж­де?» Не дождав­шись отве­та, Царь при­ка­зы­ва­ет слу­гам выгнать это­го чело­ве­ка «во тьму кро­меш­ную». Нетруд­но заме­тить, что при­чи­ной это­го реше­ния послу­жи­ла вовсе не одеж­да, а мол­ча­ни­ем выра­жен­ное: «я не хочу тебя видеть» (см. Мф.22:11-14). Похо­же, что наши гре­хи чре­ва­ты не столь­ко гне­вом Божи­им, сколь­ко нашим мол­ча­ни­ем перед Ним. Опас­ность не в том, что Бог не смо­жет или не захо­чет нас про­стить, а в том, что мы сами не захо­тим про­сить у Него про­ще­ния и прой­дем мимо Небес­но­го Цар­ствия в поис­ках места, где мож­но было бы укрыть­ся от Твор­ца неба и земли.

Суще­ству­ет клас­си­че­ский бого­слов­ский вопрос: как сов­ме­стить идею мило­сер­дия Божия и веч­ные муче­ния греш­ни­ков в аду? Здесь есть сра­зу несколь­ко затруд­не­ний для разу­ма. Во-пер­вых, пре­ступ­ник – каким бы зло­де­ем он ни был – при­но­сит сво­им жерт­вам вре­мен­ные стра­да­ния. Но рас­пла­чи­вать­ся за это ему пред­сто­ит веч­ным муче­ни­ем. Где же спра­вед­ли­вость? Где сораз­мер­ность нака­за­ния пре­ступ­ле­нию? Во-вто­рых, вся­кое Божие нака­за­ние име­ет целью вра­зум­ле­ние и исправ­ле­ние греш­ни­ка. Но веч­ные муки не могут нико­го испра­вить: участь чело­ве­ка уже реше­на навсе­гда. К чему тогда это напрас­ное изде­ва­тель­ство над живой душой? В‑третьих, как может совер­шить­ся радость пра­вед­ни­ка в раю, если кто-то из его близ­ких и люби­мых людей попа­дет в ад? Таким обра­зом, идея веч­ных муче­ний пред­став­ля­ет­ся неспра­вед­ли­вой, бес­смыс­лен­ной и неми­ло­серд­ной по отно­ше­нию к пра­вед­ни­кам. Это затруд­не­ние неко­то­рых мыс­ли­те­лей, вро­де Кли­мен­та Алек­сан­дрий­ско­го и Ори­ге­на, при­во­ди­ло к отри­ца­нию веч­ных мук и идее апоката́стасиса (все­об­ще­го спасения).

Меж­ду тем, решить этот вопрос совсем нетруд­но, исхо­дя из ада­мо­ва ком­плек­са. Бог не изго­нял Ада­ма из рая – Он все­го лишь зафик­си­ро­вал фак­ти­че­ски слу­чив­ше­е­ся: чело­век ушел сам. Точ­но так же сотруд­ник ЗАГСа, оформ­ляя раз­вод супру­гов, не раз­ру­ша­ет семью, но толь­ко фик­си­ру­ет уже свер­шив­ший­ся факт семей­ной катастрофы.

Бог не опре­де­ля­ет нико­го в ад насиль­но. Отри­ца­тель­ная инер­ция ада­мо­ва ком­плек­са дела­ет при­сут­ствие Божие невы­но­си­мым. Как гово­рит­ся в посло­ви­це: с милым рай и в шала­ше. Спро­сим: а с неми­лым? С неми­лым вез­де ад. И пото­му греш­ни­ку луч­ше пре­бы­вать в том месте, где актив­ность Боже­ства мини­ми­зи­ро­ва­на до нуля. Сов­ме­стить идею мило­сер­дия Божия и веч­ные муче­ния про­сто: ад явля­ет­ся про­яв­ле­ни­ем мило­сер­дия Божия к чело­ве­ку, для кото­ро­го Сам Бог невыносим.

Ада­мов ком­плекс часто про­яв­ля­ет­ся и в обыч­ных житей­ских ситу­а­ци­ях. Напри­мер, уче­ник, пло­хо напи­сав­ший кон­троль­ную по мате­ма­ти­ке, что­бы не быть сра­зу ули­чен­ным в незна­нии, тороп­ли­во сда­ет тет­радь и убе­га­ет из клас­са. Но какие чув­ства испы­ты­ва­ет он в ожи­да­нии сле­ду­ю­ще­го уро­ка по мате­ма­ти­ке? Он хочет, что­бы нача­лась ядер­ная вой­на, забо­ле­ла или про­сто исчез­ла куда-нибудь учи­тель­ни­ца, и это при том, что ника­ко­го зла она лич­но ему не сде­ла­ла. Уче­ник начи­на­ет нена­ви­деть ее, пото­му что сам вино­ват перед ней.

Если же уче­ник зна­ет, что напи­сал рабо­ту на «отлич­но», быст­ро спра­вил­ся с зада­ни­ем, а в остав­ше­е­ся вре­мя нашел нестан­дарт­ное реше­ние слож­ной зада­чи, уче­ба при­но­сит ему радость, а имя учи­тель­ни­цы начи­на­ет зву­чать для него, как музы­ка. Люби­мым ста­но­вит­ся имен­но тот пред­мет, в кото­ром ему сопут­ству­ет успех. И наобо­рот, пред­мет­ное поле, став­шее местом его неудач, вызы­ва­ет стой­кую неприязнь.

Вра­чи «влюб­ля­ют­ся» в сво­их паци­ен­тов, кото­рых они «выта­щи­ли с того све­та». Мате­рин­ская любовь силь­нее все­го раз­го­ра­ет­ся к наи­бо­лее болез­нен­но­му и несчаст­но­му из детей. Бес­сон­ные ночи, про­ве­ден­ные у кро­ва­ти боль­но­го ребен­ка, отли­ва­ют­ся уча­щен­ны­ми уда­ра­ми серд­ца при одном упо­ми­на­нии его име­ни. Выста­и­вая в оче­ре­дях к тюрем­но­му око­шеч­ку для пере­дач, пере­но­ся гру­бость и хам­ство со сто­ро­ны тех, от кого зави­сит судь­ба сына, мать совер­ша­ет насто­я­щий подвиг ради него. Если пло­хой уче­ник дей­стви­тель­но скло­нен нена­ви­деть шко­лу и учи­те­ля, то для того, кто хоро­шо пишет кон­троль­ные, школь­ные годы оста­ют­ся свет­лым пери­о­дом жизни.

Забо­та мате­ри о детях учит ее любить их. Хри­сти­а­нин молит­ся за сво­их вра­гов имен­но для того, что­бы, совер­шая доб­ро, пере­стать ненавидеть.

Любовь – это твор­че­ская сила, кото­рая сама созда­ет свой пред­мет. Вете­ран, при­нес­ший сво­ей стране побе­ду в Вели­кой войне, не испы­ты­ва­ет труд­но­сти с чув­ством пат­ри­о­тиз­ма. И наобо­рот, юно­ша, кото­рый палец о палец не уда­рил для того, что­бы сде­лать что-то хоро­шее для сво­е­го наро­да, затруд­ня­ет­ся даже опре­де­лен­но ска­зать, что такое Отечество.

Аме­ри­кан­ский пат­ри­о­тизм, кста­ти, бази­ру­ет­ся имен­но на волон­тер­стве, на предо­став­ля­е­мых граж­да­нам широ­ких и раз­но­об­раз­ных воз­мож­но­стях быть полез­ны­ми сво­е­му наро­ду. Память о поту­шен­ных пожа­рах Кали­фор­нии или отмы­тых от неф­ти чай­ках Мек­си­кан­ско­го зали­ва пре­тво­ря­ет­ся здесь во вполне кон­крет­ное чув­ство лич­ной радо­сти при виде звезд­но-поло­са­то­го флага.

Воз­мож­но, имен­но так реша­ет­ся постав­лен­ный выше вопрос: поче­му есть люди веру­ю­щие и неве­ру­ю­щие? В Еван­ге­лии Гос­подь гово­рит: «Те из вас любят свет, чьи дела доб­ры» (ср. Ин.3:20-21). Дей­стви­тель­но, тот, у кого кра­си­вая брач­ная одеж­да, – любит свет. А те, чьи дела злы, «ушли от све­та и воз­лю­би­ли тьму» (см. Ин.3:19-20). По сути, Гос­подь гово­рит об ада­мо­вом ком­плек­се. Таким обра­зом, полу­ча­ет­ся, что инер­ция доб­рых или злых дел име­ет реша­ю­щее зна­че­ние в нашем вопро­се: веру­ю­щим будет чело­век или неверующим.

Выбор веры

В 988 году от Рож­де­ства Хри­сто­ва киев­ский князь Вла­ди­мир совер­шил вар­вар­ский, с точ­ки зре­ния совре­мен­но­го либе­ра­ла, шаг: он насиль­но кре­стил Русь. «Кто из вас хочет быть мне дру­гом, при­хо­ди на Днепр кре­стить­ся». Миро­лю­би­вое зна­че­ние этих слов может сбить с тол­ку исто­ри­ка. Но совре­мен­ни­ки Вла­ди­ми­ра не мог­ли не уло­вить здесь желез­но­го тона: ведь тот, кто не при­хо­дил кре­стить­ся, тем самым сви­де­тель­ство­вал, что не жела­ет быть дру­гом могу­ще­ствен­но­му кня­зю. Но кто не друг, тот не́друг. И пото­му вполне спра­вед­ли­вы пред­по­ло­же­ния, что мно­гие из сла­вян кре­сти­лись «стра­ха ради», а вовсе не из глу­бо­кой духов­ной сим­па­тии к визан­тий­ской вере.

Совре­мен­ный гума­нист, над­мен­но взи­ра­ю­щий на сред­не­ве­ко­во­го вар­ва­ра с высот про­све­ще­ния, из сооб­ра­же­ний тер­пи­мо­сти часто отка­зы­ва­ет­ся кре­стить даже соб­ствен­ных детей. Дабы не стес­нять дет­ской сво­бо­ды, он не жела­ет давать им рели­ги­оз­ное обра­зо­ва­ние и вос­пи­та­ние и раз­во­дит бес­ко­неч­ные спо­ры о допу­сти­мо­сти пре­по­да­ва­ния рели­гии в школе.

Но чест­но спро­сим себя: кто более сво­бо­ден? Тот, кого роди­те­ли в дет­стве при­нуж­да­ли учить ино­стран­ные язы­ки, или тот, кто воль­но сло­нял­ся по дво­рам после школь­ных уро­ков? Пер­вый может и без­молв­ство­вать, и изъ­яс­нять­ся на рус­ском, фран­цуз­ском, англий­ском. Вто­рой, сла­бо вла­де­ю­щий сред­ства­ми речи, чаще все­го при­нуж­да­ем к мол­ча­нию. Ребе­нок, кото­ро­го «суро­вая роди­тель­ская плеть» научи­ла играть на скрип­ке или фор­те­пи­а­но, может (как в извест­ном анек­до­те) играть или не играть. Тот же, кому «посчаст­ли­ви­лось» рас­ти в семье «либе­раль­ных» роди­те­лей, ока­зы­ва­ет­ся лишен­ным выбо­ра по отно­ше­нию к инстру­мен­ту: он может толь­ко не играть на нем.

Сво­бо­да вооб­ще суще­ству­ет лишь там, где есть доро­ги. Мож­но ссы­лать­ся на то, что доро­га огра­ни­чи­ва­ет сво­бо­ду, так как она ведет в опре­де­лен­ную сто­ро­ну. Но про­бле­ма в том, что без­до­ро­жье не дает и этой сво­бо­ды, ибо нику­да не ведет вообще.

Кро­ме того, доро­га ведет, но не обя­зы­ва­ет дви­гать­ся. Так чело­век, кре­щен­ный во мла­ден­че­стве и вос­пи­тан­ный в пра­во­слав­ной тра­ди­ции, лег­ко может отсту­пить от хри­сти­ан­ства – для это­го ему нуж­но про­сто перей­ти к без­дей­ствию в рели­ги­оз­ном отно­ше­нии. Поэто­му одна­жды при­нять веру недо­ста­точ­но. К ней вполне при­ме­ни­мы сло­ва Пифа­го­ра о люб­ви: «это тео­ре­ма, кото­рую нуж­но каж­дый день дока­зы­вать зано­во». Так что князь Вла­ди­мир отнюдь не посяг­нул на сво­бо­ду сове­сти. На самом деле, впер­вые в рус­ской исто­рии он попы­тал­ся ее обеспечить.

Но выбор в поль­зу веры неиз­беж­но ста­вит чело­ве­ка перед дру­гой про­бле­мой: это выбор самой веры. Нель­зя назвать веру­ю­щим того, кто смут­но пред­став­ля­ет себе, во что имен­но он верит – в Хри­ста, Буд­ду или Маго­ме­та. Рели­гии все­рьез раз­лич­ны, и толь­ко неве­же­ствен­но­му чело­ве­ку пред­став­ля­ет­ся, буд­то все они ведут к одной цели.

Как же осу­ществ­ля­ет­ся этот выбор? Рас­ска­зы­вая о Кре­ще­нии Руси, исто­ри­ки объ­яс­ня­ют реше­ние Вла­ди­ми­ра поли­ти­че­ски­ми моти­ва­ми, стрем­ле­ни­ем объ­еди­нить народ и укре­пить лич­ную власть. Сре­ди про­чих осо­бую попу­ляр­ность при­об­ре­ла вер­сия о том, что ислам был отверг­нут рус­ски­ми пото­му, что запре­ща­ет пить вино. Рас­про­стра­нен­ным мож­но счи­тать мне­ние: визан­тий­ское пра­во­сла­вие было при­ня­то пото­му, что более все­го под­хо­ди­ло рус­ско­му харак­те­ру и обра­зу жизни.

Подоб­ные рас­суж­де­ния изна­чаль­но абсурд­ны. Вера не пла­тье – ее нель­зя выби­рать по фигу­ре. Выби­рая веру, ты выби­ра­ешь себе закон, кото­рый будет тебя судить. Ты выби­ра­ешь тот иде­ал, что без­жа­лост­но высве­тит твое несо­вер­шен­ство. Это образ боли и сте­пень сты­да, кото­рые тебе пред­сто­ит поне­сти, назы­вая люби­мые при­выч­ки гре­ха­ми. Вера зада­ет тебе цель, к кото­рой нуж­но идти, центр мира, по отно­ше­нию к кото­ро­му все, в том чис­ле и ты, – дале­кая и глу­хая пери­фе­рия. Поэто­му тот, кто выби­ра­ет веру «под себя», совер­ша­ет бес­смыс­лен­ный маневр. Если ты и есть «аль­фа и оме­га», то куда тебе идти? Если выбран­ный тобою закон бла­го­слов­ля­ет все, что бы ты ни делал, то какой же это закон? О каком пути мож­но гово­рить там, где старт и финиш сов­па­да­ют, смы­ка­ясь в одной точ­ке? Вера, фили­гран­но при­спо­соб­лен­ная под стра­сти и похо­ти чело­ве­ка, – что даст она тебе, человек?

Едва ли князь Вла­ди­мир и ста­рей­ши­ны его посоль­ства похо­ди­ли на гол­ли­вуд­ских зна­ме­ни­то­стей и пред­ста­ви­те­лей сек­су­аль­ных мень­шинств, доби­ва­ю­щих­ся цер­ков­но­го бла­го­сло­ве­ния сво­им без­за­ко­ни­ям. В могу­чем рус­ском языч­ни­ке была одна несо­мнен­ная доб­ро­де­тель – ска­зоч­ная, почти неправ­до­по­доб­ная чест­ность перед самим собой, не имея кото­рой нель­зя сво­бод­но решить вопрос о выбо­ре веры. Когда гре­че­ский монах раз­вер­нул перед Вла­ди­ми­ром кар­ти­ну Страш­но­го суда, у кня­зя, име­ю­ще­го на сове­сти восемь­сот жен и десят­ки убийств, не было иллю­зий отно­си­тель­но того, где долж­но быть его место в этой ком­по­зи­ции. На это ука­зы­ва­ет его вопрос, задан­ный визан­тий­ско­му послан­ни­ку: «Что мне делать, что­бы сто­ять одес­ную Небес­но­го Судьи?»

Чело­ве­ку, кото­рый сто­ит перед выбо­ром веры, мож­но поже­лать: делай, что хочешь, но делай это пра­виль­но; будь разу­мен, изби­рая луч­шую долю. Тому, кто уже сто­ит на пути, но сомне­ва­ет­ся и ищет дока­за­тельств сво­ей «тео­ре­мы», умест­но напом­нить сло­ва Хри­ста – на сей раз сло­ва житей­ской муд­ро­сти, а не рели­ги­оз­ной про­по­ве­ди: «Вхо­ди­те тес­ны­ми вра­та­ми, пото­му что широ­ки вра­та и про­стра­нен путь, веду­щие в поги­бель, и мно­гие идут ими; пото­му что тес­ны вра­та и узок путь, веду­щие в жизнь, и немно­гие нахо­дят их. Бере­ги­тесь лже­про­ро­ков, кото­рые при­хо­дят к вам в ове­чьей одеж­де, а внут­ри суть вол­ки хищ­ные. По пло­дам их узна­е­те их. Соби­ра­ют ли с тер­нов­ни­ка вино­град, или с репей­ни­ка смок­вы? Так вся­кое дере­во доб­рое при­но­сит и пло­ды доб­рые, а худое дере­во при­но­сит и пло­ды худые» (Мф.7:13-17).

Срав­ни­вая меж­ду собой раз­лич­ные рели­гии, сле­ду­ет забыть себя и вгля­деть­ся в свя­тых. Сколь часто мы отвер­га­ем веру, при­ни­мая за иде­ал ее иска­жен­ный образ! Но «оце­ни­вать дере­во по пло­дам» – озна­ча­ет обра­щать вни­ма­ние на то, что́ вера может сде­лать с чело­ве­ком, а не на то, что́ чело­век спо­со­бен сде­лать с верой. «Дивен Бог во свя­тых сво­их». Кра­со­та обра­за Божия в иных людях и явля­ет­ся той акси­о­мой, на кото­рую опи­ра­ет­ся дока­за­тель­ство упо­мя­ну­той Пифа­го­ром «тео­ре­мы» люб­ви и веры.

Христианство

Как в ходе дру­же­ско­го деся­ти­ми­нут­но­го раз­го­во­ра «на рав­ных» объ­яс­нить «внеш­ним», что такое хри­сти­ан­ство? Поче­му мы гор­дим­ся сво­ей верой и стре­мим­ся сохра­нить ее в чисто­те? Что воз­ра­зить тому, кто ска­жет: хри­сти­ан­ство – рели­гия сла­бых? Мож­но ли срав­ни­вать хри­сти­ан­ство с иуда­из­мом и исла­мом? Отве­чая на подоб­ные вопро­сы, нуж­но учи­ты­вать, что язык Свя­щен­но­го Писа­ния и свя­тых отцов, при­выч­ный для нас, не все­гда явля­ет­ся понят­ным для людей нево­цер­ко­в­лен­ных. Исполь­зо­ва­ние таких слов, как «бла­го­дать» или «искуп­ле­ние», как пра­ви­ло, ста­вит собе­сед­ни­ка в тупик. К сча­стью, суще­ству­ет несколь­ко поня­тий, сверх­зна­чи­мых для вся­ко­го чело­ве­ка, при­шед­ше­го в мир, – опи­ра­ясь на них, воз­мож­но вести кон­струк­тив­ный диа­лог. Одним из таких поня­тий явля­ет­ся «бла­го­дар­ность». Живое чув­ство бла­го­дар­но­сти, напо­до­бие пру­жи­ны часо­во­го меха­низ­ма, явля­ет­ся дви­жу­щей силой веры.

Любая рели­гия пред­ла­га­ет свою свя­щен­ную исто­рию. Рас­сказ о про­ис­хож­де­нии мира и чело­ве­ка, дра­ма­тур­гия отно­ше­ний Небес­но­го и зем­но­го напо­ми­на­ет завод пру­жи­ны часо­во­го меха­низ­ма: сло­во о том, что Бог сде­лал для чело­ве­ка, опре­де­ля­ет сте­пень и харак­тер бла­го­дар­но­сти чело­ве­ка ко Твор­цу. Воз­ни­ка­ет и наби­ра­ет остро­ту вопрос: что мне делать, что­бы достой­но отбла­го­да­рить Его за все дары? Мы не можем остать­ся пас­сив­ны­ми – нам хочет­ся сде­лать что-то в ответ. Свя­щен­ная исто­рия, соучаст­ни­ком кото­рой ста­но­вит­ся чело­век, почув­ство­вав­ший подоб­ное жела­ние, бро­са­ет ему вызов. Осо­бен­ность этой ситу­а­ции заклю­ча­ет­ся в том, что ее невоз­мож­но игно­ри­ро­вать: отве­том на вызов будет любое дей­ствие, в том чис­ле, и попыт­ка сде­лать вид, что ниче­го осо­бен­но­го не произошло.

Ислам гово­рит, что Все­выш­ний создал вели­кий, чуд­ный мир и дал его во вла­де­ние чело­ве­ку. Иуда­изм уточ­ня­ет, что Тво­рец выде­лил из чело­ве­че­ских пле­мен осо­бый народ, из недр кото­ро­го явит­ся Мес­сия. Это народ свя­щен­ный, а пото­му он при­зван учить осталь­ные пле­ме­на и управ­лять ими. Хри­сти­ан­ство же пред­став­ля­ет собой нечто боль­шее – это вели­че­ствен­ная и тра­гич­ная исто­рия зем­ной жиз­ни Бога, «рас­пя­то­го за нас при Пон­тии Пила­те, стра­дав­ше­го и погре­бен­но­го. И вос­крес­ше­го на тре­тий день, соглас­но Писанию».

«Древ­ней­шее зло», с кото­рым столк­нул­ся сотво­рен­ный чело­век, – это смерть, пола­га­ю­щая пре­дел его бытию. Един­ствен­ным лекар­ством от нее может быть толь­ко не име­ю­щая пре­де­лов Веч­ность. Но вечен один Бог. Он, несмот­ря на Свое все­мо­гу­ще­ство, не может сотво­рить дру­гое совеч­ное Себе нача­ло, дру­го­го Бога. Поэто­му и спа­сти чело­ве­че­скую при­ро­ду может «не про­рок, не хода­тай, не ангел», но лишь при­вив­ка Само­го Боже­ства. Отсю­да берет нача­ло клю­че­вая хри­сти­ан­ская идея о Боговоплощении.

Поче­му чело­век вооб­ще уми­ра­ет? Свя­щен­ное Писа­ние гово­рит так: нака­за­ние за грех смерть. «А как же тогда Божия Матерь? – спро­сят нас, – Ведь Она не совер­ши­ла лич­но­го гре­ха. За что Ее под­верг смер­ти Соб­ствен­ный Сын?»

Вто­рое недо­уме­ние, кото­рое здесь воз­ни­ка­ет, и кото­рое часто выра­жа­ют люди, мож­но сфор­му­ли­ро­вать так: «В каком смыс­ле вы празд­ну­е­те побе­ду Хри­ста над смер­тью?» Ведь люди не пере­ста­ли уми­рать и после Его Вос­кре­се­ния, как уми­ра­ли до, так уми­ра­ют и после. И дей­стви­тель­но, неко­то­рым пара­док­сом выгля­дит, когда свя­щен­ник на Пас­ху – а люди уми­ра­ют и на Пас­ху – про­из­но­сит Пас­халь­ное сло­во Иоан­на Зла­то­уста: «Смерть, где твое жало? Ад, где твоя побе­да?» – а рядом, в сосед­нем при­де­ле, сто­ит гроб с покой­ни­ком, кото­ро­го будут отпе­вать наутро.

У вели­ко­го учи­те­ля Церк­ви, свя­ти­те­ля Гри­го­рия Нис­ско­го (IV век) есть потря­са­ю­щий образ – образ кув­ши­на. Его так и назы­ва­ют – «кув­шин Гри­го­рия Нис­ско­го». Гово­ря о смер­ти, бого­сло­вы доволь­но часто исполь­зу­ют этот образ.

Свя­ти­тель пред­ла­га­ет нам пред­ста­вить себе такую кар­ти­ну. У хозя­и­на есть люби­мая вещь – боль­шой, кра­си­вый, доро­гой рас­пи­сан­ный кув­шин. Но завист­ник, враг хозя­и­на, ночью, пока все спа­ли, про­крал­ся в дом и влил в этот кув­шин рас­плав­лен­ный сви­нец. Сви­нец к утру застыл, и достать его отту­да теперь нет ника­кой воз­мож­но­сти – кув­шин испор­чен. Что делать? Хозя­ин, не желая рас­ста­вать­ся с кув­ши­ном, раз­би­ва­ет его. Кусоч­ки раз­ле­та­ют­ся, отде­ля­ет­ся свин­цо­вая бол­ван­ка, и хозя­ин, будучи све­ду­щим в ску­дель­ном ремес­ле, береж­но соби­ра­ет все части, обма­зы­ва­ет их гли­ной, соеди­ня­ет, вновь обжи­га­ет, рас­пи­сы­ва­ет и вос­ста­нав­ли­ва­ет кув­шин в пер­во­здан­ном виде. Вот этот кув­шин, гово­рит Гри­го­рий Нис­ский, и есть душа чело­ве­ка. К ее чув­ствен­ной сто­роне при­ме­ша­лось зло, при­чем так тон­ко, что даже про­ве­сти какую-то демар­ка­цию, отде­лив зло от души, невозможно.

Народ­ная муд­рость так­же гово­рит, что наши недо­стат­ки явля­ют­ся про­дол­же­ни­ем наших досто­инств. Ска­жем, если чело­век – монах, строг в вере, строг к себе, если он любит закон, кано­ны, пра­ви­ла, он под­час дела­ет­ся сухим, зануд­ли­вым или гор­де­ли­вым. Это чело­век, с кото­рым невоз­мож­но общать­ся. И, наобо­рот, те из нас, кто любит людей, стран­но­при­им­ны, – как пра­ви­ло, стра­да­ют отсут­стви­ем эле­мен­тар­ной мона­ше­ской дисциплины.

В Мос­ков­ской духов­ной ака­де­мии есть музей, кото­рый, соб­ствен­но, берет нача­ло с собра­ния лич­ных вещей Пат­ри­ар­ха Алек­сия I (Симан­ско­го). Сре­ди них – инте­рес­ный посох. Пат­ри­арх Алек­сий был чело­ве­ком очень ответ­ствен­ным, дотош­ным, из тех людей, кото­рые всё дела­ют на совесть и вхо­дят во все дета­ли. То есть небре­же­ние у него отсут­ство­ва­ло вооб­ще, вся­кое дело он делал от души и дово­дил до совер­шен­ства. Но эта осо­бен­ность отра­жа­лась дур­ным свой­ством его харак­те­ра: он посто­ян­но спра­ши­вал у сво­их ипо­ди­а­ко­нов: «Кото­рый час?» – даже во вре­мя бого­слу­же­ния. И когда он окон­ча­тель­но их заму­чил, они ски­ну­лись и пода­ри­ли ему посох, в набал­даш­ни­ке кото­ро­го были скры­тые часы фир­мы «Полет», так что­бы Пат­ри­арх мог пря­мо во вре­мя бого­слу­же­ния взгля­нуть на них и само­сто­я­тель­но полу­чить ответ на свой вопрос.

Одна из люби­мых идей Досто­ев­ско­го: это идея о том, что нель­зя одно­знач­но отве­тить на вопрос, поче­му чело­век посту­пил так или ина­че. У любо­го дей­ствия все­гда целый букет моти­вов, и самое инте­рес­ное, что свя­тые побуж­де­ния неред­ко быва­ют пере­пле­те­ны с каки­ми-то эго­и­стич­ны­ми, корыст­ны­ми «мыс­лиш­ка­ми». В «Иди­о­те», напри­мер, есть эпи­зод, когда князь Мыш­кин бесе­ду­ет с пору­чи­ком Кел­ле­ром. Пору­чик Кел­лер – это бре­тер, дуэ­лянт, пья­ни­ца, баб­ник, эда­кий пору­чик Ржев­ский из анек­до­та. Изна­чаль­но он сто­ит в оппо­зи­ции к кня­зю Мыш­ки­ну, но в какой-то момент их сво­дит жизнь, и вот они сидят на даче, бесе­ду­ют – и ста­но­вят­ся близ­ки­ми дру­зья­ми. Кел­лер испо­ве­ду­ет­ся перед кня­зем Мыш­ки­ным. Ведь дело в том, что наши гре­хи, даже такие, как осуж­де­ние ближ­не­го, ста­вят пси­хо­ло­ги­че­ские барье­ры как меж­ду людь­ми, так и меж­ду чело­ве­ком и Богом. Но когда чело­век испо­ве­ду­ет­ся, он лома­ет эти пси­хо­ло­ги­че­ские барье­ры и при­об­ре­та­ет себе дру­га в лице Божи­ем или в лице ближ­не­го сво­е­го. И вот Кел­лер чисто­сер­деч­но кает­ся перед кня­зем Мыш­ки­ным во всех интри­гах, во всем, что зло­умыш­лял про­тив кня­зя, и меж­ду ними воз­ни­ка­ет теп­лое дру­же­ское чув­ство, и они оба раду­ют­ся это­му обсто­я­тель­ству. Но Кел­лер вдруг заду­мы­ва­ет­ся и гово­рит, что он ведь не все про себя рас­ска­зал: он еще гаже, чем думал о себе. Вот они сей­час сидят, раду­ют­ся, у него серд­це пры­га­ет от радо­сти, что в лице кня­зя он обрел тако­го заме­ча­тель­но­го дру­га, что покон­чил с про­шлым, со все­ми эти­ми интри­га­ми. И, как пара­зит, вме­сте с этой радо­стью в ум, на серд­це при­шла мысль: «А ведь князь-то богат… А не занять ли у него денег теперь-то, после испо­ве­ди-то?» И князь отве­ча­ет: «О, у меня так посто­ян­но про­ис­хо­дит. Это у Вас две мыс­ли сошлись».

Вспом­ним и еще одно­го пер­со­на­жа – Тоц­ко­го. Как воз­ник­ла его связь с Наста­сьей Филип­пов­ной? Афа­на­сий Ива­но­вич Тоц­кий, бога­тый поме­щик, «по вели­ко­ду­шию сво­е­му, при­нял на свое ижди­ве­ние и вос­пи­та­ние» семи­лет­нюю сиро­ту – дочь сосе­да по име­нию, бед­но­го дво­ря­ни­на. Мать девоч­ки погиб­ла в пожа­ре, уни­что­жив­шем всё их скром­ное досто­я­ние, а отец от потря­се­ния сошел с ума и вско­ре умер. Тоц­кий не дает ребен­ку про­пасть, совер­шая, несо­мнен­но, бла­го­род­ный посту­пок. Но через несколь­ко лет он заме­ча­ет рас­цве­та­ю­щую кра­со­ту девоч­ки, и вели­ко­ду­шие усту­па­ет место вожде­ле­нию: он все­рьез берет­ся за обра­зо­ва­ние Наста­сьи Филип­пов­ны, нани­ма­ет гувер­нан­ток и педа­го­гов, а когда ей испол­ня­ет­ся шест­на­дцать, рас­тле­ва­ет ее и дела­ет сво­ей налож­ни­цей… В какой момент он впер­вые взгля­нул на нее с вожде­ле­ни­ем? На этот вопрос труд­но отве­тить. Зло настоль­ко тон­ко при­ме­ша­лось к чув­ствен­ной сто­роне чело­ве­че­ской души, что чело­век и сам не все­гда ока­зы­ва­ет­ся спо­соб­ным про­ве­сти чет­кую гра­ни­цу меж­ду злы­ми и доб­ры­ми наме­ре­ни­я­ми в сво­ем серд­це. Но душа, пора­жен­ная злом, не может быть счаст­ли­вой. Так стра­да­ю­ще­го от силь­ных болей язвен­ни­ка ничто не может обра­до­вать, пото­му что он дума­ет толь­ко о сво­ей болез­ни. Но ведь Гос­подь ниче­го не дела­ет напо­ло­ви­ну, Он тво­рит толь­ко совер­шен­ные вещи. И заду­мав сотво­рить чело­ве­ка, Он заду­мал сотво­рить его счаст­ли­вым. Имен­но поэто­му Он раз­би­ва­ет кувшин…

Мож­но при­ве­сти и дру­гую ана­ло­гию: Бог уби­ва­ет зло в чело­ве­ке вме­сте с самим чело­ве­ком. Конеч­но, я не медик, но насколь­ко могу судить, имен­но так лечит­ся рак. Химио­те­ра­пия уби­ва­ет и боль­ные и здо­ро­вые клет­ки, и надеж­да вра­чей состо­ит в том, что здо­ро­вые клет­ки ока­жут­ся более жиз­не­спо­соб­ны­ми, более вынос­ли­вы­ми, чем боль­ные. Уни­что­жив боль­ные клет­ки, мож­но сохра­нить несколь­ко здо­ро­вых, и чело­век вер­нет­ся к жиз­ни. Так Гос­подь каж­до­го из нас, пора­жен­но­го раком души, опу­хо­лью зла, слов­но сквозь фильтр, про­во­дит через смерть. Он нас «раз­би­ва­ет», уни­что­жа­ет вме­сте со злом в рас­че­те на то, что доб­ро в душе чело­ве­ка ока­жет­ся силь­нее и из него мож­но будет вос­ста­но­вить образ чело­ве­ка в пер­во­здан­ном виде.

Поэто­му через смерть долж­ны прой­ти все. Даже Божия Матерь, Кото­рая не совер­ши­ла лич­но­го гре­ха. Свя­щен­ное Писа­ние зна­ет име­на тех, кто живы­ми были вос­хи­ще­ны на небо, но тра­ди­ция одно­знач­но гово­рит, что в послед­ние вре­ме­на и они тоже долж­ны будут прой­ти через этот фильтр смер­ти, что­бы отсечь от себя вся­кое зло.

Но «раз­бить кув­шин» и под­верг­нуть чело­ве­ка смер­ти – толь­ко поло­ви­на дела. Затем кув­шин надо собрать и скле­ить. Как это сде­лать? Это вопрос, кото­рый зада­ет чело­век любой рели­гии. Рели­гия, по сути, пред­став­ля­ет собой ответ на этот вопрос, ответ в той или иной сте­пе­ни осмыс­лен­ный. Хри­сти­ан­ство уни­каль­но в этом смыс­ле, пото­му что рас­ска­зы­ва­ет, как Сло­во ста­ло пло­тью. Ни одна дру­гая рели­гия не гово­рит, что Бог Сам воче­ло­ве­чил­ся наше­го ради спасения.

Здесь мож­но по-раз­но­му бого­слов­ство­вать и объ­яс­нять замы­сел Бога о нашем спа­се­нии, но лич­но мне бли­же тра­ди­ция восточ­ных отцов, кото­рые для изъ­яс­не­ния таин­ствен­ных вещей исполь­зу­ют не нау­ко­об­раз­ный аппа­рат бого­сло­вия, а при­бе­га­ют к мета­фо­рам, худо­же­ствен­ным обра­зам. Мое люби­мое срав­не­ние – Хри­стос, Кото­рый упо­доб­ля­ет­ся вра­чу. Сред­не­ве­ко­вый врач отли­чал­ся от тера­пев­та или хирур­га, кото­рых мы видим сего­дня в наших поли­кли­ни­ках и боль­ни­цах. Пред­ставь­те себе моло­до­го док­то­ра, ока­зав­ше­го­ся в охва­чен­ном чумой горо­де: люди уми­ра­ют как мухи, живые не успе­ва­ют хоро­нить мерт­вых. И вот этот врач, поняв, как ему кажет­ся, при­чи­ну болез­ни, изоб­ре­та­ет в сво­ей лабо­ра­то­рии лекар­ство, кото­рым он теперь может лечить боль­ных. Но про­бле­ма заклю­ча­ет­ся в том, что он не может опро­бо­вать его на паци­ен­тах: есть прин­цип «не навре­ди», не усу­гу­би стра­да­ния боль­но­го. И очень часто древ­ние вра­чи – этим они отли­ча­ют­ся от наших совре­мен­ни­ков – испы­ты­ва­ли лекар­ство на самих себе.

Но как испы­тать лекар­ство, если сам врач здо­ров? Нуж­но зара­зить­ся. И вот он доб­ро­воль­но, не имея к это­му совер­шен­но ника­ко­го при­нуж­де­ния, зара­жа­ет себя болез­нью сво­е­го паци­ен­та. Муже­ствен­но раз­де­ля­ет с боль­ны­ми все тяго­ты и стра­да­ния: пере­но­сит горяч­ку, ломо­ту, бес­сон­ни­цу, тоск­ли­вое состо­я­ние духа, кото­рое сопро­вож­да­ет тяже­лое забо­ле­ва­ние… И когда болезнь дости­га­ет сво­е­го апо­гея, он воз­вра­ща­ет­ся в лабо­ра­то­рию и при­ни­ма­ет лекарство.

Кто инте­ре­су­ет­ся исто­ри­ей меди­ци­ны, может най­ти мас­су при­ме­ров тому, как вра­чи уми­ра­ли, если их рас­чет ока­зы­вал­ся неве­рен, до кон­ца раз­де­лив участь со сво­и­ми паци­ен­та­ми[18]. Но быва­ло и так, что врач выздо­рав­ли­вал, и тогда уже его кровь ста­но­ви­лась лекар­ством: она содер­жа­ла нуж­ные анти­те­ла про­тив смер­тель­но­го недуга.

Этот про­стой худо­же­ствен­ный образ вра­ча очень точ­но иллю­стри­ру­ет суть Бого­во­пло­ще­ния, и, на мой взгляд, пере­да­ет дог­ма­ти­че­ский смысл Еван­ге­лия, отве­чая на вопрос, что сде­лал Бог для спа­се­ния чело­ве­ка и как Он это сде­лал. Врач, зара­зив­ший себя смер­тель­ной болез­нью, готов раз­де­лить участь с уми­ра­ю­щи­ми боль­ны­ми. Его жела­ние исце­лить их настоль­ко силь­но, что помо­га­ет забыть о стра­хе смерти.

Но, навер­ное, для Бога это было очень серьез­ное испы­та­ние, пото­му что Гос­подь абсо­лю­тен и, как Абсо­лют, не име­ет ника­кой нуж­ды ни в чем. Вся­кая боль воз­ни­ка­ет из нуж­ды, у Бога же есть всё. Но в таин­стве Бого­во­пло­ще­ния Он откры­ва­ет Себя стра­да­нию и смер­ти. Так же, как все мы, плоть нося­щие чело­ве­ки, Он испы­ты­ва­ет боль, холод, голод, жаж­ду. Он пере­жи­ва­ет разо­ча­ро­ва­ние в людях, пре­да­тель­ство близ­ко­го чело­ве­ка, Сво­е­го уче­ни­ка, и в кон­це кон­цов уми­ра­ет на кре­сте. Цице­рон пишет, что это самая мучи­тель­ная казнь, кото­рую изоб­ре­ло боль­ное чело­ве­че­ское вооб­ра­же­ние: чело­век на кре­сте уми­ра­ет от уду­шья. И вот уми­ра­ет Бого­че­ло­век. Его истер­зан­ное тело три дня нахо­дит­ся во гро­бе. Но кро­ме чело­ве­че­ско­го, в Нем есть еще Боже­ствен­ное нача­ло, кото­рое не может уме­реть. В тече­ние этих трех дней оно, как заквас­ка, бро­шен­ная в тесто, исце­ля­ет, пре­об­ра­жа­ет все чело­ве­че­ское, болез­нен­ное, смерт­ное. И Хри­стос вос­кре­са­ет. Побе­див смерть в Себе Самом, в Сво­ем суще­стве, Он пода­ет нам Свои Плоть и Кровь, содер­жа­щие лекар­ство от смер­ти, и так исце­ля­ет каж­до­го человека.

Но обра­ти­те вни­ма­ние: в Еван­ге­лии люди, кото­рые пер­вы­ми встре­ча­ют Иису­са, поче­му-то Его упор­но не узна­ют. Мария дума­ет, что это садов­ник. Лука и Клео­па на доро­ге в Эммаус тоже никак не могут узнать Его, и толь­ко потом пони­ма­ют, что это был Гос­подь. «Не горе­ло ли в нас серд­це наше, когда этот неиз­вест­ный пут­ник изъ­яс­нял нам гла­го­лы Писа­ния?» (см. Лк.24:32). Еще бро­ше­на таин­ствен­ная фра­за Марии: «Не при­ка­сай­ся ко Мне, ибо Я еще не вос­шел к Отцу Мое­му» (Ин.20:17). Мы слов­но при­от­кры­ли дверь в таин­ствен­ную лабо­ра­то­рию, где про­ис­хо­дят слиш­ком слож­ные для наше­го пони­ма­ния про­цес­сы. Боже­ствен­ное, бес­смерт­ное нача­ло, кото­рое уме­реть не может, не про­сто вос­кре­си­ло Чело­ве­ка, но и пре­об­ра­зи­ло чело­ве­че­скую при­ро­ду, дове­ло ее до совершенства.

Люди, кото­рые любят кри­ти­ко­вать нашу Цер­ковь, спра­ши­ва­ют: «Ну, хоро­шо. Хри­стос Вос­крес, пото­му что Он Бого­че­ло­век. Я могу за Него искренне пора­до­вать­ся, но мне-то что? Ведь я‑то про­сто чело­век, во мне нет этой Боже­ствен­ной заквас­ки, нет бес­смерт­но­го нача­ла. Что вос­кре­сит и пре­об­ра­зит мою душу, что дове­дет ее до совер­шен­ства после моей смерти?»

И вот здесь начи­на­ет­ся самое инте­рес­ное – Гос­подь утвер­жда­ет Таин­ство Евха­ри­стии, Таин­ство Причастия.

Помни­те зна­ме­ни­тую фрес­ку Лео­нар­до да Вин­чи, кото­рая изоб­ра­жа­ет Тай­ную Вече­рю (не толь­ко она, конеч­но)? Когда Хри­сту при­но­сят обык­но­вен­ный хлеб и чистое вино­град­ное вино, Он бла­го­слов­ля­ет, пре­лом­ля­ет, раз­да­ет Сво­им уче­ни­кам и гово­рит: «При­и­ди­те, яди­те, сие есть Тело Мое, еже за вы ломи­мое во остав­ле­ние гре­хов». Бла­го­слов­ля­ет чашу, раз­да­ет всем по гло­точ­ку и гово­рит: «Пий­те от нея вси, сия есть Кровь Моя Ново­го Заве­та, яже за вы и за мно­гие изли­ва­е­мая во остав­ле­ние гре­хов». И даль­ше запо­ве­ду­ет: «Сие тво­ри­те в Мое вос­по­ми­на­ние» (см. Мф.26:26-28). С тех пор две тыся­чи лет Цер­ковь, по сути, суще­ству­ет ради этой глав­ной цели. Для того, что­бы каж­дый чело­век, при­хо­дя­щий в мир, – как бы дале­ко гео­гра­фи­че­ски и по вре­ме­ни он ни отсто­ял от Тай­ной Вече­ри, в кото­рой участ­во­ва­ли апо­сто­лы, – мог быть ее участником.

Каж­дый день в Москве во всех соро­ка соро­ков мос­ков­ских церк­вей совер­ша­ет­ся Литур­гия, точ­но так же свя­щен­ник постав­ля­ет на пре­стол обык­но­вен­ный хлеб, обык­но­вен­ное вино­град­ное вино, и суть совер­ша­е­мых им молитв очень про­ста: «Гос­по­ди, как тогда, две тыся­чи лет тому назад, Ты при­шел, бла­го­сло­вил и пре­вра­тил этот хлеб и это вино в Свои Тело и Кровь, так и с этим хле­бом и этим вином сде­лай ради тех, кото­рые не поле­ни­лись, при­шли этим утром на Литур­гию, для того что­бы насле­до­вать Твое Вос­кре­се­ние и Твои Боже­ствен­ные энер­гии, пре­об­ра­жа­ю­щие, исце­ля­ю­щие и вдох­нов­ля­ю­щие чело­ве­ка». И в какой-то момент это про­ис­хо­дит, хотя физи­че­ские свой­ства хле­ба и вина сохраняются.

Тут, кста­ти гово­ря, мно­гие впа­да­ют в недо­уме­ние: в каком смыс­ле мы гово­рим, что хлеб и вино ста­но­вят­ся Телом и Кро­вью Хри­сто­вы­ми? В фигу­раль­ном? Нет. В самом насто­я­щем. Это ника­кая не мета­фо­ра. Но ведь Тело – это плоть, мясо, а Кровь – это кровь, никак не вино. Как соеди­нить две эти вещи? Когда-то, может быть, это было слож­но, но сей­час, в эпо­ху ком­пью­тер­ной гра­мот­но­сти, мож­но най­ти ком­пью­тер­ный образ, кото­рый поз­во­ля­ет нам уяс­нить это. Дело в том, что мы при­выч­но дума­ем, что если вещь нема­те­ри­аль­на, то она недей­ствен­на. Хотя это не так. Это мож­но лег­ко пока­зать на при­ме­ре ком­пью­тер­ной про­грам­мы – это вещь не мате­ри­аль­ная, но ока­зы­ва­ю­щая вполне реаль­ное дей­ствие в мате­ри­аль­ном мире. Напри­мер, мой ком­пью­тер под­хва­тил какой-то вирус, кото­рый бло­ки­ру­ет все про­грам­мы, и я не могу нор­маль­но рабо­тать на этом ком­пью­те­ре. Что мне делать? Я поку­паю пустой пла­сти­ко­вый диск, иду в лабо­ра­то­рию на Ленин­град­ке и гово­рю: «Кас­пер­ский, помо­ги». Он берет у меня этот диск, встав­ля­ет его в ком­пью­тер, что-то с ним дела­ет и воз­вра­ща­ет. Физи­че­ские свой­ства это­го дис­ка изме­ни­лись? Нет. Как был круг­лый, пла­сти­ко­вый, так и остал­ся. Вес, цвет, все физи­че­ские свой­ства, весь хими­че­ский состав – всё то же самое. Но это теперь боль­ше чем кусок пла­сти­ка. Это вели­кая цен­ность для меня, ибо на нем запи­са­на про­грам­ма. Я встав­ляю этот диск в свой ком­пью­тер, про­грам­ма сра­ба­ты­ва­ет и ока­зы­ва­ет вполне реаль­ное дей­ствие – ком­пью­тер теперь рабо­та­ет нор­маль­но. Такую ана­ло­гию мож­но исполь­зо­вать для того, что­бы пред­ста­вить себе, что про­ис­хо­дит во вре­мя Таин­ства Евха­ри­стии. Физи­че­ские свой­ства хле­ба и вина сохра­ня­ют­ся, а свой­ства мета­фи­зи­че­ские, инфор­ма­ци­он­ные (если, конеч­но, здесь мож­но при­ме­нить это сло­во) меня­ют­ся. Эта частич­ка дей­стви­тель­но ста­но­вит­ся мате­ри­аль­ным носи­те­лем Боже­ствен­ных энер­гий, той «про­грам­мы», что исце­ля­ет наше чело­ве­че­ское есте­ство и дела­ет его спо­соб­ным вос­кре­сать на тре­тий день после смерти.

Это очень важ­но: чело­ве­ка недо­ста­точ­но про­сто под­верг­нуть смер­ти, что­бы отде­лить от чув­ствен­ной сто­ро­ны его души зло. Ведь что про­изо­шло с тре­мя мерт­вы­ми, кото­рых вос­кре­сил Иисус? Зна­ме­ни­тый чет­ве­ро­днев­ный Лазарь сно­ва умер через какое-то вре­мя. Поче­му так полу­чи­лось? Гос­подь раз­ве ока­зал­ся бес­си­лен перед смер­тью? Нет. Дело в том, что пер­вое вос­кре­се­ние было «пока­за­тель­ным выступ­ле­ни­ем», если хоти­те. Гос­подь сде­лал это с един­ствен­ной целью – про­де­мон­стри­ро­вать окру­жа­ю­щим Свою власть над смер­тью. Но ведь Лазарь вос­крес в том же болез­нен­ном, гре­хов­ном состо­я­нии, в кото­ром и умер. Раз­ви­вая ана­ло­гию Гри­го­рия Нис­ско­го, ска­жем: мы опять сле­пи­ли кув­шин вокруг свин­цо­вой бол­ван­ки, кото­рая меша­ла нам его исполь­зо­вать. Поэто­му филь­тром, кото­рый оса­жда­ет зло чело­ве­че­ской души, явля­ет­ся не сама смерть, а вос­кре­се­ние через Гос­по­да наше­го Иису­са Хри­ста, через Его Плоть и Кровь. Сам Бог, Его Боже­ствен­ные энер­гии явля­ют­ся тем филь­тром, через кото­рый зло и не может про­ник­нуть. Боль­ше для него каких-то физи­че­ских, мате­ри­аль­ных пре­град нет, оно может пара­зи­ти­ро­вать на чем угодно.

Смерть – это лишь под­го­то­ви­тель­ный этап к Вос­кре­се­нию. Имен­но Вос­кре­се­ние, Плоть и Кровь Гос­по­да наше­го Иису­са Хри­ста дела­ют чело­ве­ка совер­шен­ным, лишен­ным вся­ко­го зла, спо­соб­ным жить счаст­ли­во в веч­но­сти. Имен­но поэто­му Гос­подь и гово­рит: «Я дверь овцам, и нет ника­кой дру­гой две­ри» (см. Ин.10:7). И поэто­му Он про­из­но­сит: «Кто не будет есть Мою Плоть и пить Мою Кровь, не вой­дет в Цар­ство Небес­ное» (см. Ин.6:57).

При­мер Лаза­ря пока­зы­ва­ет, что Гос­подь может Сво­ей силой вос­кре­сить чело­ве­ка, но горе чело­ве­ку, вос­крес­ше­му неочи­щен­ным, непре­об­ра­жен­ным, не спо­соб­ным радо­вать­ся жиз­ни в совер­шен­ной радости.

Это фило­соф­ское осмыс­ле­ние еван­гель­ско­го сюже­та в рам­ках хри­сти­ан­ско­го пре­да­ния, свя­то­оте­че­ской мыс­ли пока­зы­ва­ет нам, что еван­гель­ский рас­сказ о Боге, Кото­рый стал Чело­ве­ком, умер и вос­крес, – совсем не то же самое, что язы­че­ские рас­ска­зы об уми­ра­ю­щих и вос­кре­са­ю­щих или рож­да­ю­щих­ся от непо­роч­ной девы богах.

«Евха­ри­стия» в пере­во­де с гре­че­ско­го озна­ча­ет бла­го­дар­ность. Небла­го­дар­ный не впра­ве счи­тать себя достой­ным чело­ве­ком, даже если он всю жизнь зани­мал­ся бла­го­тво­ри­тель­но­стью. Имен­но поэто­му, по суро­вым пра­ви­лам древ­ней Церк­ви, тот, кто пре­не­бре­га­ет При­ча­сти­ем, авто­ма­ти­че­ски исклю­ча­ет­ся из цер­ков­но­го обще­ния. Пред­ста­вим себе ситу­а­цию: чело­век тра­тит всю свою зар­пла­ту и от души дела­ет дру­гу пода­рок. Но тот, рав­но­душ­но взгля­нув на про­тя­ну­тый пред­мет, выбра­сы­ва­ет его в мусор­ную кор­зи­ну со сло­ва­ми: «На что мне это? Я думал, ты при­не­сешь мне что-то сто­я­щее!» Увы! Как часто мы посту­па­ем так же! Про­хо­дя мимо Жерт­вен­ной Чаши с Кро­вью и Телом Хри­сто­вым, мы оттал­ки­ва­ем про­тя­ну­тую нам руку Бога, про­би­тую рим­ским гвоз­дем: «Зна­ем про Тебя: Ты стра­дал. Сочув­ству­ем. Но нам и так хоро­шо. Не нуж­на нам Твоя Жерт­ва». Воис­ти­ну тон­ко под­ме­ти­ла Мари­на Цве­та­е­ва: «Луч­шая бла­го­дар­ность – радость хле­бу»[19], кото­рый тебе дали.

Маго­ме­тан­ство не при­зы­ва­ет чело­ве­ка к совер­шен­ству, пото­му что рас­ска­зы­ва­ет все­го лишь о даре, кото­рый Все­мо­гу­ще­му Богу ниче­го не сто­ит. Само сло­во «ислам» бук­валь­но озна­ча­ет «покор­ность». Достой­но бла­го­да­рить Бога – зна­чит, береж­но исполь­зо­вать Его дары, не отвер­гая их и не зло­упо­треб­ляя ими. Это дости­га­ет­ся за счет покор­но­го испол­не­ния рели­ги­оз­но­го зако­на – свое­об­раз­ной «инструк­ции по экс­плу­а­та­ции мира». Иуда­изм в каче­стве бла­го­дар­но­сти Твор­цу пред­по­ла­га­ет ответ­ствен­ность каж­до­го иудея перед Богом за весь избран­ный народ и вер­ность ему. Но чем может бла­го­да­рить сво­е­го Рас­пя­то­го Бога хри­сти­а­нин? Одно дело – бла­го­да­рить Бога за то, что не сто­и­ло Ему ника­ких уси­лий, и совсем дру­гое – при­но­сить достой­ную «жерт­ву хва­ле­ния» Тому, Кто при­нял ради нас мучи­тель­ную смерть. Здесь уже недо­ста­точ­но частич­ной жерт­вы. Ника­кая «деся­ти­на» тру­дов или пло­дов здесь уже неумест­на. Тому, Кто отдал Все­го Себя, подо­ба­ет лишь пол­ная жерт­ва, то есть дар, не мень­ший, чем жизнь, – самое боль­шое сокро­ви­ще, кото­рым может обла­дать человек.

Если и есть в хри­сти­ан­стве покор­ность, то эта покор­ность абсо­лют­ная, до отсе­че­ния сво­ей воли. Если и воз­мож­на вер­ность, то это непре­мен­но вер­ность «даже до смер­ти». Совер­шен­ная радость раз­ре­ше­ния от дол­го­во­го бре­ме­ни – это радость муче­ни­ка, рас­ста­ю­ще­го­ся с телом и вгля­ды­ва­ю­ще­го­ся в свое любез­ное серд­цу Небо в ожи­да­нии завет­ных слов:

«Доб­ре, раб вер­ный! Вой­ди в радость Гос­по­ди­на сво­е­го!» (см. Мф.25:21). Вызов Боже­ствен­ной Люб­ви изме­ря­ет собой все­го чело­ве­ка, не остав­ляя ниче­го «чело­ве­че­ско­го, слиш­ком чело­ве­че­ско­го». Даже соци­аль­но без­обид­ные, непод­суд­ные зако­ну сла­бо­сти, совер­ша­ю­щи­е­ся мыс­лен­но, здесь рас­це­ни­ва­ют­ся как грех, пото­му что стрем­ле­ние быть «про­сто хоро­шим чело­ве­ком», а не свя­тым – это попыт­ка сде­лать вид, что «ниче­го не было»: ни Вопло­ще­ния, ни Кре­ста, ни Вос­кре­се­ния. Имен­но поэто­му появ­ля­ют­ся в Еван­ге­лии гроз­ные сло­ва: «Вы слы­ша­ли, что ска­за­но древним: не уби­вай, кто же убьет, под­ле­жит суду. А Я гово­рю вам, что вся­кий, гне­ва­ю­щий­ся на бра­та сво­е­го напрас­но, под­ле­жит суду… Вы слы­ша­ли, что ска­за­но древним: не пре­лю­бо­дей­ствуй. А Я гово­рю вам, что вся­кий, кто смот­рит на жен­щи­ну с вожде­ле­ни­ем, уже пре­лю­бо­дей­ство­вал с нею в серд­це сво­ем» (Мф.5:21-22; 27-28). «Будь­те совер­шен­ны, как совер­шен Отец ваш Небес­ный» (Мф.6:48).

Человек

«И ска­зал Бог: сотво­рим чело­ве­ка по обра­зу Наше­му и по подо­бию Наше­му, и да вла­ды­че­ству­ют они над рыба­ми мор­ски­ми, и над пти­ца­ми небес­ны­ми, и над зве­ря­ми, и над ско­том, и над всею зем­лею, и над все­ми гада­ми, пре­смы­ка­ю­щи­ми­ся по зем­ле. И сотво­рил Бог чело­ве­ка по обра­зу Сво­е­му, по обра­зу Божию сотво­рил его; муж­чи­ну и жен­щи­ну сотво­рил их… И был вечер, и было утро: день шестой» (Быт.1:26-27,31).

Любо­пыт­ную вещь отме­ча­ют в этих сти­хах бого­сло­вы: преды­ду­щие пять дней тво­ре­ние мира про­ис­хо­ди­ло сра­зу, без пред­ва­ри­тель­но­го про­ек­та: «и ска­зал Бог» – «и ста­ло так». На шестой день фор­му­ла биб­лей­ско­го повест­во­ва­ния изме­ни­лась, раз­де­лив­шись на замы­сел и его испол­не­ние. О мгно­ве­нии меж­ду дву­мя эта­па­ми часто гово­рят как о Тро­и­че­ском Сове­те. Имен­но его изоб­ра­зил Андрей Руб­лев в иконе, став­шей впо­след­ствии сим­во­лом хри­сти­ан­ско­го искус­ства. И это неслу­чай­но: дей­стви­тель­но, сотво­ре­ние чело­ве­ка ста­ло тра­ги­че­ской куль­ми­на­ци­ей исто­рии мира.

Дело в том, что замы­сел о созда­нии лич­но­сти в неко­то­ром смыс­ле про­ти­во­ре­чит фак­ту Боже­ствен­но­го всемогущества.

Вспом­ним в каче­стве иллю­стра­ции к это­му утвер­жде­нию героя Эдди Мер­фи из кино­филь­ма «Поезд­ка в Аме­ри­ку». Он – един­ствен­ный сын афри­кан­ско­го монар­ха, и ему при­шло вре­мя женить­ся. Кан­ди­да­ту­ра неве­сты уже утвер­жде­на: это пре­лест­ная девуш­ка, кото­рую от рож­де­ния вос­пи­ты­ва­ли как буду­щую коро­ле­ву, пред­на­зна­чен­ную во всем уго­ждать мужу. При пер­вом зна­ком­стве принц не нашел в ней недо­стат­ков, за исклю­че­ни­ем одно­го: на вопрос «какую музы­ку ты любишь» девуш­ка отве­ча­ла: «Ту, кото­рую любишь ты». Точ­но такой же ответ был дан и на осталь­ные вопро­сы жени­ха. Оза­да­чен­ный принц отме­нил сва­дьбу, сослав­шись на то, что ему нуж­на лич­ность, а не кук­ла для удо­вле­тво­ре­ния чре­сел. Впро­чем, про­бле­ма ока­за­лась в нем самом: выяс­ни­лось, что любая девуш­ка в его коро­лев­стве точ­но так же ведет себя перед все­мо­гу­щим вла­ды­кой. Осо­знав это, принц решил изба­вить­ся от сво­е­го ста­ту­са и отпра­вил­ся на поис­ки неве­сты за пре­де­лы цар­ства, туда, где он был уже самым зауряд­ным афри­кан­цем, – в Америку.

Похо­жая «рево­лю­ция свер­ху» про­ис­хо­дит в миро­зда­нии на шестой день тво­ре­ния. Создать чело­ве­ка по обра­зу Божию, то есть лич­ност­ное бытие, воз­мож­но толь­ко одним спо­со­бом – доб­ро­воль­но огра­ни­чив Свое все­мо­гу­ще­ство. Тро­и­че­ский Совет неиз­бе­жен, ведь пре­дель­но высо­ка цена вопро­са: в мире пред­сто­ит появить­ся частич­ке, над кото­рой Сам Тво­рец не вла­стен, перед кото­рой Он поло­жил Себе быть бессильным.

«Се, стою у две­ри и сту­чу: если кто услы­шит голос Мой и отво­рит дверь, вой­ду к нему, и буду вече­рять с ним, и он со Мною» (Откр.3:20) Бог замыс­лил сотво­рить такую дверь, у кото­рой Он сам будет сто­ять лишь Гостем, не сме­ю­щим вой­ти без приглашения.

Но дело не толь­ко в само­огра­ни­че­нии абсо­лют­ной вла­сти. Если в мире появ­ля­ет­ся иная воля, поми­мо бла­гой воли Твор­ца, воз­ни­ка­ет серьез­ная опас­ность вхож­де­ния в него зла, раз­ру­ше­ния, смер­ти. И Любов­ный Взгляд, для кото­ро­го нет ниче­го скры­то­го, отчет­ли­во видит послед­ствия при­ня­то­го реше­ния: пору­ган­ное непо­слу­ша­ни­ем дре­во позна­ния, смерть Ада­ма, бра­то­убий­ство Каи­на… Видит Он и Гол­го­фу, и рим­ские гвоз­ди, и Крест – самое мучи­тель­ное ору­дие каз­ни, кото­рое изоб­ре­тет человек.

Но роко­вое сло­во все-таки зву­чит: «И сотво­рил Бог чело­ве­ка по обра­зу Сво­е­му, по обра­зу Божию сотво­рил его; муж­чи­ну и жен­щи­ну сотво­рил их». Зачем? Зачем Богу, чуж­до­му вся­ких стра­да­ний, тво­рить чело­ве­ка, если зара­нее извест­но, что нуж­но будет ради него зара­зить Себя смерт­ной чело­ве­че­ской при­ро­дой и уме­реть под насмеш­ли­вые кри­ки тол­пы? Еги­пет­ские, вави­лон­ские, гре­че­ские мифы рас­ска­зы­ва­ют о появ­ле­нии чело­ве­ка. И чело­век в них пред­ста­ет как побоч­ный про­дукт игр богов или как чер­но­ра­бо­чий, создан­ный млад­ши­ми бога­ми для того, что­бы ски­нуть на него самую гряз­ную и уни­зи­тель­ную рабо­ту в миро­зда­нии. Биб­лей­ский же Бог хочет сотво­рить чело­ве­ка. Подоб­но тому, как забот­ли­вый отец гото­вит жили­ще к воз­вра­ще­нию мате­ри с малы­шом из род­до­ма, Бог зара­нее тво­рит мир ради чело­ве­ка и для чело­ве­ка, всё пред­на­зна­чая ему.

Но жела­ние – это про­яв­ле­ние непол­но­ты, недо­стат­ка. Так жаж­да сви­де­тель­ству­ет о недо­стат­ке жид­ко­сти в орга­низ­ме, голод – пита­тель­ных веществ и энер­гии. Как объ­яс­нить жела­ние Бога, Кото­рый в каче­стве Абсо­лю­та, Пол­но­ты не испы­ты­ва­ет ника­кой нужды?

Пожа­луй, и сре­ди людей мож­но най­ти при­мер того, что, по край­ней мере, один род жела­ния воз­ни­ка­ет не от недо­стат­ка, а наобо­рот, от пре­из­быт­ка и пол­но­ты бытия. Спро­сим чело­ве­ка, у кото­ро­го родил­ся сын, в тот момент, когда он узнал о сво­ем отцов­стве: чего ему недо­ста­ет до сча­стья? Он непре­мен­но ска­жет: ниче­го. Или вер­нее, ему недо­ста­ет рядом дру­зей, зна­ко­мых, про­хо­жих – всех этих встреч­ных-попе­реч­ных, кото­рых он созы­ва­ет к себе на празд­нич­ный пир. «При­хо­ди, – гово­рит он, – будь со мною, раз­де­ли мою радость, и всё, что понра­вит­ся тебе в моем доме, пода­рю тебе».

Впро­чем, кому-то может пока­зать­ся, что Богу хоро­шо быть и поэто­му Он мило­сти­во раз­ре­ша­ет чело­ве­ку быть тоже. Так мил­ли­о­нер, отъ­ез­жая с выиг­ры­шем из кази­но, само­до­воль­но гля­дит на нище­го бро­дя­гу и про­тя­ги­ва­ет ему мятую купю­ру: на, дескать, помни мою доб­ро­ту. Но в том жесте, кото­рым Гос­подь вызы­ва­ет чело­ве­ка из небы­тия, вряд ли мож­но най­ти что-то похо­жее на мило­сти­вый пода­рок бога­ча бед­но­му соседу.

В руб­лев­ской «Тро­и­це» изоб­ра­же­ны две жерт­вен­ные чаши: одна сто­ит на сто­ле, кото­рый окру­жа­ют Анге­лы: в ней голо­ва тель­ца – это сим­вол вет­хо­за­вет­ной жерт­вы, совер­шав­шей­ся в Хра­ме Соло­мо­на; вто­рая обра­зу­ет­ся кра­я­ми одежд двух Анге­лов – так что внут­ри этой чаши ока­зы­ва­ет­ся сред­ний Ангел в ало-голу­бых одеж­дах Хри­ста. Он – Жерт­ва Ново­го Заве­та. Таким обра­зом, сим­во­ли­ка Тро­и­че­ско­го Сове­та ста­но­вит­ся ужа­са­ю­ще ясной: Бог тво­рит чело­ве­ка уже рас­пя­ты­ми рука­ми. В том, что­бы поме­нять­ся одеж­да­ми с нищим, нет боль­ше мило­сти. Это любовь. Она вызы­ва­ет чело­ве­ка из небы­тия – в пер­вый раз в Эде­ме, вто­рой – на Голгофе.

Отве­тить на эту любовь и пред­сто­ит каж­до­му из нас на седь­мой день – день чело­ве­че­ской истории.

Вериги

В язы­ке свет­ско­го чело­ве­ка есть поня­тие, выра­жа­ю­щее недо­уме­ние и страх само­до­воль­но­го ума перед лицом подвиж­ни­ка. Пси­хо­ло­ги­че­ски самый про­стой спо­соб изжить гне­ту­щее недо­уме­ние и страх – осу­дить то, что их вызва­ло. Этот жест дает чув­ство пре­вос­ход­ства, успо­ка­и­вая раз­дра­жен­ное само­лю­бие. Имен­но тако­во поня­тие «рели­ги­оз­ный фана­тизм». Сла­бо­му чело­ве­ку совсем нетруд­но про­стить силь­но­му его силу, если уве­рить себя в том, что ее источ­ни­ком явля­ет­ся болезнь безумия.

При­мер­но таков смысл раз­го­во­ра, кото­рый ведут меж­ду собой любо­пыт­ству­ю­щие экс­кур­сан­ты, рас­смат­ри­вая вери­ги свя­то­го подвижника.

«Эти тяже­лые цепи и метал­ли­че­ские пла­сти­ны исполь­зо­ва­лись аске­та­ми для умерщ­вле­ния пло­ти и подав­ле­ния стра­стей», – пояс­ня­ет экс­кур­со­вод. Но едва ли он спо­со­бен объ­яс­нить, поче­му вери­ги воз­ла­га­ет на себя пре­по­доб­ный Ири­нарх, кото­рый к тому вре­ме­ни уже под­хо­дит к завер­ше­нию сво­е­го зем­но­го пути. И в то же самое вре­мя моло­до­му мона­ху, нахо­дя­ще­му­ся в самом нача­ле аске­ти­че­ско­го пути, кое­му вопрос борь­бы со стра­стя­ми более актуа­лен, ни один ста­рец, ско­рее все­го, не доз­во­лит сде­лать этого.

Меж­ду тем постав­лен­ный вопрос име­ет отнюдь не част­ный харак­тер. Ведь вери­ги мож­но рас­смат­ри­вать как явный образ того бре­ме­ни, кото­рый воз­ла­га­ет на себя вся­кий веру­ю­щий: это молит­вен­ный труд, посты, тер­пе­ние обид и воле­вое укро­ще­ние стра­стей – сло­вом, все то, что про­тив­но био­ло­ги­че­ской при­ро­де живо­го суще­ства. Зачем это изде­ва­тель­ство над собой? К чему изне­мо­гать под тяже­стью вериг? Не луч­ше ли идти по жиз­ни радост­но и налегке?

В «При­клю­че­ни­ях баро­на Мюнх­гау­зе­на», создан­ных при­чуд­ли­вым вооб­ра­же­ни­ем Рудоль­фа Эри­ха Рас­пэ, есть рас­сказ под назва­ни­ем «Мои чудес­ные слу­ги». Турец­кий сул­тан посы­ла­ет Мюнх­гау­зе­на в Еги­пет со сверхваж­ным сек­рет­ным пору­че­ни­ем. В ходе это­го воя­жа барон при­гла­ша­ет к себе на служ­бу уди­ви­тель­ных людей: один из них обла­дал настоль­ко тон­ким слу­хом, что мог услы­шать шум рас­ту­щей тра­вы; дру­гой выстре­лом уби­вал воро­бья на рас­сто­я­нии несколь­ких дней пути; тре­тий голы­ми рука­ми выры­вал из зем­ли веко­вые дере­вья; чет­вер­тый был помощ­ни­ком мель­ни­ка и вра­щал кры­лья мель­ниц, зажав паль­цем левую нозд­рю, и выду­вая из пра­вой целый ура­ган. Пятый слу­га ока­зал­ся ско­ро­хо­дом. Вот как опи­сы­ва­ет Рас­пэ сце­ну встречи:

«Едва я отъ­е­хал от турец­кой сто­ли­цы, как мне попал­ся навстре­чу малень­кий чело­век, бежав­ший с необык­но­вен­ной быст­ро­той. К каж­дой его ноге была при­вя­за­на тяже­лая гиря, и все же он летел как стрела.

– Куда ты? – спро­сил я его. – И зачем ты при­вя­зал к ногам эти гири? Ведь они меша­ют бежать!

– Три мину­ты назад я был в Вене, – отве­чал на бегу чело­век, – а теперь иду в Кон­стан­ти­но­поль поис­кать себе какой-нибудь рабо­ты. Гири же пове­сил к ногам, что­бы не бежать слиш­ком быст­ро, пото­му что торо­пить­ся мне некуда».

Так эпи­зод из сказ­ки про­яс­ня­ет рели­ги­оз­ную логи­ку ноше­ния вериг. Это не что иное, как логи­ка силы.

«Креп­ка, как смерть, любовь». Это выра­же­ние из Пес­ни пес­ней застав­ля­ет помыс­лить любовь уже не как чув­ство, но как силу. А если любовь – сила, ее мож­но вполне понять в тер­ми­нах дина­ми­ки. Сущ­но­стью любой силы явля­ет­ся ее стрем­ле­ние исчер­пать­ся, выра­зить­ся в дей­ствии. «Гений, при­ко­ван­ный к чинов­ни­чье­му сто­лу, дол­жен уме­реть или сой­ти с ума», – гово­рит Лер­мон­тов. «Да, брат Пуш­кин, тяже­ло писать сти­хи!» – «Можешь не писать – не пиши», – отве­ча­ет поэт, тем самым ясно утвер­ждая: силу талан­та удер­жать или скрыть в себе невоз­мож­но. Непри­знан­но­го гения не быва­ет, так же как не может быть «горо­да, скры­то­го на вер­шине горы».

Музы­кант тос­ку­ет без инстру­мен­та, у физи­че­ски силь­но­го чело­ве­ка в празд­но­сти и вне ситу­а­ции борь­бы, что назы­ва­ет­ся, «чешут­ся руки». В люб­ви чело­ве­ка к Богу ясно про­сле­жи­ва­ет­ся та же ситу­а­ция: «Не могу я вме­сто “раз­дай всё” давать лишь пятак, вме­сто “сле­дуй за Мною” ходить лишь к обедне», – так пояс­ня­ет свое реше­ние пой­ти в мона­стырь млад­ший брат Але­ша Кара­ма­зов. Тяжесть обе­тов выра­жа­ет модуль любов­ной силы, так же как худо­же­ствен­ный мас­штаб про­из­ве­де­ния – вели­чи­ну таланта.

Век­тор же этой любов­ной силы оче­ви­ден: сотво­рить доб­ро люби­мо­му, помочь, спа­сти, «поло­жить жизнь за дру­зей сво­их». Любовь пред­на­зна­че­на для кри­ти­че­ской ситу­а­ции, поэто­му неуди­ви­тель­но, что ее сила, в поис­ках точ­ки при­ло­же­ния, меч­та­ет о ката­стро­фе – так же как бога­тырь о достой­ном сопернике.

Итак, любов­ная сила тре­во­жит чело­ве­ка, побуж­дая его помо­гать, спа­сать, жерт­во­вать собой. И тра­ге­дия рели­ги­оз­ной люб­ви состо­ит в том, что Бог, на кото­ро­го она направ­ле­на, само­до­ста­то­чен. Ему невоз­мож­но ока­зать даже мел­кой услу­ги. Хри­стос в Геф­си­ман­ском саду откло­ня­ет заступ­ни­че­ство Пет­ра сло­ва­ми: «воз­вра­ти меч твой в его место, ибо все, взяв­шие меч, мечом погиб­нут; или дума­ешь, что Я не могу теперь умо­лить Отца Мое­го, и Он пред­ста­вит Мне более, неже­ли две­на­дцать леги­о­нов Анге­лов?» (Мф.26:52-53).

К сча­стью, там, где невоз­мож­но что-то «сде­лать для», все­гда оста­ет­ся воз­мож­ность «сде­лать ради». Эта воз­мож­ность, если ею вос­поль­зо­вать­ся, не остав­ля­ет места несча­стью нераз­де­лен­ной люб­ви. Навер­ное, поэто­му Хри­стос ука­зы­ва­ет на воз­мож­ность обра­тить на ближ­не­го ту любовь, кото­рая стре­мит­ся к Богу: «Тогда пра­вед­ни­ки ска­жут Ему в ответ: Гос­по­ди! когда мы виде­ли Тебя алчу­щим, и накор­ми­ли? или жаж­ду­щим, и напо­и­ли? когда мы виде­ли Тебя стран­ни­ком, и при­ня­ли? или нагим, и оде­ли? когда мы виде­ли Тебя боль­ным, или в тем­ни­це, и при­шли к Тебе? И Царь ска­жет им в ответ: истин­но гово­рю вам: так как вы сде­ла­ли это одно­му из сих бра­тьев Моих мень­ших, то сде­ла­ли Мне» (Мф.25:37-40).

Посты и молит­вен­ные сто­я­ния, обе­ты и раз­но­об­раз­ное слу­же­ние в миру, как все про­чие тяго­ты, это не само­цель веры, а ее пло­ды. Ино­гда – упраж­не­ние в люб­ви. Так что вери­ги – в самом широ­ком смыс­ле – это не инстру­мент для умерщ­вле­ния пло­ти. И при­ду­мал их не Саво­на­ро­ла. Это все­го-навсе­го «гири», кото­рые при­вя­зы­ва­ют к сво­им исклю­чи­тель­но силь­ным ногам «ско­ро­хо­ды», назы­ва­е­мые свя­ты­ми. Они не могут не бежать, но после Геф­си­ма­нии, Вос­кре­се­ния и Воз­не­се­ния «торо­пить­ся им некуда».

Древ­не­гре­че­ский фило­соф Сократ услы­шал одна­жды в теат­ре такие сло­ва из дра­мы Еври­пи­да «Элек­тра»: «Что доб­ро­де­тель? Не луч­ше ль пустить ее на про­из­вол судь­бы?» Фило­соф усмех­нул­ся, встал и демон­стра­тив­но вышел. «Раз­ве не смеш­но, – гово­рил он, – бег­ло­го раба мы не леним­ся искать, а доб­ро­де­тель пус­ка­ем гиб­нуть на про­из­вол судь­бы?»[20]

Этот эпи­зод пока­зы­ва­ет оче­ред­ное столк­но­ве­ние двух миров: с одной сто­ро­ны – свя­тые, муд­ре­цы и фило­со­фы; с дру­гой – свет­ское обще­ство праг­ма­ти­ков, всю­ду ищу­щих поль­зы и не нахо­дя­щих ее в доб­ро­де­те­ли. Зачем сле­до­вать запо­ве­ди или мораль­но­му зако­ну? Что­бы заслу­жить одоб­ре­ние свя­тош? Очень надо! Во-пер­вых, все это меша­ет быть собой и радо­вать­ся жиз­ни, а во-вто­рых, так назы­ва­е­мое чув­ство вины есть глав­ное пре­пят­ствие на пути к жиз­нен­но­му успеху.

Меж­ду тем, Сокра­ту было оче­вид­но: доб­ро­де­тель важ­нее упу­щен­ной выго­ды – хотя бы и в виде убе­жав­ше­го раба – пото­му что доб­ро озна­ча­ет каче­ство: когда мы гово­рим «доб­рый конь», «доб­рый меч», мы не име­ем в виду какую-то абстракт­ную мораль. Вот и «доб­рый чело­век» есть попро­сту каче­ствен­ный, насто­я­щий чело­век. Сократ пре­вы­ше все­го ценил кра­со­ту. Первую поло­ви­ну жиз­ни он был скуль­пто­ром и рабо­тал над тем, что­бы кам­ню при­дать подо­бие чело­ве­ка. Затем, сде­лав­шись фило­со­фом, сме­нил пред­мет и стал тру­дить­ся над тем, что­бы чело­век не был подо­би­ем камня.

Запо­ве­ди – это не про­сто какая-то непо­сти­жи­мая поту­сто­рон­няя при­хоть Бога: «Хочу, что­бы так люди жили» – это, ско­рее, инструк­ция по экс­плу­а­та­ции мира, кото­рой Тво­рец снаб­дил поль­зо­ва­те­ля-чело­ве­ка. Хоро­ший про­из­во­ди­тель все­гда при­кла­ды­ва­ет к сво­е­му това­ру свод пра­вил: как под­клю­чать, как поль­зо­вать­ся, чего кате­го­ри­че­ски не делать – для того, что­бы не испор­тить вещь и не дать ей испор­тить тебя.

Запо­ве­ди окру­жа­ют нас повсю­ду. Если мы возь­мем какую-нибудь одеж­ду (рубаш­ку или май­ку), вывер­нем ее наизнан­ку, то на шве най­дем неболь­шую «скри­жаль» с запо­ве­дя­ми (напри­мер, пере­черк­ну­тый утю­жок или сти­раль­ную машин­ку). Хоро­шая хозяй­ка пони­ма­ет смысл этих запо­ве­дей: не делай того, что пере­черк­ну­то на этой «скри­жаль­ке», для того что­бы вещь слу­жи­ла дол­го и не пре­вра­ща­лась в тряпку.

Более того, она может опре­де­лить мате­ри­ал и какие-то свой­ства вещи, исхо­дя из того, что про­из­во­ди­тель запре­ща­ет с ней делать. Точ­но так же фило­соф или бого­слов, ана­ли­зи­руя те или иные пунк­ты рели­ги­оз­но­го зако­на, может выве­сти из них очень инте­рес­ные и важ­ные свой­ства само­го чело­ве­ка и кое-что утвер­ждать о его при­ро­де. Это может ока­зать­ся инте­рес­ным. Итак, раз­бе­рем всем хоро­шо извест­ные запо­ве­ди, исполь­зуя их как ключ к пони­ма­нию самих себя.

ИМЯ ДОБРА

Первая заповедь: верность

«Я Гос­подь Бог твой… Да не будет у тебя дру­гих богов перед лицом Моим».
Исх.20:2-3

«Будь верен до смер­ти, и дам тебе венец жизни».
Откр.2:10

Некий гер­ман­ский рыцарь, участ­ник кре­сто­во­го похо­да, вывел на сво­ем щите девиз: «Мою Честь зовут Вер­ность». В этих сло­вах – резю­ме его жиз­ни и пря­мое ука­за­ние потом­кам: вот путь, на кото­ром при­об­ре­та­ет­ся сла­ва рода. Впро­чем, не толь­ко рода. Вер­ность явля­ет­ся основ­ным усло­ви­ем зарож­де­ния тра­ги­че­ско­го духа и вели­ко­го наро­да, и выда­ю­щей­ся личности.

Иван Ильин утвер­ждал, что созда­ние куль­ту­ры тре­бу­ет осед­ло­го обра­за жиз­ни. «Осед­лость» – это посто­ян­ство и пре­ем­ствен­ность, это спо­соб­ность струк­ту­ри­ро­вать мир, выде­ляя в нем центр и пери­фе­рию. Осед­лость так­же пред­по­ла­га­ет любовь к соб­ствен­ной исто­рии. Такая любовь не изго­ня­ет из про­шло­го ни одно­го, даже само­го несчаст­ли­во­го, эпи­зо­да, но все при­ни­ма­ет в себя, созда­вая целост­ный и вели­че­ствен­ный сюжет, в све­те кото­ро­го и зауряд­ное собы­тие при­об­ре­та­ет уни­каль­ную дра­ма­тур­ги­че­скую цен­ность. Одним сло­вом, осед­лость – это вер­ность – в про­ти­во­по­лож­ность вет­ре­но­сти кочев­ни­ка, кото­рый еже­днев­но отри­ца­ет само­го себя и начи­на­ет жизнь с чисто­го листа. Тот, кто каж­дое утро сни­ма­ет­ся с места и ухо­дит вслед за тече­ни­ем реки, обра­зу­ет крайне услов­ную лич­ность, познать кото­рую ничуть не про­ще, чем два­жды вой­ти в одну и ту же реку. Куль­ту­ра, усво­ив­шая себе при­ро­ду степ­ных обла­ков, остав­ля­ет лишь быст­ро про­сты­ва­ю­щий след и кон­це кон­цов рас­се­и­ва­ет­ся вме­сте с ними.

Древ­ние гре­ки, постро­ив­шие мир, кото­рый часто назы­ва­ют «колы­бе­лью евро­пей­ской циви­ли­за­ции», похо­же, пер­вы­ми тео­ре­ти­че­ски осмыс­ли­ли про­бле­му посто­ян­ства и измен­чи­во­сти. Ситу­а­ция, в кото­рой при­зван жить и дей­ство­вать чело­век, непре­рыв­но меня­ет­ся, застав­ляя нас отка­зы­вать­ся от тех или иных лич­ност­ных черт в стрем­ле­нии при­спо­со­бить­ся к новым обсто­я­тель­ствам. Воз­ни­ка­ет вопрос: как мож­но гово­рить о един­стве лич­но­сти, в кото­рой нет ниче­го неиз­мен­но­го? Так корабль, на кото­ром Тесей пла­вал на Крит, хра­нил­ся на афин­ском Акро­по­ле. Когда какая-нибудь дос­ка сгни­ва­ла, ее заме­ня­ли новой, так что, нако­нец, во всем кораб­ле не оста­лось ни одно­го пер­во­на­чаль­но­го фраг­мен­та. Фило­со­фы люби­ли при­во­дить сюда сво­их уче­ни­ков и отта­чи­ва­ли их логи­че­ское мастер­ство вопро­сом: это тот самый или не тот самый корабль? Мы изме­ня­ем одна­жды дан­но­му сло­ву, забы­ва­ем когда-то близ­ких людей, меня­ем при­выч­ки и пре­да­ем иде­а­лы. Кто из нас готов отве­тить на про­стой вопрос: где сей­час пер­вая любовь твоя? Если же она гни­лая дос­ка, в чис­ле про­чих дав­но отде­лен­ная от тво­е­го бытия, то вполне умест­но спро­сить: точ­но ли твое имя все­гда обо­зна­ча­ет одно и то же? Или ты, маро­дер­ствуя, снял его с почив­шей лич­но­сти чужо­го тебе человека?

Подоб­ную аморф­ность мы оправ­ды­ва­ем поправ­кой на изме­нив­ши­е­ся обсто­я­тель­ства и зача­стую даже ста­вим себе в заслу­гу – как гиб­кость и спо­соб­ность идти в ногу со вре­ме­нем. Но то, что мно­гим кажет­ся про­грес­сом или модер­ни­за­ци­ей лич­но­сти, на самом деле есть не что иное, как раскол.

В цер­ков­ной тра­ди­ции есть тер­мин «цело­муд­рие», аске­ти­че­ское зна­че­ние кото­ро­го силь­но рас­хо­дит­ся с обще­при­ня­тым. Под неце­ло­муд­ри­ем пони­ма­ет­ся не столь­ко блуд как тако­вой, сколь­ко вооб­ще рас­кол лич­но­сти на разум­но-воле­вую и эмо­ци­о­наль­но-чув­ствен­ную сфе­ры. О мас­шта­бе рас­ко­ла может само­сто­я­тель­но судить вся­кий, кто пытал­ся бро­сить курить и чув­ство­вал спра­вед­ли­вость фор­му­лы: «Доб­ро­го, кото­ро­го хочу, не делаю, а зло, кото­ро­го не хочу, делаю» (Рим.7:19). Осу­ществ­ляя себя в ходе лич­ной исто­рии, рас­ко­ло­тая лич­ность ока­зы­ва­ет­ся неспо­соб­ной постро­ить орга­нич­но целост­ный сюжет. Ее жизнь напо­ми­на­ет рабо­чий стол неза­дач­ли­во­го писа­те­ля, где невоз­мож­но най­ти ниче­го, кро­ме слу­чай­но пере­ме­шав­ших­ся лист­ков несколь­ких неокон­чен­ных романов.

Допу­стив невер­ность, нару­шая сло­во, охла­де­вая к Церк­ви или поки­дая жен­щи­ну, кото­рую когда-то люби­ли, мы часто не ожи­да­ем ника­ких послед­ствий, кро­ме мораль­но-юри­ди­че­ских в виде угры­зе­ний сове­сти, обще­ствен­но­го осуж­де­ния или мести. Меж­ду тем, абсо­лют­но оче­вид­но, что изме­нить кому-то – зна­чит, изме­нить себе. Апо­стол Павел говорит:

«Он <Бог> пре­бы­ва­ет верен, ибо Себя отречь­ся не может (см. 2Тим.2:13)… Хри­стос вче­ра и сего­дня и во веки Тот же» (Евр.13:8). Но изме­нить себе – зна­чит, искром­сать вели­че­ствен­ный сюжет сво­ей жиз­ни, пре­вра­щая его в серию слу­чай­ных анек­до­тов, кото­рые очень ско­ро будут забы­ты столь же непо­сто­ян­ны­ми друзьями-кочевниками.

Даже такая срав­ни­тель­но целост­ная нату­ра, как Пуш­кин, с неко­то­рой болью пере­жи­ва­ет то, что пси­хо­ло­ги назы­ва­ют «кри­зи­сом сред­не­го возраста»:

Меч­ты, меч­ты! где ваша сладость?
Где, веч­ная к ней риф­ма, младость?
Ужель и вправ­ду наконец
Увял, увял ее венец?
[21]

Трид­ца­ти­лет­не­му состо­яв­ше­му­ся поэту едва ли мож­но при­пи­сать стар­че­скую скорбь по утра­чен­ным воз­мож­но­стям физи­че­ской моло­до­сти. Ско­рее, он доса­ду­ет на измен­чи­вость чело­ве­че­ской при­ро­ды, на свое­об­раз­ную забыв­чи­вость души, когда дело каса­ет­ся преж­них иде­а­лов, пер­вой люб­ви… Не явля­ет­ся ли эта доса­да пер­вым силь­ным про­яв­ле­ни­ем тре­во­ги при мыс­ли о судь­бе и смер­ти? Не есть ли это тихий про­тест лич­но­сти про­тив вет­ре­но­сти кочев­ни­ка, в кото­рой она пред­чув­ству­ет для себя бес­сла­вие и пер­спек­ти­ву небытия?

Если вер­но то, что чело­век при­зван стать подо­би­ем Бога, то это зна­чит, что он может и дол­жен пре­одо­леть рас­кол соб­ствен­ной лич­но­сти, то есть быть как Хри­стос, Кото­рый, по сло­ву апо­сто­ла Пав­ла, «вче­ра, сего­дня и во веки – Тот же».

Вер­ность тре­бу­ет серьез­ных воле­вых уси­лий, ком­пен­си­ру­ю­щих непо­сто­ян­ность чувств. Несо­мнен­но: серд­цу не при­ка­жешь, но совсем не обя­за­тель­но ста­но­вить­ся залож­ни­ком этой исти­ны. Ведь серд­це нико­гда не отка­зы­ва­ет­ся от люб­ви. Ино­гда в силу раз­ных при­чин оно попро­сту изне­мо­га­ет и ищет союз­ни­ка в лице разу­ма и воли. Глу­бо­кое чув­ство, горев­шее в нем, спо­соб­но с новой силой вос­пла­ме­нять­ся вновь. Но зна­ет это лишь тот, кто может в кри­ти­че­скую мину­ту про­сто пом­нить свою любовь. А пото­му бла­жен чело­век, спо­соб­ный, не лука­вя, сде­лать вер­ность сво­им деви­зом и от пол­но­ты серд­ца повто­рить сло­ва Бога, пере­дан­ные через про­ро­ка Иса­ию наро­ду: «Забу­дет ли жен­щи­на груд­ное дитя свое, что­бы не пожа­леть сына чре­ва сво­е­го? Но если бы и она забы­ла, то Я не забу­ду тебя!» (Ис.49:15).

Вторая заповедь: кумиры

«Не делай себе куми­ра и ника­ко­го изоб­ра­же­ния того, что на небе вверху,
и что на зем­ле вни­зу, и что в воде ниже зем­ли; не покло­няй­ся им и не слу­жи им,
ибо Я Гос­подь, Бог твой…».
Исх.20:4-5

В 1996 году уче­ный Гри­го­рий Перель­ман был отме­чен пре­стиж­ной пре­ми­ей Евро­пей­ско­го мате­ма­ти­че­ско­го обще­ства. Полу­чать ее он отка­зал­ся. В 2006 году за реше­ние гипо­те­зы Пуан­ка­ре ему была при­суж­де­на меж­ду­на­род­ная награ­да «Медаль Фил­дса», но и это высо­кое при­зна­ние ока­за­лось ему не инте­рес­но. В мар­те 2010 года Мате­ма­ти­че­ский инсти­тут Клэя пред­ло­жил Гри­го­рию Перель­ма­ну пре­мию в раз­ме­ре одно­го мил­ли­о­на дол­ла­ров США за дока­за­тель­ство гипо­те­зы Пуан­ка­ре, что долж­но было стать пер­вым в исто­рии награж­де­ни­ем уче­но­го за реше­ние Про­бле­мы тыся­че­ле­тия. В ответ в июне 2010 года Перель­ман про­игно­ри­ро­вал мате­ма­ти­че­скую кон­фе­рен­цию в Пари­же и пуб­лич­но заявил о сво­ем отка­зе от премии.

Каких толь­ко вер­сий не стро­и­ли тогда жур­на­ли­сты, пыта­ясь дать прав­до­по­доб­ное объ­яс­не­ние «стран­но­му» поступ­ку уче­но­го! Конеч­но, мож­но лишь дога­ды­вать­ся о под­лин­ных моти­вах подоб­ной скром­но­сти. Но несо­мнен­но одно: гений вер­но испол­нил вто­рую запо­ведь извест­но­го всем Декалога.

Сла­ва, для кото­рой создан чело­век, зача­стую ока­зы­ва­ет­ся недо­сти­жи­мой имен­но пото­му, что мы в боль­шин­стве слу­ча­ев ищем попу­ляр­но­сти, а не чести. Извест­ность и при­зна­ние, поклон­ни­ки и пре­мии ока­зы­ва­ют­ся самым серьез­ным вра­гом вся­ко­го рода талан­та. Так что гению луч­ше было бы и совсем не знать их.

Суще­ству­ет фило­соф­ская прит­ча о поль­зе подоб­ной наив­но­сти. Одна­жды мура­вей повстре­чал на лес­ной тро­пин­ке соро­ко­нож­ку и заго­во­рил с ней:

– Ах! Как лег­ка и гра­ци­оз­на твоя поход­ка! Открой сек­рет, мне, кол­че­но­го­му рабо­че­му мура­вью. Как ты успе­ва­ешь усле­дить сра­зу за все­ми сво­и­ми нога­ми? Долж­на же быть какая-то схема?

Соро­ко­нож­ка заду­ма­лась, посмот­ре­ла на свои ноги и… не смог­ла сдви­нуть­ся с места. Сна­ча­ла это ее напу­га­ло, затем рассердило:

– Отстань, неве­жа, со сво­и­ми расспросами!

И, не обра­щая более вни­ма­ния на поклон­ни­ка, про­дол­жи­ла путь, пере­би­рая лапа­ми с лов­ко­стью вир­туо­за, что вызва­ло у мура­вья новый при­ступ восторга.

Мож­но поста­вить малень­кий экс­пе­ри­мент и под­шу­тить над при­я­те­лем, кото­рый уме­ет делать что-то мастер­ски, напри­мер, вир­ту­оз­но игра­ет на гита­ре. Для это­го доста­точ­но попро­сить его объ­яс­нить, как он это дела­ет. Пусть испол­нит слож­ный пас­саж мед­лен­но и осо­знан­но, попут­но объ­яс­няя, какой палец что дела­ет. Забав­но будет наблю­дать его сму­ще­ние, ведь совер­шить это прак­ти­че­ски невоз­мож­но – не про­ще, чем сохра­нить есте­ствен­ное выра­же­ние лица, гля­дя на себя в зеркало.

Попро­сить чело­ве­ка: «Ска­жи что-нибудь» – это вер­ный спо­соб заста­вить его замол­чать. Выс­шие твор­че­ские акты отно­сят­ся к чис­лу тех дей­ствий, кото­рые могут осу­ществ­лять­ся во всей пол­но­те лишь бес­со­зна­тель­но. Их слож­ность и ско­рость слиш­ком высо­ки для пони­ма­ния. Так пуш­кин­ский импро­ви­за­тор из неокон­чен­ной пове­сти «Еги­пет­ские ночи», спо­соб­ный в одну мину­ту сочи­нить вели­ко­леп­ный экс­промт на задан­ную тему, при­зна­ет­ся: «Вся­кий талант неизъ­яс­ним… Никто, кро­ме само­го импро­ви­за­то­ра не может понять эту быст­ро­ту впе­чат­ле­ний, эту тес­ную связь меж­ду соб­ствен­ным вдох­но­ве­ни­ем и чуж­дою внеш­нею волею – тщет­но я сам хотел бы это изъяснить».

Начи­на­ю­щий музы­кант сно­ва и сно­ва про­иг­ры­ва­ет задан­ное упраж­не­ние с одной целью – заста­вить созна­ние заску­чать от моно­тон­но­сти про­ис­хо­дя­ще­го и отвлечь его от выпол­ня­е­мо­го дей­ствия. Как толь­ко «пра­вая рука» пере­ста­нет «знать, что дела­ет левая», появ­ля­ет­ся мастер­ство. В этом суть любо­го упраж­не­ния – будь то тре­ни­ров­ка по бое­вым искус­ствам или обу­че­ние вожде­нию автомобиля.

Прак­ти­ка пси­хо­ана­ли­за тоже исхо­дит из этой осо­бен­но­сти созна­ния и бес­со­зна­тель­но­го. Врач, исполь­зуя метод тол­ко­ва­ния сно­ви­де­ний или сво­бод­ные ассо­ци­а­ции, выяс­ня­ет содер­жа­ние ком­плек­са, кото­рый сфор­ми­ро­вал­ся в бес­со­зна­тель­ном паци­ен­та и вызвал нев­роз. После того как эта зада­ча выпол­не­на, пси­хо­ана­ли­тик при­сту­па­ет к лече­нию. Паци­ен­ту про­сто-напро­сто объ­яс­ня­ют суть и про­ис­хож­де­ние рабо­та­ю­ще­го в нем болез­нен­но­го меха­низ­ма. Созна­ние чело­ве­ка обра­ща­ет­ся на этот меха­низм и бло­ки­ру­ет его, точ­но так же, как вопрос мура­вья пара­ли­зу­ет сороконожку.

Одна­ко любой метод может быть исполь­зо­ван не толь­ко в бла­гих целях. Так похва­ла, обра­щен­ная к талан­ту, и в осо­бен­но­сти тон­кая и пред­мет­ная лесть, обра­ща­ют созна­ние худож­ни­ка к тем меха­низ­мам в его душе, кото­рые и при­ве­ли к появ­ле­нию шедев­ра. В резуль­та­те наи­бо­лее яркие спо­соб­но­сти, состав­ля­ю­щие твор­че­скую само­быт­ность лич­но­сти, ока­зы­ва­ют­ся забло­ки­ро­ва­ны. При­сту­пая к созда­нию ново­го про­из­ве­де­ния, такой чело­век созна­тель­но пыта­ет­ся вос­про­из­ве­сти то, что вызва­ло наи­боль­ший вос­торг пуб­ли­ки и начи­на­ет пло­хо под­ра­жать само­му себе. Так насту­па­ет смерть масте­ра. «Пре­мии толь­ко меша­ют, – гово­рил Хемин­гу­эй. – Ни один сукин сын, полу­чив­ший Нобе­ля, не напи­сал после это­го ниче­го пут­но­го, что сто­и­ло бы читать». Един­ствен­ным сред­ством, спо­соб­ным реани­ми­ро­вать талант, явля­ет­ся «рецепт соро­ко­нож­ки». Нуж­но пре­зреть попу­ляр­ность, забыть сло­ва похва­лы и вспом­нить «первую любовь свою», как это делал пуш­кин­ский Сальери:

Ребен­ком будучи, когда высоко
Зву­чал орган в ста­рин­ной церк­ви нашей,
Я слу­шал и заслу­ши­вал­ся – слезы
Неволь­ные и слад­кие текли.
Отверг я рано празд­ные забавы;
Нау­ки, чуж­дые музы­ке, были
Посты­лы мне; упря­мо и надменно
От них отрек­ся я и предался
Одной музыке…

Пре­мии и награ­ды, попу­ляр­ность и все­на­род­ное покло­не­ние, поми­мо про­че­го, раз­ру­ша­ют пло­до­твор­ную наив­ность и бла­жен­ное неве­де­ние талан­та отно­си­тель­но его судь­бы, лишая гений важ­но­го каче­ства – дерз­но­ве­ния. Так, рас­суж­дая о поль­зе и вре­де исто­рии для жиз­ни, Фри­дрих Ниц­ше заме­чал, что вели­кие герои про­шло­го могут вдох­нов­лять чело­ве­ка «дея­тель­но­го и мощ­но­го», кото­рый «нуж­да­ет­ся в образ­цах, учи­те­лях, уте­ши­те­лях и не может най­ти тако­вых меж­ду сво­и­ми совре­мен­ни­ка­ми». Но те же самые герои могут быть исполь­зо­ва­ны и про­тив души с яркой худо­же­ствен­ной инди­ви­ду­аль­но­стью. «Бес­силь­ные и мало­ху­до­же­ствен­ные нату­ры», «кру­жась с необык­но­вен­ным усер­ди­ем в какой-то идо­ло­по­клон­ни­че­ской пляс­ке вокруг пло­хо поня­то­го мону­мен­та», гово­рят: «Смот­ри­те! Вели­кое уже суще­ству­ет… Не обра­щай­те вни­ма­ния на тех, кто чего-то ищет, к чему-то стре­мит­ся!»[22]

Поэто­му каж­дый худож­ник дол­жен пом­нить: кумир, сотво­рен­ный для тебя или из тебя, про­ти­во­дей­ству­ет тво­е­му талан­ту. И важ­ней­шим жиз­нен­ным прин­ци­пом для тебя долж­на стать извест­ная запо­ведь наро­да Израилева.

Третья заповедь: поэзия

«Не про­из­но­си име­ни Гос­по­да, Бога тво­е­го, напрасно…»
Исх. 20:7

Эта запо­ведь спо­соб­на дать инте­рес­ное и полез­ное зна­ние тому, кто даст себе труд заду­мать­ся над ней. Что, соб­ствен­но, она запре­ща­ет? Исполь­зо­вать имя Божие без­дум­но, в каче­стве меж­до­ме­тия? «Ах, ты божеч­ки мой!» или «Хос-спо­ди! Тыся­чу раз тебе гово­ри­ла: не остав­ляй моло­ко откры­тым!» Неуже­ли речь в тре­тьей запо­ве­ди идет толь­ко об этом? Но ведь форм зла, кото­рое спо­со­бен сотво­рить чело­век, суще­ству­ет вели­кое мно­же­ство. Им соот­вет­ству­ет рав­ное коли­че­ство запо­ве­дей. Из все­го это­го коли­че­ства Мои­сей выде­ля­ет десять. Так ска­зать, состав­ля­ет шорт­лист, ука­зы­вая на самое важ­ное. Неуже­ли на тре­тьем месте здесь дей­стви­тель­но идет тре­бо­ва­ние все­го лишь сле­дить за язы­ком? Это при том, что такой тяж­кий грех, как убий­ство, идет толь­ко на шестом?

Воз­мож­но, эта запо­ведь учит нас пра­виль­но­му, нена­прас­но­му бого­сло­вию. Что такое Бог? Это Любовь. А как пра­виль­но гово­рить о люб­ви? У Сер­гея Есе­ни­на есть цикл сти­хо­тво­ре­ний, кото­рый назы­ва­ет­ся «Пер­сид­ские мотивы»:

Я спро­сил сего­дня у менялы,
Что дает за пол­ту­ма­на по рублю,
Как ска­зать мне для пре­крас­ной Лалы
По-пер­сид­ски неж­ное «люб­лю»?..

.… .… .… …

И отве­тил мне меня­ла кратко:
О люб­ви в сло­вах не говорят,
О люб­ви взды­ха­ют лишь украдкой,
Да гла­за, как яхон­ты, горят.

Когда-то фило­соф Людвиг Вит­ген­штейн окон­чил «Логи­ко-фило­соф­ский трак­тат» зага­доч­ной фра­зой: «То, что вооб­ще может быть ска­за­но, может быть ска­за­но ясно, а о чем невоз­мож­но гово­рить, о том сле­ду­ет мол­чать». И дей­стви­тель­но, есть вещи, тре­бу­ю­щие ясных, чет­ких и недву­смыс­лен­ных опре­де­ле­ний: что такое тре­уголь­ник? кило­грамм? ско­рость? Но опре­де­лить – зна­чит, огра­ни­чить. Суще­ству­ет то, что огра­ни­чить нель­зя или не хочет­ся. Напри­мер, Бог. Любое опре­де­ле­ние будет лож­ным, ибо Тво­рец неба и зем­ли бес­пре­де­лен. А как язы­ком опре­де­ле­ний гово­рить о люб­ви и боли? О том, что вдох­нов­ля­ет и тре­во­жит? О том, к чему – в отли­чие от тре­уголь­ни­ка и кило­грам­ма – у тебя сло­жи­лось глу­бо­кое лич­ное отно­ше­ние? Здесь вспо­ми­на­ет­ся Тют­чев, тре­бу­ю­щий того же, что и Вит­ген­штейн: Silentium!

Мол­чи, скры­вай­ся и таи
И чув­ства и меч­ты свои –
Пус­кай в душев­ной глубине
Вста­ют и захо­дят оне
Без­молв­но, как звез­ды в ночи, –
Любуй­ся ими – и молчи.
Как серд­цу выска­зать себя?
Дру­го­му как понять тебя?
Пой­мет ли он, чем ты живешь?
Мысль изре­чен­ная есть ложь.
Взры­вая, воз­му­тишь ключи, –
Питай­ся ими – и молчи.

Мол­ча­ние в дан­ном слу­чае не озна­ча­ет отказ от попыт­ки изоб­ра­зить пред­мет. Это тре­бо­ва­ние при­ме­нить дру­гую стра­те­гию смыс­ла. В нау­ке ее назы­ва­ют «стра­те­ги­ей непря­мой рефе­рен­ции», «анти­я­зы­ком», «потен­ци­аль­ным тек­стом» или про­сто «поэ­ти­кой».

В какой-то момент люди заме­ти­ли, что вся­кое ска­зан­ное или напи­сан­ное сло­во «кон­тра­бан­дой» при­но­сит с собой несколь­ко неска­зан­ных. Это ассо­ци­а­ции, аллю­зии, кон­но­та­ции. Я гово­рю: «Досто­ев­ский», а в вашем созна­нии запе­чат­ле­ва­ет­ся еще несколь­ко обра­зов: Петер­бург, пре­ступ­ле­ние, сту­дент, рус­ская идея… Гово­рю: «Че Гева­ра», и воз­ни­ка­ют обра­зы – Куба, рево­лю­ция, «Роди­на или смерть»… У этой систе­мы неяв­ных смыс­лов есть одна важ­ней­шая осо­бен­ность: в отли­чие от про­из­не­сен­ных слов, кото­рые апел­ли­ру­ют исклю­чи­тель­но к разу­му, они спо­соб­ны затра­ги­вать чув­ства, обла­да­ют силой аффек­та. Так что, если удаст­ся создать текст, целе­на­прав­лен­но управ­ляя «потен­ци­аль­ным тек­стом», воз­мож­но адек­ват­но выра­жать и пере­да­вать чело­ве­че­ские пере­жи­ва­ния, а зна­чит, и гово­рить о люб­ви и про­чих вещах, име­ю­щих поми­мо разум­но­го еще и чув­ствен­ное измерение.

Вот, напри­мер, тре­бу­ет­ся рас­ска­зать о сути наход­чи­во­сти. Мож­но ска­зать так: наход­чи­вость – это уме­ние нахо­дить выход из любой ситу­а­ции. Разум сопо­ста­вил поня­тию неко­то­рое пред­мет­ное зна­че­ние – и толь­ко. Попро­бу­ем вос­поль­зо­вать­ся поэ­ти­че­ской «стра­те­ги­ей непря­мой референции».

В мою быт­ность в уни­вер­си­те­те стар­шие това­ри­щи учи­ли нас сда­вать экза­ме­ны по прин­ци­пу сту­ден­та-вете­ри­на­ра, рас­ска­зы­вая при этом такую историю:

Экза­мен в вете­ри­нар­ном тех­ни­ку­ме. Сту­дент-вете­ри­нар, как и боль­шин­ство нор­маль­ных сту­ден­тов, впер­вые открыл учеб­ник толь­ко нака­нуне. Един­ствен­ный вопрос, кото­рый он более или менее знал, – «бло­хи». Билет, достав­ший­ся ему, содер­жал два вопро­са. Пер­вый касал­ся осо­бен­но­стей содер­жа­ния собак, вто­рой тре­бо­вал рас­ска­зать об основ­ных прин­ци­пах ухо­да за коровой.

– Соба­ка – это домаш­нее живот­ное с хво­стом, – бод­ро начал сту­дент, – покры­тое шер­стью, на кото­рой водят­ся блохи…

Через неко­то­рое вре­мя про­фес­сор пре­рвал отве­ча­ю­ще­го и пред­ло­жил перей­ти ко вто­ро­му вопросу.

– Коро­ва – это домаш­нее живот­ное с хво­стом, покры­тое шер­стью, на кото­рой при пло­хом ухо­де могут появ­лять­ся блохи…

После про­дол­жи­тель­ных раз­ду­мий про­фес­сор, кото­рый так и не нашел к чему при­драть­ся, нашел спо­соб выве­сти экза­ме­ну­е­мо­го на чистую воду:

– Вот что, голуб­чик, рас­ска­жи­те-ка мне… о дельфинах.

– Дель­фин – это дикое живот­ное с хво­стом. Шер­сти у него нет, но, если бы она была…

Сло­во «наход­чи­вость» не про­зву­ча­ло. Но суть обо­зна­ча­е­мо­го им каче­ства сде­ла­лась ясной. Ста­рый анек­дот рас­ска­зал не о сту­ден­тах-бло­хах-дель­фи­нах – он сту­ден­та­ми-бло­ха­ми-дель­фи­на­ми выра­зил суть наход­чи­во­сти. Вызы­ва­е­мый анек­до­том смех и ожив­ле­ние экс­пе­ри­мен­таль­но демон­стри­ру­ют важ­ное свой­ство потен­ци­аль­но­го тек­ста, тех самых «кон­тра­банд­ных сло­ве­чек»: он обла­да­ет силой аффекта.

Всем извест­на труд­ность, воз­ни­ка­ю­щая при попыт­ке объ­яс­нить соль анек­до­та: что смеш­но­го? Мож­но пря­мо ска­зать, на что наме­ка­ет анек­дот, пере­ло­жить нагне­тен­ный в меж­ду­стро­чия потен­ци­аль­ный текст в систе­му раци­о­наль­ных поня­тий, но – издерж­кой этой опе­ра­ции будет поте­ря аффек­та. Чело­век пой­мет, над чем сме­я­лись, но не пой­мет, что в этом смешного.

Имен­но поэто­му насто­я­щее сти­хо­тво­ре­ние ничем нель­зя заме­нить, прин­ци­пи­аль­но не уда­ет­ся пере­ска­зать его «сво­и­ми сло­ва­ми». Так, Лев Тол­стой на прось­бу поды­то­жить основ­ную мысль «Вой­ны и мира» отве­чал, что он-де мог бы поды­то­жить, толь­ко для это­го ему при­шлось бы пере­ска­зать весь роман сло­во в сло­во. В ответ на прось­бу про­ком­мен­ти­ро­вать «Логи­ко-фило­соф­ский трак­тат» Вит­ген­штейн начи­нал насви­сты­вать раз­ные мелодии.

Мы при­выч­но свя­зы­ва­ем два поня­тия: «поэ­зия» и «риф­ма». Вооб­ще-то это совер­шен­но раз­ные вещи. Поэ­зия – это стра­те­гия смыс­ла, суть кото­рой мы корот­ко уже разо­бра­ли, это спо­соб гово­рить о невы­ра­зи­мом. Мы же склон­ны назы­вать поэ­зи­ей все, что зариф­мо­ва­но и рит­ми­че­ски опре­де­ле­но, не зада­ва­ясь вопро­сом о том, насколь­ко оправ­дан­но в дан­ном слу­чае при­ме­не­ние поэ­ти­че­ской стра­те­гии. Меж­ду тем, там, где нет невы­ра­зи­мо­го, все «долж­но быть выска­за­но ясно»; поэ­зия же – «уме­ние мол­чать», нагне­тать смысл в меж­ду­стро­чия – долж­на появ­лять­ся лишь там, где появ­ля­ет­ся то, «о чем нель­зя говорить».

Поче­му иной раз так труд­но и даже невоз­мож­но про­из­не­сти три сло­ва «я тебя люб­лю»? Пото­му что они все­гда лож­ны. Юно­ша, кото­рый дей­стви­тель­но любит девуш­ку, пони­ма­ет, как немощ­но сло­ва «кра­со­та» и «любовь» выра­жа­ют суть про­ис­хо­дя­ще­го. «Лег­че камень под­нять, чем имя твое повто­рить», «Лег­че камень под­нять, чем вымол­вить сло­во – любить»[23], – отме­чал Ман­дель­штам. Истин­но влюб­лен­ный инту­и­тив­но чув­ству­ет потреб­ность «сло­мать» язык: гово­ря одно, иметь в виду нечто иное. Если же этой потреб­но­сти нет, если он не столк­нул­ся с невы­ра­зи­мым, если он не уви­дел лжи, заклю­чен­ной в изре­чен­ной мыс­ли, толь­ко в этом слу­чае он может допу­стить маги­че­ские закли­на­ния: «ты такая кра­си­вая!», «какие у тебя необык­но­вен­ные гла­за!» При­зна­ние в люб­ви нелег­ко сде­лать, но еще труд­нее его выслу­шать. Чело­век, пря­мо гово­ря­щий «я тебя люб­лю», неиз­беж­но выстав­ля­ет себя либо лже­цом, любо невы­но­си­мым глуп­цом. Неуди­ви­тель­но, что эти сло­ва часто ста­но­вят­ся жир­ной точ­кой, обо­зна­ча­ю­щей конец отношений.

Ири­на Одо­ев­це­ва в сво­их мему­а­рах «На бере­гах Невы» рас­ска­зы­ва­ет любо­пыт­ный эпи­зод. У поэта Нико­лая Гуми­ле­ва была дом­ра­бот­ни­ца Паша. Она часто при­от­кры­ва­ла дверь в его каби­нет и оста­нав­ли­ва­лась на поро­ге «послу­шать стиш­ки». Гуми­лев делал вид, что не обра­ща­ет на это вни­ма­ния, но одна­жды неожи­дан­но спро­сил ее:

– Нра­вит­ся Вам, Паша?

Она засты­ди­лась, опу­сти­ла голо­ву и при­кры­ла рот рукой:

– До чего уж нра­вит­ся! Непо­нят­но и чув­стви­тель­но. Совсем как рань­ше в церк­ви было.

Ответ этот пора­зил Гумилева:

– Уди­ви­тель­но, как про­стой народ чув­ству­ет связь поэ­зии с рели­ги­ей! А я и не догадывался.

«Непо­нят­но и чув­стви­тель­но». Тако­вы свой­ства поэ­ти­че­ско­го спо­со­ба гово­рить о невы­ра­зи­мом. Мол­ча­ние труд­но пере­ве­сти на язык слов – пото­му непо­нят­но. И вряд ли най­дет­ся что-то более чув­стви­тель­ное, чем мол­ча­ние, насы­щен­ное потен­ци­аль­ны­ми смыс­ла­ми. Про­ти­во­по­лож­ность это­му – про­за, язык пря­мых наиме­но­ва­ний. Там все понят­но и совер­шен­но нечувствительно.

«Непо­нят­но и чув­стви­тель­но». Толь­ко услы­шав эту харак­те­ри­сти­ку, мастер Сереб­ря­но­го века впер­вые уло­вил связь меж­ду цер­ков­ной служ­бой и поэ­ти­че­ским искус­ством, кото­ро­му он всю жизнь пре­да­вал­ся. Что уж гово­рить об осталь­ных! Мы при­вык­ли к тому, что все мате­ри­аль­ное – серьез­но, а все серьез­ное – мате­ри­аль­но, ничто не про­ис­хо­дит про­сто так, но каж­дое собы­тие пред­став­ля­ет собой необ­хо­ди­мое след­ствие каких-то при­чин. А еще мы при­вык­ли бро­сать­ся сло­ва­ми – они ведь нема­те­ри­аль­ны и, зна­чит, несе­рьез­ны. Имен­но поэто­му нам труд­но понять суж­де­ние Иоан­на Бого­сло­ва: «В нача­ле было Сло­во… Все чрез Него нача­ло быть, и без Него ничто не нача­ло быть, что нача­ло быть» (Ин.1:1-3). Нам стран­но: о чем это тол­ку­ют рус­ские фило­со­фы, назы­вая Все­лен­ную Литур­ги­ей, совер­ша­е­мой все­ми созда­ни­я­ми Божиими?

Вслед за без­дар­ны­ми поэта­ми мы склон­ны счи­тать поэ­зию раз­вле­че­ни­ем, досу­жим пле­те­ни­ем рифм и раз­ме­ров. Меж­ду тем, поэ­зия – это неося­за­е­мые, но вполне реаль­ные и умо­по­сти­га­е­мые свя­зи меж­ду веща­ми или меж­ду людь­ми. Тра­ги­че­ские любов­ные свя­зи, соткан­ные Про­мыс­лом Божиим.

Цер­ков­ное пре­да­ние содер­жит упо­ми­на­ние о том, что апо­стол Петр до самой сво­ей муче­ни­че­ской кон­чи­ны в Риме не мог без боли слы­шать кри­ка пету­ха, ибо слы­шал в нем свои сло­ва, ска­зан­ные в роко­вую ночь во дво­ре пер­во­свя­щен­ни­ка: «Я не знаю Его» (Лк.22:57).

Не будь в самих вещах поэ­зии, такие древ­ние горо­да, как Рим или Москва были бы про­стым нагро­мож­де­ни­ем вет­хих постро­ек. Но о Москве тако­го ска­зать нель­зя. Здесь до сих пор сохра­ня­ет­ся мно­же­ство мест, напол­нен­ных чем-то «чув­стви­тель­ным и непо­нят­ным». Вот каки­ми впе­чат­ле­ни­я­ми поде­лил­ся поэт Алек­сандр Розенбаум:

Бро­дит Кот на Пат­ри­ар­ших прудах,
А на Хит­ров­ке Гиля­ров­ско­го жду.
А в Сто­леш­ни­ко­вом – ну про­сто беда –
Целый сонм вос­по­ми­на­ний и дум.

Любов­ная душа осо­бен­но чув­стви­тель­на к поэ­зии. Отсю­да берут нача­ло мно­го­чис­лен­ные релик­вии хри­сти­ан­ско­го мира. Отсю­да почи­та­ние икон, части­чек мощей и даже пред­ме­тов оби­хо­да и одеж­ды свя­тых. Отсю­да прак­ти­ка палом­ни­че­ства по свя­тым местам. Вера – это поэ­зия, твор­че­ское сле­до­ва­ние поэ­ти­ке мира и ее твор­че­ское отображение.

Древ­не­гре­че­ский фило­соф Сократ, кото­ро­го Иустин Фило­соф назы­вал «хри­сти­а­ни­ном до Хри­ста», не созда­вал трак­та­тов, пола­гая невоз­мож­ным или ненуж­ным отоб­ра­жать в пись­мен­ном сочи­не­нии доступ­ную каж­до­му уму поэ­ти­ку мира. Стра­те­га, кото­рый никак не мог решить­ся высту­пить про­тив пре­вос­хо­дя­ще­го вой­ска, Сократ про­сто под­вел к камен­ной стене како­го-то стро­е­ния и пред­ло­жил, загля­нув в одну из мно­го­чис­лен­ных тре­щин клад­ки, про­ком­мен­ти­ро­вать то, что там происходит.

– Вижу пау­ка, – отве­чал стратег.

– Вер­но, – похва­лил его фило­соф. – Толь­ко это не сам паук, а его самка.

– Кля­нусь Зев­сом, Сократ, ты прав! Воз­ле нее копо­шат­ся какие-то бес­по­мощ­ные, но, несо­мнен­но, живые «точ­ки». Сам­ка пау­ка, похо­же, заня­та тем, что пле­тет себе паутину.

– Я дав­но наблю­даю за эти­ми уди­ви­тель­ны­ми созда­ни­я­ми, – ска­зал Сократ. – Она ста­ра­ет­ся не для себя. Ты сей­час и сам убе­дишь­ся в этом, как толь­ко она окон­чит свой труд… Ну, что теперь про­ис­хо­дит там, в трещине?

– Не могу понять. Она сво­и­ми длин­ны­ми и несклад­ны­ми лапа­ми соби­ра­ет «точ­ки» и сажа­ет себе на спи­ну. Пау­чье семей­ство куда-то уходит?

– Ухо­дит толь­ко сам­ка. Ее дети оста­ют­ся. Дело в том, что ты видишь перед собой оби­жен­ное при­ро­дой суще­ство. Пти­ца кор­мит сво­их птен­цов, при­но­ся им в клю­ве чер­вя или личин­ку; коро­ва пита­ет телен­ка моло­ком, соби­ра­ю­щим­ся у нее в выме­ни. Но паучи­ха не может делать ни того, ни дру­го­го. Поэто­му кор­мит свое потом­ство соб­ствен­ным телом. Смот­ри, как она тороп­ли­во ору­ду­ет лапа­ми: ей нуж­но успеть поса­дить на спи­ну млад­ших детей преж­де, чем стар­шие доедят ее до кон­ца. И даже когда кро­ме этих, как ты ска­зал, «несклад­ных длин­ных лап» от нее ниче­го не оста­нет­ся, эти самые лапы в послед­них судо­ро­гах будут отыс­ки­вать еще не при­лас­кан­ные «точ­ки».

Стра­тег ото­шел от сте­ны и, не ска­зав ни сло­ва, поки­нул Сокра­та. На дру­гой день Афи­ны потряс­ла весть о вели­че­ствен­ном и тра­ги­че­ском сра­же­нии. Вои­ны, вер­нув­ши­е­ся с побе­дой над пре­вос­хо­дя­щим про­тив­ни­ком, рас­ска­зы­ва­ли о том, как стра­тег Ифи­крат лич­но воз­гла­вил ата­ку, как упал, рас­се­чен­ный мечом почти до поло­ви­ны, и как его рука, про­дол­жав­шая сжи­мать ору­жие, содро­га­лась в стран­ной кон­вуль­сии: как буд­то мерт­вый вое­на­чаль­ник про­дол­жал звать впе­ред сво­их вои­нов – зре­ли­ще, в одно­ча­сье пре­вра­тив­шее и самых мало­душ­ных в неустра­ши­мых спартанцев.

Итак, поэ­зия – это дале­ко не про­сто «стиш­ки». Это осо­бая стра­те­гия смыс­ла, поз­во­ля­ю­щая гово­рить о невы­ра­зи­мом. Это основ­ной язык бого­сло­вия. Такое откры­тие совер­шил пре­по­доб­ный Симе­он, тре­тий и пока послед­ний чело­век в исто­рии, кото­ро­го Цер­ковь удо­сто­и­ла высо­ко­го име­но­ва­ния «Бого­слов»[24]. Он при­шел к выво­ду, что иудеи не напрас­но избе­га­ют про­из­но­сить сло­во «Бог». Нау­ко­об­раз­ное бого­сло­вие с его фило­соф­ской тер­ми­но­ло­ги­ей и при­выч­кой назы­вать Бога по име­ни быва­ет вос­тре­бо­ва­но раз в три­ста лет, на оче­ред­ном Собо­ре, для опро­вер­же­ния новой ере­си. Но оно не дости­га­ет основ­ной цели бого­сло­вия – раз­жи­гать в людях веру и любовь к Созда­те­лю. Если ты что-то любишь и хочешь научить любить дру­гих, тре­бу­ет­ся язык поэ­зии. Поэто­му, испол­няя тре­тью запо­ведь, Симе­он Новый Бого­слов при­нял­ся писать гимны.

Четвертая заповедь: неумеренный прагматизм

«Помни день суб­бот­ний, что­бы свя­тить его;
Шесть дней рабо­тай и делай вся­кие дела твои,
а день седь­мой – суб­бо­та Гос­по­ду, Богу твоему:
не делай в оный ника­ко­го дела ни ты, ни сын твой,
ни дочь твоя…»
Исх. 20:8 – 10

Несколь­ко лет назад в кори­до­рах Мос­ков­ской духов­ной ака­де­мии я стал сви­де­те­лем спо­ра студентов:

– Мы все рабы здесь!

– Поче­му ты так гово­ришь? Кто такой, по-тво­е­му, раб?

– Это тот, кто не име­ет сво­ей воли, мно­го рабо­та­ет и мало зарабатывает.

– Ну, не ска­жи! В Древ­нем Риме была осо­бая кате­го­рия рабов – гла­ди­а­то­ры. Неко­то­рые из них были очень бога­ты, зна­ме­ни­ты, совсем не рабо­та­ли, но, тем не менее, оста­ва­лись рабами.

– Хм! Как же ты сам пони­ма­ешь сущ­ность раб­ства? Что зна­чит быть рабом?

– Это зна­чит настоль­ко погру­зить­ся в житей­скую суе­ту, что не можешь уже посмот­реть на звез­ды над тво­ей голо­вой и задать­ся фило­соф­ским вопро­сом о мораль­ном законе внут­ри тебя. Раб – это тот, кому неко­гда пой­ти в храм в воскресенье.

Вот так про­сто и лег­ко в запаль­чи­во­сти спо­ра сту­ден­ты рас­кры­ли для себя сущ­ность чет­вер­той запо­ве­ди. Похо­же, она дей­стви­тель­но гово­рит о неза­мет­ном раб­стве, в кото­рое заго­ня­ет нас неуме­рен­ный праг­ма­тизм. Но есть здесь и еще кое-что крайне важ­ное: нару­ше­ние этой запо­ве­ди закан­чи­ва­ет­ся предательством.

В тече­ние два­дца­ти веков хри­сти­ан­ства каж­дое новое поко­ле­ние неиз­мен­но зада­ет один и тот же вопрос: поче­му Иуда пре­дал Хри­ста? Каза­лось бы, Пре­да­ние гово­рит об этом доста­точ­но ясно: Иска­ри­от стра­дал среб­ро­лю­би­ем. Но вот что стран­но: зачем он вооб­ще согла­сил­ся стать апо­сто­лом, имея такую страсть? Ведь ясно, что этим делом денег не зара­бо­та­ешь. Если Иуда был жад­ным чело­ве­ком, то поче­му согла­сил­ся на столь ничтож­ное воз­на­граж­де­ние за пре­да­тель­ство? Трид­цать среб­ре­ни­ков – крайне незна­чи­тель­ная сум­ма, цена раба. Нако­нец, если пре­да­тель стре­мил­ся все­го лишь «под­за­ра­бо­тать», то поче­му он так и не вос­поль­зо­вал­ся сво­им «гоно­ра­ром»?

С чего же начи­на­ет­ся пре­да­тель­ство? В чем состо­ит мини­мум отступ­ни­че­ства? Как узнать, не смот­ришь ли ты на Бога гла­за­ми Иуды?

Ключ к раз­гад­ке тай­ны пре­да­тель­ства мож­но обна­ру­жить в пред­ше­ству­ю­щих собы­ти­ях еван­гель­ской исто­рии. «Когда же Иисус был в Вифа­нии, в доме Симо­на про­ка­жен­но­го, при­сту­пи­ла к Нему жен­щи­на с ала­васт­ро­вым сосу­дом мира дра­го­цен­но­го и воз­ли­ва­ла Ему воз­ле­жа­ще­му на голо­ву. Уви­дев это, уче­ни­ки Его воз­не­го­до­ва­ли и гово­ри­ли: к чему такая тра­та? Ибо мож­но было бы про­дать это миро за боль­шую цену и дать нищим. Но Иисус, ура­зу­мев сие, ска­зал им: что сму­ща­е­те жен­щи­ну? она доб­рое дело сде­ла­ла для Меня: ибо нищих все­гда име­е­те с собою, а Меня не все­гда…» (Мф.26:611).

Апо­стол и еван­ге­лист Иоанн уточ­ня­ет имя уче­ни­ка, воз­бу­див­ше­го него­до­ва­ние у осталь­ных: Иуда Искариот.

Мож­но пред­по­ло­жить связь меж­ду иуди­ным воз­му­ще­ни­ем по пово­ду «нера­зум­ной» тра­ты и после­ду­ю­щим пре­да­тель­ством Хри­ста. В упо­мя­ну­том эпи­зо­де Иуда нагляд­но про­де­мон­стри­ро­вал то, что Хри­стос не явля­ет­ся для него конеч­ной Целью, рядом с Кото­рой «торг уже неуме­стен». Воз­мож­но, он при­над­ле­жал к той части иуде­ев, что при­ме­ря­ли на Иису­са Наза­ря­ни­на роль поли­ти­че­ско­го лиде­ра Изра­и­ля, рас­смат­ри­ва­ли Его все­го лишь как сред­ство для дости­же­ния рево­лю­ци­он­но-осво­бо­ди­тель­ной цели и пото­му вся­че­ски пыта­лись про­во­ци­ро­вать кон­фликт той силы, кото­рой пови­ну­ют­ся ветер и море, с вла­стью рим­лян и иудей­ских старейшин.

Навер­ное, Иска­ри­от не был злоб­ным чело­ве­ком. Веро­ят­но, пре­да­вая «кровь невин­ную», он не ожи­дал, что она дей­стви­тель­но про­льет­ся. Пыта­ясь пре­дель­но обост­рить кон­фликт меж­ду Синед­ри­о­ном и Иису­сом, Иуда счи­тал себя «тай­ной пру­жи­ной», «серым кар­ди­на­лом» осво­бо­ди­тель­ной рево­лю­ции, гросс­мей­сте­ром на «вели­кой шах­мат­ной дос­ке» исто­рии. Ему каза­лось, буд­то он при­ду­мал хит­ро­ум­ную интри­гу, в резуль­та­те кото­рой выиг­ра­ют все: Иисус нако­нец-то воца­рит­ся в Изра­и­ле; окку­пан­ты-рим­ляне уйдут; ком­пра­дор­ская власть ста­рей­шин уни­что­жит­ся; народ ста­нет сво­бод­ным; вера рас­цве­тет, а трид­цать среб­ре­ни­ков будут чем-то вро­де сим­во­ли­че­ско­го при­за его хит­ро­умию – дескать, вот лов­кач: спас Изра­иль, да еще и на день­ги про­тив­ни­ка! Но слу­чи­лось ина­че. И, может быть, рас­ка­я­ние Иуды было не запоз­да­лым гла­сом сове­сти и не скор­бью о Хри­сте, а разо­ча­ро­ва­ни­ем от соб­ствен­но­го фиа­ско. Не совесть тер­за­ла за про­ли­тую невин­ную кровь, а доса­да души­ла за то, что эта кровь (с поли­ти­че­ской точ­ки зре­ния) про­ли­лась напрас­но. Поня­тен и послед­ний демарш: какой смысл име­ли среб­ре­ни­ки, да и сама жизнь, если план всей жиз­ни провалился?

Так что даже не среб­ро­лю­бие сле­до­ва­ло бы по спра­вед­ли­во­сти назвать «иуди­ной болез­нью», а неуме­рен­ный праг­ма­тизм, не спо­соб­ный уви­деть в Истине, Доб­ре и Кра­со­те послед­нюю цель. Мы при­вык­ли осуж­дать Иска­ри­о­та, даже не заме­чая, что сами порой сто­им всё на той же пози­ции. По сло­ву Пуш­ки­на, «дву­но­гих тва­рей мил­ли­о­ны для нас ору­дие одно»[25]. По сути, наша жизнь пол­на малых форм иуди­но­го предательства.

Эта страсть может про­яв­лять­ся в раз­ных фор­мах, в том чис­ле и не свя­зан­ных с день­га­ми, но все­гда озна­ча­ет одно – бес­пре­дель­ный эго­изм. Аль­фой и Оме­гой, нача­лом и кон­цом, сре­до­то­чи­ем мира среб­ро­лю­би­вый чело­век счи­та­ет не Хри­ста, а себя само­го. Неуди­ви­тель­но, что рас­смат­ри­вая соб­ствен­ное «Я» в каче­стве послед­ней цели, все осталь­ное, не исклю­чая и Бога, он вос­при­ни­ма­ет в каче­стве сред­ства, как это делал Иуда.

«Я есмь Аль­фа и Оме­га, нача­ло и конец… Пер­вый и Послед­ний» (Откр.1:8,10). Так гово­рит о Себе Бог в «Откро­ве­нии» Иоан­на Бого­сло­ва. Аль­фа и Оме­га – это соче­та­ние пер­вой и послед­ней букв клас­си­че­ско­го гре­че­ско­го алфа­ви­та. В древ­ней фило­со­фии эта фор­му­ла пере­да­ва­ла веч­ность выс­ше­го начала.

Имен­но этот момент явля­ет­ся проб­ным кам­нем веры: спо­соб­ны ли мы поста­вить Бога выше все­го на све­те? Уме­ем ли мы видеть в Нем Аль­фу и Оме­гу, при­чи­ну все­го и послед­нюю цель? Или рас­смат­ри­ва­ем Все­мо­гу­ще­го Твор­ца толь­ко как сред­ство, как лояль­ную нам силу, спо­соб­ную обес­пе­чить наше блаженство?

В Еван­ге­лии от Луки есть при­ме­ча­тель­ный эпи­зод. Вхо­дя в одно из селе­ний на пути в Иеру­са­лим, Иисус уви­дел десять про­ка­жен­ных, кото­рые, соблю­дая тре­бо­ва­ния зако­на, оста­но­ви­лись вда­ли и при­ня­лись кри­чать: «Иису­се, Настав­ни­че! Поми­луй нас!» Спа­си­тель при­ка­зал им идти в Иеру­са­лим и пока­зать­ся свя­щен­ни­кам. По обы­чаю, стра­дав­шие про­ка­зой явля­лись свя­щен­ни­кам лишь по выздо­ров­ле­нии, что­бы свя­щен­ни­ки удо­сто­ве­ри­ли это и при­ня­ли от них уста­нов­лен­ную жерт­ву. Десять про­ка­жен­ных еще не исце­ли­лись, но тот­час же послу­ша­лись Иису­са и пошли; доро­гой уже они заме­ти­ли, что про­ка­за сошла с них. Поз­же один из них, сама­ря­нин, видя, что исце­лен, воз­вра­тил­ся к Иису­су, при­пал к ногам Его и гром­ким голо­сом про­слав­лял Бога. Спа­си­тель с гру­стью ска­зал: «Не десять ли очи­сти­лись? Где же девять? Как они не воз­вра­ти­лись воз­дать сла­ву Богу, кро­ме сего ино­пле­мен­ни­ка?» (см. Лк.17:11-19).

Эго­и­стич­ные люди склон­ны забы­вать Бога, когда надоб­ность в Нем отпа­да­ет. Воз­мож­но, этот еван­гель­ский эпи­зод побу­дил немец­ко­го фило­со­фа Имма­ну­и­ла Кан­та допол­нить свой кате­го­ри­че­ский импе­ра­тив фор­му­ли­ров­кой: «отно­сись к чело­ве­ку как к цели и нико­гда – толь­ко как к сред­ству». И если это вер­но в отно­ше­нии к чело­ве­ку, не так ли нуж­но отно­сить­ся и к Богу?

Бла­жен­ный Авгу­стин зада­вал­ся вопро­сом: поче­му неко­то­рые свя­тые живут счаст­ли­во, а иные всю жизнь тер­пят скорбь? Поче­му то же про­ис­хо­дит в рав­ной мере и с греш­ни­ка­ми? Где логи­ка? И, пораз­мыс­лив, отве­чал: «Если бы Бог не давал бла­го­по­лу­чия неко­то­рым про­ся­щим, мы ска­за­ли бы, что оно зави­сит не от Него; а если бы давал всем про­ся­щим, поду­ма­ли бы, что Ему толь­ко из-за таких наград и сле­ду­ет слу­жить; слу­же­ние же такое сде­ла­ло бы нас не бла­го­че­сти­вы­ми, а коры­сто­лю­би­вы­ми и жадными».

Ины­ми сло­ва­ми, раз­да­вая бла­го­по­лу­чие и скор­би непред­ска­зу­е­мым обра­зом, Бог нароч­но «сме­ши­ва­ет кар­ты», что­бы не сде­лать доб­ро­де­тель пред­ме­том тор­гов­ли. Сре­ди мона­хов суще­ству­ет пра­ви­ло: если уви­дишь бра­та, по сво­ей воле вос­хо­дя­ще­го на небо, дер­ни его за ногу и сбрось отту­да, ибо это ему полез­нее. Если чело­век, под­ра­жая вели­ким подвиж­ни­кам про­шло­го, пыта­ет­ся «зара­бо­тать» свя­тость, это озна­ча­ет толь­ко одно: Бога он не рас­смат­ри­ва­ет как Аль­фу и Оме­гу, но видит в Нем толь­ко некий духов­ный «лифт», спо­соб­ный воз­не­сти его к гор­ним сфе­рам. При таком «иуди­ном» под­хо­де, когда Спа­си­тель мыс­лит­ся лишь сред­ством, уже нет раз­ни­цы, насколь­ко воз­вы­шен­на цель.

Древ­не­рим­ский фило­соф Эпи­к­тет писал: «С Богом надо посту­пать так же, как мы посту­па­ем с наши­ми гла­за­ми. Мы не про­сим их видеть то, что нам хочет­ся видеть; напро­тив, мы очень доволь­ны, что гла­за наши пока­зы­ва­ют нам пред­ме­ты таки­ми, како­вы они на самом деле. Поче­му же мы с Богом посту­па­ем не так? Поче­му умо­ля­ем Его сжа­лить­ся над нами и дать нам то, чего нам хочет­ся, а не то, что мы полу­ча­ем от Него?»[26] Такая пози­ция харак­тер­на для под­лин­ных уче­ни­ков Хри­сто­вых. Они уме­ют бес­при­чин­но любить Спа­си­те­ля и бес­ко­рыст­но слу­жить Ему.

«Аль­фа и Оме­га» – это фор­му­ла люб­ви. И пусть тот, кто упре­ка­ет веру­ю­щих в рас­то­чи­тель­но­сти при стро­и­тель­стве хра­мов, преж­де обра­тит­ся со сво­им нра­во­уче­ни­ем к мате­ри, отдав­шей все иму­ще­ство ради того, что­бы най­ти на ледя­ном Эль­бру­се тело погиб­ше­го сына; или к худож­ни­ку Нико Пиро­сма­ни, кото­рый в один пре­крас­ный день про­дал все свои кар­ти­ны и даже отчий дом, что­бы пода­рить сво­ей воз­люб­лен­ной мил­ли­он алых роз.

Гово­ря совсем про­сто, чет­вер­тая запо­ведь вку­пе с тре­мя пер­вы­ми завер­ша­ет пер­вый класс «шко­лы люб­ви»: у каж­до­го, кто любит, дол­жен быть свой «день суб­бот­ний», то есть, спо­соб­ность рас­став­лять при­о­ри­те­ты, готов­ность отло­жить все дела и под­чи­нить все про­чие инте­ре­сы тому, кого ты любишь.

Пятая заповедь: отец

«Почи­тай отца тво­е­го и мать твою, что­бы про­дли­лись дни твои на земле,
кото­рую Гос­подь, Бог твой, дает тебе».

Исх.20:12

В отли­чие от про­чих запо­ве­дей, пред­став­ля­ю­щих собой без­услов­ный импе­ра­тив (не делай то-то и то-то), пятая запо­ведь содер­жит обос­но­ва­ние (что­бы про­дли­лись дни твои на зем­ле). Это инте­рес­но: како­ва связь меж­ду почи­та­ни­ем стар­ших и дол­го­ле­ти­ем? На при­ме­ре наро­дов, сре­ди кото­рых почти­тель­ность воз­ве­де­на в культ – Япо­ния, Кав­каз – мы убеж­да­ем­ся, что это пра­ви­ло рабо­та­ет: оба реги­о­на сла­вят­ся дол­го­жи­те­ля­ми. Но как это осмыс­лить тео­ре­ти­че­ски? Како­ва здесь логи­ка, так ска­зать, исто­ри­че­ско­го процесса?

О послед­стви­ях нару­ше­ния пятой запо­ве­ди нас пре­ду­пре­жда­ет вет­хо­за­вет­ный рас­сказ о сыно­вьях Ноя.

«Сыно­вья Ноя, вышед­шие из ков­че­га, были: Сим, Хам и Иафет. Хам же был отец Хана­а­на. Сии трое были сыно­вья Ное­вы, и от них насе­ли­лась вся зем­ля. Ной начал воз­де­лы­вать зем­лю и наса­дил вино­град­ник; и выпил он вина, и опья­нел, и лежал обна­жен­ным в шат­ре сво­ем. И уви­дел Хам, отец Хана­а­на, наго­ту отца сво­е­го, и вый­дя рас­ска­зал двум бра­тьям сво­им. Сим же и Иафет взя­ли одеж­ду и, поло­жив ее на пле­чи свои, пошли задом и покры­ли наго­ту отца сво­е­го; лица их были обра­ще­ны назад, и они не вида­ли наго­ты отца сво­е­го. Ной про­спал­ся от вина сво­е­го и узнал, что сде­лал над ним мень­ший сын его, И ска­зал: про­клят Хана­ан; раб рабов будет он у бра­тьев сво­их. Потом ска­зал: бла­го­сло­вен Гос­подь Бог Симов; Хана­ан же будет рабом ему; да рас­про­стра­нит Бог Иафе­та, и да все­лит­ся он в шат­рах Симо­вых; Хана­ан же будет рабом ему» (Быт.9:18-27).

Было бы ошиб­кой – думать, буд­то здесь идет речь о неко­ем про­кля­тье Ноя, нало­жен­ном им на потом­ство сво­е­го сред­не­го сына. (Из это­го заблуж­де­ния вырас­та­ет нераз­ре­ши­мый вопрос: поче­му Ной «нало­жил про­кля­тье» не на само­го винов­ни­ка, а на его потом­ков?) Вера в воз­мож­ность неко­то­рых слов ока­зы­вать маги­че­ское вли­я­ние на после­ду­ю­щую судь­бу чело­ве­ка или цело­го рода харак­тер­на для язы­че­ской куль­ту­ры, к како­вой Свя­щен­ная исто­рия двух Заве­тов, конеч­но, не отно­сит­ся. Мож­но пред­по­ло­жить, что сло­ва пра­вед­ни­ка Ноя были горь­ким про­ро­че­ством о буду­щем потом­ков насмеш­ли­во­го Хама – про­ро­че­ством с вполне ясной логикой.

Извест­но, с какой уди­ви­тель­ной точ­но­стью дети копи­ру­ют сво­их роди­те­лей: мане­ры, при­выч­ки, образ дей­ствия и сло­ва. Конеч­но, каж­дая лич­ность вно­сит что-то свое в уна­сле­до­ван­ный ею куль­тур­ный мате­ри­ал, но все же сте­пень его вли­я­ния на жизнь чело­ве­ка очень высо­ка – осо­бен­но в замкну­тых сооб­ще­ствах, кото­рым, несо­мнен­но, и являл­ся Ков­чег, а поз­же – дом Хама после Пото­па. В харак­те­ре сред­не­го сына Ноя ока­за­лась лич­ная чер­та, кото­рая, будучи уна­сле­до­ван­ной и уси­лен­ной, воз­мож­но, и пред­опре­де­ли­ла скорб­ную раб­скую участь Хана­а­на. Насмеш­ка над отцом пере­шаг­ну­ла пре­де­лы чисто семей­ной про­бле­мы, если учесть, что в тра­ди­ци­он­ном обще­стве отец – это не про­сто отно­ше­ние род­ства: это фигу­ра вла­сти. То, что в доме Ноя было все­го лишь непо­чти­тель­но­стью к отцу, сде­ла­лось иде­а­лом соци­аль­но­го пове­де­ния сре­ди потом­ков Хама. Мож­но пред­по­ло­жить, что и у них была широ­ко рас­про­стра­не­на хоро­шо извест­ная нам прак­ти­ка «чуть что – ругать пра­ви­тель­ство» и с выстав­ля­е­мым напо­каз пре­зре­ни­ем гово­рить о вла­сти. В неуро­жай­ные годы, или, как мы бы сей­час ска­за­ли, «в пери­од эко­но­ми­че­ско­го кри­зи­са», эта при­выч­ка обо­ра­чи­ва­лась готов­но­стью «соби­рать­ся на Май­дане» и устра­и­вать рево­лю­ции. Неуди­ви­тель­но, что хами­ты часто ста­но­ви­лись лег­кой добы­чей сосед­них пле­мен, хоро­шо орга­ни­зо­ван­ных и силь­ных, бла­го­да­ря свя­то почи­та­е­мо­му прин­ци­пу еди­но­на­ча­лия. Что же дела­ли побе­ди­те­ли с побеж­ден­ным про­тив­ни­ком до появ­ле­ния Женев­ской кон­вен­ции о воен­но­плен­ных, дога­дать­ся нетруд­но. Ста­но­вит­ся понят­ной и логи­ка пятой запо­ве­ди: почи­тай стар­ших – и будешь жить доль­ше. Тот, кто не испол­ня­ет ее, очень ско­ро закан­чи­ва­ет раб­ством. А рабы дол­го не живут: усло­вия не благоприятствуют.

Насмеш­ка или неува­же­ние к началь­ству не име­ет ниче­го обще­го с кон­струк­тив­ной кри­ти­кой, речь идет не о том, что даже сло́ва в адрес началь­ства ска­зать нель­зя. Но в неува­же­нии и насмеш­ке, несо­мнен­но, вся­кий раз зву­чит какое-то раб­ское эхо.

Воз­ни­ка­ет и наби­ра­ет остро­ту вопрос: что делать, если стар­шие пра­вят неспра­вед­ли­во? Если пятая запо­ведь запре­ща­ет вос­ста­ние, как про­ти­во­дей­ство­вать злу в верхах?

В Посла­нии апо­сто­ла Пав­ла к Рим­ля­нам есть фраг­мент, кото­рый силь­но сму­ща­ет наше пат­ри­о­ти­че­ское чув­ство, выра­жа­ю­ще­е­ся в при­выч­ном пре­зре­нии ко вся­ко­го рода началь­ству: «Вся­кая душа да будет покор­на выс­шим вла­стям, ибо нет вла­сти не от Бога; суще­ству­ю­щие же вла­сти от Бога уста­нов­ле­ны» (Рим.13:1).

От неудоб­ной запо­ве­ди не раз пыта­лись изба­вить­ся мыс­ли­те­ли: дескать, под выс­ши­ми вла­стя­ми апо­стол имел в виду не кон­крет­ных пра­ви­те­лей, а идею обще­ствен­но­го поряд­ка. Без­дар­ное началь­ство мож­но и долж­но свер­гать имен­но пото­му, что оно, оче­вид­но, не от Бога, а ста­ло быть, не явля­ет­ся властью.

И все же, как ни пере­тол­ко­вы­вай сло­ва апо­сто­ла, запрет на рево­лю­цию под­твер­жда­ет­ся согла­си­ем муд­ре­цов. Вот и Кон­фу­ций убеж­ден: на царя вос­ста­вать нель­зя. Прав­да, это совсем не озна­ча­ет, что нуж­но уни­зи­тель­но сми­рять­ся перед про­из­во­лом вла­стей. Кра­е­уголь­ным кам­нем сво­е­го уче­ния фило­соф дела­ет поня­тие «сынов­няя почти­тель­ность», в кото­ром он видит изящ­ное реше­ние про­бле­мы неспра­вед­ли­вой вла­сти. Вот как об этом рас­ска­зы­ва­ет­ся в «Бесе­дах и суж­де­ни­ях» Кон­фу­ция с учениками:

Гость из дале­ких обла­стей при­шел к учи­те­лю и ска­зал: «В нашей про­вин­ции есть пра­вед­ный чело­век. Когда его отец украл бара­на, сын высту­пил сви­де­те­лем про­тив отца». Кон­фу­ций отве­тил: «В нашей про­вин­ции пра­вед­ни­ки отли­ча­ют­ся от ваших пра­вед­ни­ков. Отцы скры­ва­ют ошиб­ки сыно­вей, а сыно­вья покры­ва­ют ошиб­ки отцов, в этом и состо­ит пра­вед­ность»[27].

Люди стар­ше­го поко­ле­ния, конеч­но, вспом­нят, что в нашей, совет­ской «про­вин­ции», тоже име­лись пра­вед­ни­ки пер­во­го типа. Их соби­ра­тель­ный образ был рас­про­па­ган­ди­ро­ван под име­нем Пав­ли­ка Моро­зо­ва. Мож­но сколь­ко угод­но изде­вать­ся над этим пер­со­на­жем, но при­хо­дит­ся при­знать: пра­вед­ни­ки вто­ро­го типа – это пост­со­вет­ские чадо­лю­би­вые чинов­ни­ки с их прак­ти­кой мест­ни­че­ства и кумов­ства. Где же вооб­ще здесь нашел пра­вед­ность про­слав­лен­ный китай­ский мудрец?

Кон­фу­ций был убеж­ден: все зло и нестро­е­ния в мире людей про­ис­хо­дят отто­го, что мы пере­ста­ли быть насто­я­щи­ми. На вопрос «Как стать насто­я­щим?» он отве­чал: «Делать то, что дол­жен, и не делать того, чего не должен».

Быть сыном – зна­чит, почи­тать отца. Если отец – вор, то он дол­жен сидеть в тюрь­ме. Но не сынов­нее дело – его туда упря­тать. Часто из луч­ших побуж­де­ний мы стре­мим­ся сде­лать что-то сверх долж­но­го, не испол­нив как сле­ду­ет долж­но­го. Но как воз­мож­но побе­дить зло тому, кто всю жизнь занят не сво­им делом? Нетруд­но заме­тить, что сво­им поступ­ком Пав­лик Моро­зов лишь усу­гу­бил неспра­вед­ли­вость. Началь­ству­ю­щий может быть недо­стой­ным сво­ей вла­сти, но не дело под­чи­нен­ных отни­мать ее – вый­дет еще хуже.

На зло отца и пра­ви­те­ля луч­ше отре­а­ги­ро­вать ина­че. Из корот­ко­го диа­ло­га Кон­фу­ция с гостем мож­но узнать о том, что сынов­няя почти­тель­ность – это вели­кая доб­ро­де­тель, спо­соб­ная покрыть ошиб­ки отца. Оста­лось толь­ко понять «физи­ку про­цес­са»: как это работает?

Мы при­вык­ли пола­гать, что власть все­це­ло опре­де­ля­ет ход собы­тий и несет за них пол­но­ту ответ­ствен­но­сти. На деле это не совсем так: началь­ству­ю­щий гораз­до боль­ше зави­сит от под­чи­нен­ных, непо­сред­ствен­ных испол­ни­те­лей его рас­по­ря­же­ний, чем они от него.

Суще­ству­ет так назы­ва­е­мое «пра­ви­ло парик­ма­хе­ра». Суть его извест­на любо­му, кто пред­по­чи­та­ет сле­дить за сво­ей при­чес­кой. При­хо­дя в парик­ма­хер­скую, чело­век садит­ся в крес­ло и слы­шит тра­ди­ци­он­ный вопрос масте­ра: «Как Вас стричь?» Неопыт­ный кли­ент попа­да­ет­ся на этот крю­чок и начи­на­ет подроб­но рас­ска­зы­вать, какой резуль­тат он жела­ет полу­чить, в наив­ной уве­рен­но­сти, что так все и будет. Невоз­му­ти­мый парик­ма­хер вни­ма­тель­но выслу­ши­ва­ет его, веж­ли­во кива­ет и со всем согла­ша­ет­ся. Вот толь­ко одна про­бле­ма: он зара­нее зна­ет, что и это­го кли­ен­та он тоже постри­жет, как уме­ет, – то есть, как все­гда и как всех. Ины­ми сло­ва­ми, началь­ник, в дан­ном слу­чае это кли­ент, опре­де­ля­ет «что делать», а под­чи­нен­ный реша­ет вопрос «как делать». Вот это самое «как» может в ито­ге дать резуль­тат, пря­мо про­ти­во­по­лож­ный началь­ствен­но­му «что». Имен­но поэто­му опыт­ный началь­ник не стре­мит­ся повли­ять на исход дела после того, как сде­лал свое рас­по­ря­же­ние. Он попро­сту изна­чаль­но под­би­ра­ет себе под­чи­нен­но­го, спо­соб­но­го видеть вещи c точ­ки зре­ния пер­во­го лица.

Сынов­няя почти­тель­ность ока­зы­ва­ет­ся более эффек­тив­ным спо­со­бом борь­бы с неспра­вед­ли­вой вла­стью, неже­ли тра­ди­ци­он­ная рево­лю­ция с ее кро­ва­вы­ми издерж­ка­ми. Пред­ста­вим себе офи­це­ра, кото­рый полу­чил от сво­е­го гене­ра­ла откро­вен­но пре­ступ­ный при­каз. Напри­мер, ему пору­чи­ли рас­стре­лять ни в чем не повин­ных про­хо­жих. Он может пря­мо отка­зать­ся его выпол­нять. Тогда его место зай­мет дру­гой, не столь прин­ци­пи­аль­ный сослу­жи­вец. Отстав­лен­но­му же офи­це­ру оста­нет­ся лишь умыть руки, подоб­но Пон­тию Пила­ту, и с гор­до­стью думать о сво­ей неза­пят­нан­ной чести. За прав­ду он драл­ся до крови.

Но неко­то­рым уда­ет­ся драть­ся за нее до побе­ды. Для это­го иной раз доста­точ­но при­ме­нить «пра­ви­ло парик­ма­хе­ра». Такой офи­цер не ста­нет обсуж­дать при­каз. Наобо­рот! Он будет испол­нять его весь­ма усерд­но – прав­да, в соот­вет­ствии со сво­и­ми воз­мож­но­стя­ми, кото­рые – что поде­лать? – огра­ни­че­ны, в том чис­ле и голо­сом сове­сти. Он вый­дет на ули­цу, обна­жит ору­жие, застре­лит несколь­ких ворон на дере­вьях и кра­си­вым рапор­том доло­жит о том, что с его сто­ро­ны было сде­ла­но все воз­мож­ное. В ито­ге, офи­цер оста­нет­ся на служ­бе, а про­хо­жие – живы­ми. «Ошиб­ка отца», то есть, зло, изо­шед­шее от выс­ших вла­стей, покрыто.

Кон­фу­ций утвер­ждал, что под­лин­ная любовь к Оте­че­ству, спо­соб­ная при­не­сти свои пло­ды, заклю­ча­ет­ся не в откры­том вос­ста­нии или тай­ной дивер­сии про­тив пра­ви­те­ля, а в пра­виль­ном послу­ша­нии ему. «Сынов­няя почти­тель­ность, – учил свой народ древ­ний муд­рец, – это вели­кая сила, спо­соб­ная покрыть и гре­хи отца». «Покрыть» – зна­чит, вос­пол­нить неспра­вед­ли­вость, ущерб­ность рас­по­ря­же­ния в ходе его непо­сред­ствен­но­го испол­не­ния. Эту кон­фу­ци­ан­скую мак­си­му твер­до усво­и­ли, в част­но­сти, рус­ские раз­вед­чи­ки, внед­рен­ные в струк­ту­ры Тре­тье­го рей­ха: их соби­ра­тель­ный образ – Штир­лиц – так усерд­но испол­нял при­ка­за­ния сво­е­го началь­ни­ка Шел­лен­бер­га, что тот, в кон­це кон­цов, бла­го­по­луч­но про­иг­рал войну.

Сынов­няя почти­тель­ность – это так­ти­че­ский при­ем, цель кото­ро­го – лишить пра­ви­те­ля воз­мож­но­сти при­чи­нять вред (наме­рен­но или в резуль­та­те ошиб­ки). Так бок­сер, пыта­ясь убе­речь­ся от нока­у­ти­ру­ю­ще­го уда­ра, не отбе­га­ет от про­тив­ни­ка, а наобо­рот, стре­мит­ся мак­си­маль­но при­бли­зить­ся к нему, вой­ти в клинч, ско­вы­вая его дви­же­ния и не давая как сле­ду­ет раз­мах­нуть­ся. Спо­соб­ность вла­сти при­чи­нять вред наро­ду ока­зы­ва­ет­ся мини­ми­зи­ро­ван­ной бла­го­да­ря дея­тель­но­му послу­ша­нию, свя­зы­ва­ю­ще­му народ и пра­ви­те­ля орга­ни­че­ским един­ством. Труд­но уда­рить само­го себя искренне, изо всех сил.

«Пра­ви­ло парик­ма­хе­ра» было изоб­ре­те­но не «бра­вым сол­да­том» Швей­ком, но он тоже весь­ма успеш­но при­ме­нял его как сред­ство борь­бы с иди­о­тиз­мом началь­ства. По сути, в куль­то­вых рома­нах Яро­сла­ва Гаше­ка с бле­стя­щим ост­ро­уми­ем опи­са­но не что иное, как «стра­те­гия сынов­ней почти­тель­но­сти», о кото­рой Кон­фу­ций гово­рил с фило­соф­ской серьез­но­стью. Ее ока­зы­ва­ет­ся вполне доста­точ­но для дея­тель­но­го уча­стия в судь­бах Оте­че­ства. Как-то учи­те­ля Под­не­бес­ной спро­си­ли: «Поче­му вы не зани­ма­е­тесь управ­ле­ни­ем госу­дар­ством?» Кон­фу­ций отве­тил: «В древ­них кни­гах напи­са­но: “Когда надо про­явить сынов­нюю почти­тель­ность, про­яви сынов­нюю почти­тель­ность; будь дру­жен со сво­и­ми бра­тья­ми; осу­ществ­ле­ние это­го и есть управ­ле­ние”. Если это и есть управ­ле­ние, то к чему зани­мать­ся управ­ле­ни­ем государством?»

Вспом­нить при­мер Хама сего­дня было бы как нель­зя кста­ти. Весь­ма замет­ное вли­я­ние наци­о­наль­ных мень­шинств на жизнь совре­мен­ной Рос­сии, о кото­ром так мно­го гово­рят, совсем не слу­чай­но сов­па­да­ет с почти рели­ги­оз­ным почи­та­ни­ем стар­ших, прак­ти­ку­е­мым на Кав­ка­зе. Нынеш­ний вели­ко­росс с зави­стью и пло­хо скры­ва­е­мым раз­дра­же­ни­ем отме­ча­ет кав­каз­скую спло­чен­ность и уме­ние горой сто­ять друг за дру­га. Зем­ля­че­ство или брат­ство – это сила, с кото­рой при­хо­дит­ся счи­тать­ся. Но, как тон­ко под­ме­тил Экзю­пе­ри, нель­зя быть «бра­тья­ми» вооб­ще – «бра­тья­ми» мож­но быть толь­ко «в чем-либо». Спло­чен­ность созда­ет­ся при­бли­же­ни­ем к неко­то­ро­му цен­тру. Без серьез­но­го почи­та­ния отца и мате­ри не может быть и бра­тьев. Так что пер­вым дол­гом рус­ско­го (да и любо­го дру­го­го) пат­ри­о­та долж­на быть борь­ба за лич­ное испол­не­ние пятой заповеди.

Шестая заповедь: «боевой устав» Авраама

«Не уби­вай».
Исх.20:13

Эта исто­рия про­изо­шла в одном из РОВД горо­да Моск­вы. Одно­му из опе­ров уда­лось взять с полич­ным и при мно­го­чис­лен­ных сви­де­те­лях девоч­ку-воров­ку, шест­на­дца­ти лет от роду, про­мыш­ляв­шую в рей­со­вых авто­бу­сах. Офор­мив поло­жен­ные доку­мен­ты и пере­дав дело сле­до­ва­те­лю, офи­цер, загру­жен­ный мно­же­ством дру­гих дел, уже было совсем забыл о пре­ступ­ни­це. Вспом­нить ее при­шлось при­мер­но через месяц и вот при каких обстоятельствах.

Про­ку­ра­ту­ра воз­бу­ди­ла уго­лов­ное дело, свя­зан­ное с тор­гов­лей детьми. В одном из эпи­зо­дов фигу­ри­ро­ва­ла семья бежен­цев из Таджи­ки­ста­на. Мать умер­ла от болез­ни, спу­стя три меся­ца после пере­ез­да в мос­ков­ский под­вал. Лечить ее никто не пытал­ся. Отец погиб на строй­ке, пере­жив свою жену на год. Дети – два маль­чи­ка пяти и семи лет и четы­рех­лет­няя девоч­ка – оста­лись на попе­че­нии стар­шей сест­ры. Та забо­ти­лась о них, как мог­ла, но одна­жды исчез­ла. Кто-то видел, как ее в наруч­ни­ках выво­ди­ли из авто­бу­са. Малы­ши, сидя в под­ва­ле, несколь­ко дней тщет­но ожи­да­ли сест­ру. Потом куда-то про­па­ли сами. Оби­та­те­ли мос­ков­ско­го «дна», про­знав, что бес­по­мощ­ные дети оста­лись одни, про­да­ли их на органы.

Опер, узнав воров­ку, ужас­нул­ся сво­ей роли в этом деле. Он думал о том, что пре­гра­див путь мало­му злу, открыл доро­гу боль­ше­му. До позд­ней ночи он про­си­дел в сво­ем каби­не­те, куря до тош­но­ты и про­кли­ная все на свете…

Пси­хо­ло­ги при­ду­ма­ли спе­ци­аль­ный тер­мин, обо­зна­ча­ю­щий душев­ное состо­я­ние сол­да­та, пере­жив­ше­го ужас вой­ны: «пост­трав­ма­ти­че­ский син­дром». Стал­ки­ва­ясь с исклю­чи­тель­ным злом, чело­век может пси­хи­че­ски повре­дить­ся и, даже будучи физи­че­ски здо­ро­вым, ока­зы­ва­ет­ся не в состо­я­нии при­спо­со­бить­ся к мир­ной жиз­ни. Судь­бы таких душев­ных инва­ли­дов Пер­вой миро­вой вой­ны опи­са­ны в романе Ремар­ка «Воз­вра­ще­ние». В Рос­сии новей­ше­го вре­ме­ни подоб­ные явле­ния извест­ны под име­на­ми «афган­ский» и «чечен­ский синдром».

Те, кто склон­ны видеть корень подоб­ных бед толь­ко в ужа­сах вой­ны, упус­ка­ют из виду важ­ное обсто­я­тель­ство: в немец­кой лите­ра­ту­ре после Пер­вой миро­вой вой­ны суще­ству­ет мно­же­ство мему­а­ров, в кото­рых нет и наме­ка на пост­трав­ма­ти­че­ский син­дром. Таков, напри­мер, днев­ник лей­те­нан­та Эрн­ста Юнге­ра «В сталь­ных гро­зах». Здесь нет ни мили­та­рист­ских вос­тор­гов, ни паци­фист­ских про­кля­тий войне как тако­вой – толь­ко сто­и­че­ское сми­ре­ние и ува­же­ние к судь­бе, готов­ность со всей серьез­но­стью вос­при­ни­мать выпав­ший тебе жре­бий. Нетруд­но так­же заме­тить, что «афган­ский» и «чечен­ский син­дром» пора­зил дале­ко не всех участ­ни­ков наших послед­них войн. И уж совсем нигде не встре­ча­ет­ся выра­же­ние «гер­ман­ский син­дром» в отно­ше­нии Вели­кой Оте­че­ствен­ной вой­ны, кото­рая, несо­мнен­но, по мас­шта­бам тво­рив­ше­го­ся зла дале­ко пре­взо­шла и преды­ду­щие, и после­ду­ю­щие кон­флик­ты. Мож­но пред­по­ло­жить, что чело­ве­че­ской пси­хи­ке угро­жа­ет не сама по себе вой­на, а непра­виль­ная стра­те­гия пове­де­ния чело­ве­ка на войне.

О чем-то подоб­ном гово­рит извест­ный аме­ри­кан­ский фильм «Зеле­ная миля». Труд­но вооб­ра­зить дело, более тяже­лое для пси­хи­ки, чем долж­ность пала­ча. Коман­да «Зеле­ной мили» (а имен­но так назы­ва­ет­ся отде­ле­ние тюрь­мы, в кото­ром содер­жат­ся при­го­во­рен­ные к смерт­ной каз­ни пре­ступ­ни­ки) каж­дый день вклю­ча­ет элек­три­че­ский стул и видит отвра­ти­тель­ные физио­ло­ги­че­ские кар­ти­ны смер­ти. Но нико­го из пала­чей не муча­ют кош­ма­ры, никто не впа­да­ет в депрес­сию. Толь­ко один в конеч­ном ито­ге впа­да­ет в безу­мие – нови­чок по име­ни Пер­си. В «Зеле­ную милю» он попа­да­ет по лич­но­му жела­нию, нахо­дя здесь уни­каль­ную воз­мож­ность «легаль­но» уби­вать и без­на­ка­зан­но изде­вать­ся над людь­ми. Комен­дант гово­рит ему: «Я нико­гда не поз­во­лю тебе руко­во­дить каз­нью: уж слиш­ком ты это­го хочешь. Мы же не стре­мим­ся при­чи­нять осуж­ден­ным боль­ше стра­да­ний, чем того тре­бу­ет закон».

Нетруд­но заме­тить, что этот прин­цип не явля­ет­ся какой-то фор­маль­ной данью абстракт­ной гума­ни­сти­че­ской мора­ли. Речь здесь идет о сред­стве обес­пе­че­ния лич­ной пси­хо­ло­ги­че­ской без­опас­но­сти. Пока палач испол­ня­ет закон, он не совер­ша­ет убий­ства – его лич­ной вины в смер­ти чело­ве­ка нет. Но даже один лиш­ний под­за­тыль­ник осуж­ден­но­му в корне меня­ет ситу­а­цию. Сви­де­тель зла ста­но­вит­ся его соучаст­ни­ком. И зло «награж­да­ет» сво­е­го союз­ни­ка. Награж­да­ет, как может, – не изме­няя соб­ствен­ной при­ро­де – и «ода­ря­ет» чело­ве­ка душев­ной болезнью.

В рас­ска­зе об Авра­аме есть упо­ми­на­ние о бит­ве девя­ти царей в долине Сид­дим. Побе­ди­те­ли захва­ти­ли все иму­ще­ство побеж­ден­ных царей Содо­ма и Гомор­ры. В чис­ле плен­ных ока­зал­ся и жив­ший в Содо­ме Лот, пле­мян­ник Авра­ама. Воору­жив сво­их людей, пат­ри­арх пре­сле­до­вал захват­чи­ков, раз­гро­мил их и отбил пле­мян­ни­ка вме­сте со всей добы­чей. «И ска­зал царь Содом­ский Авра­аму: отдай мне людей, а име­ние возь­ми себе. Но Авра­ам ска­зал царю Содом­ско­му: под­ни­маю руку мою к Гос­по­ду Богу Все­выш­не­му, Вла­ды­ке неба и зем­ли, что даже нит­ки и рем­ня от обу­ви не возь­му из все­го тво­е­го, что­бы ты не ска­зал: я обо­га­тил Авра­ама» (Быт.14:21-23).

Из это­го рас­ска­за мож­но выве­сти прин­цип пра­вед­ной вой­ны: не при­чи­няй вра­гу вре­да боль­ше, чем того тре­бу­ет твоя бое­вая зада­ча; опа­сай­ся взять себе даже нит­ку или ремень от обу­ви в захва­чен­ном тобою горо­де вра­га. Ибо тот, кто вслед за Ремар­ком пола­га­ет, буд­то вой­на отме­ня­ет закон и «осуж­дать за пре­ступ­ле­ние на войне – все рав­но что на авто­гон­ках штра­фо­вать за пре­вы­ше­ние ско­ро­сти», лома­ет свой духов­ный имму­ни­тет и откры­ва­ет себя раз­ру­ши­тель­но­му воз­дей­ствию тех бацилл зла, кото­рые во мно­же­стве окру­жа­ют чело­ве­ка. С осо­бой силой эта мысль выра­же­на в моно­ло­ге Бори­са Году­но­ва в одно­имен­ной тра­ге­дии Пушкина:

Ах! чув­ствую: ничто не может нас
Сре­ди мир­ских печа­лей успокоить;
Ничто, ничто… еди­на раз­ве совесть.
Так, здра­вая, она восторжествует
Над зло­бою, над тем­ной клеветою.
Но если в ней еди­ное пятно,
Еди­ное, слу­чай­но завелося,
Тогда – беда! как язвой моровой
Душа сго­рит, нальет­ся серд­це ядом,
Как молот­ком сту­чит в ушах упрек,
И всё тош­нит, и голо­ва кружится,
И маль­чи­ки кро­ва­вые в глазах…
И рад бежать, да неку­да… ужасно!
Да, жалок тот, в ком совесть нечиста.

Опер, задер­жав­ший несчаст­ную девоч­ку-воров­ку, в ско­ром вре­ме­ни опра­вил­ся от потря­се­ния. От серьез­ной душев­ной трав­мы его спас­ло то, что он не пре­сту­пил меры слу­жеб­но­го дол­га. Пыта­ясь вырвать­ся, пре­ступ­ни­ца силь­но про­ку­си­ла его руку, но офи­цер, вопре­ки ожи­да­нию, не уда­рил и не обру­гал ее. А поз­же отдал задер­жан­ной свой нехит­рый ужин.

Седьмая заповедь: целомудрие

«Не пре­лю­бо­дей­ствуй».
Исх.20:14

Моногамия

В посла­ни­ях к Тимо­фею и Титу апо­стол Павел опре­де­ля­ет хри­сти­ан­ский иде­ал бла­го­род­ства, пере­чис­ляя доб­ро­де­те­ли, необ­хо­ди­мые слу­жи­те­лю Церк­ви. Сре­ди них есть и такая: епи­скоп, пре­сви­тер или дья­кон «да будет одной жены муж» (см. 1Тим.3:2; Тит.1:6). Еди­но­бра­чие апо­стол счел нор­мой хри­сти­ан­ской жиз­ни вооб­ще, одна­ко имен­но это пред­ло­же­ние, с кото­рым Цер­ковь обра­ща­ет­ся к людям, чаще все­го вызы­ва­ет скеп­ти­че­скую усмеш­ку. Оправ­ды­вая суще­ство­ва­ние в сво­ей жиз­ни мно­го­чис­лен­ных тай­ных жен и любов­ниц, мно­гие из нас рас­суж­да­ют о том, что еди­но­бра­чие, дескать, про­ти­во­ре­чит само­му духу муже­ствен­но­сти. Меж­ду тем, даже в том слу­чае, если муже­ствен­ность может быть вооб­ще оце­не­на посред­ством опы­та обще­ния с жен­щи­ной, сле­ду­ет при­знать: муж­ская состо­я­тель­ность заклю­ча­ет­ся в спо­соб­но­сти познать жен­щи­ну, а не про­сто в готов­но­сти поста­вить рекорд­ное коли­че­ство опы­тов в этом направ­ле­нии. И здесь сло­ва апо­сто­ла Пав­ла ока­зы­ва­ют­ся вполне оправданными.

Дело в том, что успех позна­ния зави­сит не столь­ко от доступ­но­сти объ­ек­та иссле­до­ва­ния, сколь­ко от позна­ва­тель­ной спо­соб­но­сти его субъ­ек­та. Мил­ли­о­ны людей века­ми лени­во смот­ре­ли на мир, но зако­ны клас­си­че­ской меха­ни­ки в нем уви­дел один толь­ко Нью­тон. Так что не герой-любов­ник, а лишь под­лин­ный муж­чи­на может открыть в жен­щине – жен­щи­ну. Подоб­ным обра­зом, лишь истин­но вели­кий худож­ник спо­со­бен уви­деть тра­ге­дию, рож­да­ю­щу­ю­ся из духа музыки.

В био­гра­фии Кон­фу­ция есть любо­пыт­ный эпи­зод. Уже достиг­нув зре­лых лет, фило­соф при­шел к извест­но­му в Под­не­бес­ной учи­те­лю музы­ки Ши Сяну и изъ­явил жела­ние овла­деть игрой на цине, тра­ди­ци­он­ном китай­ском музы­каль­ном инстру­мен­те. Оста­лись при­ме­ча­тель­ные сви­де­тель­ства об исклю­чи­тель­ной тре­бо­ва­тель­но­сти к себе ново­яв­лен­но­го ученика:

«Про­шло десять дней, а он все еще разу­чи­вал лишь началь­ные аккор­ды. Ши Сян сказал:

– Мож­но разу­чи­вать дру­гую пес­ню, этой Вы уже овладели.

Кон­фу­ций возразил:

– Я лишь осво­ил мело­дию, но еще не овла­дел искус­ством исполнения.

Через неко­то­рое вре­мя Ши Сян заметил:

– Искус­ством испол­не­ния Вы уже овла­де­ли, мож­но при­сту­пать к изу­че­нию новой песни.

Кон­фу­ций ответил:

– Я еще не понял, в чем выра­зи­тель­ность ее устремленности.

Про­шло еще неко­то­рое вре­мя, и Ши Сян произнес:

– Вы уже овла­де­ли ее устрем­лен­но­стью, при­сту­пай­те к разу­чи­ва­нию сле­ду­ю­щей песни.

Кон­фу­ций погру­зил­ся в глу­бо­кое раз­мыш­ле­ние. Затем очнул­ся и, взгля­нув вдаль, радост­но сказал:

– Я пред­став­ляю себе это­го чело­ве­ка. У него смуг­лый лик, он высок ростом, взор его устрем­лен вдаль. Он подо­бен кня­зю, взи­ра­ю­ще­му на четы­ре сто­ро­ны све­та. Кто кро­ме чжуско­го Вели­ко­го кня­зя мог создать такую песню?

Услы­шав такое, Ши Сян под­нял­ся с цинов­ки и два­жды покло­нил­ся Конфуцию:

– Мой учи­тель гово­рил, что пес­ня эта пер­во­на­чаль­но назы­ва­лась “Цар­ство Вели­ко­го кня­зя”»[28].

Мож­но понять вол­не­ние, охва­тив­шее учи­те­ля: спо­соб­ность по несколь­ким аккор­дам точ­но опи­сать авто­ра, сочи­нив­ше­го ком­по­зи­цию несколь­ко сто­ле­тий назад, гораз­до уди­ви­тель­нее зна­ме­ни­той дедук­ции Шер­ло­ка Холм­са, посред­ством кото­рой сыщик опре­де­лял про­фес­сию посе­ти­те­ля по осо­бен­но­стям его внешности.

Сто­ит обра­тить вни­ма­ние на то, что уни­каль­ная спо­соб­ность Кон­фу­ция познать дух музы­ки тес­но свя­за­на с его неже­ла­ни­ем «разу­чи­вать дру­гую мело­дию». Чем луч­ше спо­со­бен познать вещи чело­век, тем боль­ше раз­ли­чий он заме­ча­ет меж­ду ними. Эсте­ти­че­ское чув­ство, осва­и­вая эти обна­ру­жен­ные умом раз­ли­чия, пре­вра­ща­ет их в осно­ва­ния для выбо­ра, кото­рых в про­цес­се позна­ния ста­но­вит­ся все боль­ше и боль­ше, так что в конеч­ном ито­ге выбор ста­но­вит­ся почти неизбежным.

Так соме­лье, спо­соб­ный на вкус отли­чать вина с раз­ных бере­гов Рей­на, как пра­ви­ло, отда­ет пред­по­чте­ние како­му-то одно­му сор­ту. Склон­ность же к плю­ра­лиз­му в этом вопро­се явля­ет­ся харак­тер­ной для пиру­ю­ще­го сту­ден­та, нахо­дя­ще­го в вине лишь сред­ство повеселиться.

Имен­но поэто­му сред­не­ве­ко­вый чело­век нема­ло бы уди­вил­ся, узнав, что в совре­мен­ной куль­ту­ре Каза­но­ва и Дон Жуан явля­ют­ся куль­то­вы­ми фигу­ра­ми. Ведь тот, кому «нра­вят­ся все жен­щи­ны на све­те», по сути, сви­де­тель­ству­ет о том, что он не видит раз­ни­цы меж­ду ними. Жен­щи­на для него – это жен­щи­на вооб­ще, или, воль­но поль­зу­ясь тер­ми­но­ло­ги­ей Имма­ну­и­ла Кан­та, «жен­щи­на-в-себе», нечто прин­ци­пи­аль­но недо­ступ­ное. Так что в при­выч­ке хва­лить­ся коли­че­ством любов­ных побед нет ниче­го, кро­ме бес­си­лия евну­ха, кото­рый уже не в физио­ло­ги­че­ском, а в духов­ном смыс­ле неспо­со­бен к позна­нию жен­щи­ны и пото­му не может почи­тать­ся мужчиной.

И наобо­рот, как пока­зы­ва­ет музы­каль­ный при­мер Кон­фу­ция, чело­век, спо­соб­ный к позна­нию, не спе­шит отло­жить одну вещь, что­бы занять­ся дру­гой. Он и в одной вещи спо­со­бен раз­гля­деть без­дны смыс­ла, поэто­му часто этой одной вещи ему хва­та­ет на всю жизнь.

Кос­вен­ным под­твер­жде­ни­ем этой мыс­ли может быть при­мер царя Соло­мо­на. Он был муд­рей­шим чело­ве­ком на зем­ле, знал свой­ства кам­ней и трав, но нау­ка люб­ви была ему недо­ступ­на. В Ага­де[29] есть инте­рес­ные рас­ска­зы о визи­те цари­цы Сав­ской, кос­вен­ным обра­зом под­твер­жда­ю­щие его неспо­соб­ность к позна­нию женщины.

Соло­мон обра­тил вни­ма­ние на то, что Южная цари­ца нико­гда не обна­жа­ла сво­их ног. Даже поды­ма­ясь по лест­ни­це, она не при­дер­жи­ва­ла края пла­тья, как это дела­ли дру­гие жен­щи­ны. И, садясь в палан­кин, пер­вым делом задер­ги­ва­ла полог. Что бы это мог­ло зна­чить? – оза­да­чил­ся муд­рец. И не при­ду­мал ниче­го луч­ше, как хит­ро­стью вырвать у жен­щи­ны ее тайну.

Царь при­нял гостью в трон­ном зале сво­е­го двор­ца, пол кото­ро­го был пред­ва­ри­тель­но выло­жен голу­бым хру­ста­лем. Сту­пив на него, цари­ца реши­ла, что трон сто­ит в воде, и маши­наль­ным дви­же­ни­ем при­под­ня­ла край сво­е­го пла­тья, что­бы не намо­чить его. Таким обра­зом, Соло­мон смог уви­деть ее ноги, кото­рые ока­за­лись порос­ши­ми густы­ми воло­са­ми. «Кра­со­та твоя, – ска­зал он, – кра­со­та жен­щи­ны, а воло­сы – воло­сы муж­чи­ны. У муж­чи­ны кра­си­во это, а у жен­щи­ны изъ­я­ном почи­та­ет­ся»[30].

Взбе­шен­ная цари­ца поки­ну­ла дво­рец, а пре­муд­рый Соло­мон поста­рал­ся загла­дить свою нелов­кость: вдо­гон­ку гостье он отпра­вил слу­гу с мешоч­ком трав… для эпи­ля­ции. Неуди­ви­тель­но, что через неко­то­рое вре­мя он полу­чил ответ­ное сооб­ще­ние: цари­ца Сав­ская вер­ну­ла царю мешо­чек с отруб­лен­ной голо­вой его гонца.

«Три вещи непо­сти­жи­мы для меня, и четы­рех я не пони­маю, – при­зна­вал­ся муд­рей­ший чело­век на зем­ле, – пути орла на небе, пути змея на ска­ле, пути кораб­ля сре­ди моря и пути муж­чи­ны к серд­цу жен­щи­ны»[31]. При этом Биб­лия сооб­ща­ет при­ме­ча­тель­ный факт: Соло­мон имел семь­сот жен и три­ста налож­ниц, кото­рые управ­ля­ли им, как хоте­ли, так что в кон­це кон­цов скло­ни­ли к покло­не­нию идолам.

Совре­мен­ный мир вооб­ще под­вер­жен вла­сти стран­но­го сте­рео­ти­па. Нам кажет­ся буд­то зна­ние – это опыт. Меж­ду тем, еще древ­не­гре­че­ский фило­соф Герак­лит заме­чал, что «мно­го­зна­ние уму не науча­ет». Опыт­ность в обще­нии с пре­крас­ным полом, кото­рой столь мно­гие из нас при­вык­ли гор­дить­ся, вопре­ки ожи­да­нию, отнюдь не тож­де­ствен­на муж­ской спо­соб­но­сти познать жен­щи­ну. Ско­рее, наобо­рот. Если мы хотим познать жен­щи­ну, сле­ду­ет уда­лять­ся от ее цита­де­ли, ведь муже­ствен­ность кон­цен­три­ру­ет­ся по мере при­бли­же­ния к про­ти­во­по­лож­но­му полюсу.

«Мне не нуж­но новых жен­щин, – гово­рит царь в одном из про­из­ве­де­ний Экзю­пе­ри. – Я укрыл их всех моей мол­ча­ли­вой любо­вью, и не слу­шаю боль­ше ни одной, что­бы луч­ше услы­шать»[32].

Имен­но неопыт­ность, кото­рую ино­гда при­хо­дит­ся воз­вра­щать себе аске­ти­че­ским путем, поз­во­ля­ет отчет­ли­во уви­деть в жен­щине то, что сама она так жаж­дет узнать о себе, из века в век неж­но сохра­няя в серд­це завет­ную меч­ту о насто­я­щем мужчине.

Девство

В романе «Стать жен­щи­ной не позд­нее поне­дель­ни­ка»[33] опи­са­ны мета­ния девуш­ки, кото­рая при­ни­ма­ет нерв­ную суе­ту совре­мен­ной жиз­ни за ее пульс, пере­жи­ва­ет что-то вро­де рас­ка­я­ния пас­са­жи­ра, отстав­ше­го от поез­да, и пото­му торо­пит­ся любой ценой познать брач­ные тай­ны. Эту исто­рию мож­но счи­тать фото­гра­фи­че­ским доку­мен­том, фик­си­ру­ю­щим то, что обыч­но назы­ва­ют духом времени.

И дей­стви­тель­но, совре­мен­ная куль­ту­ра не дает под­рас­та­ю­щей девуш­ке ясной идеи, спо­соб­ной достой­но про­ти­во­сто­ять гра­ду насмеш­ли­вых вопро­сов, при­зван­ных обо­лгать доб­ро­де­тель дев­ства: «Для кого ты себя бере­жешь?», «Ты хочешь быть жен­щи­ной или синим чул­ком?» Чув­ствуя себя уязв­лен­ной в самой сути сво­е­го бытия, девуш­ка начи­на­ет ломать есте­ствен­ную стыд­ли­вость и рас­пи­са­ние заня­тий в школь­ном днев­ни­ке допол­ня­ет уста­нов­кой: стать жен­щи­ной не позд­нее понедельника.

Воз­мож­но, все дело в пло­хих учи­те­лях лите­ра­ту­ры, ведь уже в самой школь­ной про­грам­ме упо­ми­на­ет­ся как мини­мум одно про­из­ве­де­ние Досто­ев­ско­го, кото­рое мог­ло бы дать надеж­ную идео­ло­ги­че­скую защи­ту от подоб­ных провокаций.

В романе «Иди­от» роко­вая кра­са­ви­ца Петер­бур­га Наста­сья Филип­пов­на не на шут­ку влюб­ля­ет­ся в кня­зя Льва Нико­ла­е­ви­ча Мыш­ки­на. Это один из самых ярких и кра­си­вых геро­ев Досто­ев­ско­го: даже идей­ные вра­ги и любов­ные сопер­ни­ки испы­ты­ва­ют к нему обез­ору­жи­ва­ю­щую сим­па­тию. Поми­мо про­че­го князь ока­зы­ва­ет­ся наслед­ни­ком мил­ли­он­но­го состо­я­ния и дела­ет Наста­сье Филип­повне серьез­ное лич­ное пред­ло­же­ние. Каза­лось бы, мину­та неча­ян­ной радо­сти откры­ва­ет жен­щине пер­спек­ти­ву завет­но­го жиз­нен­но­го сча­стья. Но сце­на окан­чи­ва­ет­ся страш­ным скан­да­лом. «Имен­но в эту мину­ту, – гово­рит Досто­ев­ский уста­ми одно­го из сво­их геро­ев, – Наста­сья Филип­пов­на поме­ша­лась». Она отка­зы­ва­ет­ся от пред­ло­же­ния люби­мо­го чело­ве­ка и свя­зы­ва­ет свою судь­бу с рев­ни­вым куп­цом Пар­фе­ном Рого­жи­ным, мрач­ным фана­ти­ком, кото­рый в кон­це кон­цов и убьет ее.

При­чи­ны поме­ша­тель­ства и само­убий­ствен­но­го шага неве­сты не понят­ны нико­му, не исклю­чая и кня­зя Мыш­ки­на: «Кто же доб­ро­воль­но идет в воду или под нож?» Его недо­уме­ние поз­же рас­се­и­ва­ет сам Рого­жин: «Ей не под силу у тебя ста­ло, князь, пото­му и ко мне убе­жа­ла… Да не было б меня, она дав­но бы уж в воду кину­лась. Пото­му и идет за меня, что я ей, может, поху­же воды, пото­му что навер­ное за мною нож ожидает».

«Я извест­но какая, – гово­рит о себе Наста­сья Филип­пов­на. – Я у Тоц­ко­го в налож­ни­цах жила. И ты, князь, хочешь меня такую за себя взять?» Любой жен­щине зна­ко­мо осо­бо­го рода сму­ще­ние, воз­ни­ка­ю­щее при встре­че с кра­си­вым и бли­ста­тель­ным незна­ком­цем, если сама она не наря­же­на и не при­укра­ше­на. Для того что­бы понять Наста­сью Филип­пов­ну, нуж­но умно­жить это ощу­ще­ние в десят­ки раз и учесть то обсто­я­тель­ство, что при­на­ря­дить­ся и при­укра­сить­ся ей уже невоз­мож­но: ее брач­ные одеж­ды дав­но укра­де­ны сла­сто­лю­би­вым Тоц­ким. Забыть любовь невоз­мож­но. Раз­де­лить с люби­мым бытие во всей пол­но­те «не под силу». Долж­но быть, это и есть веч­ная адская мука, от кото­рой оста­ет­ся раз­ве что «под нож или в воду», повто­ряя иссох­ши­ми губа­ми фра­зу Валь­син­га­ма из тра­ге­дии «Пир во вре­мя чумы»: «Где я? Свя­тое чадо све­та! Вижу тебя я там, куда мой пад­ший дух не досяг­нет уже…».

Тот, кто уяс­нил суть пси­хо­ло­ги­че­ской про­бле­мы Наста­сьи Филип­пов­ны, не может не пора­зить­ся той ясно­сти и лег­ко­сти, с кото­рой Бого­ма­терь отве­ча­ла архан­ге­лу Гав­ри­и­лу: «Я Раба Гос­под­ня. Да будет мне по сло­ву тво­е­му» (см. Лк.1:38). А ведь Ей было объ­яв­ле­но, что не про­сто некий свя­той чело­век, но Сам Пред­веч­ный Бог раз­де­лит с Ней бытие в каче­стве Ее Сына. Так что сле­ду­ет при­знать право­ту Церк­ви, почи­та­ю­щей Марию как «Чест­ней­шую Херу­вим и Слав­ней­шую без срав­не­ния Сера­фим». И мож­но понять бла­го­го­вей­ный страх перед Нею апо­сто­лов, ведь даже пер­вый из них – Симон Петр – на при­зыв Хри­ста сму­щен­но отве­тил: «Вый­ди от меня, Гос­по­ди! пото­му что я чело­век греш­ный» (Лк.5:8).

Кни­га Бытия, рас­ска­зы­вая о жиз­ни пер­вых людей в раю, упо­ми­на­ет о том, что они были наги и не сты­ди­лись. Лишь в резуль­та­те гре­хо­па­де­ния стыд наго­ты побу­дил их сде­лать себе оде­я­ния из листьев и скрыть­ся от Бога за дере­вья­ми рая. Рас­ко­ло­тая гре­хом душа чело­ве­ка, напо­до­бие трес­нув­шей лин­зы объ­ек­ти­ва, ста­ла давать стран­ную кар­тин­ку: мир раз­де­лил­ся на чистое и нечи­стое. Имен­но так пред­став­ля­ли миро­зда­ние гно­сти­ки: все мате­ри­аль­ное свя­зы­ва­лось в их ощу­ще­нии с гре­хов­ным и сквер­ным; все духов­ное – с чистым и свя­тым. Отцы Церк­ви опо­зна­ли здесь ересь – слиш­ком оче­вид­ны были при­чи­ны подоб­но­го нару­ше­ния духов­ной опти­ки. Чисто­му – всё чисто (см. Тит.1:15), и лишь неце­ло­муд­рие мыс­лей побуж­да­ет чело­ве­ка испы­ты­вать скоп­че­ское отвра­ще­ние или стыд перед брач­ны­ми отношениями.

Что­бы лег­че понять суть подоб­но­го рас­ко­ла, пред­ста­вим себе пья­ни­цу. Чем он отли­ча­ет­ся от про­чих людей? Тем, что не может выпить в меру. Он обре­чен суще­ство­вать в одном из двух край­них режи­мов: или запой, или жест­кая «завяз­ка». Про­сто пора­до­вать­ся паре бока­лов вина на сва­дьбе дру­га он неспо­со­бен. Тако­го «сухо­го пья­ни­цу» мож­но лег­ко опо­знать по осо­бо­му звер­ско­му выра­же­нию лица почти на каж­дом пиру.

Вот и чело­век, утра­тив­ший цело­муд­рие, то есть целост­ность души, в той или иной сте­пе­ни сочув­ству­ет гно­сти­циз­му. Либо мы видим в жен­щине, по сло­ву Мари­ны Цве­та­е­вой, все­го лишь «живот­ное, кем-то ранен­ное в живот»[34] и упи­ва­ем­ся меха­ни­че­ским блу­дом, либо гля­дим на нее с застен­чи­во­стью Алек­сандра Бло­ка, буб­ня­ще­го про какую-то незна­ком­ку, с кото­рой даже мыс­лен­но невоз­мож­но познакомиться.

Для обо­зна­че­ния двух гра­ней неце­ло­муд­рия Пуш­кин пред­ла­гал вве­сти в рус­ский язык заим­ство­ван­ное из фран­цуз­ско­го сло­во «прюд­ство», анто­ни­мич­ное «кокет­ству». «Сло­во это, – писал он, – озна­ча­ет жен­щи­ну, чрез­мер­но щекот­ли­вую в сво­их поня­ти­ях о чести (жен­ской) – недо­тро­гу. Тако­вое свой­ство пред­по­ла­га­ет нечи­сто­ту вооб­ра­же­ния, отвра­ти­тель­ную в жен­щине, осо­бен­но моло­дой. Пожи­лой жен­щине поз­во­ля­ет­ся мно­гое знать и мно­го­го опа­сать­ся, но невин­ность есть луч­шее укра­ше­ние моло­до­сти. Во вся­ком слу­чае, прюд­ство или смеш­но, или неснос­но»[35].

Пред­ло­жен­ный поэтом тер­мин так и не при­жил­ся, но его место занял дру­гой – «синий чулок». Как вид­но, отнюдь не дев­ство порож­да­ет подоб­ный тип жен­щин. У это­го явле­ния пря­мо обрат­ные при­чи­ны. «Я нико­гда не целу­юсь с пар­нем, кото­рый мне по-насто­я­ще­му нра­вит­ся», – при­зна­ет­ся геро­и­ня попу­ляр­но­го моло­деж­но­го сери­а­ла. И в ней нель­зя не заме­тить гно­сти­че­ской болез­ни Наста­сьи Филип­пов­ны, кото­рая любит, но не может раз­де­лить с люби­мым бытие во всей его полноте.

«Гражданский» брак

Чело­век, охва­чен­ный вдох­но­ве­ни­ем, порой испы­ты­ва­ет иску­ше­ние пре­не­бречь фор­маль­но­стью тра­ди­ции и зако­на, выра­жа­ю­щей­ся в пра­ви­лах сти­хо­сло­же­ния, ком­по­зи­ции, пер­спек­ти­вы. Вдох­но­ве­ние роман­ти­че­ской люб­ви зача­стую невы­год­но отте­ня­ет сухую нор­ма­тив­ность бра­ка. Меж­ду тем, предо­сте­ре­гая от подоб­но­го иску­ше­ния, Хри­стос, то есть Сама Любовь, вполне ясно гово­рит: «Не думай­те, что Я при­шел нару­шить закон или про­ро­ков: не нару­шить при­шел Я, но испол­нить» (Мф.5:17). Итак, любовь стре­мит­ся «испол­нить» закон или в более точ­ном пере­во­де с гре­че­ско­го «напол­нить», как худож­ник напол­ня­ет вдох­но­вен­ным содер­жа­ни­ем преду­го­тов­лен­ную для это­го худо­же­ствен­ную форму.

Рас­про­стра­нен­ный сего­дня инсти­тут граж­дан­ско­го бра­ка отвер­га­ет­ся Пра­во­слав­ной Цер­ко­вью имен­но пото­му, что он подо­зри­те­лен с точ­ки зре­ния люб­ви, а хри­сти­ан­ство есть рели­гия люб­ви. Чело­век при­зван к совер­шен­ству состо­яв­шим­ся ради него актом Крест­ной люб­ви Бога, а пото­му при­об­ре­та­ет при­выч­ку раз­ли­чать в мире под­дель­ное и настоящее.

Осо­бен­но, когда дело каса­ет­ся люб­ви. Него­же наслед­ни­ку мил­ли­о­не­ра носить деше­вые часы с позо­ло­той. Стыд­но было бы и хри­сти­а­ни­ну сто­ять перед Рас­пя­ти­ем, облек­шись фаль­ши­вой любовью.

Но поче­му же граж­дан­ская любовь фаль­ши­ва? Неуже­ли совер­шён­ный «обряд», как мно­гие назы­ва­ют цер­ков­ное Таин­ство, или, тем более, «штамп в пас­пор­те» отли­ча­ет под­лин­ную любовь, запо­ве­дан­ную Спа­си­те­лем человеку?

Как гово­рил попу­ляр­ный теле­пер­со­наж док­тор Хаус: «Люди лгут – не лгут лишь симп­то­мы (болез­ни)». Прин­цип рабо­ты обык­но­вен­но­го детек­то­ра лжи тоже осно­ван на том, что ложь воз­мож­на лишь созна­тель­но. Рефлек­сы не кон­тро­ли­ру­е­мы созна­ни­ем, а пото­му сво­бод­ны и от лжи. Вот и есе­нин­ский «меня­ла» вме­сто отве­та на вопрос «как ска­зать по-пер­сид­ски “люб­лю”?» отри­ца­тель­но кача­ет головой:

Поце­луй назва­нья не имеет,
Поце­луй не над­пись на гробах.
Крас­ной розой поце­луи рдеют,
Лепест­ка­ми тая на губах.

.… .… . .. .

От люб­ви не тре­бу­ют поруки,
С нею зна­ют радость и беду.
«Ты – моя» ска­зать лишь могут руки,
Что сры­ва­ли чер­ную чадру.

Логи­ка люб­ви рас­кры­ва­ет­ся ком­плек­сом бес­со­зна­тель­ных дей­ствий. Влюб­лен­ные устрем­ля­ют­ся навстре­чу друг к дру­гу, обни­ма­ют­ся изо всех сил, спле­та­ясь в еди­ное целое, и зами­ра­ют от вос­тор­га сво­ей нераз­дель­но­сти. Древ­не­гре­че­ский фило­соф Эмпе­до­кл вооб­ще назы­вал любо­вью вся­кое стрем­ле­ние к соеди­не­нию в при­ро­де, уми­ля­ясь при виде двух капе­лек рту­ти и изум­ля­ясь тому упор­ству, с кото­рым они пре­одо­ле­ва­ют меха­ни­че­ские пре­гра­ды, их раз­де­ля­ю­щие, и силы, пре­пят­ству­ю­щие их единению.

Но фило­соф мог бы под­ме­тить осо­бен­ность бес­со­зна­тель­но­го жеста: влюб­лен­ные все­гда обни­ма­ют­ся обе­и­ми рука­ми, а не одной. И это не уди­ви­тель­но, ведь любовь – это не толь­ко вза­им­ное вле­че­ние начал, но и стрем­ле­ние к объ­еди­не­нию во всей пол­но­те, то есть по всем ком­пле­мен­тар­ным гра­ням сво­е­го бытия.

Имен­но по пол­но­те рас­по­зна­ет­ся любовь сре­ди про­чих видов при­тя­же­ния, раз­лич­ных по сво­ей при­ро­де. Вот, напри­мер, кабан устре­мил­ся к изго­ро­ди и при­нял­ся тереть­ся о нее. Мож­но ли гово­рить здесь о люб­ви? Или сле­ду­ет назвать это сдел­кой, пони­мая, что каба­ну нужен забор, что­бы про­сто поче­сать спину?

Влюб­лен­ные обни­ма­ют­ся дву­мя рука­ми и жале­ют, что у них нет тре­тьей. Они стре­мят­ся реа­ли­зо­вать все доступ­ные гра­ни вза­и­мо­до­пол­не­ния: «и будут двое одна плоть» (Быт.2:24) – это само собой разу­ме­ю­ще­е­ся про­дол­же­ние объ­я­тий; они заво­дят общее хозяй­ство, где невоз­мож­но раз­де­лить иму­ще­ство и забо­ты, где мож­но гово­рить сло­ва­ми прит­чи о блуд­ном сыне «ты все­гда со мною, и все мое – твое» (Лк.15:31); они стре­мят­ся к един­ству в соци­аль­ном смыс­ле, перед лицом общи­ны, созы­вая род­ных, близ­ких и про­сто зна­ко­мых на брач­ный пир; не упус­ка­ют они и воз­мож­но­сти обме­нять­ся коль­ца­ми и свя­зать себя види­мо – покро­вом свя­щен­ни­че­ской епи­тра­хи­ли – и неви­ди­мо – таин­ствен­ным трех­крат­ным хож­де­ни­ем вокруг ана­лоя. Когда же спле­лись все «щупаль­ца», когда исчер­пы­ва­ют­ся все ком­пле­мен­тар­но­сти, дан­ные при­ро­дой и куль­ту­рой, когда совер­ши­лось объ­я­тие дву­мя рука­ми, влюб­лен­ные испы­ты­ва­ют сожа­ле­ние об отсут­ству­ю­щей тре­тьей руке. Они начи­на­ют изоб­ре­тать свою соб­ствен­ную куль­ту­ру, откры­вая новые гра­ни, по кото­рым мож­но соединиться.

Так мно­гие заме­ча­ют, что влюб­лен­ные уди­ви­тель­но изоб­ре­та­тель­ны и гораз­ды на выдум­ку в обла­сти объ­еди­ни­тель­ных сим­во­лов и риту­а­лов. Все эти пар­ные «фенеч­ки», сер­деч­ки, поло­вин­ки фото­гра­фий или купюр, клю­чи­ки и замоч­ки, раз­дель­но хра­ня­щи­е­ся у влюб­лен­ных в каче­стве свя­щен­ной релик­вии, есть не что иное, как ново­изоб­ре­тен­ные гра­ни ком­пле­мен­тар­но­сти, выра­жа­ю­щие стрем­ле­ние друг к дру­гу в пол­но­те люб­ви. Меч­та «о тре­тьей руке» даже сам язык раз­де­ля­ет на ком­пле­мен­тар­ные части, слов­но паз­лы. У влюб­лен­ных есть какие-то осо­бые сло­ва и наме­ки – нечто, напо­ми­на­ю­щее пароль и отзыв. Влюб­лен­ные могут часа­ми играть в эту игру, так что у окру­жа­ю­щих скла­ды­ва­ет­ся впе­чат­ле­ние, буд­то они гово­рят на каком-то сво­ем, таин­ствен­ном языке.

Если же под­лин­ной люб­ви в ее стрем­ле­нии к пол­но­те не хва­та­ет есте­ствен­ных форм соеди­не­ния, то что мож­но ска­зать о сбли­же­нии, кото­рое не исполь­зу­ет до кон­ца даже име­ю­щи­е­ся? Упус­ка­ю­щие воз­мож­ность таин­ствен­но­го или сим­во­ли­че­ско­го объ­еди­не­ния через вен­ча­ние или «штамп в пас­пор­те», по сути, ничем не отли­ча­ют­ся от тех, кто поста­вил пре­сло­ву­тый «штамп», но так и не при­сту­пил к соб­ствен­но супру­же­ству. Все это – лице­мер­ные объ­я­тья одной рукой.

То же самое мож­но ска­зать и о чело­ве­ке, кото­рый гово­рит, что любит Бога, но при этом живет вне Церк­ви. Любов­ная душа ищет соеди­не­ния со Хри­стом во всей пол­но­те цер­ков­ных Таинств, стре­мясь при­ло­жить­ся к Нему через каж­дую постав­лен­ную све­чу, в каж­дом про­пе­том гимне, в каж­дом сим­во­ли­че­ском жесте и даже в каж­дом незна­чи­тель­ном деле, совер­шен­ном во сла­ву Божию.

Одной рукой обни­ма­ют­ся тор­гов­цы. Граж­дан­ский брак, как и граж­дан­ская вера – не любовь, а сдел­ка. То есть явле­ние базар­ное, а не цер­ков­ное. Там, даже в луч­шем слу­чае, дей­ству­ют прин­ци­пы разум­но­го эго­из­ма, кото­ры­ми невоз­мож­но оправ­дать еван­гель­скую мак­си­му: «Про­ся­ще­му у тебя дай, и от хотя­ще­го занять у тебя не отвра­щай­ся» (Мф.5:42).

Дей­стви­тель­но, часто при­хо­дит­ся слы­шать: «Мы любим друг дру­га, к чему эти фор­маль­но­сти, что́ в нашей жиз­ни поме­ня­ет штамп в пас­пор­те и поче­му Цер­ковь так цеп­ля­ет­ся к граж­дан­ско­му браку?»

Дело в том, что этот штамп – очень хит­рая шту­ка. Пред­ста­вим себе чело­ве­ка, кото­рый полу­чил пер­вое офи­цер­ское зва­ние. Я и сам в про­шлом офи­цер. Когда мне при­сво­и­ли зва­ние лей­те­нан­та, мне неку­да было идти, но я нашил на свой китель пого­ны с золо­ты­ми звез­доч­ка­ми и вышел, про­сто что­бы прой­тись по ули­це: уси­деть дома было невоз­мож­но. Пото­му, встре­тив чело­ве­ка, полу­чив­ше­го пер­вое офи­цер­ское зва­ние, но не испы­ты­ва­ю­ще­го глу­по­го жела­ния надеть фор­му и вый­ти на ули­цу хотя бы на пол­ча­са, я буду очень силь­но сомне­вать­ся, что этот чело­век вооб­ще хотел стать офицером.

Чело­век, кото­рый по-насто­я­ще­му любит свою подру­гу по бытию, хочет полу­чить этот «штамп в пас­пор­те». Он потом три дня с этим пас­пор­том по всем дру­зьям ходит и раду­ет­ся, что у него полу­чи­лось. «Штамп в пас­пор­те» – это проб­ный камень, «спир­то­метр» люб­ви. Дотя­ги­ва­ет ваша любовь до того гра­ду­са, когда вы сами хоти­те взять эту девуш­ку в жены и поста­вить пре­сло­ву­тый штамп, – зна­чит, это любовь насто­я­щая. По край­ней мере, ее гра­дус таков, что застав­ля­ет отно­сить­ся к ней серьез­но. А если вы начи­на­е­те фило­соф­ство­вать на тему штам­па в пас­пор­те, это подо­зри­тель­но с точ­ки зре­ния люб­ви, ее каче­ства. И пото­му Цер­ковь вполне спра­вед­ли­во отвер­га­ет так назы­ва­е­мый «граж­дан­ский брак».

Тайна

«Стран­ные вы люди: о смер­ти у вас гово­рить не при­ня­то, зато тай­на супру­же­ских отно­ше­ний нару­ша­ет­ся повсе­мест­но!» – навер­ное, так ска­зал бы сред­не­ве­ко­вый чело­век, попа­ди он в наше время.

И дей­стви­тель­но, неред­ко даже веру­ю­щие супру­ги при­хо­дят к свя­щен­ни­ку с вопро­сом о том, насколь­ко реко­мен­да­ции Кама­сут­ры явля­ют­ся при­ем­ле­мы­ми для хри­сти­а­ни­на. И уста­лый батюш­ка в кото­рый раз при­ни­ма­ет­ся рас­ска­зы­вать извест­ный слу­чай с Мари­ан­ной Австрий­ской (XVII век).

Когда она ста­ла неве­стой Филип­па IV, ее вез­ли через тер­ри­то­рию Фран­ции с тор­же­ствен­ной встре­чей в каж­дом горо­де. Мэр Лио­на пре­под­нес Мари­анне дюжи­ну шел­ко­вых чулок в каче­стве дара от мест­ной про­мыш­лен­но­сти, но коро­лев­ский мажор­дом гру­бо оттолк­нул пода­рок, заявив: «Гос­по­дин мэр, запом­ни­те: у испан­ской коро­ле­вы нет ног!» При этих сло­вах несчаст­ная девуш­ка упа­ла в обмо­рок, решив, что в Мад­ри­де ей, соглас­но испан­ско­му эти­ке­ту, ампу­ти­ру­ют ноги.

Ситу­а­ция толь­ко на пер­вый взгляд кажет­ся неле­пой. Мажор­дом был совер­шен­но прав: дей­стви­тель­но, не подо­ба­ет даже мыс­лен­но зади­рать подол коро­ле­вы, под­хо­дя к ней с таким подар­ком. Так же дело обсто­ит с тай­ной брач­ных отно­ше­ний: то, что про­ис­хо­дит меж­ду дво­и­ми, – долж­но остать­ся меж­ду двоими.

Апо­стол Павел в Посла­нии к Ефе­ся­нам так гово­рит о бра­ке: «Тай­на сия вели­ка» (Еф.5:32). Это совсем не озна­ча­ет, что хри­сти­ане долж­ны делать вид, буд­то они не зна­ют, «отку­да берут­ся дети». Тай­на не есть нечто неиз­вест­ное. Тай­на – это то, что не при­ня­то обсуж­дать. В тай­ну не подо­ба­ет про­ни­кать любо­пыт­ным взо­ром. Напри­мер, испо­ведь явля­ет­ся не толь­ко Таин­ством, но и тай­ной. И в этом жесте Церк­ви откры­ва­ет­ся под­лин­но хри­сти­ан­ская любовь к чело­ве­ку: вся дерев­ня зна­ет, что натво­рил каю­щий­ся, но вспо­ми­нать и рас­про­стра­нять­ся об этом после того, как быв­ший греш­ник вышел от свя­щен­ни­ка, запре­ще­но. Если Бог уста­ми Сво­е­го апо­сто­ла назвал брак тай­ной, мож­но пред­по­ло­жить, что и Сам Он не загля­ды­ва­ет в спаль­ню супру­гов. Так что вопрос о допу­сти­мо­сти Кама­сут­ры явля­ет­ся пустым по существу.

Хри­сти­ан­ская куль­ту­ра не тер­пит свой­ствен­ной язы­че­ству мане­ры откро­вен­но обсуж­дать вопро­сы пола. Это обсто­я­тель­ство в гла­зах обы­ва­те­ля сви­де­тель­ству­ет о том, что хри­сти­ан­ство яко­бы объ­яви­ло жен­щи­ну «сосу­дом нечи­сто­ты и вся­кия сквер­ны», а поло­вые отно­ше­ния чем-то гре­хов­ным и постыд­ным. «Мрач­но­му» хри­сти­ан­ству, объ­явив­ше­му пол «вне зако­на», обы­ва­тель про­ти­во­по­став­ля­ет жиз­не­утвер­жда­ю­щий дух язы­че­ства, культ пло­до­ро­дия, дио­ни­сий­ские празд­не­ства, обо­жеств­ле­ние жен­щи­ны и живо­ро­дя­щей способности.

Меж­ду тем, под­лин­ное освя­ще­ние пола про­изо­шло имен­но тогда, когда «про это» пере­ста­ли гово­рить. Или, гово­ря точ­нее, когда «об этом» научи­лись искус­но мол­чать. Раз­ни­ца меж­ду язы­че­ским и хри­сти­ан­ским воз­ве­ли­чи­ва­ни­ем пола – это раз­ли­чие меж­ду пло­хой и хоро­шей поэ­зи­ей, меж­ду гру­бой лестью и тон­ким комплиментом.

О поло­вых отно­ше­ни­ях не при­ня­то гово­рить, пото­му что инту­и­тив­но не хочет­ся – так же, как и о люб­ви. И в этом мож­но заме­тить про­яв­ле­ние хоро­ше­го вкуса.

Моно­те­изм научил чело­ве­ка совер­шен­ной поэ­зии. Вера в позна­ва­е­мость мира и непо­зна­ва­е­мость Бога сде­ла­ла оче­вид­ным то обсто­я­тель­ство, что есть вещи, о кото­рых мож­но гово­рить, и поэто­му о них луч­ше все­го гово­рить пря­мо; и есть вещи, о кото­рых гово­рить невоз­мож­но, поэто­му сле­ду­ет научить­ся искус­но о них мол­чать. Мол­чать – зна­чит тон­ко наме­кать, нагне­тая смысл в меж­ду­стро­чия. Отвра­ще­ние иудея, хри­сти­а­ни­на или мусуль­ма­ни­на к язы­че­ско­му куль­ту пло­до­ро­дия име­ет эсте­ти­че­скую при­ро­ду: это непри­язнь не к поло­вым отно­ше­ни­ям, а к пло­хой поэ­зии, кото­рая не раз­ли­ча­ет выра­зи­мо­го и невыразимого.

Хри­сти­ане окру­жи­ли вопро­сы пола мол­ча­ни­ем – набро­си­ли на голое тело одеж­ду. Это созда­ло интри­гу и уни­каль­ную куль­ту­ру брач­ных отно­ше­ний. Вот как об этом ска­зал одна­жды Экзю­пе­ри: «Можешь тре­во­жить­ся о неуто­лен­ной жаж­де люб­ви, забыв, что суть люб­ви – жаж­да»[36]. Муд­рые обе­ре­га­ют тай­ну супру­же­ства, запи­рая уста и две­ри, а не толь­ко две­ри. Про­грес­сив­ные роди­те­ли ска­жут: «Но как же быть с поло­вым вос­пи­та­ни­ем детей? Неуже­ли будет луч­ше, если они обо всем узна­ют в подворотне?»

Как извест­но, лейт­мо­ти­вом вся­кой куль­ту­ры явля­ет­ся раз­ме­же­ва­ние сакраль­но­го и про­фан­но­го, то есть «свя­щен­но­го и мир­ско­го». «Про­фан­ное», или «мир­ское» не обя­за­тель­но озна­ча­ет что-то греш­ное или без­за­кон­ное. Но его нель­зя сме­ши­вать с «сакраль­ным», то есть со «свя­щен­ным», не совер­шая про­ти­во­есте­ствен­но­го наси­лия. Зав­трак в туа­ле­те или сожи­тель­ство отца с доче­рью вызы­ва­ет чув­ство омер­зе­ния. Тра­пе­за, как и дочер­нее чув­ство, отно­сит­ся к обла­сти выс­ших смыс­лов, к полю­су свя­щен­но­го. Супру­же­ское жела­ние или дру­гое тре­бо­ва­ние есте­ства, хотя и пред­став­ля­ет собой непредо­су­ди­тель­ное дело, тяго­те­ет к ино­му полю­су. Нель­зя повен­чать «розу белую» с «чер­ной жабой», по сло­вам Сер­гея Есе­ни­на. Отто­го педо­фи­лия и инцест отно­сят­ся к чис­лу самых отвра­ти­тель­ных явлений.

«Отку­да я взял­ся?» Попыт­ки про­грес­сив­ных роди­те­лей чест­но отве­тить на этот вопрос ребен­ка есть не что иное, как сло­вес­ный «инцест». И выхо­дя от папы и мамы после подоб­но­го «лик­беза», малень­кий чело­век, сму­щен­ный такой бес­стыд­ной откро­вен­но­стью, непре­мен­но ска­жет про себя: «Уж луч­ше я узнал бы об этом в подворотне!»

Восьмая заповедь: дар

«Не кра­ди».
Исх. 20:15

Кра­жа отно­сит­ся к чис­лу тех явле­ний, гово­рить о кото­рых слиш­ком отвра­ти­тель­но. Но мож­но сде­лать ина­че: опи­сать смысл вось­мой запо­ве­ди через то, что явля­ет­ся про­ти­во­по­лож­но­стью воров­ства. Так, мож­но пояс­нить, какой вели­кой спо­соб­но­сти лиша­ет­ся чело­век, пыта­ясь неза­мет­но выта­щить некую без­де­луш­ку из кар­ма­на ближ­не­го или госу­дар­ствен­ной каз­ны. Пого­во­рим о спо­соб­но­сти совер­шать дар.

«Дивен Бог во свя­тых Сво­их». Люди, достиг­шие свя­то­сти, ока­зы­ва­ют мощ­ное вли­я­ние на нашу жизнь даже после сво­ей смер­ти. При­чем самое уди­ви­тель­ное состо­ит даже не в том, что, при­бли­зив­шись к Богу, они хода­тай­ству­ют за нас у Пре­сто­ла Божия. Стран­ным обра­зом само их житие века­ми вос­про­из­во­дит­ся в жиз­ни мно­гих после­ду­ю­щих поко­ле­ний. Сочи­нен­ные ими по вдох­но­ве­нию люб­ви поступ­ки закреп­ля­ют­ся в куль­ту­ре в виде народ­ных обы­ча­ев, кото­рым пови­ну­ют­ся даже самые раз­врат­ные и зло­че­сти­вые. Таков, напри­мер, обы­чай дарить подар­ки. Мы сле­ду­ем это­му пра­ви­лу, даже не подо­зре­вая о том, что оно вошло в нашу жизнь с лег­кой руки свя­тых, что этим дей­стви­ем мы сим­во­ли­че­ски вос­про­из­во­дим дра­ма­ти­че­ский эпи­зод их зем­ной жиз­ни. Так, в сфе­ре искус­ства уче­ни­ки, поко­ле­ние за поко­ле­ни­ем, зача­стую неволь­но копи­ру­ют изоб­ра­зи­тель­ную мане­ру вели­ко­го мастера.

Дело в том, что свя­той – это чело­век, достиг­ший совер­шен­ства, к кото­ро­му при­зы­ва­ет Сво­их уче­ни­ков Хри­стос в Нагор­ной про­по­ве­ди: «Будь­те совер­шен­ны, как совер­шен Отец ваш Небес­ный» (Мф.5:48). Но совер­шен­ства не дости­га­ют толь­ко за счет стя­жа­ния сми­ре­ния, незло­бия, тер­пе­ния и про­чих качеств, свой­ствен­ных свя­тым. Совер­шен­ство по подо­бию Божию немыс­ли­мо без цар­ско­го досто­ин­ства. Если Хри­ста назы­ва­ют Царем царей, то, воз­мож­но, под малы­ми царя­ми сто­ит пони­мать не столь­ко поли­ти­че­ских лиде­ров, сколь­ко свя­тых, достиг­ших окон­ча­тель­но­го лич­но­го суве­ре­ни­те­та. Ина­че гово­ря, это люди, вла­де­ю­щие миром, но над кото­ры­ми ничто в мире не властно.

Как же дости­га­ет­ся такая власть, если это не мета­фо­ра? Алек­сандр Маке­дон­ский пытал­ся пой­ти навстре­чу этой цели поли­ти­че­ским путем, поко­ряя себе пле­ме­на и язы­ки. Но, овла­дев поло­ви­ной извест­но­го мира, он уви­дел, что эта поло­ви­на мира тоже в свою оче­редь вце­пи­лась в него мерт­вой хват­кой. Захва­тив огром­ные тер­ри­то­рии, кото­рые даже осво­ить ста­ло уже невоз­мож­но, он видел бес­смыс­лен­ность про­дол­же­ния похо­да, но не мог про­ти­вить­ся инер­ции того дей­ства, кото­ро­му сам же послу­жил при­чи­ной. И тогда он поза­ви­до­вал бро­дя­че­му фило­со­фу Дио­ге­ну. После встре­чи с ним Маке­дон­ский гово­рил дру­зьям: «Если бы я мог не быть царем Алек­сан­дром, то я хотел бы быть фило­со­фом Дио­ге­ном». Будучи в Корин­фе, Маке­дон­ский хотел посмот­реть на Дио­ге­на. Но ско­ро убе­дил­ся, что он, чело­век, одним сло­вом опре­де­ля­ю­щий судь­бы царств, не может при­звать к себе нище­го фило­со­фа. Тра­ди­ци­он­ные рыча­ги вла­сти не рабо­та­ют: Дио­ге­на ни нака­зать, ни поощ­рить невоз­мож­но. И в самом деле: чем мож­но купить послу­ша­ние чело­ве­ка, кото­рый сам отка­зал­ся от все­го? Как застра­щать того, кто ночу­ет на голой зем­ле, регу­ляр­но под­вер­гая себя опас­но­сти уме­реть от уку­са таран­ту­ла? Гроз­но­му вла­ды­ке при­шлось само­му тру­дить­ся, отыс­ки­вая Дио­ге­на. Тот лежал и грел­ся на солн­це. «Я Алек­сандр, царь Маке­до­нии, а ско­ро и все­го мира, – ска­зал Алек­сандр. – Про­си у меня чего хочешь». – «Отой­ди и не засло­няй мне солн­це», – отве­тил Диоген.

Суве­ре­ни­тет аске­та пре­взо­шел власть заво­е­ва­те­ля. Маке­дон­ский с горе­чью при­зна­вал это: «Царю Алек­сан­дру нужен такой друг, как Дио­ген. Жаль толь­ко, что Дио­ге­ну не нужен такой друг, как царь Алек­сандр». Мы склон­ны зави­до­вать зем­ным царям, думая, буд­то они вла­де­ют миром. Но при­мер Алек­сандра пока­зал, что власть быва­ет под­лин­ная, а может ока­зать­ся мни­мой. Рим­ское пра­во точ­но фик­си­ру­ет это обсто­я­тель­ство, раз­ли­чая суве­рен­ное вла­де­ние вещью и поль­зо­ва­ние ею по доверенности.

Тот, кто мни­мо обла­да­ет вещью, огра­ни­чен в воз­мож­но­стях по отно­ше­нию к ней. Исполь­зо­ва­ние цен­но­сти по дове­рен­но­сти допус­ка­ет толь­ко одну воз­мож­ность – обме­нять ее на дру­гую цен­ность: напри­мер, кон­вер­ти­ро­вать день­ги в дру­гую валю­ту или при­об­ре­сти на них соот­вет­ству­ю­щий товар. Суве­рен­ное же вла­де­ние допус­ка­ет еще одну воз­мож­ность – дарить, то есть без­воз­мезд­но отчуж­дать от себя цен­ность, отда­вая ее тому, кого любишь. По сути, ниче­го дру­го­го с вещью сде­лать нель­зя. Уни­что­жить, рас­тра­тить или поте­рять – не озна­ча­ет что-то сде­лать. Не вся­кий гла­гол выра­жа­ет дей­ствие. В ряде слу­ча­ев он выра­жа­ет про­сто без­дей­ствие, совер­шен­ную ошиб­ку или халатность.

Таким обра­зом, дар – это един­ствен­ное дей­ствие, утвер­жда­ю­щее суве­рен­ную власть. Пода­рок ока­зы­ва­ет­ся ари­сто­кра­ти­че­ским жестом, в кото­ром сбы­ва­ет­ся, ста­но­вясь реаль­но­стью, под­лин­ная, а не мни­мая, власть. Жизнь – самая боль­шая цен­ность, кото­рой толь­ко может обла­дать чело­век. А зна­чит, отда­вая жизнь «за дру­ги своя», посвя­щая ее Богу или Оте­че­ству, чело­век совер­ша­ет мак­си­маль­ный дар, ста­но­вит­ся выс­шим ари­сто­кра­том, утвер­жда­ет­ся в каче­стве царя, спо­соб­но­го вла­деть дан­ным ему посред­ством жиз­ни миром, обре­та­ет совер­шен­ство по подо­бию Бога. Имен­но поэто­му свя­тые, не доволь­ству­ясь созер­ца­ни­ем сво­их доб­ро­де­те­лей, взра­щен­ных в посте и молит­ве, стре­ми­лись уме­реть для мира, при­но­ся жизнь с ее радо­стя­ми в ответ­ный дар и достой­ное бла­го­да­ре­ние Хри­сту Богу, Рас­пя­то­му за нас. Поэто­му монах, хра­ня­щий свои обе­ты, ока­зы­ва­ет­ся выше вся­ко­го миря­ни­на; воин, вер­ный при­ся­ге, – боль­ше любо­го штат­ско­го; муж, вер­ный дан­но­му брач­но­му сло­ву, пре­вос­хо­дит холо­стя­ка с его сво­бо­дой от обязательств.

Мы же, зача­стую не имея их реши­мо­сти, сверх вся­кой меры бере­жем себя и от мни­мых опас­но­стей, чем ясно сви­де­тель­ству­ем, что не рас­по­ла­га­ем жиз­нью (а зна­чит, и миром) суве­рен­но, но поль­зу­ем­ся ею «по дове­рен­но­сти», так как для под­лин­ной вла­сти нет у нас ни муд­ро­сти, ни силы. Но, даря люби­мой колеч­ко на день рож­де­ния, мы сим­во­ли­че­ски повто­ря­ем совер­шен­ный дар свя­тых, сохра­няя в куль­ту­ре прак­ти­че­скую память о нем – воз­мож­но, ради буду­щих мужей све­та и силы, что вырас­тут из поко­ле­ний наших детей и внуков.

Совер­шен­ный дар невоз­мож­но испол­нить без истин­ной веры. Дио­ген был готов отка­зать­ся от жиз­ни, но не имел Пред­ме­та люб­ви, достой­но­го тако­го дара. Будучи языч­ни­ком, он не знал Бога. И назы­вая себя граж­да­ни­ном мира, не при­зна­вал себе Оте­че­ства. В этом заклю­ча­лась тра­ге­дия его бытия. Умея совер­шить дар, но не имея достой­но­го Пред­ме­та люб­ви, он не уви­дел и цен­но­сти самой сво­ей жиз­ни. Уми­рая, он при­шел на город­скую свал­ку и ска­зал сто­ро­жу: «Когда я умру, столк­ни мое тело в кана­ву – пусть бра­тья-псы полакомятся».

Сред­не­ве­ко­вый чело­век, попа­ди он в наше вре­мя, несо­мнен­но, уди­вил­ся бы харак­тер­ной при­чу­де эпо­хи: обще­ство, воз­вед­шее потреб­ле­ние в культ, отка­зы­ва­ет в дове­рии духо­вен­ству и воин­ству, заме­тив с их сто­ро­ны даже самую скром­ную попыт­ку при­об­щить­ся к рос­ко­ши. В его вре­мя рос­кошь и празд­ность, наобо­рот, счи­та­лись экс­клю­зив­ным пра­вом аристократии.

Ремес­лен­ник или тор­го­вец отда­ет суве­ре­ну часть себя: часть сво­е­го вре­ме­ни, сил, твор­че­ских спо­соб­но­стей. Испол­нив урок, про­из­ве­дя товар или услу­гу, он сно­ва сво­бод­но рас­по­ла­га­ет собой. Иное дело ари­сто­крат. Этот уже не сда­ет свою жизнь в арен­ду по частям, но одна­жды сме­лым и вели­че­ствен­ным жестом дарит ее цели­ком – Богу, царю или Оте­че­ству. Дав воин­ский, мона­ше­ский или свя­щен­ни­че­ский обет, чело­век уже не живет сво­ей волей. Жизнь, есте­ствен­ная и наи­бо­лее цен­ная соб­ствен­ность, более ему не при­над­ле­жит. В луч­шем слу­чае она вре­мен­но воз­вра­ща­ет­ся ему на ответ­ствен­ное хра­не­ние – то тех пор, пока не полу­чен бое­вой приказ.

Имен­но поэто­му в тра­ди­ци­он­ном обще­стве ари­сто­крат име­ет пра­во на рос­кош­ную празд­ность – суве­рен таким обра­зом про­сто бла­го­да­рит вас­са­ла за его дар. В сред­не­ве­ко­вье нико­го не удив­ля­ет и не воз­му­ща­ет то обсто­я­тель­ство, что юве­лир, выто­чив­ший дра­го­цен­ный пер­стень, не может поз­во­лить себе носить его. Самим сим­во­лом ари­сто­кра­ти­че­ско­го сосло­вия ста­но­вит­ся лев – зверь, кото­рый, как извест­но, прак­ти­че­ски нико­гда не охо­тит­ся, но все­гда пер­вым под­хо­дит к добы­той льви­цей косу­ле. Этой честью сама при­ро­да воз­на­граж­да­ет того, кто, вопре­ки инстинк­ту само­со­хра­не­ния, не избе­га­ет угро­зы, но все­гда выхо­дит ей навстре­чу и спа­са­ет весь прайд, пола­гая за него свою кос­ма­тую голову.

Увы, спра­вед­ли­вость в наше вре­мя не в чести. Бир­же­вой спе­ку­лянт – пря­мой винов­ник кри­зи­са – пар­ку­ет экс­клю­зив­ное авто у юве­лир­но­го мага­зи­на и чув­ству­ет ува­же­ние к себе окру­жа­ю­щих. Но сто­ит зор­ко­му жур­на­ли­сту заме­тить на руке Пат­ри­ар­ха доро­гие часы, как обще­ство раз­ра­жа­ет­ся цинич­ны­ми заме­ча­ни­я­ми. Впро­чем, дело не толь­ко в справедливости.

Самый глав­ный вопрос, свя­зан­ный с обла­да­ни­ем соб­ствен­но­стью, поста­вил еще древ­не­гре­че­ский фило­соф Ари­стипп. Его друг и извеч­ный оппо­нент Дио­ген Синоп­ский утвер­ждал, что чело­век сво­бо­ден лишь настоль­ко, насколь­ко он само­до­ста­то­чен и неза­ви­сим от мате­ри­аль­ных благ. В стрем­ле­нии достичь мак­си­маль­ной сво­бо­ды этот юрод­ству­ю­щий муд­рец раз­дал свое иму­ще­ство и посе­лил­ся в боль­шой гли­ня­ной боч­ке – пифо­се. Заме­тив одна­жды, что маль­чик, скло­нив­шись над ручьем, пьет воду из гор­сти, Дио­ген выбро­сил послед­нее, что у него оста­ва­лось, – чаш­ку – со сло­ва­ми: «Надо же! Маль­чик пре­взо­шел меня про­сто­той жизни!»

Одна­ко Ари­стипп не раз­де­лял все­об­ще­го пре­кло­не­ния перед Дио­ге­ном. Ему каза­лось, что, избег­нув мно­же­ства мел­ких лову­шек, синоп­ский фило­соф уго­дил в одну боль­шую. Его пора­зи­ла гор­ды­ня – явле­ние, извест­ное как «сла­бость совер­шен­ных» в язы­че­ском мире и как «смерт­ный грех» в христианстве.

– Поче­му ты не сме­нишь свой дыря­вый плащ? – участ­ли­во спра­ши­вал Ари­стипп Диогена.

– Пото­му что муд­ре­цу подо­ба­ет быть рав­но­душ­ным в таких вопро­сах, – был ответ.

– Что ж, коли тебе все рав­но, давай поме­ня­ем­ся. Я возь­му твой плащ, а ты наде­нешь мой.

Дио­ген отка­зал­ся. В доро­гом пла­ще Ари­стип­па он утра­тил бы свою само­быт­ность, пока­зал­ся бы зауряд­ным прохожим.

– Сквозь дыры тво­е­го пла­ща, Дио­ген, про­све­чи­ва­ет твое тще­сла­вие, – насмеш­ли­во заме­тил Ари­стипп и ото­шел прочь.

«Есть два рода людей, – раз­мыш­лял он. – Одни вла­де­ют веща­ми, дру­ги­ми, наобо­рот, вла­де­ют уже сами вещи. Вот Сим, каз­на­чей Дио­ни­сия, раз­ве он вла­де­ет сво­им рос­кош­ным особ­ня­ком с моза­ич­ны­ми пола­ми и дра­го­цен­ны­ми ста­ту­я­ми? Ведь для того что­бы содер­жать это богат­ство, он бес­че­стит свое имя, взыс­ки­вая про­цен­ты с дол­га бед­ной вдо­вы, тер­пя уни­же­ния и побои Дио­ни­сия. Умри Сим, дом его оста­нет­ся цел. Но если зем­ле­тря­се­ние или вой­на раз­ру­шит дом Сима, сам он едва ли пере­жи­вет это собы­тие. Луч­ше бы ему после­до­вать при­ме­ру Дио­ге­на. Впро­чем, Дио­ген не так дале­ко ушел: он так же не в силах рас­стать­ся со сво­им про­слав­лен­ным дыря­вым пла­щом, как Сим со сво­им двор­цом. Оче­вид­но, под­лин­ная сво­бо­да при­об­ре­та­ет­ся ина­че. Нуж­но не убе­гать от вещей, а учить­ся вла­деть ими».

Ари­стип­па мож­но назвать идео­ло­гом евро­пей­ской ари­сто­кра­тии. Он умел насла­ждать­ся изыс­кан­ны­ми яст­ва­ми, но в иных усло­ви­ях не брез­го­вал и мис­кой чече­вич­ной похлеб­ки. Рав­но лег­ко он засы­пал и во двор­це Дио­ни­сия, и в при­до­рож­ной тра­ве, поло­жив под голо­ву камень вме­сто подуш­ки. Поэто­му то ли Стра­тон, то ли сам Пла­тон ска­зал ему: «Тебе одно­му дано ходить оди­на­ко­во как в ман­тии, так и в лохмотьях».

Мно­го веков спу­стя рус­ская поэтес­са Мари­на Цве­та­е­ва вос­пе­ла этот под­лин­ный ари­сто­кра­тизм в сти­хо­тво­ре­нии «Гене­ра­лам две­на­дца­то­го года»:

О, как, мне кажет­ся, мог­ли вы
Рукою, пол­ною перстней,
И куд­ри дев лас­кать – и гривы
Сво­их коней…
Одним оже­сто­че­ньем воли
Вы бра­ли серд­це и скалу, –
Цари на каж­дом бран­ном поле
И на балу.
Вам все вер­ши­ны были малы
И мягок – самый черст­вый хлеб,
О, моло­дые генералы
Сво­их судеб!

Тот, кто пода­рил самое цен­ное – жизнь – сво­е­му суве­ре­ну, уже дока­зал свою спо­соб­ность вла­деть про­чи­ми, нис­хо­дя­щи­ми цен­но­стя­ми, под­чи­няя их выс­шей цели. Так одна­жды Ари­стипп в зной­ный лет­ний день отпра­вил­ся в дол­гий путь. Поза­ди шел раб и, обли­ва­ясь потом, тащил его мешок с день­га­ми. Обер­нув­шись, Ари­стипп ска­зал: «Ты меня задер­жи­ва­ешь. Выбрось лиш­нее и при­ба­вим шагу». На гла­зах у изум­лен­ных про­хо­жих раб раз­вя­зал мешок и высы­пал доб­рую поло­ви­ну золо­та пря­мо в дорож­ную пыль. Налег­ке пошли они даль­ше и ско­ро скры­лись за горизонтом.

Девятая заповедь: правда

«Не про­из­но­си лож­но­го сви­де­тель­ства на ближ­не­го твоего».
Исх.20:16

Осно­ва­тель исла­ма мно­ги­ми хри­сти­ан­ски­ми писа­те­ля­ми вос­при­ни­ма­ет­ся как рели­ги­оз­ный шар­ла­тан, обман­щик и искус­ный мани­пу­ля­тор. Коран же при­ня­то счи­тать «собра­ни­ем новой лжи и ста­рых басен». Англий­ский фило­соф Томас Кар­лейль спра­вед­ли­во пола­гал, что подоб­ные обви­не­ния более все­го бес­че­стят нас самих, ибо лич­ност­ный порт­рет Мухам­ме­да, состав­лен­ный из самых раз­ных источ­ни­ков, наобо­рот, гово­рит об уди­ви­тель­ной прав­ди­во­сти это­го человека.

Год, в кото­рый умер­ла его пер­вая жена Хади­джа, был объ­яв­лен «годом скор­би». Мно­го вре­ме­ни спу­стя Аиша, самая моло­дая жена про­ро­ка, выде­ляв­ша­я­ся сре­ди мусуль­ман сво­и­ми досто­ин­ства­ми вся­ко­го рода, спро­си­ла Мухам­ме­да: «Ну, а теперь кто луч­ше: я или Хади­джа? Она была вдо­ва, ста­рая, утра­тив­шая уже все свои пре­ле­сти; ты любишь меня боль­ше, чем любил ее?» Каза­лось бы, ситу­а­ция ясна: жен­щи­на лас­ка­ет­ся и напра­ши­ва­ет­ся на ком­пли­мент. Ска­жи, что любишь ее боль­ше все­го на све­те, и будешь воз­на­граж­ден; в край­нем слу­чае отшу­тись, как поз­же посту­пил в подоб­ной ситу­а­ции Ход­жа Насред­дин, втайне раз­дав­ший сво­им женам по розо­вой бусине и при всех заявив­ший, что любит более всех ту, у кото­рой име­ет­ся розо­вая буси­на. Кому здесь может повре­дить невин­ная ложь? Да и есть ли ложь там, где речь идет все­го-навсе­го о любов­ной игре? Но Мухам­мед при­ни­ма­ет непо­пу­ляр­ное реше­ние: в ответ на свой вопрос Аиша слы­шит крайне обид­ные для сво­е­го жен­ско­го само­лю­бия сло­ва: «Нет, кля­нусь Алла­хом, нет! Хади­джа уве­ро­ва­ла в меня, когда никто дру­гой не хотел верить. Она была един­ствен­ным дру­гом, кото­рый у меня был в этом мире!»

Прав­до­лю­бие как отли­чи­тель­ная лич­ност­ная чер­та Мухам­ме­да неод­но­крат­но отоб­ра­зи­лась и в фольк­ло­ре раз­лич­ных мусуль­ман­ских наро­дов. Тако­ва, напри­мер, вай­нах­ская леген­да «Гово­ри правду».

Невер­ные пре­сле­до­ва­ли про­ро­ка Мухам­ме­да, ибо вера его еще не все­ми была при­ня­та. Брат Мухам­ме­да Мов­сар носил Мухам­ме­да в меш­ке за пле­ча­ми. Где бы он ни ходил, если невер­ные страж­ни­ки спра­ши­ва­ли Мов­са­ра: «Что у тебя в меш­ке?» – Мов­сар неиз­мен­но отве­чал: «У меня в меш­ке – про­рок Мухам­мед». Страж­ни­ки сме­я­лись такой шут­ке, а Мов­сар шел даль­ше. Когда они при­шли туда, куда им было надо, Мухам­мед вылез из меш­ка и спро­сил Мов­са­ра: «Поче­му страж­ни­кам и всем дру­гим ты гово­рил, что в меш­ке сижу я?» – «Ты же сам про­по­ве­до­вал, что надо гово­рить толь­ко прав­ду, – отве­чал Мов­сар, – и что тот, кто гово­рит неправ­ду, не при­над­ле­жит к тво­ей вере».

Совре­мен­но­го чело­ве­ка подоб­ные рас­ска­зы спо­соб­ны раз­ве что раз­влечь и пове­се­лить. Мы дав­но при­вык­ли счи­тать ложь эле­мен­том соци­аль­ной дипло­ма­тии. Тот, кто избе­га­ет лжи, в нашем пред­став­ле­нии подо­бен глу­по­му пол­ко­вод­цу, неспо­соб­но­му в бою при­ме­нить маневр. Прав­да побеж­да­ет толь­ко в сказ­ках, в реаль­ном же мире она не име­ет ника­кой силы. Так гово­рят те, кто не дал себе тру­да разо­брать­ся в сути прав­ды и лжи.

Томас Кар­лейль одна­жды задал­ся вопро­сом: в чем сек­рет жиз­не­спо­соб­но­сти исла­ма? Он вспом­нил фраг­мент из пятой гла­вы Дея­ний апо­сто­лов: когда встал вопрос, как посту­пить с про­по­вед­ни­ка­ми новой веры, фари­сей по име­ни Гама­ли­ил ска­зал: «Мужи Изра­иль­ские! поду­май­те сами с собою о людях сих, что вам с ними делать. Ибо неза­дол­го перед сим явил­ся Фев­да, выда­вая себя за кого-то вели­ко­го, и к нему при­ста­ло око­ло четы­рех­сот чело­век; но он был убит, и все, кото­рые слу­ша­лись его, рас­се­я­лись и исчез­ли. После него во вре­мя пере­пи­си явил­ся Иуда Гали­ле­я­нин и увлек за собою доволь­но наро­да; но он погиб, и все, кото­рые слу­ша­лись его, рас­сы­па­лись. И ныне, гово­рю вам, отстань­те от людей сих и оставь­те их; ибо если это пред­при­я­тие и это дело – от чело­ве­ков, то оно раз­ру­шит­ся, а если от Бога, то вы не може­те раз­ру­шить его; бере­ги­тесь, что­бы вам не ока­зать­ся и бого­про­тив­ни­ка­ми» (Деян.5:35-39). Соглас­но это­му биб­лей­ско­му кри­те­рию либо ислам – от Бога, либо его уже дав­но не долж­но было бы быть. В чем же дело?

Раз­би­рая эту про­бле­му, Кар­лейль опи­сал силу прав­ды: «Искрен­ность, прав­до­лю­бие состав­ля­ет “пер­во­род­ную мате­рию бытия” всех выда­ю­щих­ся людей. Они мог­ли оши­бать­ся в част­но­стях или кос­но­языч­но выра­жать исти­ну – но ведь и зер­но, бро­са­е­мое в зем­лю, не быва­ет без мяки­ны. Их дело обре­че­но на исто­ри­че­ский успех: сама дей­стви­тель­ность, как зем­ля, пере­ма­лы­ва­ет в себе лиш­ний сор и про­из­во­дит из их прав­ды, слов­но из зер­на, чистый и силь­ный пше­нич­ный колос». Прав­да ведет чело­ве­ка назад к дей­стви­тель­но­сти и дела­ет его насто­я­щим. И пото­му бла­жен тот, к кому при­ме­ни­мы сло­ва Спа­си­те­ля о Нафа­наи­ле: «Вот под­лин­но Изра­иль­тя­нин, в кото­ром нет лукав­ства» (Ин.1:47).

Впро­чем, что­бы избе­жать повто­ре­ний, о силе прав­ды, кото­рая иной раз дела­ет жиз­не­спо­соб­ны­ми даже заблуж­да­ю­щих­ся людей, луч­ше пого­во­рить в сле­ду­ю­щей гла­ве, где раз­би­ра­ют­ся име­на святости.

Десятая заповедь: зависть

«Не желай дома ближ­не­го тво­е­го; не желай жены ближ­не­го тво­е­го, ни раба его,
ни рабы­ни его, ни вола его, ни осла его, ниче­го, что у ближ­не­го твоего».

Исх.20:17

В боль­ни­це в двух­мест­ной пала­те лежа­ли двое боль­ных. У них были оди­на­ко­вые кой­ки и совер­шен­но рав­ные усло­вия. Раз­ни­ца была лишь в том, что один из них мог выгля­ды­вать в един­ствен­ное в пала­те окно, а дру­гой – нет, зато рядом с ним была кноп­ка вызо­ва мед­сест­ры. Тот, что лежал у окна, кра­соч­но рас­ска­зы­вал това­ри­щу обо всем, что про­ис­хо­ди­ло на ули­це. И вот одна­жды ночью ему ста­ло пло­хо. Он про­сил сосе­да вызвать мед­сест­ру, но тот поче­му-то это­го не сде­лал. И лежа­щий у окна умер. На сле­ду­ю­щий день остав­ший­ся насель­ник пала­ты попро­сил пере­ло­жить его к окну. Его прось­бу выпол­ни­ли – и чело­век сра­зу же захо­тел посмот­реть на ули­цу. Увы! Окно выхо­ди­ло на глухую серую сте­ну, и кро­ме нее ниче­го не было видно.

Лите­ра­то­ры на раз­ные лады осуж­да­ют и осме­и­ва­ют завист­ни­ка, но ниче­го не гово­рят о том, как чело­ве­ку, одер­жи­мо­му этой стра­стью, вер­нуть себе досто­ин­ство, любовь и сво­бо­ду. Ответ на этот вопрос мож­но обна­ру­жить в фило­со­фии. Здесь есть как мини­мум три идеи, спо­соб­ные спа­сти чело­ве­ка от отрав­ле­ния ядом зави­сти: пред­став­ле­ние о несо­из­ме­ри­мо­сти лич­но­сти, «тео­рия гро­мо­от­во­да» и иде­ал соборности.

Свя­тые отцы гово­рят, что осно­ву зави­сти состав­ля­ет нездо­ро­вое сопер­ни­че­ство, кото­рое, вопре­ки ожи­да­нию, дости­га­ет пика не меж­ду пер­вым и послед­ним, а меж­ду вто­рым и пер­вым, послед­ним и пред­по­след­ним. И наобо­рот: там, где оче­вид­ной ста­но­вит­ся несо­из­ме­ри­мость людей, оже­сто­че­ние зави­сти схо­дит на нет. Пуш­кин­ский Салье­ри огор­ча­ет­ся мыс­лью о Моцар­те, но спо­кой­но гово­рит о Мике­лан­дже­ло и Бомар­ше: успех скуль­пто­ра и дра­ма­тур­га никак не заде­ва­ет его честолюбие.

Что­бы изба­вить­ся от зави­сти, нуж­но уви­деть, что люди есть вели­чи­ны, не изме­ря­е­мые сред­ства­ми «мира сего», ибо «он – театр, а все мы в нем – акте­ры». Эти став­шие впо­след­ствии зна­ме­ни­ты­ми сло­ва про­из­но­сит один из пер­со­на­жей шекс­пи­ров­ской пье­сы под назва­ни­ем «Как вам это понра­вит­ся?». Обыч­но эта сен­тен­ция истол­ко­вы­ва­ет­ся в духе рим­ско­го писа­те­ля Пет­ро­ния: «Весь мир зани­ма­ет­ся лице­дей­ством». Одна­ко дра­ма­тург мог иметь в виду нечто совер­шен­ное иное.

Кто наи­бо­лее зна­чи­мая фигу­ра в теат­ре? Актер, игра­ю­щий коро­ля? Тот, кто чаще дру­гих мель­ка­ет на сцене? Но он может слу­жить живой деко­ра­ци­ей, кото­рая име­ет вто­ро­сте­пен­ное, вспо­мо­га­тель­ное зна­че­ние. Не сюжет, не сце­ни­че­ский костюм, не рек­ви­зит, а дра­ма­тур­гия про­из­ве­де­ния цар­ству­ет в теат­ре и рас­пре­де­ля­ет дей­ству­ю­щих лиц по весу и зна­чи­мо­сти. Тот, чья голо­ва на сцене укра­ше­на коро­ной, может ока­зать­ся не геро­ем тра­ге­дии, а ее ста­ти­стом. Глав­ная роль может отво­дить­ся не коро­лю, а его пле­мян­ни­ку; слу­ге, а не его господину.

Так дело обсто­ит и в жиз­ни. Кто, напри­мер, пом­нит имя лорд-мэра Лон­до­на вре­мен Шекс­пи­ра? Если кого-то оно сей­час и заин­те­ре­су­ет, то толь­ко в свя­зи с име­нем гения из про­вин­ци­аль­но­го Стратфорда.

«Весь мир – театр. В нем жен­щи­ны, муж­чи­ны – все акте­ры». Это озна­ча­ет, что ста­тус не может быть при­чи­ной сопер­ни­че­ства, ибо наши соци­аль­ные роли, зна­чи­мые из пер­спек­ти­вы поли­ти­че­ско­го сюже­та, могут ока­зать­ся вто­ро­сте­пен­ны­ми с точ­ки зре­ния свя­щен­ной дра­ма­тур­гии. Зная это, было бы смеш­но зави­до­вать акте­ру, игра­ю­ще­му эпи­зо­ди­че­скую роль коро­ля. С иму­ще­ством дело обсто­ит так же: всё, что у нас есть, в сущ­но­сти сво­ей, – бута­фо­рия, теат­раль­ный рек­ви­зит; и даже наши одеж­ды есть не что иное, как при­над­ле­жа­щий теат­ру сце­ни­че­ский костюм, в кото­ром нель­зя пой­ти домой. Ни ста­тус, ни сла­ва, ни вре­мен­ный успех сами по себе не зна­чат ниче­го. Лишь Про­мысл Божий, то есть дра­ма­тур­гия Свя­щен­ной исто­рии, опре­де­ля­ет под­лин­ное зна­че­ние той или иной лич­но­сти. Вот поче­му Спа­си­тель гово­рил апо­сто­лам: «Тому не радуй­тесь, что духи вам пови­ну­ют­ся, но радуй­тесь тому, что име­на ваши напи­са­ны на небе­сах» (Лк.10:20).

Тео­рия гро­мо­от­во­да исхо­дит из того, что сла­ва губи­тель­но ска­зы­ва­ет­ся на твор­че­ских спо­соб­но­стях лич­но­сти. Делать доб­ро, то есть, совер­шать подвиг или писать гени­аль­ное про­из­ве­де­ние воз­мож­но лишь до тех пор, пока не подо­зре­ва­ешь, что тво­ришь вели­кое, пока «левая рука не зна­ет, что дела­ет пра­вая» (см. Мф.6:3). Но невоз­мож­но сохра­нить вдох­но­вен­ное выра­же­ние лица, гля­дя на себя в зер­ка­ло. И пото­му созна­ние соб­ствен­ной зна­чи­мо­сти крайне вре­дит под­лин­но­му таланту.

Зависть к более удач­ли­во­му сопер­ни­ку может сой­ти на нет, если пред­по­ло­жить, что Бог посы­ла­ет пре­вос­хо­дя­ще­го тебя в мастер­стве, что­бы ты не был погуб­лен тще­сла­ви­ем. Тот, к кому ты испы­ты­ва­ешь жгу­чую зависть, – часто при­знак осо­бой цен­но­сти тво­е­го талан­та в очах Гос­под­них. Тот, кого ты меч­та­ешь сте­реть с лица зем­ли, – это гро­мо­от­вод, забот­ли­во уста­нов­лен­ный рядом с тобой Самим Твор­цом. И тиши­на, в кото­рой ты нахо­дишь­ся при жиз­ни, обе­ре­га­ет тебя от разя­щей мол­нии сла­вы. Пони­мая это, совсем не труд­но про­стить сопер­ни­ку сопро­вож­да­ю­щий его гром аплодисментов.

В мире насчи­ты­ва­ет­ся око­ло двух­сот семи­де­ся­ти памят­ни­ков Пуш­ки­ну. Инте­рес­но, что во всей Рос­сии нет ни одно­го памят­ни­ка Илли­чев­ско­му. Что? Боль­шин­ство из нас даже не зна­ет, кто это? Зна­комь­тесь: это тот, кому зави­до­вал Пуш­кин. И не толь­ко зави­до­вал, но и откры­то при­зна­вал­ся в этом:

Мой друг! неслав­ный я поэт,
Хоть христиа́нин православный.
Душа бес­смерт­на, сло­ва нет,
Моим сти­хам удел неравный…

Извест­но, что пер­вое юно­ше­ское про­из­ве­де­ние Алек­сандра Сер­ге­е­ви­ча «Пес­ня» было исправ­ле­но и закон­че­но Илли­чев­ским. В лицее он был одним из самых дея­тель­ных лите­ра­то­ров, и Пуш­ки­ну дол­гое вре­мя при­хо­ди­лось доволь­ство­вал­ся зва­ни­ем «поэта номер два».

Тре­тье сооб­ра­же­ние про­тив зави­сти состо­ит в том, что все мы не сопер­ни­ки, а сотруд­ни­ки, и тот, кому ты зави­ду­ешь, на самом деле рабо­та­ет и в твою честь, ведь пре­кра­сен может быть толь­ко букет, а не отдель­ные цве­ты. Зна­ет об этом болель­щик: вся­кий гол, заби­тый фут­бо­ли­стом его люби­мой коман­ды, он уме­ет пере­жи­вать как лич­ный успех. На Кав­ка­зе рас­про­стра­не­но убеж­де­ние: казак, как и монах, кра­сив сво­и­ми бра­тья­ми и лишь сре­ди бра­тьев. Джон Донн одна­жды про­из­нес сло­ва, кото­рые Хемин­гу­эй взял эпи­гра­фом к сво­е­му рома­ну: «Нет чело­ве­ка, кото­рый был бы как Ост­ров, сам по себе: каж­дый чело­век есть часть Мате­ри­ка, часть Суши; и если Вол­ной сне­сет в море бере­го­вой Утес, мень­ше ста­нет Евро­па… смерть каж­до­го Чело­ве­ка ума­ля­ет и меня, ибо я един со всем Чело­ве­че­ством, а пото­му не спра­ши­вай нико­гда, по ком зво­нит Коло­кол: он зво­нит по Тебе».

* * *

Раз­но­об­раз­ные иссле­до­ва­те­ли при­ро­ды и искусств были пред­ме­том сокра­тов­ских острот: не смеш­но ли, что муд­рец изу­ча­ет при­чи­ны при­ли­вов и отли­вов и паль­цем не хочет поше­ве­лить, что­бы узнать при­чи­ны сво­е­го гне­ва и бла­го­ду­шия? Воз­мож­но, подоб­ное умо­на­стро­е­ние Сокра­та послу­жи­ло для Иусти­на Фило­со­фа пер­вым осно­ва­ни­ем назвать его хри­сти­а­ни­ном до Христа.

Нашей воз­мож­но­сти познать при­ро­ду и искус­ства, слов­но нароч­но, поло­жен пре­дел: для того, что­бы чело­век, «забо­тясь о мно­гом», не забы­вал «еди­но­го на потре­бу». В зна­ни­ях о путях пла­нет нет оба­я­ния исти­ны – воз­мож­но, так устро­е­но наме­рен­но для того, что­бы чело­век искал его в необ­хо­ди­мом зна­нии о люб­ви, спра­вед­ли­во­сти, муже­стве, уме­рен­но­сти, само­об­ла­да­нии и тому подоб­ных вещах, имя кото­рым – добро.

Когда выхо­дил Он в путь, под­бе­жал некто, пал пред Ним на коле­ни и спро­сил Его: Учи­тель бла­гий! что мне делать, что­бы насле­до­вать жизнь веч­ную? Иисус ска­зал ему: что ты назы­ва­ешь Меня бла­гим? Никто не благ, как толь­ко один Бог. Зна­ешь запо­ве­ди: не пре­лю­бо­дей­ствуй, не уби­вай, не кра­ди, не лже­сви­де­тель­ствуй, не оби­жай, почи­тай отца тво­е­го и мать. Он же ска­зал Ему в ответ: Учи­тель! всё это сохра­нил я от юно­сти моей. Иисус, взгля­нув на него, полю­бил его и ска­зал ему: одно­го тебе недо­ста­ет: пой­ди, всё, что име­ешь, про­дай и раз­дай нищим, и будешь иметь сокро­ви­ще на небе­сах; и при­хо­ди, после­дуй за Мною, взяв крест. Он же, сму­тив­шись от сего сло­ва, ото­шел с печа­лью, пото­му что у него было боль­шое име­ние». (Мк.10:17-22).

Еван­гель­ский сюжет о бога­том юно­ше выяв­ля­ет инте­рес­ное поло­же­ние дел. Доб­ро­де­тель может сде­лать чело­ве­ка насто­я­щим, каче­ствен­ным, вели­ким. Но Богу все­го это­го мало. Ту же мысль выра­жа­ет прит­ча о талан­тах: Хозя­ин име­ния – чело­век жесто­кий, соби­ра­ет там, где не сеял (см. Мф.25:24), и пото­му недо­ста­точ­но про­сто сохра­нить то, что он дает, – каж­дый талант нуж­но пустить в дело и при­об­ре­сти дру­гой. Чело­век, услы­шав­ший одна­жды кра­си­вую пес­ню, запи­сав­ший сло­ва и мело­дию, береж­но сохра­нив­ший их, досто­ин вся­че­ской похва­лы. Но что бы мы ска­за­ли, если бы все музы­кан­ты мира толь­ко тем и зани­ма­лись, что сохра­ня­ли и пере­пи­сы­ва­ли ноты гени­аль­ных про­из­ве­де­ний про­шло­го? От чело­ве­ка тре­бу­ет­ся не про­сто сохра­нить запо­ве­ди и обе­ты, но и испол­нить их, как пре­крас­ную песнь, напол­нить сво­им вдох­но­ве­ни­ем, разу­мом и волей.

Цер­ков­ный народ любит гово­рить, что, дескать, без веры нет и доб­ро­де­те­ли, толь­ко в Церк­ви есть зна­ние о доб­ре и зле, а вне ее сплош­ной раз­врат и паде­ние нра­вов. Подоб­ные рас­суж­де­ния в первую оче­редь бес­че­стят нас самих, ибо дела обсто­ят ина­че: и в язы­че­ских или ате­и­сти­че­ских сооб­ще­ствах зача­стую есть и мораль, и пра­во. Нуж­но уточ­нить нашу пози­цию. Вспом­ним пуш­кин­ских геро­ев – Моцар­та и Салье­ри. Оба сочи­ня­ют музы­ку, но один опи­ра­ет­ся на тео­рию, масте­рит ком­по­зи­цию; дру­гой – дела­ет став­ку на вдох­но­ве­ние. И дело у него полу­ча­ет­ся луч­ше. Вот и нам надо бы напо­ми­нать миру о том, что доб­ро – это твор­че­ство. И в Церк­ви есть Источ­ник вдох­но­ве­ния к это­му, тогда как вне ее – толь­ко нау­ка: этика.

Моцарт и Салье­ри – это образ про­ти­во­по­став­ле­ния свя­то­го чело­ве­ка и доб­ро­де­тель­но­го, апо­сто­ла – и бога­то­го юно­ши из при­ве­ден­но­го выше рас­ска­за. Что пред­став­ля­ет из себя свя­той? Тому, кто захо­чет полу­чить ответ на этот вопрос, нуж­но обра­тить­ся к Нагор­ной про­по­ве­ди Хри­ста и обра­тить вни­ма­ние на девять пунк­тов – девять струк­тур свя­той души – кото­рые назы­ва­ют­ся «Запо­ве­дя­ми блаженства».

ИМЯ СВЯТОСТИ

Нищие духом

«Бла­жен­ны нищие духом, ибо их есть Цар­ство Небесное».
Мф.5:3

Нагор­ную про­по­ведь Хри­ста при­ня­то счи­тать сре­до­то­чи­ем хри­сти­ан­ства – веры, кото­рая, по сло­ву апо­сто­ла Пав­ла, «для Иуде­ев соблазн, а для Елли­нов безу­мие» (1Кор.1:23).

«Бла­жен­ны нищие духом». Лож­ность или неточ­ность тол­ко­ва­ния этой запо­ве­ди и в самом деле спо­соб­на обра­тить­ся и «безу­ми­ем», и «соблаз­ном». Для людей, дале­ких от Церк­ви, сло­ва о «нищих духом» зву­чат скан­даль­но: если хри­сти­ан­ство – рели­гия сла­бых и убо­гих, а я не таков, зна­чит, пра­виль­но, что я не хри­сти­а­нин. Внут­ри цер­ков­ной общи­ны лож­но поня­тый иде­ал духов­ной нище­ты вре­мя от вре­ме­ни вызы­ва­ет безу­мие в виде так назы­ва­е­мой «кон­цеп­ции спа­се­ния через грех»: не согре­шишь – не пока­ешь­ся; не пока­ешь­ся – не спа­сешь­ся; сле­до­ва­тель­но, не согре­шишь – не спасешься.

Меж­ду тем, уже про­стой фило­соф­ский ана­лиз поня­тия духов­ной нище­ты ока­зы­ва­ет­ся вполне доста­точ­ным для его ясно­го опре­де­ле­ния. Этот ана­лиз состо­ит в раз­ли­че­нии нище­ты и бед­но­сти: бед­ный – это тот, кто не име­ет лиш­не­го; нищий – тот, у кого нет даже необ­хо­ди­мо­го. Нищий не в состо­я­нии покрыть и неот­ме­ни­мые «нуле­вые» потреб­но­сти – в питье, пище, лекар­ствах, защи­те от непо­го­ды. Бед­ный живет скром­но, но покой­но – нищий бес­по­кой­но и нескром­но уми­ра­ет. Имен­но поэто­му его имя – жаж­да, его бытие – борь­ба и молит­ва. Инстинкт само­со­хра­не­ния уга­са­ю­щей жиз­ни дей­ству­ет поми­мо воли, пре­одо­ле­ва­ет инерт­ность, леность и сопро­тив­ле­ние лич­но­го досто­ин­ства, застав­ляя искать необ­хо­ди­мое – то, чем мож­но вос­пол­нить роко­вую недо­ста­точ­ность быта, а в слу­чае духов­ной нище­ты – ущерб­ность бытия.

Пред­ста­вим себе дрях­ло­го ста­ри­ка. Он немо­щен и слаб, но кри­ти­че­ски у него ниче­го не болит. Он крях­тит, еле-еле пере­дви­га­ет­ся, но в целом спо­ко­ен и любит подре­мать. Это образ духов­ной бед­но­сти. Духов­ная нище­та, напро­тив, дре­мать не дает – ее может сим­во­ли­зи­ро­вать как ста­рик, так и совсем моло­дой чело­век, у кото­ро­го, напри­мер, болит зуб. Эта боль дела­ет чело­ве­ка неве­ро­ят­но энер­гич­ным, силь­ным и упор­ным. Он спо­со­бен встать с кро­ва­ти посре­ди ночи и пой­ти искать уте­ше­ния у вра­ча – даже если для это­го при­дет­ся пеш­ком пре­одо­леть рас­сто­я­ние в деся­ток кило­мет­ров. Никто не срав­нит­ся в целе­устрем­лен­но­сти и силе с чело­ве­ком, в кото­ром вклю­чил­ся инстинкт само­со­хра­не­ния. Вот пото­му и у нище­го духом луч­ше не сто­ять на пути.

Пред­ста­вим себе жаж­ду­ще­го. Жаж­да быва­ет раз­ной. У бла­го­по­луч­но­го чело­ве­ка она выра­жа­ет­ся в жела­нии выпить ква­са, или пива. Он может сто­ять в задум­чи­во­сти в мага­зине, вслу­ши­ва­ясь в себя в попыт­ке опре­де­лить, чего ему боль­ше хочет­ся. Иное дело жаж­да уми­ра­ю­ще­го в пустыне. Это уже не при­хоть – это болез­нен­ный вопль уми­ра­ю­ще­го орга­низ­ма, это навяз­чи­вая идея, рабо­та­ю­щий на пол­ную мощ­ность базо­вый инстинкт.

Духов­ная нище­та – это при­сут­ствие в струк­ту­рах чело­ве­че­ско­го бытия неко­то­ро­го неза­пол­нен­но­го сосу­да: тако­ва жен­щи­на, еще не став­шая женой и мате­рью; таков пра­вед­ник, обна­ру­жив­ший в сво­ем житии не напол­нен­ный любо­вью закон; таков вели­кий худож­ник, убе­див­ший­ся в том, что его полот­на не запе­чат­ле­ли и деся­той доли вдох­нов­ля­ю­ще­го его худо­же­ствен­но­го предмета.

Древ­не­гре­че­ский фило­соф Ари­сто­тель утвер­ждал, что «при­ро­да не тер­пит пусто­ты» и стре­мит­ся ее запол­нить. При­ня­то пола­гать, что под «нищи­ми духом» под­ра­зу­ме­ва­ют­ся сла­бые. Но духов­ная нище­та на язы­ке дина­ми­ки – это, наобо­рот, потен­ция, или сила, то есть при­чи­на вся­ко­го движения.

Во-пер­вых, это сила, про­из­во­дя­щая куль­ту­ро­об­ра­зу­ю­щее дви­же­ние. Ни духов­но бед­ные архан­гель­ские рыба­ки-одно­сель­чане, ни духов­но бога­тые дво­рян­ские дети Моск­вы не поня­ли Ломо­но­со­ва, пеш­ком при­шед­ше­го из Архан­гель­ска в сто­ли­цу, в Сла­вя­но-гре­ко-латин­скую ака­де­мию. Нико­му из них, само­до­ста­точ­ных и ста­тич­ных, не суж­де­но было вдох­но­вен­но дер­зать в нау­ке и осно­вы­вать пер­вый рус­ский уни­вер­си­тет. Понять ту страсть к позна­нию, кото­рая дви­га­ла рус­ским ака­де­ми­ком до самой смер­ти, может лишь тот, кто и сам сто­ял перед вели­чи­ем Исти­ны, ощу­щая соб­ствен­ную ущерб­ность и нищету.

Во-вто­рых, это сила, ини­ци­и­ру­ю­щая дви­же­ние к Богу. Нищий духом, о кото­ром гово­рит Еван­ге­лие, – это чело­век, чья духов­ная жаж­да не уто­ля­ет­ся ничем зем­ным – ни тра­ге­ди­ей теат­ра, ни духом музы­ки. Духов­ная нище­та – это потреб­ность, перед кото­рой пасу­ет и раци­о­на­ли­зи­ру­ю­щая слож­ность нау­ки, и худо­же­ствен­ная фан­та­зия лите­ра­ту­ры, и даже уте­ша­ю­щая муд­рость фило­со­фии. По неис­чер­па­е­мо­сти соб­ствен­ной духов­ной жаж­ды чело­век дога­ды­ва­ет­ся о том, что он мик­ро­косм, то есть образ Того, Кого «и небе­са не могут вме­стить». Неис­чер­па­е­мость жаж­ды ничем зем­ным застав­ля­ет искать небес­но­го и дости­гать гор­них сфер. Это тон­ко под­ме­че­но Пуш­ки­ным в сти­хо­тво­ре­нии «Про­рок»:

Духов­ной жаж­дою томим,
В пустыне мрач­ной я влачился,
И шести­кры­лый Серафим
На пере­пу­тье мне явился…

«Духов­ная жаж­да» – выра­же­ние нище­ты – ста­но­вит­ся непре­мен­ным усло­ви­ем «явле­ния Сера­фи­ма». И усерд­но моля­щий­ся может зами­рать в недо­уме­нии: поче­му молит­вы не испол­ня­ют­ся? Неуже­ли Все­бла­гой и Все­мо­гу­щий Бог не хочет или не может дать про­си­мое? Но затруд­не­ние воз­ни­ка­ет не у дари­те­ля, а у про­си­те­ля: дар есть, он пред­ло­жен, но чело­ве­ку ока­зы­ва­ет­ся не в чем его уне­сти. Поэто­му дей­стви­тель­но «бла­жен­ны» те, у кого есть ничем не запол­нен­ный сосуд – они и в самом деле могут «горы пере­дви­гать». Таким обра­зом, духов­ная нище­та ока­зы­ва­ет­ся самой сутью веры.

Сто­рон­ни­кам «спа­се­ния через грех» сто­ит заме­тить, что молит­ва еван­гель­ско­го мыта­ря испол­ни­лась не пото­му, что он «уго­дил» Богу сво­и­ми гре­ха­ми, но пото­му, что он соб­ствен­ную духов­ную бед­ность смог пере­жить как нище­ту. Духов­ное же богат­ство фари­сея пере­пол­ни­ло его, созда­ло иллю­зию лич­ной онто­ло­ги­че­ской завер­шен­но­сти и пол­но­ты, лишив воз­мож­но­сти совер­шить чудо молитвой.

Вра­чи ука­зы­ва­ют на хоро­ший аппе­тит как на один из основ­ных при­зна­ков здо­ро­вья. Утра­та спо­соб­но­сти жаж­дать ока­зы­ва­ет­ся внеш­ним отра­же­ни­ем пато­ло­гии – так духов­но болен фари­сей с пере­пол­ня­ю­щим его чув­ством сыто­сти. Сотво­рив чело­ве­че­скую душу по обра­зу Сво­е­му, Бог создал бытие, ком­пле­мен­тар­ное толь­ко Себе, могу­щее быть до кон­ца напол­нен­ным толь­ко боже­ствен­ной Бес­ко­неч­но­стью и Пол­но­той. Пото­му, ото­рван­ный от Созда­те­ля чело­век, спо­соб­ный напол­нять­ся до сыто­сти зре­ли­ща­ми, теат­ром, лите­ра­ту­рой, искус­ства­ми, нау­кой или пусты­ми раз­вле­че­ни­я­ми, изме­ня­ет соб­ствен­ной при­ро­де. Он фаль­шив, болен, неправилен.

Духов­ную нище­ту было бы непра­виль­но отож­деств­лять с лич­ной сла­бо­стью харак­те­ра, а ее носи­те­лей – с мар­ги­на­ла­ми. Вне зави­си­мо­сти от коли­че­ства талан­тов и доб­ро­де­те­ли, богат­ства и соци­аль­но­го успе­ха, нищие духом – это все­го лишь под­лин­ные люди, спо­соб­ные ощу­щать свою неса­мо­до­ста­точ­ность перед лицом боже­ствен­но­го совер­шен­ства. Эта нище­та выра­жа­ет­ся в силе жаж­ды, с кото­рой душа ищет упо­ко­е­ния в сво­ем Созда­те­ле, до поры уте­ша­ясь тво­ре­ни­ем куль­ту­ры, слов­но вели­кой Пес­ней о Поте­рян­ном рае.

Плачущие

«Бла­жен­ны пла­чу­щие, ибо они утешатся».
Мф.5:4

Язы­че­ская куль­ту­ра постро­и­ла воз­вы­шен­ный иде­ал муд­ре­ца. Это живое вопло­ще­ние гар­мо­нии, чело­век, иду­щий «цар­ским путем» уме­рен­но­сти. Он спо­со­бен радо­вать­ся про­стым удо­воль­стви­ям, не рас­пла­чи­ва­ясь за них стра­да­ни­ем и тре­во­га­ми. Он любит жизнь, но рас­ста­ет­ся с нею без стра­ха и сожа­ле­ния. Его душев­ное состо­я­ние – без­раз­ли­чие, бес­стра­стие и без­мя­теж­ность. Муд­ре­цу доступ­на под­лин­ная сво­бо­да и пото­му толь­ко он с пол­ным пра­вом может ска­зать о себе: «Мир ловил меня, но не пой­мал»[37]. На этом фоне стран­ным дис­со­нан­сом зву­чат еван­гель­ские запо­ве­ди бла­жен­ства, воз­вы­ша­ю­щие в каче­стве иде­а­ла «нищих», «алчу­щих», «жаж­ду­щих» и «пла­чу­щих».

«Бла­жен­ны пла­чу­щие, ибо они уте­шат­ся». Что­бы в пол­ной мере уяс­нить эти сло­ва Хри­ста, нуж­но пред­ста­вить себе стра­да­ю­ще­го или скор­бя­ще­го чело­ве­ка и задать­ся вопро­сом: кто спо­со­бен ему поза­ви­до­вать? Боль­шин­ство из нас могут лишь пожа­леть уби­то­го горем влюб­лен­но­го, кото­рый поте­рял подру­гу серд­ца или был без­жа­лост­но отверг­нут ею. Но суще­ству­ют те, кому несчаст­ный пред­став­ля­ет­ся заслу­жи­ва­ю­щим вос­хи­ще­ния, а не жало­сти. Таков поэт, утра­тив­ший вдох­но­ве­ние, и худож­ник, кото­рый уже дав­но ниче­го не писал. «Бла­жен сей пла­чу­щий, – дума­ет поэт, – вот бы мне такую тра­ге­дию! Вот бы мне столь неисто­вую страсть! О, как бы вдох­но­вен­но я рабо­тал тогда! Глу­пый влюб­лен­ный! Твое стра­да­ние – ядер­ный реак­тор, неис­чер­па­е­мый источ­ник твор­че­ской энер­гии. А ты, вме­сто того что­бы радо­вать­ся, мало­душ­но помыш­ля­ешь о смер­ти. Посмот­ри на вели­ко­го Дан­те: смерть забра­ла у него Беат­ри­че и тем ока­за­ла услу­гу не толь­ко ему, но и все­му чело­ве­че­ству. Бес­смерт­ная “Боже­ствен­ная коме­дия” – вот дитя Али­гье­ри и его почив­шей воз­люб­лен­ной. Не вся­кий сын или дочь может столь гром­ко про­сла­вить име­на сво­их родителей!»

«Утри свои сле­зы – не рас­то­чай зря столь дра­го­цен­но­го дара, – вто­рит поэту худож­ник. – При­сту­пи ско­рее к делу. Там, где ниче­го нель­зя сде­лать для той, кото­рую ты любишь, все­гда оста­ет­ся воз­мож­ность сде­лать что-то ради нее. Возь­ми холст в руки твои, напи­ши на нем ее имя, как это сде­лал когда-то Нико Пиро­сма­ни, и сотво­ри порт­рет тво­ей “Мар­га­ри­ты”. Вели­ким уте­ше­ни­ем обер­нет­ся для тебя твоя скорбь – настоль­ко вели­ким, что я желал бы пре­тер­петь вто­рое ради первого».

В подоб­ном клю­че мыс­лит свя­щен­ник, вхо­дя в дом к людям, опла­ки­ва­ю­щим сво­е­го умер­ше­го близ­ко­го. «Поче­му вы пре­бы­ва­е­те в празд­но­сти? – гово­рит он им. – Раз­ве вы не зна­е­те, что сле­зы, как кровь и семя, име­ют свое осо­бое пред­на­зна­че­ние? Их нель­зя про­ли­вать напрас­но. Кровь дает­ся нам для жиз­ни, семя – для зача­тия, а сле­зы – для молит­вы. Имен­но в ней более все­го нуж­да­ет­ся сей­час ваш усоп­ший; имен­но молит­ва есть един­ствен­ная реаль­ная помощь, кото­рую вы може­те ему ока­зать в насто­я­щее вре­мя. Ах, если бы вы пони­ма­ли, какое это труд­ное дело – молит­ва! Быва­ет молит­ва свя­тая, силь­ная. Есть крик, кото­рый слы­шит Бог; есть прось­ба, кото­рую Он испол­ня­ет. Но чаще под видом молит­вы чело­век про­сто гово­рит сам с собою, отправ­ля­ет кон­верт без адре­са, обра­ща­ет­ся к пусто­те. Это про­ис­хо­дит пото­му, что он недо­ста­точ­но искре­нен в вере, слаб жела­ни­ем, про­хла­ден в люб­ви к тем, за кого он про­сит. В еван­гель­ской прит­че Гос­подь Сам при­зы­ва­ет нас доку­чать Ему, ибо “Цар­ство Небес­ное силою берет­ся” (Мф.11:12). Но часто не хва­та­ет веры, а с ней и тер­пе­ния; недо­ста­ет люб­ви и пото­му силы про­сить, искать и сту­чать. Как свя­щен­ник, то есть чело­век, постав­лен­ный Цер­ко­вью для молит­вы, я знаю это луч­ше мно­гих. И пото­му мне досад­но смот­реть, как чистей­шей про­бы искрен­ность и любовь к ваше­му близ­ко­му столь без­дар­но рас­тра­чи­ва­ет­ся, про­ли­ва­ясь из ваших глаз в носо­вые плат­ки. Скорбь утра­ты пере­ста­нет раз­ру­шать вас и отда­вать­ся тупою болью в гру­ди, как толь­ко сила, дан­ная свы­ше для молит­вы, най­дет при­ме­не­ние соглас­но сво­ей при­ро­де. Моли­тесь же! И вы позна­е­те Божие уте­ше­ние, о кото­ром бла­го­по­луч­ный может лишь мечтать».

«Бла­жен­ны пла­чу­щие». Когда хри­сти­а­нин повто­ря­ет эти сло­ва, он, по сути, созна­ет­ся в том, что зави­ду­ет чужо­му горю. Как это воз­мож­но? Понят­но и есте­ствен­но зави­до­вать чужо­му сча­стью. Но зави­до­вать горю? Ответ мож­но най­ти в крат­кой репли­ке архи­манд­ри­та Иоан­на (Кре­стьян­ки­на). О вре­ме­ни, про­ве­ден­ном в лаге­рях, он вспо­ми­нал как о самых счаст­ли­вых годах жиз­ни: «Пото­му что там Бог был рядом! – гово­рил он. – Поче­му-то не пом­ню ниче­го пло­хо­го. Толь­ко пом­ню: небо отвер­сто и Анге­лы поют в небе­сах! Сей­час такой молит­вы у меня нет».

В Еван­ге­лии от Луки Запо­ве­ди бла­женств допол­не­ны их отри­ца­тель­ным выра­же­ни­ем: «Горе вам, бога­тые! Ибо вы уже полу­чи­ли свое уте­ше­ние. Горе вам, пре­сы­щен­ные ныне! ибо вза­л­че­те. Горе вам, сме­ю­щи­е­ся ныне! ибо вос­пла­че­те и возры­да­е­те. Горе вам, когда все люди будут гово­рить о вас хоро­шо! ибо так посту­па­ли с лже­про­ро­ка­ми отцы их» (Лк.6:24-26). Какая мысль сто­ит за эти­ми сло­ва­ми? Неко­то­рые пси­хо­ло­ги гово­рят, что у мла­ден­ца име­ет­ся все­го два по-насто­я­ще­му серьез­ных пово­да обра­тить­ся к мате­ри. Это ситу­а­ции, когда он голо­ден и когда испач­кал пелен­ки. Пото­му мате­ри не сто­ит зло­упо­треб­лять пам­пер­са­ми. Ведь обес­пе­чи­ва­е­мый ими ком­форт устра­ня­ет один из двух пово­дов к обще­нию. А обще­ние, как извест­но, важ­ней­ший фак­тор раз­ви­тия личности.

Когда-то сре­ди моря­ков ходи­ла пого­вор­ка: кто в море не ходил, тот Богу не молил­ся. Сего­дня она почти утра­ти­ла свою акту­аль­ность. Совре­мен­ный уро­вень раз­ви­тия тех­ни­ки поз­во­ля­ет пас­са­жи­ру оке­ан­ско­го супер­лай­не­ра не опа­сать­ся за свою жизнь даже во вре­мя силь­но­го штор­ма. Голод, а рав­но и болез­ни, эпи­де­мии кото­рых опу­сто­ша­ли сред­не­ве­ко­вые горо­да, в основ­ном, побеж­де­ны. Вот этот ком­форт, защи­щен­ность и отно­си­тель­ное бла­го­по­лу­чие циви­ли­зо­ван­но­го чело­ве­ка напо­ми­на­ет боль­шой пам­перс – тот самый, кото­рый уни­что­жа­ет один из двух основ­ных пово­дов к обще­нию со Твор­цом. В резуль­та­те чело­век не раз­ви­ва­ет­ся в пол­ную меру, мель­ча­ет; рыца­ри заме­ня­ют­ся тор­гов­ца­ми, учи­те­ля – шоуме­на­ми, худож­ни­ки – кари­ка­ту­ри­ста­ми. Лите­ра­ту­ра каж­до­го ново­го поко­ле­ния содер­жит подоб­ную носталь­ги­че­скую нот­ку: «Да, были люди в наше вре­мя, не то, что нынеш­нее пле­мя: бога­ты­ри – не вы!» Но циви­ли­за­ция раз­ви­ва­ет­ся неумо­ли­мо. А пото­му тот, кто не жела­ет стать аморф­ным «сыном века сего», вдвое, втрое чаще исполь­зу­ет дру­гой повод к обще­нию со сво­им Твор­цом. Такой чело­век непре­стан­но бла­го­да­рит Все­дер­жи­те­ля и «вся­ко­му бла­гу Про­мыс­лен­ни­ка и Пода­те­ля», при­по­ми­ная все хоро­шее, что полу­чил от Него.

Кроткие

«Бла­жен­ны крот­кие, ибо они насле­ду­ют землю».
Мф.5:5

Смысл этой запо­ве­ди ускольз­нет от нас, если мы не дадим ясный и чет­кий ответ на три вопро­са: кто такие крот­кие? Что зна­чит «насле­до­вать зем­лю»? И поче­му пер­вым уда­ет­ся вто­рое? Како­ва здесь, так ска­зать, логи­ка исто­ри­че­ско­го процесса?

Сло­во «крот­кий» – осо­бен­но в соче­та­нии со сло­ва­ми «нищий» и «пла­чу­щий», зву­ча­щи­ми в пер­вых двух запо­ве­дях, может вызвать невер­ные ассо­ци­а­ции: «при­тес­нен­ный», «угне­тен­ный», «жал­кий». Оно дей­стви­тель­но может озна­чать чело­ве­ка, кото­рый, как гово­рит­ся, «мухи не оби­дит»: и покор­но­го, и незло­би­во­го, и мяг­ко­го. Меж­ду тем, смыс­ло­вой акцент это­го поня­тия несколь­ко иной: «крот­кий» – зна­чит, «укро­щен­ный» или «укро­тив­ший себя».

Нетруд­но заме­тить, что язык лег­ко поз­во­ля­ет гово­рить об укро­щен­ном жереб­це, льве или тиг­ре, но едва ли, не нару­шая гру­бо поэ­ти­ки язы­ка, мож­но ска­зать: «укро­щен­ный хомя­чок». Вряд ли кому-нибудь при­дет в голо­ву мысль укро­щать кро­ли­ка. Чем непред­ска­зу­е­мее зверь, тем боль­шей реши­мо­сти тре­бу­ет рабо­та с ним; чем он силь­нее, тем боль­ше тру­дов и вре­ме­ни при­хо­дит­ся на него поло­жить. Чем ярост­нее был когда-то хищ­ник, тем боль­ше сла­ва укро­ти­те­ля. Кро­тость – это управ­ля­е­мая энер­гия; сти­хия, постав­лен­ная под кон­троль; ядер­ная реак­ция, даю­щая теп­ло и свет.

Свя­ти­тель Иоанн Зла­то­уст писал: «Кро­тость есть при­знак вели­кой силы; что­бы быть крот­ким, для это­го нуж­но иметь бла­го­род­ную, муже­ствен­ную и весь­ма высо­кую душу». И дей­стви­тель­но, крот­ким спо­со­бен стать лишь тот, кому есть что укро­щать. Под­ста­вить уда­ря­ю­ще­му вто­рую щеку может лишь тот, кто име­ет воз­мож­ность выбо­ра дей­ствия. И лишь тому, кто не отли­ча­ет доб­ро­де­те­ли цело­муд­рия от телес­ной немо­щи ста­ри­ка или евну­ха, может пока­зать­ся, буд­то кро­тость есть «воз­вы­шен­ное име­но­ва­ние робости».

Уме­ние вла­деть собой счи­та­лось «цар­ской доб­ро­де­те­лью» задол­го до воз­ник­но­ве­ния хри­сти­ан­ства. В Биб­лии ска­за­но: «Что город раз­ру­шен­ный, без стен, то чело­век, не вла­де­ю­щий духом сво­им» (Притч.25:28).

Афин­ский фило­соф Сократ выхо­дил побе­ди­те­лем из каж­до­го спо­ра. Это раз­дра­жа­ло его собе­сед­ни­ков. Они неред­ко коло­ти­ли муд­ре­ца и тас­ка­ли его за воло­сы, а еще того чаще осме­и­ва­ли и поно­си­ли. Но он при­ни­мал все это не про­ти­вясь. «Что же ты не отве­ча­ешь, Сократ? – спра­ши­ва­ли его дру­зья. – Мы дума­ли, ты уме­ешь оса­дить обид­чи­ка». – «Зачем? – отве­чал тот. – Если бы меня ляг­нул осел, раз­ве стал бы я пода­вать на него в суд? Так и здесь: дур­ное вос­пи­та­ние вхо­дит в при­ро­ду чело­ве­ка, с неко­то­рых пор оно для него – то же, что для осла копыто».

Дру­гой извест­ный сво­ей муд­ро­стью грек – Дио­ген Синоп­ский – пря­мо высме­и­вал тех, кто, дожив до зре­ло­сти, так и не научил­ся вла­деть сво­и­ми стра­стя­ми. Встре­тив олим­пий­ско­го чем­пи­о­на, кото­рый воло­чил­ся за гете­рой, фило­соф ска­зал: «Он побе­дил мно­гих силь­ных мужей. А его само­го с лег­ко­стью побе­ди­ла обыч­ная девка».

Кро­тость не име­ет ниче­го обще­го с без­во­ли­ем и кон­фор­миз­мом. Скеп­тик Пир­рон сла­вил­ся уме­ни­ем вла­деть собой. Но одна­жды он услы­шал гру­бое сло­во о сво­ей сест­ре и здо­ро­во поко­ло­тил обид­чи­ка. Кто-то насмеш­ли­во спро­сил фило­со­фа: «Вот как, Пир­рон? Где же твое хва­ле­ное без­раз­ли­чие?» – «Не за счет жен­щи­ны сле­ду­ет щего­лять без­раз­ли­чи­ем», – был ответ.

Про­рок Иса­ия назы­ва­ет Хри­ста образ­цом кро­то­сти: Он «не возо­пи­ет и не воз­вы­сит голо­са Сво­е­го, и не даст услы­шать его на ули­цах; тро­сти над­лом­лен­ной не пере­ло­мит, и льна куря­ще­го­ся не уга­сит» (Ис.42:2-3). Но если изме­рять вели­чие чело­ве­ка мерой обра­щен­ной про­тив него зло­бы и коли­че­ством его вра­гов, при­хо­дит­ся при­знать: кон­фор­ми­ста не рас­пя­ли бы под одоб­ре­ние толпы.

Что зна­чит «насле­до­вать зем­лю»? Наслед­ство не есть что-то при­об­ре­тен­ное тру­да­ми или захва­чен­ное как тро­фей. Наслед­ник всту­па­ет в пра­ва вла­де­ния тихо, в резуль­та­те есте­ствен­но­го хода собы­тий. Зем­лю насле­ду­ет не наи­бо­лее ярост­ный, а самый жиз­не­спо­соб­ный – тот, кто луч­ше уме­ет дер­жать удар; тот, кто послед­ним оста­ет­ся сто­ять на ногах. Может быть, пото­му в Кни­ге Прит­чей напи­са­но: «Дол­го­тер­пе­ли­вый луч­ше храб­ро­го, и вла­де­ю­щий собою луч­ше заво­е­ва­те­ля горо­да» (Притч.16:32).

Спа­си­тель в Нагор­ной про­по­ве­ди гово­рит, что крот­кие насле­ду­ют зем­лю. Обыч­но испол­не­ние это­го обе­ща­ния отно­сят ко вре­ме­нам буду­ще­го Небес­но­го Цар­ствия. Одна­ко исто­ри­че­ская логи­ка уже наше­го, вре­мен­но­го мира, вполне соот­вет­ству­ет тре­тьей запо­ве­ди бла­женств. Пожа­луй, самой извест­ной худо­же­ствен­ной иллю­стра­ци­ей к ней мож­но счи­тать исто­ри­че­ский роман Ген­ри­ка Сен­ке­ви­ча «Quo vadis?» («Камо гря­де­ши?»), кото­рый опи­сы­ва­ет жизнь пер­вой хри­сти­ан­ской общи­ны Рима и гоне­ния импе­ра­то­ра Нерона.

В это вре­мя рим­ский народ, нена­сыт­ный охот­ник до раз­вле­че­ний, узнал новую заба­ву: хри­сти­ан тыся­ча­ми рас­пи­на­ли на кре­стах, целы­ми семья­ми отда­ва­ли на рас­тер­за­ние диким зве­рям; наи­бо­лее креп­ких из них пыта­лись заста­вить сра­жать­ся друг с дру­гом на арене Коли­зея, подоб­но гла­ди­а­то­рам. Един­ствен­ное, что вызы­ва­ло доса­ду зри­те­лей – кро­тость осуж­ден­ных: они шли на смерть не сопротивляясь.

Все гово­ри­ли о хри­сти­а­нах. Ста­рик Доми­ций Афр над ними насме­хал­ся: «Их так мно­го, – гово­рил он, – что они мог­ли бы раз­жечь граж­дан­скую вой­ну. Были опа­се­ния, как бы они не взду­ма­ли защи­щать­ся. А они поги­ба­ют как овцы». В ответ на эти сло­ва сена­тор Пет­ро­ний толь­ко скеп­ти­че­ски качал голо­вой: «Оши­ба­е­тесь! Они защи­ща­ют­ся новым спо­со­бом – тер­пе­ни­ем. Може­те ли вы утвер­ждать, что они уми­ра­ют как обыч­ные пре­ступ­ни­ки? О, нет, они уми­ра­ют так, как если бы пре­ступ­ни­ка­ми были те, кто их осуж­да­ет на смерть, – то есть мы и весь рим­ский народ». Про­шло совсем немно­го вре­ме­ни, и право­та сена­то­ра ста­ла оче­вид­ной. При­бли­жен­ные импе­ра­то­ра Неро­на в сму­ще­нии гово­ри­ли меж­ду собой: «Пет­ро­ний утвер­ждал, что хри­сти­ане защи­ща­ют­ся. Нет – они побеж­да­ют! После каж­до­го зре­ли­ща хри­сти­ан толь­ко при­бав­ля­ет­ся! Чем боль­ше мы их уби­ва­ем, тем боль­ше их ста­но­вит­ся в Риме!»

Апо­стол Петр, ведо­мый на казнь, обра­щал­ся к язы­че­ским хра­мам, мимо кото­рых про­хо­дил, со сло­ва­ми: «Быть вам хра­ма­ми Хри­сто­вы­ми!» Гля­дя на дви­жу­щи­е­ся перед его гла­за­ми тол­пы, гово­рил им: «Быть детям вашим раба­ми Хри­сто­вы­ми!» Про­шли века и сам импе­ра­тор вели­ко­го Рима при­знал: не толь­ко лич­но он, но и непо­бе­ди­мая преж­де импе­рия ока­за­лась бес­силь­ной перед кро­то­стью хри­сти­ан. Гово­рят, уми­рая, Юли­ан вос­клик­нул: «Ты побе­дил, Галилеянин!»

Правдолюбивые

«Бла­жен­ны алчу­щие и жаж­ду­щие прав­ды, ибо они насытятся».
Мф.5:6

Что такое прав­до­лю­бие? Гово­ря совсем корот­ко, это пол­ная про­ти­во­по­лож­ность идолопоклонству.

Одна­жды бри­тан­ский мыс­ли­тель Томас Кар­лейль оза­да­чил­ся вопро­сом: как чело­век ста­но­вит­ся геро­ем? Отче­го появ­ля­ют­ся выда­ю­щи­е­ся фигу­ры исто­рии? В чем состо­ит сек­рет вели­чия? В ито­ге он напи­сал доволь­но боль­шой по объ­е­му труд, кото­рый так и назы­ва­ет­ся: «Герои, почи­та­ние геро­ев и геро­и­че­ское в истории».

В этой кни­ге есть весь­ма инте­рес­ная гла­ва «Герой как про­рок». Кар­лейль обра­ща­ет вни­ма­ние на то, что для всех про­ро­ков харак­тер­на какая-то исклю­чи­тель­ная и необъ­яс­ни­мая, на пер­вый взгляд, нена­висть к идо­ло­по­клон­ству. Запо­ве­дей – десять, люди усерд­но нару­ша­ют их все, одна­ко к блуд­ни­кам, ворам, завист­ни­кам, даже убий­цам про­ро­ки отно­сят­ся более или менее тер­пи­мо, но вот идо­ло­по­клон­ни­ки вызы­ва­ют у них исклю­чи­тель­ную нена­висть. Еврей­ский народ, захва­ты­вая тер­ри­то­рии, сра­жа­ясь с насе­ля­ю­щи­ми их пле­ме­на­ми, в прин­ци­пе мог снис­хо­ди­тель­но отне­стись к нару­ши­те­лям всех про­чих запо­ве­дей, но слу­жи­те­лей язы­че­ско­го куль­та уби­вал непре­мен­но, для жре­ца шан­са выжить не было.

Пси­хо­ло­ги­че­ски это невоз­мож­но объ­яс­нить, если счи­тать идо­ло­по­клон­ство все­го лишь рели­ги­оз­ным заблуж­де­ни­ем. Оши­ба­ю­щий­ся или необ­ра­зо­ван­ный чело­век спо­со­бен вызы­вать жалость, усмеш­ку или даже отвра­ще­ние, но никак не нена­висть. Что же озна­ча­ет покло­не­ние мерт­во­му кус­ку дере­ва вме­сто живо­го Бога? Про­во­дя юри­ди­че­скую парал­лель, – это сле­до­ва­ние бук­ве зако­на при отвер­же­нии духа зако­на, то есть фор­ма­лизм в вопро­сах веры. Языч­ник не верит в сво­е­го идо­ла, но, как ска­зал Сэмю­эл Колридж, «верит толь­ко тому, что верит».

Напри­мер, один из самых ужас­ных куль­тов, кото­рый харак­те­ри­зу­ет идо­ло­по­клон­ство, – культ Астар­ты и Моло­ха – суще­ство­вал в Хана­ане[38]. Ста­туя бож­ка Моло­ха пред­став­ля­ла собой фигу­ру с вытя­ну­ты­ми впе­ред рука­ми, на кото­рые поме­ща­лась жерт­ва. В осо­бо труд­ные мину­ты это был живой ребе­нок, под ним раз­во­дил­ся огонь, роди­те­ли это­го ребен­ка (зача­стую бла­го­род­ные люди из выс­ших сло­ев обще­ства) долж­ны были сто­ять и улы­бать­ся, гля­дя на то, как их ребе­нок гиб­нет в мучи­тель­ных судо­ро­гах. Вопли мла­ден­ца заглу­ша­лись риту­аль­ны­ми пес­ня­ми и пляс­ка­ми. Эти бес­чин­ства про­из­ве­ли серьез­ное впе­чат­ле­ние даже на сосе­дей-языч­ни­ков. Катон Стар­ший, закан­чи­вая каж­дое свое пуб­лич­ное выступ­ле­ние, гово­рил: «А Кар­фа­ген дол­жен быть разрушен».

В чем же состо­ит зло идо­ло­по­клон­ства? Не толь­ко в том, что чело­век покло­ня­ет­ся мерт­во­му кус­ку дере­ва вме­сто живо­го Бога и не толь­ко в том, что он при­но­сит в жерт­ву это­му несу­ще­ству­ю­ще­му богу реаль­но­го чело­ве­ка. Осо­бое зло состо­ит в том, что жрец, совер­ша­ю­щий кро­ва­вый обряд, убеж­ден: бож­ка, кото­ро­му он посвя­щен, вовсе не суще­ству­ет. Кому же он при­но­сит эту жерт­ву? Бук­ве тра­ди­ции, пре­да­нию стар­цев, сво­ей долж­ност­ной инструкции.

Мы пола­га­ем, буд­то язы­че­ство – это дела дав­но минув­ших дней, а мир дав­но осво­бо­дил­ся от идо­ло­по­клон­ства. Но на самом деле эти явле­ния ста­ли еще более жест­ки­ми, при­ня­ли дру­гие фор­мы. По сути, про­ис­хо­дит то же самое, что и в Кар­фа­гене: реаль­ные люди с их болью и судь­ба­ми при­но­сят­ся в жерт­ву бук­ве зако­на, тра­ди­ции. Совре­мен­ный жрец – чинов­ник, ответ­ствен­ный чело­век, обла­да­ю­щий вла­стью, – совер­шая свой страш­ный риту­ал, так же не верит в прав­ду сво­е­го дела, ибо зна­ет истин­ное поло­же­ние вещей.

Неко­то­рое вре­мя назад в одной из теле­пе­ре­дач обсуж­да­ли такой слу­чай: к фар­ма­цев­ту при­шел чело­век и попро­сил силь­но­дей­ству­ю­щий обез­бо­ли­ва­ю­щий пре­па­рат для сво­ей боль­ной раком мате­ри. Для про­да­жи нар­ко­со­дер­жа­щих веществ нужен осо­бый рецепт. У поку­па­те­ля он был, но ока­зал­ся про­сро­чен все­го на один день. Фар­ма­цевт отка­зал­ся про­дать пре­па­рат. Это при­мер того, как в совре­мен­ном мире про­ис­хо­дит что-то похо­жее на культ Моло­ха. В дан­ном слу­чае в роли жре­ца высту­па­ет ответ­ствен­ное лицо: реаль­ная жизнь чело­ве­ка, его стра­да­ния при­но­сят­ся в жерт­ву бук­ве долж­ност­ной инструк­ции. Сын уми­ра­ю­щей жен­щи­ны умо­лял фар­ма­цев­та: «Вы же меня зна­е­те с дет­ства, зна­е­те мою мать, зна­е­те, что я не нар­ко­ман и беру этот нар­ко­тик не для про­да­жи! Вы же види­те ситу­а­цию, зна­е­те, в чем прав­да!» – «Не поло­же­но», – отве­тил фар­ма­цевт и захлоп­нул окош­ко. «Не поло­же­но!» или, наобо­рот, «так поло­же­но!» – вот совре­мен­ные фор­му­лы мно­го­чис­лен­ных чело­ве­че­ских жертвоприношений.

Мож­но воз­ра­зить: фар­ма­цевт тоже свя­зан инструк­ци­ей. Если он нару­шит бук­ву зако­на, то может постра­дать, попасть под уго­лов­ную ответ­ствен­ность; по мень­шей мере, сто­про­цент­но его уво­лят. И здесь, может быть, име­ет смысл вспом­нить при­мер хри­сти­ан­ских муче­ни­ков, кото­рым их судьи так же пред­ла­га­ли сде­лать фор­маль­ный жест: «Верь во что угод­но, верь ты в сво­е­го Хри­ста, вот перед тобой зер­ныш­ко лада­на, брось его в кадиль­ни­цу перед ста­ту­ей боже­ствен­но­го импе­ра­то­ра или перед ста­ту­ей Юпи­те­ра! Ска­жем тебе по сек­ре­ту: обра­зо­ван­ные люди дав­но не верят ни в каких богов, фило­со­фы сме­ют­ся над эти­ми суе­ве­ри­я­ми, одна­ко, таков обы­чай. Верь во что хочешь, но сде­лай сим­во­ли­че­скую жерт­ву, ина­че не сно­сить тебе голо­вы». По сути, это все тот же выбор фармацевта.

Фор­ма­лизм очень широ­ко рас­про­стра­нен, и жре­цы бумаж­но­го идо­ла живут сре­ди нас. Эти люди испол­ня­ют инструк­ции, при этом не пере­жи­вая серд­цем за то, что они дела­ют. Каж­до­му из нас нуж­но поча­ще зада­вать себе вопрос: веришь ли ты в дело, кото­рое берешь­ся испол­нять? Зачем ты дела­ешь что-то по прин­ци­пу «на, отвя­жись!», если ты не заин­те­ре­со­ван в резуль­та­те? Это озна­ча­ет, что ты про­сто идо­ло­по­клон­ник, сле­ду­ешь неко­то­рой фор­маль­ной инструк­ции вме­сто того, что­бы сле­до­вать правде.

У про­ро­ка Дави­да есть такие сло­ва: «Из глу­би­ны воз­звах к Тебе, Гос­по­ди» (Пс.129:1). Конеч­но, речь здесь идет о глу­бине серд­ца. Всё, что он делал, – он испол­нял от души, не фор­маль­но. Сего­дня широ­ко рас­про­стра­не­на ситу­а­ция: чело­век при­хо­дит в шко­лу или вуз (может быть, в семи­на­рию), начи­на­ет пре­по­да­вать, и испол­ня­ет свое дело фор­маль­но, с небре­же­ни­ем, спу­стя рука­ва. Он тру­дит­ся не от души, не из глу­би­ны серд­ца: ему не нра­вит­ся это дело, оно не соот­вет­ству­ет его при­ро­де, при­зва­нию. Такой учи­тель муча­ет­ся сам, нена­ви­дит сво­их уче­ни­ков – и они отве­ча­ют ему тем же. Какое зло спо­со­бен сотво­рить этот чело­век! Люди при­хо­дят к нему с горя­щи­ми серд­ца­ми, наде­ют­ся в его лице най­ти учи­те­ля, кото­рый пока­жет им высо­ты бого­сло­вия. А вме­сто это­го нахо­дят толь­ко начет­чи­ка, уби­ва­ю­ще­го в их душах ого­нек, вме­сто того что­бы раз­жечь из него пла­мя веры. Мы зна­ем о том, что в собы­ти­ях 1917 года очень серьез­ную роль сыг­ра­ли как раз недо­учив­ши­е­ся семи­на­ри­сты, уче­ни­ки тех самых жре­цов, кото­рые, может быть, даже счи­та­ли, что они слу­жат Господу.

Посмот­ри­те, какое зло тво­рят нена­сто­я­щие поли­цей­ские. Мы все ездим на авто­мо­би­лях и зна­ем о том, что такое фор­маль­ный под­ход к делу со сто­ро­ны пра­во­охра­ни­тель­ных орга­нов. В Рос­сии десят­ки тысяч чело­век еже­год­но гиб­нут на наших доро­гах, а офи­це­ры, кото­рые при­зва­ны спа­сать эти жиз­ни, где-нибудь на ров­ной доро­ге, за горо­дом, где нет даже пере­крест­ка или пеше­ход­но­го пере­хо­да, поста­вят знак «40» и спря­чут­ся за ним с рада­ром. Кажет­ся, поли­цей­ский в дан­ном слу­чае пре­сек нару­ше­ние, оштра­фо­вал чело­ве­ка – но что его при этом отли­ча­ет от того само­го язы­че­ско­го жре­ца, кото­рый фор­маль­но осу­ществ­ля­ет покло­не­ние сво­е­му богу?

Стран­ное дело, все мы люто нена­ви­дим этот фор­ма­лизм, кото­рым про­пи­та­на наша жизнь, но при этом мирим­ся с ним, не счи­та­ем себя идо­ло­по­клон­ни­ка­ми, стрем­ле­ние к прав­де в нас зача­стую очень сла­бо раз­ви­то. Мы лег­ко лжем, не заме­чая того, что ложь даже и в сло­вах есть мини­мум идо­ло­по­клон­ства: нам ока­зы­ва­ет­ся лег­че покри­вить душой, чем выдер­жать гнет идо­лов обще­ствен­но­го порицания.

Гос­подь гово­рит Сво­им уче­ни­кам: «Бере­ги­тесь заквас­ки фари­сей­ской» (Мф.16:6), ведь в Иудее совер­ша­лась та же самая жерт­ва: кон­крет­но­го чело­ве­ка при­но­си­ли в жерт­ву бук­ве рели­ги­оз­но­го зако­на, напри­мер, когда на Само­го Хри­ста иудей­ские ста­рей­ши­ны воз­дви­га­ли гоне­ния за то, что Он исце­лил в субботу.

Поми­мо той нена­ви­сти, кото­рую навле­ка­ют на себя идо­ло­по­клон­ни­ки, есть еще одно тяже­лое послед­ствие про­тив­ле­нию прав­де. В 113‑м псал­ме царь Давид опи­сы­ва­ет идо­лов: «Гла­за име­ют, но не видят, уши име­ют, но не слы­шат, уста имея, не воз­гла­го­лют, ноги име­ют, но пой­ти нику­да не могут», и добав­ля­ет: «Да будут подоб­ны им покло­ня­ю­щи­е­ся им и наде­ю­щи­е­ся на них». И это не какое-то про­кля­тие, это дей­стви­тель­но кон­ста­та­ция фак­та: люди, отно­ся­щи­е­ся к сво­е­му делу фор­маль­но, дела­ют­ся блед­ны­ми теня­ми, ста­но­вят­ся подоб­ны этим идо­лам, оста­ет­ся одна фор­ма, кото­рой не соот­вет­ству­ет ника­кое содер­жа­ние, ниче­го насто­я­ще­го в них нет.

Эта мысль полу­ча­ет про­дол­же­ние в фан­та­сти­че­ском рас­ска­зе Лью­и­са «Рас­тор­же­ние бра­ка». Умер­шие люди, под­ни­ма­ясь на неко­ем авто­бу­се в рай, вдруг обна­ру­жи­ва­ют, что этот мир для них какой-то черес­чур реаль­ный. Или, может быть, они слиш­ком нере­аль­ны для того мира, в кото­ром ока­зы­ва­ют­ся. Боси­ком сту­пая по зем­ле, мно­гие из при­быв­ших испы­ты­ва­ют боль. Обык­но­вен­ная тра­ва ока­зы­ва­ет­ся для них чем-то вро­де изу­мруд­ных ножей, лас­ко­вое на вид солн­це их палит нещад­но, вся окру­жа­ю­щая при­ро­да, несмот­ря на свою кра­со­ту, при­чи­ня­ет им невы­но­си­мые стра­да­ния, а сами они так про­зрач­ны, что ока­зы­ва­ют­ся едва види­мы в этом раю. И тогда они бегом воз­вра­ща­ют­ся в свой авто­бус, кото­рый отво­зит их в цар­ство теней – туда, где они могут без­бо­лез­нен­но суще­ство­вать. Идо­ло­по­клон­ник дела­ет­ся подоб­ным тому, чему он покло­ня­ет­ся, – мерт­вой фор­ме при отсут­ствии серьез­но­го содер­жа­ния; чело­век же прав­ди­вый дела­ет­ся насто­я­щим. У него могут быть серьез­ные гре­хи и заблуж­де­ния, как, напри­мер, у царя Дави­да, кото­рый сде­лал мно­го дур­но­го. Один толь­ко слу­чай с Ури­ей и Вир­са­ви­ей чего сто­ит. Но даже это не вре­дит ему: дело, кото­рое совер­ша­ет­ся из глу­би­ны серд­ца, от души, обре­че­но на исто­ри­че­ский успех, а чело­век, кото­рый его дела­ет, обре­чен стать великим.

Алек­сандр Нев­ский как-то ска­зал сво­им вои­нам: «Не в силе Бог, а в прав­де». Ско­рее все­го, эти сло­ва про­зву­ча­ли перед бит­вой, когда вое­во­ды под­счи­та­ли соот­но­ше­ние сил и средств и доло­жи­ли, что вра­гов боль­ше и они луч­ше воору­же­ны. Что имел в виду свя­той князь? Види­мо, то, что вой­ско про­тив­ни­ка состо­ит сплошь из наем­ни­ков, сол­дат уда­чи. Они при­шли при­об­ре­сти излиш­нее, а не спа­сти необ­хо­ди­мое. Это фор­маль­ные, нена­сто­я­щие вои­ны, ибо у них нет насто­я­щей при­чи­ны умирать.

Пси­хо­ло­гия наем­ни­ка имен­но тако­ва: он очень неохот­но жерт­ву­ет сво­ей жиз­нью, для него это про­фес­сия, свя­зан­ная с риском для жиз­ни. Есть мно­же­ство дру­гих про­фес­сий, свя­зан­ных с риском для жиз­ни (поли­цей­ский, гор­ный спа­са­тель, пожар­ный). Наем­ник рас­смат­ри­ва­ет себя имен­но как про­фес­си­о­на­ла и закла­ды­ва­ет неко­то­рый риск в свое дело, одна­ко, все­рьез жерт­во­вать собой не соби­ра­ет­ся. Имен­но это и дела­ет его нена­сто­я­щим сол­да­том, неспо­соб­ным при­крыть отступ­ле­ние сво­их това­ри­щей ценой соб­ствен­ной жиз­ни. У Мар­ка Тве­на есть доволь­но ост­ро­ум­ное выра­же­ние: «Я видел мно­же­ство людей на Запа­де, гото­вых ради денег убить, но я не видел ни одно­го дура­ка, соглас­но­го ради денег умереть».

«У наем­ни­ков нет насто­я­щих цен­но­стей, нет того, ради чего они гото­вы были бы уме­реть, а у каж­до­го, кто сто­ит за моей спи­ной, такое есть», – гово­рит Алек­сандр Нев­ский. «Каж­дый из моих бой­цов насто­я­щий, и пото­му свое дело сде­ла­ет наи­луч­шим обра­зом, а ста­ло быть, мы побе­дим». Сло­вом, прав­да ведет чело­ве­ка назад к дей­стви­тель­но­сти и дела­ет его насто­я­щим. И пото­му бла­жен тот, к кому при­ме­ни­мы сло­ва Спа­си­те­ля о Нафа­наи­ле: «Вот под­лин­но Изра­иль­тя­нин, в кото­ром нет лукав­ства» (Ин.1:47).

Милостивые

«Бла­жен­ны мило­сти­вые, ибо они поми­ло­ва­ны будут».
Мф.5:7

В Еван­ге­лии от Иоан­на есть таин­ствен­ный эпи­зод. Выхо­дя из Хра­ма вме­сте с уче­ни­ка­ми, Иисус уви­дел чело­ве­ка, сле­по­го от рож­де­ния. Апо­сто­лы, пом­ня уче­ние Мои­сея о болез­ни как нака­за­нии за грех, спро­си­ли Учителя:

– Рав­ви! Кто согре­шил, он или роди­те­ли его, что родил­ся слепым?

– Не согре­шил ни он, ни роди­те­ли его, – отве­тил Спа­си­тель, – но это для того, что­бы на нем яви­лись дела Божии (см. Ин.9:2-3).

Извест­но, что дорож­ная ава­рия или пожар, слу­чив­ший­ся в сосед­нем доме, все­гда при­вле­ка­ет мно­же­ство зевак. Веро­ят­но, вопрос, задан­ный уче­ни­ка­ми, про­ис­хо­дил от того само­го любо­пыт­ства, кото­рое и по сей день побуж­да­ет нас под видом уча­стия при­хо­дить смот­реть на несча­стье ближ­не­го. Но Хри­стос не пота­ка­ет это­му любо­пыт­ству. Он учит нас мыс­лить кон­струк­тив­но и при виде вся­ко­го нестро­е­ния в мире спра­ши­вать не «поче­му так слу­чи­лось?», а «для чего это нуж­но?» Ответ на такой вопрос не уво­дит нас к осуж­де­нию или к бес­плод­но­му сожа­ле­нию – он побуж­да­ет действовать.

Если посмот­реть на нуж­да­ю­щих­ся под таким углом и заду­мать­ся: не «поче­му?», а «зачем они суще­ству­ют в мире?», мож­но совер­шить одно малень­кое, но очень важ­ное откры­тие. Дело в том, что нуж­да­ю­щи­е­ся выпол­ня­ют осо­бую функ­цию в боже­ствен­ном домо­стро­и­тель­стве. Не будет пре­уве­ли­че­ни­ем ска­зать, что они нуж­ны нам не мень­ше, чем мы – им. Для чего боль­но­му врач, понят­но. Но для чего вра­чу боль­ной? Вопрос пред­став­ля­ет­ся стран­ным. Меж­ду тем любой насто­я­щий врач, учи­тель или спа­са­тель не най­дет здесь ниче­го стран­но­го. Эти люди зна­ют, что боль­ные по-сво­е­му выру­ча­ют вра­ча, уче­ни­ки – учи­те­ля, постра­дав­шие – спасателя.

Извест­ный хри­сти­ан­ский мис­си­о­нер Вла­ди­мир Фили­мо­но­вич Мар­цин­ков­ский, читая лек­цию о смыс­ле жиз­ни, опи­сы­вал сле­ду­ю­щий случай.

В Пари­же некий бога­тый юно­ша, пре­сы­щен­ный жиз­нью, решил покон­чить с собой. Вече­ром, когда стем­не­ло, он подо­шел к набе­реж­ной Сены с наме­ре­ни­ем бро­сить­ся в воду. Сни­мая с себя пиджак, он слу­чай­но опу­стил руку в кар­ман и нащу­пал там коше­лек. «На что мне теперь день­ги? – поду­мал само­убий­ца. – Надо бы отдать их како­му-нибудь бед­ня­ку». Он пошел по ули­це, завер­нул в пер­вый попав­ший­ся двор и спу­стил­ся в под­вал. Его гла­зам откры­лась кар­ти­на ужас­ной нуж­ды: блед­ные, исху­да­лые дети копо­ши­лись на гряз­ном полу; боль­ная мать с изну­рен­ным лицом лежа­ла на кро­ва­ти. Моло­дой чело­век отдал ей все свои день­ги. Радость сол­неч­ным лучом осве­ти­ла душ­ный под­вал: помощь при­шла! Будет хлеб, будут и дро­ва! Эта радость пере­бро­си­лась и в серд­це юноши.

«Он не пошел к реке топить ни в чем не повин­ное тело… но решил уто­пить свое эго­и­сти­че­ское “я” в море стра­да­нья люд­ско­го…» Он вновь захо­тел жить – уже не для себя, а для дру­гих, «уни­жен­ных и оскорб­лен­ных». Подоб­ный под­ход пере­кли­ка­ет­ся с древ­не­рус­ским пони­ма­ни­ем мило­сты­ни, о кото­ром В.О. Клю­чев­ский писал: на Руси «бла­го­тво­ри­тель­ность была не столь­ко вспо­мо­га­тель­ным сред­ством обще­ствен­но­го бла­го­устрой­ства, сколь­ко необ­хо­ди­мым усло­ви­ем лич­но­го нрав­ствен­но­го здо­ро­вья: она боль­ше нуж­на была само­му нище­люб­цу, чем нище­му… Когда встре­ча­лись две древ­не­рус­ские руки – одна с прось­бой Хри­ста ради, дру­гая с пода­я­ньем во имя Хри­сто­во, труд­но было ска­зать, кото­рая из них боль­ше пода­ва­ла мило­сты­ни дру­гой: нуж­да одной и помощь дру­гой сли­ва­лись во вза­и­мо­дей­ствии брат­ской люб­ви обе­их»[39].

Извест­но, что вся­кое доб­рое дело пита­ет душу, напол­ня­ет ее жиз­нен­ной силой, дела­ет устой­чи­вой ко злу. Тай­на боже­ствен­но­го домо­стро­и­тель­ства, в част­но­сти, состо­ит в осо­бой эко­но­мии: Гос­подь одним бла­го­де­я­ни­ем спа­са­ет сра­зу дво­их. Вся­кое доб­рое дело – это верев­ка, бро­шен­ная с Неба: одним кон­цом Бог вытас­ки­ва­ет из смерт­ной рас­ще­ли­ны нуж­да­ю­ще­го­ся, дру­гим – бла­го­де­те­ля. Сра­зу двое, ухва­тив­шись за нее, обре­та­ют силу быть. Не пото­му ли свя­тые так любят молить­ся за весь мир и име­ют при­выч­ку бла­го­да­рить сво­их про­си­те­лей за то, что те не побо­я­лись прий­ти и не постес­ня­лись попросить?

«Про­си­те, и дано будет вам; ищи­те, и най­де­те; сту­чи­те, и отво­рят вам; ибо вся­кий про­ся­щий полу­ча­ет, и ищу­щий нахо­дит, и сту­ча­ще­му отво­рят» (Мф.7:7-8). Эти сло­ва Хри­ста часто не встре­ча­ют пони­ма­ния. Мир, ско­рее, скло­нен испол­нять запо­ведь бул­га­ков­ско­го Волан­да Мар­га­ри­те: «Нико­гда и ниче­го не про­си­те! Нико­гда и ниче­го, и в осо­бен­но­сти у тех, кто силь­нее вас. Сами пред­ло­жат и сами все дадут!» Гор­дость застав­ля­ет нас отка­зы­вать­ся от бла­го­де­я­ний. Мы гораз­до охот­нее при­ме­ря­ем на себя образ бла­го­де­те­ля, неже­ли про­си­те­ля. В резуль­та­те злу даже не тре­бу­ет­ся при­ме­нять раз­ру­ши­тель­ную силу пре­да­тель­ства – мир сам собой покры­ва­ет­ся руи­на­ми преж­ней друж­бы. В куль­ту­ре уже сфор­му­ли­ро­ва­на «житей­ская муд­рость»: не хочешь лишить­ся дру­га – не давай ему в долг, ибо, если твой друг не смо­жет отдать то, что занял, он тебя возненавидит.

Меж­ду тем, избе­жать уду­ша­ю­ще­го при­сту­па гор­до­сти и сохра­нить друж­бу в дан­ном слу­чае совсем не труд­но. Нуж­но все­го лишь вспом­нить о том, что про­си­тель тоже дела­ет бла­гое дело, паци­ент в неко­то­ром роде спо­соб­ству­ет исце­ле­нию вра­ча, постра­дав­ший выру­ча­ет спа­са­те­ля, а уче­ни­ки умуд­ря­ют сво­е­го педагога.

Офи­це­ры МЧС по опы­ту зна­ют «золо­тое» пра­ви­ло пове­де­ния в кри­ти­че­ской ситу­а­ции: если ты попал в зону бед­ствия и хочешь выжить, не зацик­ли­вай­ся на себе – огля­нись вокруг, оты­щи чело­ве­ка, более бес­по­мощ­но­го, чем ты, и сосре­до­точь­ся на его спа­се­нии. Тогда и твои лич­ные шан­сы на выжи­ва­ние рез­ко увеличатся.

Ситу­а­цию учи­те­ля луч­ше все­го пере­да­ет извест­ный анек­дот о выступ­ле­нии «мате­ма­тич­ки» на роди­тель­ском собра­нии: «Ваши дети крайне бес­тол­ко­вы! Один раз объ­яс­ни­ла тео­ре­му – не пони­ма­ют. Вто­рой раз объ­яс­ни­ла – без­ре­зуль­тат­но. Тре­тий раз объ­яс­ни­ла – уже и сама поня­ла, а они всё никак». Здесь, как и в слу­чае со спа­са­те­лем, дей­ству­ет похо­жее пра­ви­ло: луч­ший спо­соб что-то понять – попы­тать­ся объ­яс­нить это дру­го­му, менее иску­шен­но­му в нау­ках человеку.

Врач в стрем­ле­нии помочь паци­ен­ту накап­ли­ва­ет меди­цин­ские зна­ния, кото­рые когда-нибудь помо­гут и ему само­му. Кро­ме того, каж­дый из них – учи­тель, спа­са­тель и врач – может быть бла­го­да­рен сво­им под­опеч­ным уже за то, что те сво­и­ми нуж­да­ми сня­ли для него самый мучи­тель­ный из «веч­ных» вопро­сов: зачем я живу? Врач, спас­ший сво­е­го паци­ен­та, пони­ма­ет, что и сам спа­сен этим паци­ен­том от чего-то крайне нехорошего.

Свя­щен­ни­ки тоже мог­ли бы рас­ска­зать свою исто­рию в тему. Одна­жды девуш­ка при­шла к духов­ни­ку, отцу Дио­ни­сию, на испо­ведь. Целый сви­ток был испи­сан гре­ха­ми. И она со стра­хом и сты­дом чита­ла ему их. По окон­ча­нии испо­ве­ди девуш­ка от сты­да не сме­ла взгля­нуть на стар­ца. К ее удив­ле­нию, отец Дио­ни­сий после испо­ве­ди стал весе­ло ходить по ком­на­те, напе­вая что-то. Заме­тив ее изум­ле­ние, ста­рец ска­зал: «Когда чело­век искренне кает­ся, то бла­го­дать, полу­ча­е­мая им, пере­хо­дит к священнику».

Все­мо­гу­щий Бог, конеч­но, не нуж­да­ет­ся в помощ­ни­ках, и мог бы тво­рить Свои вели­кие дела в оди­ноч­ку. Но Он поз­во­ля­ет нам участ­во­вать в Его бла­го­де­я­них ради нас самих. Вот поче­му Гос­подь Мило­серд­ный ино­гда посы­ла­ет к нам тех нуж­да­ю­щих­ся, кото­рые при­хо­дят к Нему. Вот поче­му Он дает нам власть помо­гать им.

– Как ты дума­ешь, Луци­лий, зачем нужен чело­ве­ку друг? – спра­ши­вал сво­е­го уче­ни­ка рим­ский фило­соф Сенека.

– Это как посмот­реть, учи­тель. Эпи­кур, напри­мер, гово­рит: «Что­бы было кому уха­жи­вать за тобой в болез­ни, помо­гать в око­вах и в нужде».

– Нет, мой юный Луци­лий, не для это­го! Друг нужен для того, что­бы тебе само­му было за кем уха­жи­вать в болез­ни, кого выз­во­лять из-под вра­же­ской стра­жи. Для чего при­об­ре­таю я дру­га? Что­бы было за кого уме­реть, за кем пой­ти в изгна­нье, за чью жизнь бороть­ся и отдать жизнь. Пусть муд­ро­му никто, кро­ме него само­го, не нужен, он все-таки жела­ет иметь дру­га, хотя бы ради дея­тель­ной друж­бы, что­бы не оста­ва­лась празд­ной столь вели­кая добродетель.

Чистые сердцем

«Бла­жен­ны чистые серд­цем, ибо они Бога узрят».
Мф.5:8

Мил­ли­о­ны людей века­ми смот­ре­ли на этот мир, но зако­ны клас­си­че­ской меха­ни­ки в них сумел уви­деть толь­ко Нью­тон. Что ж, его зре­ние и ум были устро­е­ны ина­че, чем у про­чих? Нет. Такое важ­ное каче­ство гения как уме­ние видеть, или наблю­да­тель­ность, воз­ни­ка­ет от заин­те­ре­со­ван­но­сти пред­ме­том, осо­бо­го нерав­но­ду­шия к нему. Послед­нее же есть свой­ство серд­ца, а не ума. Воз­мож­но, пото­му Экзю­пе­ри неод­но­крат­но повто­рял: «Логи­ки сле­пы. Самое глав­ное – видит­ся серд­цем». Об этом речь пой­дет в гла­ве «Имя ГЕНИЯ».

Миротворцы

«Бла­жен­ны миро­твор­цы, ибо они будут наре­че­ны сына­ми Божиими».
Мф.5:9

Здесь важ­но понять две вещи: кто такие миро­твор­цы и поче­му им обе­ща­но не что иное, как сынов­ство Богу?

Есть два вза­и­мо­свя­зан­ных зна­че­ния сло­ва «мир»: про­ти­во­по­лож­ность хао­су и состо­я­ние, обрат­ное войне. Мiру тре­бу­ет­ся мир, бес­кон­фликт­ное суще­ство­ва­ние вели­ко­го мно­же­ства самых раз­ных эле­мен­тов. Вой­на меж­ду ними неиз­беж­но при­ве­дет уни­вер­сум в состо­я­ние хаоса.

Бог сотво­рил мир и про­дол­жа­ет под­дер­жи­вать его в состо­я­нии мира. В Еван­ге­лии от Иоан­на рас­ска­зы­ва­ет­ся о том, как Иисус у Овчей купе­ли исце­лил чело­ве­ка, стра­дав­ше­го от болез­ни трид­цать восемь лет. Иудеи усмот­ре­ли в этом нару­ше­ние зако­на о суб­бо­те. Отве­чая им, Хри­стос ска­зал: «Отец Мой доныне дела­ет, и Я делаю» (Ин.5:17). Гос­подь тру­дит­ся каж­дый день, вклю­чая суб­бо­ту, под­дер­жи­вая состо­я­ние все­лен­ной. Спа­си­тель под­черк­нул: Его слу­же­ние не свя­за­но и не огра­ни­че­но еврей­ским недо­по­ни­ма­ни­ем или иска­же­ни­ем Божьей исти­ны. Его ответ отсы­ла­ет нас к исто­рии Тво­ре­ния, как она запи­са­на в кни­ге Бытия (Быт.2:1-3).

Так, часто сре­ди людей тот, кто насле­ду­ет дело отца, усы­нов­ля­ет­ся ему. У вели­ко­го скри­пич­но­го масте­ра Нико­ло Ама­ти был сын Джи­ро­ла­мо. Он избрал свой путь в жиз­ни и отка­зал­ся про­дол­жать семей­ное дело. Зна­ме­ни­тую фаб­ри­ку при­шлось закрыть. Тогда сек­рет мастер­ства (кста­ти, не раз­га­дан­ный до сих пор) ста­ре­ю­щий мастер пере­дал двум чужим ему людям. Одно­го зва­ли Андреа Гвар­не­ри, дру­го­го Анто­нио Страдивари.

Впро­чем, в раз­го­во­ре о миро­твор­цах сле­ду­ет упо­мя­нуть о двух важ­ных вещах: о сми­рен­но­муд­рии и о цене добра, кото­рую при­хо­дит­ся пла­тить за воз­мож­ность его совершить.

Смиренномудрие

Исто­ри­ки рас­ска­зы­ва­ют, что, ока­зав­шись в Пари­же, Петр I посе­тил цер­ковь Сор­бон­ны. Раз­гля­ды­вая вели­че­ствен­ную гроб­ни­цу кар­ди­на­ла Рише­лье, царь вос­клик­нул: «О муж вели­кий! Я готов отдать тебе поло­ви­ну мое­го цар­ства, что­бы ты научил меня управ­лять дру­гой поло­ви­ной!» На кален­да­ре был май 1717 года. Само­дер­жец к тому вре­ме­ни пра­вил Рос­си­ей уже трид­цать пятый год.

Как постро­ить иде­аль­ное госу­дар­ство? Хотя это один из «веч­ных» фило­соф­ских вопро­сов, свой прак­ти­че­ский ответ на него при­хо­дит­ся искать любо­му руко­во­ди­те­лю. Мыс­ли­те­ли Запа­да и Восто­ка соста­ви­ли свод мно­го­чис­лен­ных пра­вил управ­ле­ния. Но все они ока­зы­ва­ют­ся бес­по­лез­ны­ми без тако­го лич­но­го каче­ства пра­ви­те­ля, как смиренномудрие.

В первую оче­редь, эта доб­ро­де­тель дает пра­ви­те­лю вер­ное пони­ма­ние при­ро­ды его вла­сти. Ина­че его неиз­беж­но пора­жа­ет так назы­ва­е­мое «безу­мие Ксерк­са». В 480 году до Р. Х. этот пер­сид­ский царь совер­шил неудач­ный поход в Гре­цию. Когда гото­ви­лось сра­же­ние при Саламине,

Ксеркс при­ка­зал устро­ить пон­тон­ный мост, что­бы ско­рее пере­бро­сить свои воин­ские силы к месту бит­вы. Но слу­чил­ся шторм и мост раз­ва­лил­ся. Разъ­ярен­ный царь при­ка­зал высечь море. Пер­сид­ские пала­чи, быв­шие при вой­ске, вышли на берег и ста­ли хле­стать цепя­ми мор­скую воду. Сми­ре­ние муд­ро­го пра­ви­те­ля спо­соб­но ему под­ска­зать, что его власть отли­ча­ет­ся от Боже­ствен­но­го все­мо­гу­ще­ства и чело­ве­че­ское рас­по­ря­же­ние совсем не похо­же на то Сло­во, Кото­рым сотво­рен мир. Лишь совсем без­дар­ный чинов­ник пола­га­ет, что может руко­во­дить по фор­му­ле: «я ска­зал – и ста­ло так».

Доб­ро­де­тель сми­рен­но­муд­рия удач­но вопло­ще­на в обра­зе Куту­зо­ва из зна­ме­ни­то­го рома­на Тол­сто­го: «Дол­го­лет­ним воен­ным опы­том он знал и стар­че­ским умом пони­мал, что руко­во­дить сот­ня­ми тысяч чело­век, борю­щих­ся с смер­тью, нель­зя одно­му чело­ве­ку, и знал, что реша­ют участь сра­же­нья не рас­по­ря­же­ния глав­но­ко­ман­ду­ю­ще­го, не место, на кото­ром сто­ят вой­ска, не коли­че­ство пушек и уби­тых людей, а та неуло­ви­мая сила, назы­ва­е­мая духом вой­ска, и он сле­дил за этою силой и руко­во­дил ею, насколь­ко это было в его власти».

Во вто­рую оче­редь, сми­рен­но­муд­рие дает пра­ви­те­лю пра­виль­ное пони­ма­ние его роли в мире. Часто неопыт­ный руко­во­ди­тель при­сту­па­ет к делу с мыс­лью: «До меня здесь все было орга­ни­зо­ва­но непра­виль­но. Сей­час я научу всех рабо­тать». Ему не при­хо­дит в голо­ву, что та соци­аль­ная реаль­ность, кото­рую он жела­ет пере­стра­и­вать по сво­е­му разу­ме­нию, явля­ет собой не про­стую без­душ­ную маши­ну, а слож­ный живой орга­низм, живу­щий по сво­им зако­нам. Его лег­ко раз­ру­шить, но невоз­мож­но зано­во создать одни­ми лишь адми­ни­стра­тив­ны­ми мера­ми. Извест­ный афон­ский монах Паи­сий Свя­то­го­рец рас­ска­зы­вал поучи­тель­ный слу­чай из соб­ствен­ной жизни:

«Когда я при­шел в кел­лию свя­то­го Ипа­тия в пустыне Кату­нак, то уви­дел в саду мно­го палок, воткну­тых в зем­лю тут и там. Я недо­уме­вал: для чего преды­ду­щий монах воткнул их так посре­ди сада? И решил наве­сти поря­док. Но как толь­ко я выдер­нул тре­тью пал­ку, из дыры выско­чи­ла змея. Ока­зы­ва­ет­ся пал­ка­ми были заткну­ты зме­и­ные норы! С того дня, куда бы я ни при­шел, я и гвоз­дя не изме­няю, пока не пой­му, для чего он здесь».

Наив­ный пра­ви­тель пыта­ет­ся скон­стру­и­ро­вать новую соци­аль­ную реаль­ность. Опыт­ный – береж­но редак­ти­ру­ет уже име­ю­щу­ю­ся, пони­мая, что дру­гой у него нет. Вот и князь Андрей Бол­кон­ский в извест­ном романе дает такую харак­те­ри­сти­ку Куту­зо­ву: «У него не будет ниче­го сво­е­го. Он ниче­го не при­ду­ма­ет, ниче­го не пред­при­мет… но он всё выслу­ша­ет, всё запом­нит, всё поста­вит на свое место, ниче­му полез­но­му не поме­ша­ет и ниче­го вред­но­го не поз­во­лит. Он пони­ма­ет, что есть что-то силь­нее и зна­чи­тель­нее его воли, – это неиз­беж­ный ход собы­тий, и он уме­ет видеть их, уме­ет пони­мать их зна­че­ние и, в виду это­го зна­че­ния, уме­ет отре­кать­ся от уча­стия в этих собы­ти­ях, от сво­ей лич­ной воли, направ­лен­ной на другое».

У Кон­фу­ция иде­ал сми­рен­но­муд­рия пра­ви­те­ля выра­жен очень похо­же, хотя и с восточ­ной зага­доч­но­стью: «Шунь управ­лял, не дей­ствуя. Как он это делал? Он ниче­го не делал дру­го­го, кро­ме как почти­тель­но сидел повер­нув­шись лицом к югу»[40].

Пет­ра Вели­ко­го при­ня­то воз­но­сить за то, что он лич­но участ­во­вал в стро­и­тель­стве кораб­лей. С тех пор при­мер царя-плот­ни­ка увлек мно­гих чинов­ни­ков, кото­рые дей­ству­ют по прин­ци­пу: хочешь, что­бы дело было сде­ла­но хоро­шо, – сде­лай его сам. Но такой под­ход уни­что­жа­ет саму идею управ­ле­ния. Навер­ное, имен­но поэто­му через трид­цать пять лет тру­дов на рус­ском пре­сто­ле царь и при­зна­вал­ся в сво­их неуда­чах у моги­лы кар­ди­на­ла Ришелье.

Кон­фу­ций уве­рен­но гово­рил о том, что за год может наве­сти в госу­дар­стве поря­док, а за три – при­ве­сти его к про­цве­та­нию. Для это­го про­сто не сле­ду­ет зани­мать­ся не сво­им делом. В самом деле, пра­ви­тель не ловит рыбу, не водит в ата­ку вои­нов, не учит детей гра­мо­те и не стро­ит дома. Един­ствен­ный реаль­ный ресурс, кото­рый у него есть, это власть. Ста­ло быть, глав­ное дело управ­ле­ния – разум­но рас­пре­де­лять ее: «Если тебя при­вле­кут к управ­ле­нию – в любом деле взыс­ки­вай и воз­вы­шай мужей достой­ных и низ­ла­гай недостойных».

В любом управ­ля­е­мом обще­стве мож­но наблю­дать инте­рес­ное явле­ние: чинов­ни­ки под­ра­жа­ют пер­во­му лицу. Часто дохо­дит до того, что ниже­сто­я­щие чины начи­на­ют раз­де­лять с началь­ни­ком его хоб­би и спор­тив­ные увле­че­ния, копи­ру­ют его мане­ру дер­жать­ся, оде­вать­ся и даже гово­рить. В резуль­та­те про­филь госу­да­ря тенью лежит на целой стране. В бесе­де с одним из сво­их юных уче­ни­ков Кон­фу­ций пред­ла­гал вос­поль­зо­вать­ся этой осо­бен­но­стью для того, что­бы иско­ре­нить кор­руп­цию и про­чие нестро­е­ния в госу­дар­стве: «Управ­лять – зна­чит, быть доб­ро­де­тель­ным. Если ты, управ­ляя, будешь бла­го­че­стив, то кто осме­лит­ся быть небла­го­че­сти­вым? Если ты не будешь алч­ным, то и люди даже за награ­ду воро­вать не ста­нут. Мораль бла­го­род­но­го мужа подоб­на вет­ру; мораль низ­ко­го чело­ве­ка подоб­на тра­ве: тра­ва накло­ня­ет­ся туда, куда дует ветер»[41].

Без сми­рен­но­муд­рия даже исклю­чи­тель­ные талан­ты пра­ви­те­ля при­во­дят как мини­мум к спор­ным резуль­та­там. Гран­ди­оз­ные пре­об­ра­зо­ва­ния Пет­ра Вели­ко­го до сих пор оце­ни­ва­ют­ся неод­но­знач­но. Вот и в ответ на его вос­тор­жен­ные сло­ва у гроб­ни­цы про­слав­лен­но­го кар­ди­на­ла в Сор­бонн­ской церк­ви кто-то ска­зал: «Вы дей­стви­тель­но гото­вы отдать Рише­лье поло­ви­ну сво­е­го цар­ства? Не сове­тую. Он быст­ро при­бе­рет к рукам и вто­рую половину».

Чело­век, лишен­ный сми­рен­но­муд­рия, не может быть миро­твор­цем. Его попыт­ки «наве­сти поря­док» точ­но опи­са­ны зна­ме­ни­тым отве­том «армян­ско­го радио»:

– Ска­жи­те, будет ли вой­на меж­ду НАТО и Совет­ским Союзом?

– Нет, вой­ны не будет, но нач­нет­ся такая борь­ба за мир, что кам­ня на камне не останется.

Цена добра

В Посла­нии апо­сто­ла Пав­ла к Рим­ля­нам есть инте­рес­ные сло­ва: «Ваша покор­ность вере всем извест­на; посе­му я раду­юсь за вас, но желаю, что­бы вы были муд­ры на доб­ро и про­сты на зло» (Рим.16:19). О какой муд­ро­сти идет речь? Раз­ве для осу­ществ­ле­ния добра нуж­но еще что-либо, кро­ме горя­че­го жела­ния его совершить?

Воз­мож­но, апо­стол предо­сте­ре­га­ет нас от под­дель­но­го добра, кото­ро­го в мире най­дет­ся гораз­до боль­ше, чем фаль­ши­вых денег. Так, напри­мер, суще­ству­ет прак­ти­ка бла­го­тво­ри­тель­но­сти с целью добить­ся осво­бож­де­ния от нало­гов. В неко­то­рых ресто­ра­нах име­ет­ся спе­ци­аль­ное пред­ло­же­ние: съе­дая осо­бый гам­бур­гер, цена кото­ро­го наме­рен­но завы­ше­на, вы жерт­ву­е­те неко­то­рую сум­му в фонд помо­щи детям. Мож­но ли с чистым серд­цем гово­рить здесь о доб­ре? Быть может, это ори­ги­наль­ная меди­цин­ская тех­но­ло­гия улуч­ше­ния пище­ва­ре­ния? Ведь еще от про­фес­со­ра Пре­об­ра­жен­ско­го из «Соба­чье­го серд­ца» извест­но, что настро­е­ние, с кото­рым чело­век при­ни­ма­ет пищу, вли­я­ет на его обмен­ные процессы.

Муд­рость, раз­ли­ча­ю­щая под­лин­ные и фаль­ши­вые вещи, долж­на бы нам под­ска­зать, что совер­шить доб­ро не то же самое, что сде­лать кому-то при­ят­но. Ина­че бан­щик или мас­са­жист ока­жет­ся доб­ро­де­тель­ней­шим из смерт­ных. Это не зна­чит ока­зать кому-то услу­гу. В этом слу­чае офи­ци­ант – пра­вед­ник. И даже при­не­сти поль­зу – не то же самое, что сде­лать доб­ро. Тогда разум­ные эго­и­сты, созда­ю­щие рабо­чие места в бед­ней­ших реги­о­нах с целью сокра­тить про­из­вод­ствен­ные издерж­ки, долж­ны почи­тать­ся наравне со святыми.

Сде­лать доб­ро не так про­сто, как помыс­лить его. В Еван­ге­лии от Мат­фея есть сло­ва Хри­ста, ука­зы­ва­ю­щие на то, что зло полу­ча­ет бытие очень лег­ко – чело­ве­ку доста­точ­но его захо­теть: «Вы слы­ша­ли, что ска­за­но древним: не пре­лю­бо­дей­ствуй. А Я гово­рю вам, что вся­кий, кто смот­рит на жен­щи­ну с вожде­ле­ни­ем, уже пре­лю­бо­дей­ство­вал с нею в серд­це сво­ем» (Мф.5:27-28). Но нигде не ска­за­но про­ти­во­по­лож­ное: «Тот, кто вос­хи­тил­ся подви­гом пра­вед­ни­ка, сам уже совер­шил подвиг». Для обре­те­ния бытия доб­ру, в отли­чие от зла, тре­бу­ет­ся жерт­ва: «И сел Иисус про­тив сокро­вищ­ни­цы и смот­рел, как народ кла­дет день­ги в сокро­вищ­ни­цу. Мно­гие бога­тые кла­ли мно­го. При­дя же, одна бед­ная вдо­ва поло­жи­ла две леп­ты, что состав­ля­ет кодрант. Подо­звав уче­ни­ков Сво­их, Иисус ска­зал им: истин­но гово­рю вам, что эта бед­ная вдо­ва поло­жи­ла боль­ше всех, клав­ших в сокро­вищ­ни­цу, ибо все кла­ли от избыт­ка сво­е­го, а она от ску­до­сти сво­ей поло­жи­ла всё, что име­ла, всё про­пи­та­ние свое» (Мк.12:41-44). Доб­ро не сбы­ва­ет­ся там, где нет осо­бой дра­ма­тур­ги­че­ской логи­ки люб­ви. Одно дело – снять с брю­ха излиш­ки жира, и совсем дру­гое – «поло­жить душу за дру­зей сво­их» (см. Ин.15:13). Отда­вая излиш­нее, мы не совер­ша­ем жерт­вы. Не слу­чай­но ука­за­но в Еван­ге­лии, что две леп­ты – это все про­пи­та­ние вдо­ви­цы. Отда­вая их, она откры­ва­ет себя стра­да­нию. Толь­ко такой ценой и сбы­ва­ет­ся в мире под­лин­ное добро.

Те мел­кие услу­ги, кото­рые мы при­выч­но обо­зна­ча­ем гром­ким име­нем добра, есть не что иное, как «при­об­ре­те­ние себе дру­зей путем непра­вед­ным». В Еван­ге­лии от Луки есть прит­ча о невер­ном упра­ви­те­ле, кото­ро­го гос­по­дин хотел отпра­вить в отстав­ку. Желая обес­пе­чить свое буду­щее, хит­рец зару­чил­ся рас­по­ло­же­ни­ем долж­ни­ков сво­е­го хозя­и­на, вер­нув им дол­го­вые рас­пис­ки. «При­об­ре­тай­те себе дру­зей богат­ством непра­вед­ным, – сове­ту­ет Хри­стос, – что­бы они, когда обни­ща­е­те, при­ня­ли вас в веч­ные оби­те­ли» (Лк.16:9).

Что бы ни отдал дру­зьям чело­век – кро­ме того, что избав­ля­ет его от боли и смер­ти, – он по-преж­не­му сле­ду­ет «путем непра­вед­ным», ибо воз­вра­ща­ет в мир то, что ему не при­над­ле­жит. Всё, чем рас­по­ла­га­ет чело­век, в том чис­ле его лич­ные силы и спо­соб­но­сти, есть дар от Бога. Отдать это – зна­чит, отдать не свое. Вполне сво­им чело­век может счи­тать лишь то, что уво­дит его от боли и смер­ти. Толь­ко отда­вая это, мож­но тво­рить насто­я­щее добро.

Сре­ди цини­ков рас­про­стра­нен афо­ризм: за зло рас­пла­чи­вать­ся не нуж­но – рас­пла­чи­вать­ся нуж­но за доб­ро. И в этом есть доля исти­ны: вер­ный при­знак того, что уда­лось сде­лать что-то хоро­шее, – если зло воз­му­ти­лось и обру­ши­ло на тебя удар. И наобо­рот: если у тебя в жиз­ни реши­тель­но все бла­го­по­луч­но, это подо­зри­тель­но. Поче­му диа­вол не меша­ет? Быть может, ты дав­но уже с ним заод­но, про­сто не подо­зре­ва­ешь об этом?

Зло, в отли­чие от добра, не испы­ты­ва­ет­ся стра­да­ни­ем пото­му, что оно заве­до­мо не может быть каче­ствен­ным. Так про­бу ста­вят на золо­то, а не на мешок с наво­зом. Зло совер­ша­ет­ся про­ще и мину­ет этап экзи­стен­ци­аль­ной оцен­ки, пото­му что кара­тов не име­ет. В кара­тах оце­ни­ва­ют брил­ли­ан­ты, стек­ло – при­ни­ма­ют на вес. Экзи­стен­ци­аль­ная оцен­ка добра – стра­да­ние, кото­рое ты готов за него пре­тер­петь. Поэто­му, если ты хочешь сде­лать доб­ро, то будь готов к тому, что его тща­тель­но оце­нят: на сколь­ко карат «тянет» твое добро?

Сто­ит вспом­нить о ран­не­хри­сти­ан­ских муче­ни­ках. Жития свя­тых сви­де­тель­ству­ют о том, что неко­то­рые из них наме­рен­но про­во­ци­ро­ва­ли языч­ни­ков и мусуль­ман в поис­ках муче­ни­че­ства. Зачем? Види­мо, им не хва­та­ло вир­ту­аль­но­го, умно­го хри­сти­ан­ства. Их кре­до: если уж за нас Хри­стос рас­пял­ся, нам ли не рас­пять­ся за Хри­ста? Эта вера тре­бо­ва­ла бытия для совер­шен­ства. Поэто­му они пуб­лич­но заяв­ля­ли о непри­зна­нии дру­гих богов и топ­та­ли турец­кие фес­ки в при­сут­ствии сул­та­на. Имея сокро­ви­ще, они жела­ли знать и являть его цен­ность в кара­тах боли. В про­ти­во­по­лож­ность им, мы, совре­мен­ные хри­сти­ане, в боль­шин­стве слу­ча­ев ищем ком­фор­та веры и забо­тим­ся о сво­их «рели­ги­оз­ных пра­вах», не заме­чая того, что уже вполне сво­бод­но усво­и­ли язык мира сего. Пом­ня о том, что доб­ро без боли не быва­ет, мы, по край­ней мере, сохра­ним одну хри­сти­ан­скую доб­ро­де­тель – трез­вость. Ведь как порой лег­ко обо­льща­ет­ся совесть при­выч­но исто­ча­е­мой улыб­кой и сми­рен­но потуп­лен­ны­ми взо­ра­ми. Как лег­ко сопри­чис­лить себя ко свя­тым, облег­чив от мело­чи кар­ман под­ле нищей ста­руш­ки. Какие чув­ства спо­со­бен вызвать бла­го­че­сти­вый раз­го­вор в кру­гу дру­зей с тво­е­го при­хо­да! Но исти­ну о нас спо­соб­на ска­зать лишь боль свер­ша­ю­ще­го­ся при нашем уча­стии добра – тра­гич­но­го и торжествующего.

Изгнанные правды ради: юродивые

«Бла­жен­ны изгнан­ные за прав­ду, ибо их есть Цар­ство Небесное».
Мф.5:10

Один из самых извест­ных уни­вер­си­тет­ских про­фес­со­ров, читая свои лек­ции по бого­сло­вию, не без иро­нии заме­чал, что такие поня­тия как «грех» или «бес» вызы­ва­ют сму­ще­ние обра­зо­ван­ной пуб­ли­ки, так что напря­мую, без куль­ту­ро­ло­ги­че­ских ого­во­рок, исполь­зо­вать их в серьез­ном раз­го­во­ре с интел­ли­гент­ны­ми людь­ми прак­ти­че­ски невоз­мож­но. И рас­ска­зы­вал сле­ду­ю­щий анек­дот: некий мис­си­о­нер, высту­пая с про­по­ве­дью в тех­ни­че­ском вузе, вынуж­ден был отве­чать на вопрос о том, как у чело­ве­ка впер­вые появ­ля­ет­ся мысль о пре­ступ­ле­нии. Пыта­ясь гово­рить с ауди­то­ри­ей на ее язы­ке, он сфор­му­ли­ро­вал такую фра­зу: «Мысль о пре­ступ­ле­нии чело­ве­ку теле­па­ти­че­ски транс­ли­ру­ет транс­цен­ден­таль­но-ноуме­наль­ное тота­ли­тар­но-пер­со­на­ли­зи­ро­ван­ное кос­ми­че­ское зло». Тут из-под кафед­ры высо­вы­ва­ет­ся голо­ва изум­лен­но­го беса: «Как ты меня назвал?»

Дело в том, что исти­на не боит­ся спо­ра. Исти­ну нель­зя уни­что­жить. Поэто­му мир открыл эффек­тив­ный спо­соб ее ути­ли­зи­ро­вать – как некий опас­ный радио­ак­тив­ный мате­ри­ал, кото­рый запа­и­ва­ют в непро­ни­ца­е­мый свин­цо­вый кон­тей­нер и зака­пы­ва­ют на отда­лен­ном пусты­ре. Сна­ча­ла исти­ны, добы­тые вели­ки­ми ума­ми в мучи­тель­ной борь­бе, ста­но­вят­ся при­выч­ны­ми и обы­ден­ны­ми. То, что было цен­ным для отцов, ста­но­вит­ся игруш­кой для детей, напо­до­бие дедо­вых меда­лей и орден­ских пла­нок. Люди при­вы­ка­ют отно­сить­ся к исти­нам как к чему-то само собою разу­ме­ю­ще­му­ся. Затем при­выч­ное ста­но­вит­ся баналь­ным и от него пыта­ют­ся отде­лать­ся посред­ством циниз­ма, иро­нии и кавы­чек. В конеч­ном ито­ге осме­ян­ная и ока­ри­ка­ту­рен­ная исти­на под видом фольк­ло­ра вооб­ще выво­дит­ся из дис­кур­сив­но­го поля. Доб­ро и зло начи­на­ют ассо­ци­и­ро­вать­ся исклю­чи­тель­но с избуш­кой на курьих нож­ках, а такие вещи как подвиг и пре­да­тель­ство без кавы­чек сохра­ня­ют­ся раз­ве что в дет­ском оби­хо­де – наравне с «баба­ем» и «доб­рой феей».

«Хри­сти­ане верят, что Иисус из Наза­ре­та, яко­бы одним сло­вом исце­ляв­ший боль­ных и яко­бы вос­кре­шав­ший мерт­вых, яко­бы и Сам вос­крес на тре­тий день после смер­ти». Толь­ко так, в сми­ри­тель­ной рубаш­ке кавы­чек, в окру­же­нии слов-сани­та­ров еван­гель­ская исти­на и может вой­ти в «про­све­щен­ное» собра­ние свет­ских людей.

Гор­де­ли­вый ум ока­зы­ва­ет­ся неспо­со­бен сде­лать исти­ну даже пред­ме­том кри­ти­ки. «Что есть исти­на?» (Ин.18:38) – иро­ни­че­ски вопро­ша­ет иудей­ский про­ку­ра­тор и, не дожи­да­ясь отве­та, про­хо­дит мимо Того, Кто Сам есть Исти­на и Жизнь.

Этот про­цесс чут­ко отоб­ра­жа­ет лите­ра­ту­ра. В пре­ди­сло­вии к сбор­ни­ку «Рус­ские цве­ты зла» В. Еро­фе­ев про­сле­жи­ва­ет пути оте­че­ствен­ной лите­ра­тур­ной тра­ди­ции, отме­чая, что в новый и новей­ший пери­од «раз­ру­ши­лась хоро­шо охра­няв­ша­я­ся в клас­си­че­ской лите­ра­ту­ре сте­на… меж­ду поло­жи­тель­ны­ми и отри­ца­тель­ны­ми геро­я­ми… Любое чув­ство, не тро­ну­тое злом, ста­вит­ся под сомне­ние. Идет заиг­ры­ва­ние со злом, мно­гие веду­щие писа­те­ли либо загля­ды­ва­ют­ся на зло, заво­ро­жен­ные его силой и худо­же­ствен­но­стью, либо ста­но­вят­ся его залож­ни­ка­ми… Кра­со­та сме­ня­ет­ся выра­зи­тель­ны­ми кар­ти­на­ми без­об­ра­зия. Раз­ви­ва­ет­ся эсте­ти­ка эпа­та­жа и шока, уси­ли­ва­ет­ся инте­рес к “гряз­но­му” сло­ву, мату как дето­на­то­ру тек­ста. Новая лите­ра­ту­ра колеб­лет­ся меж­ду “чер­ным” отча­я­ни­ем и вполне цинич­ным рав­но­ду­ши­ем. Сего­дня мы наблю­да­ем вполне зако­но­мер­ный итог: онто­ло­ги­че­ский рынок зла зато­ва­ри­ва­ет­ся, бокал до кра­ев напол­нил­ся чер­ной жид­ко­стью. Что дальше?»

Ответ на постав­лен­ный вопрос мож­но най­ти в исто­рии, зна­ю­щей нема­ло подоб­ных ситу­а­ций. Дошед­ший до послед­не­го пре­де­ла дека­данс может быть пре­одо­лен посред­ством наро­чи­то­го безу­мия. Юро­ди­вый, или, по кра­си­во­му поэ­ти­че­ско­му выра­же­нию Ната­льи Росто­вой, «чело­век обрат­ной пер­спек­ти­вы», взры­ва­ет мир эпа­ти­ру­ю­щим жестом, под­вер­гая пору­га­нию свя­щен­ные сим­во­лы акту­аль­ной куль­ту­ры и удив­ляя людей той серьез­но­стью, с кото­рой он гово­рит о несе­рьез­ных «ска­зоч­ных» вещах, сры­вая с них при­выч­ные кавычки.

«Не под­ни­му руки на бра­та мое­го», – гово­рят пер­вые рус­ские свя­тые Борис и Глеб. В куль­ту­ре фео­даль­ной раз­дроб­лен­но­сти «брат» – сино­ним сло­ву «кон­ку­рент». Это тот, из-за кого у тебя мень­ше зем­ли и вла­сти. Убить бра­та – все рав­но что побе­дить кон­ку­рен­та, дело достой­ное для насто­я­ще­го кня­зя, сви­де­тель­ство его сверх­че­ло­ве­че­ской нату­ры и при­выч­ный образ муже­ства. Свя­тые сло­ва Бори­са, впер­вые про­зву­чав в рус­ской куль­ту­ре, несо­мнен­но, каза­лись зага­доч­ным бре­дом юродивого.

Древ­не­гре­че­ский фило­соф Анти­сфен сове­то­вал афи­ня­нам при­нять поста­нов­ле­ние: «Счи­тать ослов коня­ми». Когда это сочли неле­по­стью, он заме­тил: «Ведь вы про­стым голо­со­ва­ни­ем дела­е­те из неве­же­ствен­ных людей – пол­ко­вод­цев». Когда его одна­жды хва­ли­ли дур­ные люди, он ска­зал: «Боюсь, не сде­лал ли я чего дурного?»

Уви­дев дом неко­е­го рас­пут­ни­ка с над­пи­сью: «Про­да­ет­ся», Дио­ген Синоп­ский заявил: «Я так и знал, что после столь­ких попо­ек ему нетруд­но изрыг­нуть сво­е­го вла­дель­ца». Когда один раз­врат­ный чинов­ник напи­сал у себя на две­рях: «Да не вни­дет сюда ничто дур­ное», Дио­ген спро­сил: «А как же вой­ти в дом само­му хозяину?»

Сим, каз­на­чей тира­на Дио­ни­сия, был отвра­ти­тель­ным чело­ве­ком. Одна­жды он с гор­до­стью пока­зы­вал фило­со­фу Ари­стип­пу свой новый дом. Огля­дев пыш­ные ком­на­ты с моза­ич­ны­ми пола­ми, Ари­стипп каш­ля­нул и сплю­нул в лицо хозя­и­ну, а в ответ на его ярость ска­зал: «Нигде не было более под­хо­дя­ще­го места».

Юрод­ство ока­зы­ва­ет­ся весь­ма дей­ствен­ным лекар­ством от тще­сла­вия. Лож­ная честь побуж­да­ет нас казать­ся перед людь­ми луч­ше, чем мы есть. Имен­но поэто­му рас­ска­зать о сво­ем гре­хе на испо­ве­ди ока­зы­ва­ет­ся труд­нее, чем его совер­шить. В этом слу­чае нам может помочь при­мер муд­ре­цов и свя­тых, испол­нив­ших сло­ва Хри­ста: «Когда ты будешь позван кем на брак, не садись на пер­вое место, что­бы не слу­чил­ся кто из зва­ных им почет­нее тебя, и звав­ший тебя и его, подой­дя, не ска­зал бы тебе: усту­пи ему место; и тогда со сты­дом дол­жен будешь занять послед­нее место. Но когда зван будешь, при­дя, садись на послед­нее место, что­бы звав­ший тебя, подой­дя, ска­зал: друг! пере­сядь выше; тогда будет тебе честь пред сидя­щи­ми с тобою, ибо вся­кий воз­вы­ша­ю­щий сам себя уни­жен будет, а уни­жа­ю­щий себя воз­вы­сит­ся» (Лк.14:8-11).

Мученики, исповедники

«Бла­жен­ны вы, когда будут поно­сить вас и гнать и вся­че­ски непра­вед­но зло­сло­вить за Меня.
Радуй­тесь и весе­ли­тесь, ибо вели­ка ваша награ­да на небесах».

Мф.5:11-12

Обви­не­ния и гоне­ния, оскорб­ле­ния, изде­ва­тель­ства и насмеш­ки. Кто из нас может ска­зать, что избе­жал все­го это­го в жиз­ни? Острое чув­ство оби­ды побуж­да­ет нас с осо­бым вооду­шев­ле­ни­ем вспо­ми­нать уте­ши­тель­ные сло­ва Хри­ста. Они так лег­ко воз­вра­ща­ют чело­ве­ку его рас­топ­тан­ное досто­ин­ство! Как быст­ро затя­ги­ва­ют­ся раны само­лю­бия, если про­лить на них баль­зам ожи­да­ния буду­щей сла­вы! Но часто, при­ме­ряя послед­нюю запо­ведь бла­жен­ства на себя, мы посту­па­ем как нар­ко­ма­ны, вору­ю­щие чужое лекарство.

В рецеп­те, кото­рый мы жела­ем счи­тать сво­им, ука­за­но чужое имя: бла­жен­ны­ми назва­ны толь­ко те, кого зло­сло­вят непра­вед­но; радо­вать­ся пред­ло­же­но тем, кто стра­да­ет из-за Хри­ста и Еван­ге­лия. Но поче­му мы так уве­ре­ны, что вся­кий раз наших гони­те­лей более все­го раз­дра­жа­ет имен­но кре­стик на нашей гру­ди? Или наши лич­ные гре­хи сами по себе не спо­соб­ны вызвать нега­тив­ную ответ­ную реакцию?

Про­ис­хож­де­ние евро­пей­ской мора­ли Ниц­ше объ­яс­нял, исхо­дя из инте­рес­но­го пси­хо­ло­ги­че­ско­го фено­ме­на, в самом суще­ство­ва­нии кото­ро­го нель­зя сомне­вать­ся. Для его обо­зна­че­ния фило­соф исполь­зо­вал фран­цуз­ское сло­во «ресен­ти­мент», не име­ю­щее пря­мых ана­ло­гов в дру­гих язы­ках. Бук­валь­но оно озна­ча­ет состо­я­ние бес­силь­ной зло­бы. Это спе­ци­фи­че­ская эмо­ци­о­наль­ная энер­гия, высво­бож­да­ю­ща­я­ся в тот момент, когда кто-то силь­ный, кото­ро­му невоз­мож­но ока­зать сопро­тив­ле­ние, раз­ру­ша­ет твое само­ува­же­ние. В этом слу­чае, гово­рит Ниц­ше, утра­чен­ное досто­ин­ство вос­ста­нав­ли­ва­ет­ся за счет пере­оцен­ки цен­но­стей. Так само­лю­бие муж­чи­ны, потер­пев­ше­го пора­же­ние от жен­щи­ны, нашеп­ты­ва­ет ему: «Ты не сла­бый. Ты про­сто доб­рый. Ты не можешь дать отпор вслед­ствие мораль­ных при­чин, ведь нехо­ро­шо бить жен­щи­ну. Оставь ее. Она про­сто стер­ва». «Так из нуж­ды дела­ют доб­ро­де­тель», – резю­ми­ру­ет фило­соф. Из рав­но­ду­шия евну­ха рож­да­ет­ся иде­ал воз­дер­жа­ния; бес­си­лие, кото­рое не воз­да­ет, назы­ва­ет­ся доб­ро­той, трус­ли­вая под­лость – сми­ре­ни­ем, под­чи­не­ние тем, кого нена­ви­дят, – послу­ша­ни­ем. Неуме­ние ото­мстить за себя назы­ва­ет­ся неже­ла­ни­ем мстить, может быть, даже про­ще­ни­ем («ибо они не веда­ют, что тво­рят, – толь­ко мы веда­ем, что они творят!»).

«Не выно­шу боль­ше это­го! – вопи­ет Ниц­ше. – Сквер­ный воз­дух! Эта мастер­ская, где фаб­ри­ку­ют иде­а­лы, – мне кажет­ся, она вся про­во­ня­лась ложью!» Увы! Не полу­ча­ет­ся совсем отка­зать безум­но­му фило­со­фу в прав­до­по­до­бии. Появ­ле­ние в мире «Анти­хри­сти­а­ни­на» – это совсем не то же самое, что и при­ше­ствие анти­хри­ста. Эта хула направ­ле­на не про­тив Хри­ста и Еван­ге­лия. Мы дей­стви­тель­но частень­ко при­кры­ва­ем соб­ствен­ный срам фиго­вым лист­ком доб­ро­де­те­ли. И в этот раз нас зло­сло­вят ради нас самих, ибо под­лин­ная доб­ро­де­тель не быва­ет вынужденной.

Пере­би­рая в памя­ти фраг­мен­ты Свя­щен­ной исто­рии, нетруд­но заме­тить, что Бог с само­го нача­ла при­звал чело­ве­ка к сво­бо­де поступ­ка. Сто­ит заду­мать­ся: зачем Тво­рец поса­дил в раю дре­во позна­ния добра и зла, запре­тив при этом вку­шать его пло­ды? Зачем Он сде­лал эти пло­ды таки­ми лег­ко­до­ступ­ны­ми? Ведь забо­та роди­те­лей о малы­ше, начи­на­ю­щем осва­и­вать мир в пре­де­лах соб­ствен­но­го дома, застав­ля­ет их закле­и­вать элек­три­че­ские розет­ки и оби­вать тка­нью ост­рые углы. Оче­вид­но, забо­та Бога о чело­ве­ке ино­го рода. Адам при­зван пре­бы­вать с Созда­те­лем по соб­ствен­ной воле, а не при­нуж­ден жить в раю про­сто пото­му, что ему неку­да идти. Но Бог вез­де­сущ и Его вла­де­ния не име­ют физи­че­ских гра­ниц: «Куда скро­юсь от взо­ра Тво­е­го? И от лица Тво­е­го куда убе­гу?» (см. Пс.138:7). Имен­но пото­му появ­ля­ет­ся пер­вый завет, вир­ту­аль­ная гра­ни­ца рая. Откры­вая доступ к дре­ву с запрет­ны­ми пло­да­ми, Бог слов­но гово­рит этим жестом: ты сво­бо­ден. Поку­да хра­нишь Наш дого­вор, ты пре­бы­ва­ешь со Мной; нарушь его – и будешь суще­ство­вать сам по себе. О сво­бо­де добра гово­рит и прит­ча о пше­ни­це и пле­ве­лах. «Цар­ство Небес­ное подоб­но чело­ве­ку, посе­яв­ше­му доб­рое семя на поле сво­ем; когда же люди спа­ли, при­шел враг его и посе­ял меж­ду пше­ни­цею пле­ве­лы и ушел; когда взо­шла зелень и пока­зал­ся плод, тогда яви­лись и пле­ве­лы. При­дя же, рабы домо­вла­ды­ки ска­за­ли ему: гос­по­дин! не доб­рое ли семя сеял ты на поле тво­ем? отку­да же на нем пле­ве­лы? …Хочешь ли, мы пой­дем, выбе­рем их? Но он ска­зал: нет, – что­бы, выби­рая пле­ве­лы, вы не выдер­га­ли вме­сте с ними пше­ни­цы, оставь­те рас­ти вме­сте то и дру­гое до жат­вы» (Мф.13:24-30). Если уни­что­жить иску­ше­ние как объ­ек­тив­ную воз­мож­ность скло­нить­ся ко злу, то и доб­ро­де­тель будет сто­ить не боль­ше, чем рав­но­ду­шие к жен­щи­нам евну­ха или дрях­ло­го старика.

Зачем воз­нес­ся на небо вос­крес­ший Хри­стос, оста­вив в недо­уме­нии отно­си­тель­но веры новые поко­ле­ния людей? Сколь­ких сомне­ний и зла мы мог­ли бы избе­жать, еже­днев­но наблю­дая Его по теле­ви­зо­ру в вечер­них ново­стях! Но, вспо­ми­ная дре­во позна­ния и прит­чу о невы­дер­ну­тых пле­ве­лах, пони­ма­ем: вера име­ет смысл и может быть подви­гом толь­ко там, где оста­ет­ся место сомнению.

Агнец совсем не то же самое, что овца, кото­рую ведут на закла­ние силой. Уви­дев страж­ни­ков, апо­стол Петр выхва­тил меч, наме­ре­ва­ясь защи­щать сво­е­го Учи­те­ля до кон­ца. «Тогда гово­рит ему Иисус: воз­вра­ти меч твой в его место, ибо все, взяв­шие меч, мечом погиб­нут; или дума­ешь, что Я не могу теперь умо­лить Отца Мое­го, и Он пред­ста­вит Мне более, неже­ли две­на­дцать леги­о­нов Анге­лов? как же сбу­дут­ся Писа­ния, что так долж­но быть?» (Мф.26:52-54). Это важ­ный момент: толь­ко Тот и может при­не­сти Себя в жерт­ву, Кто не явля­ет­ся жерт­вой обстоятельств.

Нетруд­но заме­тить, что и запо­ведь о вто­рой щеке, вызы­ва­ю­щая наи­боль­шее недо­уме­ние, обра­ще­на к исклю­чи­тель­но силь­но­му чело­ве­ку. Ведь толь­ко он может отверг­нуть ее или испол­нить. Сла­бо­го сра­зу отхле­щут по обе­им щекам, не спра­ши­вая разрешения.

Так что доб­ро­де­тель, воз­ник­шая из нуж­ды, фаль­ши­ва. И аллер­гию зача­стую про­во­ци­ру­ет отнюдь не Исти­на, а Ее кари­ка­тур­ный образ. Не все­гда нас нена­ви­дят за то, что мы хри­сти­ане. Ино­гда это слу­ча­ет­ся пото­му, что мы недо­ста­точ­но хри­сти­ане. И зача­стую ярость кри­ти­ков вызы­ва­ет не наша вера, а наше ску­до­умие. Как часто из-за наших гре­хов хулит­ся имя Хри­сто­во, в то вре­мя как наше само­лю­бие гово­рит нам, что все обсто­ит ров­но наобо­рот: мы тер­пим гоне­ния из-за Него! Но счи­тать лич­ных вра­гов бого­про­тив­ни­ка­ми и есть мак­си­маль­ное про­яв­ле­ние эффек­та ресен­ти­мен­та. В дей­стви­тель­но­сти, толь­ко тогда чело­век и может постра­дать ради Хри­ста и Еван­ге­лия, когда миру боль­ше не в чем будет его упрекнуть.

ДУХОВНАЯ ЖИЗНЬ

Искусство маленьких шагов

«Гос­по­ди, я про­шу не о чуде­сах и не о мира­жах, а о силе каж­до­го дня. Научи меня искус­ству малень­ких шагов». Это сло­ва молит­вы Анту­а­на де Сент-Экзю­пе­ри. Попу­ляр­ный про­фес­сор-бого­слов мог бы с ним согла­сить­ся: «Духов­ная жизнь это не про­сто бла­го­че­стие, молит­ва, подвиг или отре­чен­ность от мира. Это стро­гая упо­ря­до­чен­ность в раз­ви­тии, осо­бая после­до­ва­тель­ность в при­об­ре­те­нии доб­ро­де­те­лей, зако­но­мер­ность в дости­же­ни­ях и созер­ца­ни­ях»[42].

О чем-то подоб­ном гово­рит еван­гель­ская прит­ча о деся­ти девах, кото­рые под вечер вышли навстре­чу Жени­ху. Пяте­ро из них, будучи муд­ры­ми, взя­ли с собой запас мас­ла. Жених мед­лил до полу­но­чи, так что к момен­ту встре­чи их све­тиль­ни­ки про­дол­жа­ли гореть, тогда как у нера­зум­ных дев погас­ли. Пыта­ясь испра­вить дело и запра­вить свои све­тиль­ни­ки, эти несчаст­ные потра­ти­ли вре­мя и опоз­да­ли к брач­но­му пиру (см. Мф.25:1-12).

Прит­ча Хри­ста выра­зи­тель­но пере­да­ет лич­ную дра­му всех тех, кто ждал, но не дождал­ся; выдох­ся слиш­ком рано; сошел с дистан­ции, не достиг­нув фини­ша. Одна­ко она ниче­го не гово­рит о том, как избе­жать подоб­ной уча­сти. Как воз­мож­но под­ра­жать разум­ным девам? Отче­го про­па­да­ет вдох­но­ве­ние и осты­ва­ет вера?

Извест­ны три вида зла, охла­жда­ю­щие любовь и отго­ня­ю­щие бла­го­дать: небре­же­ние, неве­же­ство и отсут­ствие дерзновения.

Ана­ли­зи­руя гене­а­ло­гию гре­ха, отцы-аске­ты при­хо­ди­ли к выво­ду, что тяже­лое без­за­ко­ние свер­ша­ет­ся не вдруг, но име­ет свою предыс­то­рию и все­гда начи­на­ет­ся с небре­же­ния к мело­чам духов­ной жиз­ни. Фари­сей­ское вни­ма­ние к дета­лям рели­ги­оз­но­го зако­на может вызвать усмеш­ку, одна­ко, оно не все­гда явля­ет­ся бес­смыс­лен­ной формальностью.

В 1982 году кри­ми­на­ли­сты Джеймс Уил­сон и Джордж Кел­линг пред­ста­ви­ли науч­но­му сооб­ще­ству «тео­рию раз­би­тых окон». Суть ее тако­ва: если кто-то раз­бил стек­ло в доме и никто не вста­вил новое, то вско­ре ни одно­го цело­го окна в этом доме не оста­нет­ся. А потом побли­зо­сти нач­нут про­ис­хо­дить пре­ступ­ле­ния. Дирек­тор нью-йорк­ско­го мет­ро Дэвид Ганн, взяв­ший эту тео­рию на воору­же­ние, при­ка­зал закра­ши­вать граф­фи­ти на ваго­нах сво­их поез­дов после каж­до­го при­бы­тия соста­ва на конеч­ную стан­цию. «Мето­дич­но мы про­хо­ди­ли марш­рут за марш­ру­том. Состав за соста­вом. Каж­дый вагон, каж­дый Божий день. Для нас это было как рели­ги­оз­ное дей­ство», – рас­ска­зы­вал он поз­же. В резуль­та­те пре­ступ­ность в под­зем­ке сни­зи­лась на 75%.

То, что кри­ми­на­ли­сты и социо­ло­ги в кон­це XX века назва­ли «тео­ри­ей раз­би­тых окон», в хри­сти­ан­ской аске­ти­ке извест­но как кон­цеп­ция «мел­ко­го гре­ха», кото­рый про­кла­ды­ва­ет путь гре­ху смерт­но­му. Как сред­ство борь­бы с этим явле­ни­ем в Церк­ви суще­ству­ет Таин­ство Испо­ве­ди и прак­ти­ка еже­днев­но­го молит­вен­но­го пра­ви­ла. Пер­вое поз­во­ля­ет регу­ляр­но менять «раз­би­тые окна» сво­ей души и пока­я­ни­ем очи­щать ее от «граф­фи­ти» стра­стей; вто­рое опре­де­ля­ет гра­ни­цу есте­ствен­ной лени, пола­га­ет пре­дел допу­сти­мо­го отступ­ле­ния, уста­нав­ли­ва­ет некий мини­мум духов­ной жизни.

Подоб­ная педан­тич­ность более чем оправ­дан­на: в духов­ной жиз­ни не быва­ет мело­чей. Как гово­рит в Еван­ге­лии Спа­си­тель, «вер­ный в малом и во мно­гом верен, а невер­ный в малом неве­рен и во мно­гом» (Лк.16:10).

Вто­рой про­тив­ник вдох­но­ве­ния и бла­го­да­ти – неве­же­ство. Хра­мо­вая служ­ба может ока­зать­ся для чело­ве­ка тягост­ной повин­но­стью, пото­му что ее тек­сты пред­став­ля­ют­ся непо­нят­ны­ми и туман­ны­ми. Кто-то видит при­чи­ну это­го в арха­ич­но­сти цер­ков­но­сла­вян­ско­го язы­ка. Но про­бле­ма состо­ит в дру­гом. Молит­вы и пес­но­пе­ния – это слож­ная поэ­зия, насы­щен­ная раз­но­об­раз­ны­ми фигу­ра­ми умол­ча­ния. Слу­шая анек­дот, чело­век может про­сто не пони­мать язы­ка, на кото­ром тот рас­ска­зан, а может и не улав­ли­вать заклю­чен­но­го в нем юмо­ра. То же с поэ­зи­ей молитв: непо­ни­ма­ние тон­ко­го наме­ка, аллю­зий, реми­нис­цен­ций в тек­сте нель­зя вос­пол­нить ника­ким пере­во­дом. А сами сти­хи, как и анек­до­ты, толь­ко стра­да­ют от объяснений.

Види­мо, для того что­бы пони­мать тон­кую и силь­ную поэ­зию цер­ков­ных пес­но­пе­ний, нуж­но, не ленясь, позна­вать Свя­щен­ную исто­рию, к кото­рой они отсы­ла­ют. Тому, кто не смот­рел кино­кар­тин Фел­ли­ни, про­гул­ка по Риму пока­жет­ся прес­ной. Испан­ская лест­ни­ца, фон­тан Тре­ви для тако­го чело­ве­ка будут тож­де­ствен­ны сами себе и ни о чем не рас­ска­жут. Тому, кто не читал нобе­лев­ско­го рома­на Сен­ке­ви­ча, Коли­зей пред­ста­нет боль­шим ста­ди­о­ном – ничто не коль­нет серд­це, не отзо­вет­ся тра­ги­че­ским эхом. Что уви­дит неве­же­ствен­ный турист, гуляя по древ­ней Аппи­е­вой доро­ге? Ули­цу, стес­нен­ную камен­ны­ми сте­на­ми; пыль­ный при­го­род; запол­нен­ную авто­мо­би­ля­ми мосто­вую без вся­ких при­зна­ков тро­туа­ра. А меж тем Веч­ный город мол­ча­ли­во рас­ска­зы­ва­ет мно­же­ство вели­ких исто­рий. Но со сле­за­ми по его ули­цам может прой­ти лишь палом­ник, то есть, тот, кто зара­нее зна­ет свер­шив­шу­ю­ся здесь тра­ге­дию. Остро­та наме­ка доступ­на лишь тому, кому уже извест­на подо­пле­ка дела. И серд­це забьет­ся силь­нее, если пом­нишь ответ на вопрос «камо гря­де­ши, Гос­по­ди?», начер­тан­ный на стене непри­мет­ной часов­ни близ Капен­ских ворот. Неве­же­ство все­гда обо­ра­чи­ва­ет­ся рав­но­ду­ши­ем, за кото­рым сле­ду­ет вар­вар­ство. Неспо­соб­ность почув­ство­вать поэ­зию улиц – вот то страш­ное зло, кото­рое рука­ми пра­ви­те­лей пре­вра­ти­ло Моск­ву Тол­сто­го, Гиля­ров­ско­го и Бул­га­ко­ва в холод­ные зер­ка­ла небо­скре­бов и тор­го­вых цен­тров. Воз­мож­но, когда-нибудь власт­ное неве­же­ство сде­ла­ет то же и с Римом, и со всей цер­ков­ной культурой.

Когда кто-то спро­сил фило­со­фа Ари­стип­па, чем ста­нет луч­ше его сын, полу­чив обра­зо­ва­ние, муд­рец ска­зал: «По край­ней мере тем, что не будет сидеть в теат­ре, как камень на камне».

Нуж­но усерд­но позна­вать Свя­щен­ную исто­рию. Толь­ко тогда даже в обы­ден­ных молит­вах мощ­но зазву­чит поэ­зия свя­тых. Как «не насы­тит­ся око зре­ни­ем» (Екл.1:8) так не уто­мит­ся чело­век обще­ни­ем с Веч­ной Истиной.

Тре­тье зло, охла­жда­ю­щее веру, – отсут­ствие дерз­но­ве­ния, боязнь реши­тель­но­го поступ­ка, укло­не­ние от сво­ей мис­сии. В жиз­ни совре­мен­ни­ка зача­стую нет собы­тия более зна­чи­мо­го, чем исход фут­боль­но­го мат­ча или теле­транс­ля­ции оче­ред­ной Олим­пи­а­ды. Молит­ва его будет без­душ­ной, пото­му как у него отсут­ству­ет дей­стви­тель­но вес­кий повод обра­тить­ся к Твор­цу неба и зем­ли. Когда-то фило­соф Ниц­ше пред­ска­зал появ­ле­ние «послед­не­го чело­ве­ка», кото­ро­го бла­го­ра­зу­мие отлу­чит от жиз­ни и пре­вра­тит в ее зри­те­ля: «Горе! При­бли­жа­ет­ся вре­мя, когда чело­век не пустит более стре­лы тос­ки сво­ей выше чело­ве­ка и тети­ва лука его разу­чит­ся дро­жать! Горе! При­бли­жа­ет­ся вре­мя, когда чело­век не родит боль­ше звез­ды. Горе! При­бли­жа­ет­ся вре­мя само­го пре­зрен­но­го чело­ве­ка, кото­рый уже не может пре­зи­рать само­го себя»[43].

Страх Божий

Попу­ляр­ный про­фес­сор Мос­ков­ской духов­ной ака­де­мии неиз­мен­но предо­сте­ре­гал сво­их слу­ша­те­лей – буду­щих свя­щен­ни­ков – от одной нехо­ро­шей про­фес­си­о­наль­ной чер­ты – при­вы­ка­ния к свя­тыне. «Зна­е­те, как отли­чить семи­на­ри­ста-пер­во­курс­ни­ка от бака­лав­ра и маги­стра бого­сло­вия? – спра­ши­вал он. – Сту­дент пер­во­го кур­са, про­хо­дя мимо ико­ны, кре­стит­ся и кла­ня­ет­ся. Сту­дент чет­вер­то­го кур­са, про­хо­дя мимо ико­ны, кре­стит­ся, но уже не кла­ня­ет­ся. И нако­нец, сту­дент пято­го кур­са, про­хо­дя мимо ико­ны, и не кре­стит­ся, и не кла­ня­ет­ся». В каче­стве поло­жи­тель­но­го при­ме­ра этот про­фес­сор ука­зы­вал на одну из сво­их духов­ных доче­рей – жен­щи­ну, кото­рая, будучи заму­жем мно­го лет, каж­дое утро про­сы­па­лась рань­ше сво­е­го супру­га, а вече­ром засы­па­ла поз­же него пото­му, что боя­лась пред­стать перед ним с нена­кра­шен­ны­ми глазами.

И дей­стви­тель­но, часто при­хо­дит­ся слы­шать, как супру­ги «со ста­жем» жалу­ют­ся на охла­жде­ние былых чувств, на уста­лость друг от дру­га. Порой дохо­дит до того, что они как буд­то даже сты­дят­ся самих вос­по­ми­на­ний о юно­ше­ском горе­нии сер­дец и о безум­ствах, кото­рые дела­ли неко­гда друг для дру­га. В свя­щен­ни­че­ской сре­де иной раз захо­дят раз­го­во­ры о «про­фес­си­о­наль­ном выго­ра­нии», о ску­ке во вре­мя бого­слу­же­ния. Так что предо­сте­ре­же­ние про­фес­со­ра и при­мер его духов­ной доче­ри ока­зы­ва­ют­ся весь­ма кста­ти: подоб­ный страх – это неис­ся­ка­е­мая моло­дость отно­ше­ний, имму­ни­тет от про­фес­си­о­наль­ной болез­ни уста­ло­сти и «выго­ра­ния».

«Есть осо­бая про­ба на золо­те хри­сти­ан­ства, по кото­рой его нико­гда ни с чем не спу­та­ешь и по кото­рой все­гда мож­но отде­лить от него вся­кое не истин­но хри­сти­ан­ское уче­ние, в част­но­сти, сек­тант­ство, – писал извест­ный фило­соф Сер­гей Фудель. – Этой золо­той про­бой явля­ет­ся страх Божий».

И дей­стви­тель­но, любовь – это все­гда пре­дель­но серьез­ное отно­ше­ние к тому, кого любишь. По-насто­я­ще­му люби­мо­го чело­ве­ка невоз­мож­но пред­ста­вить в смеш­ном или неле­пом виде, не полу­ча­ет­ся нари­со­вать на него кари­ка­ту­ру. И пото­му страх Божий явля­ет­ся необ­хо­ди­мым ком­по­нен­том под­лин­ной веры. Там, где его нет, неиз­мен­но появ­ля­ет­ся при­тор­ный при­вкус сектантства.

Досто­ев­ский одна­жды задал­ся вопро­сом: каким был бы Хри­стос, если бы Он не был Богом? И создал худо­же­ствен­ный образ кня­зя Мыш­ки­на, без­услов­но поло­жи­тель­но­го чело­ве­ка. Нель­зя не при­знать за этим геро­ем неко­то­ро­го оба­я­ния, но все же он добр без силы: спа­сти он нико­го не смог, как ни ста­рал­ся. Наобо­рот, обе жен­щи­ны, любив­шие его, кон­чи­ли пло­хо. Или возь­мем дру­гой образ – Иешуа Га Ноц­ри из «Масте­ра и Мар­га­ри­ты»: не доб­рый, а ско­рее, без­обид­ный; не свя­той, а наив­ный. Если смот­реть на Хри­ста без стра­ха Божия, то вме­сто еван­гель­ско­го, побе­див­ше­го мир Спа­си­те­ля, мы непре­мен­но уви­дим одно­го из этих персонажей.

Совре­мен­ный про­те­стант­ский мир при­ду­мал новый, моло­деж­ный образ Иису­са. Эта­кий «кореш с рай­о­на», «руба­ха-парень», с кото­рым нескуч­но про­во­дить вре­мя. Вот при­мер сек­тант­ских пес­но­пе­ний о Хри­сте: «Он любит меня, Его люб­лю я, чудес­ная друж­ба с Ним у меня; все­гда и вез­де мне с Ним хоро­шо…» Меж­ду тем, люди, кото­рых Сам Спа­си­тель назы­вал дру­зья­ми, отно­си­лись к Нему ина­че. Никто из апо­сто­лов не напи­сал в посла­нии, что он «друг Иису­са Хри­ста». Под­пи­сы­ва­лись так: «Петр, раб Иису­са Хри­ста», «Павел, раб Иису­са Хри­ста». И даже люби­мый уче­ник – Иоанн, про­зван­ный впо­след­ствии Бого­сло­вом, – уви­дев Учи­те­ля во сла­ве, «пал к ногам Его, как мерт­вый» (Откр.1:17). Хри­сти­ан­ство без стра­ха Божия момен­таль­но ста­но­вит­ся розо­вым и сла­ща­вым, как эст­рад­ные песен­ки про любовь. И сло­веч­ко «Божень­ка» коро­бит чело­ве­ка, обла­да­ю­ще­го хотя бы мини­маль­ным вкусом.

По уче­нию отцов Церк­ви, есть два вида стра­ха Божия: один – ново­на­чаль­ный и дру­гой – совер­шен­ный. Пер­вый страх – это страх поте­рять за свои гре­хи свое веч­ное сча­стье. Дру­гой страх – совер­шен­ный – сопря­жен с самой любо­вью. Это бла­го­го­ве­ние, убе­ре­га­ю­щее душу от небре­же­ния перед Богом.

«При­знак пер­во­го стра­ха есть нена­ви­деть грех и гне­вать­ся на него, как гне­ва­ет­ся на зве­ря угры­зен­ный им», – гово­рил пре­по­доб­ный Петр Дамас­кин.

Рас­смот­рим, к при­ме­ру, гомо­фо­бию, с кото­рой актив­но борет­ся либе­раль­ный мир. Это один из дей­ству­ю­щих внут­ри муж­ско­го сооб­ще­ства есте­ствен­ных меха­низ­мов защи­ты от зла. Куль­ту­ра антич­но­го мира одно­знач­но сви­де­тель­ству­ет: про­ти­во­есте­ствен­ное вле­че­ние муж­чин друг к дру­гу в боль­шин­стве слу­ча­ев не обу­слов­ле­но их врож­ден­ны­ми каче­ства­ми. Под­рост­ку в опре­де­лен­ный пери­од мучи­тель­но инте­ре­сен любой сек­су­аль­ный опыт. И от неза­кон­ных прак­тик его удер­жи­ва­ет толь­ко гомо­фо­бия. Он боит­ся, что его не пой­мут «реаль­ные паца­ны» во дво­ре, что к его име­ни навсе­гда при­кле­ит­ся позор­ное про­зви­ще. Этот страх перед постыд­ным гре­хом и нена­висть к нему есть одно из про­яв­ле­ний Божи­его страха.

Рас­ска­зы­вая о жиз­ни и быте спар­тан­цев, Миха­ил Гас­па­ров отме­чал, что их ста­рей­ши­ны не толь­ко не боро­лись с «пред­рас­суд­ка­ми», но, наобо­рот, наме­рен­но куль­ти­ви­ро­ва­ли раз­лич­ные «фобии». Так, напри­мер, суще­ство­вал обы­чай допья­на поить раба и водить его меж­ду сто­ла­ми юно­шей во вре­мя обе­да. Так у буду­щих вои­нов царя Лео­ни­да алко­голь с дет­ства ассо­ци­и­ро­вал­ся с самы­ми отвра­ти­тель­ны­ми кар­ти­на­ми. И о пьян­стве сре­ди спар­тан­цев никто нико­гда не слышал.

Худо­же­ствен­ная лите­ра­ту­ра гово­рит о том, что сре­ди рус­ских офи­це­ров куль­ти­ви­ро­ва­лась фобия по отно­ше­нию к тру­со­сти и воров­ству. Ина­че не объ­яс­нить упо­ми­на­е­мые в клас­си­че­ских про­из­ве­де­ни­ях полу­ле­галь­ные дуэ­ли чести и слу­чаи само­убийств в резуль­та­те открыв­шей­ся рас­тра­ты казен­ных денег.

Пер­вый страх Божий – это отвра­ще­ние ко гре­ху и гнев про­тив него. Это здо­ро­вый рефлекс души, оттал­ки­ва­ю­щей от себя болез­не­твор­ные «бак­те­рии», – нечто подоб­ное чиху. «Пер­вый страх любовь совер­шен­ная изго­ня­ет вон из души, ее стя­жав­шей, – гово­рил свя­той Мак­сим Испо­вед­ник, – а вто­рой… она все­гда име­ет сопря­жен­ным с собою».

Вто­рой, совер­шен­ный страх Божий, – это страх, харак­тер­ный для всех счаст­ли­вых влюб­лен­ных. «Насто­я­щая любовь страш­на, – писал Юрий Виз­бор в сво­ей зна­ме­ни­той пове­сти “Зав­трак с видом на Эль­брус”. – Страш­на так же, как страш­ны все насто­я­щие цен­но­сти жиз­ни: мать, дети, спо­соб­ность видеть, спо­соб­ность мыс­лить – сло­вом, все то, что мож­но по-насто­я­ще­му поте­рять». И пото­му на каж­дой Литур­гии напо­ми­на­ни­ем всем нам зву­чат очень важ­ные сло­ва: «Со стра­хом Божи­им и верою приступите!»

Искушение

Чте­ние Еван­ге­лия мож­но срав­нить с вос­хож­де­ни­ем на Эве­рест: изда­ле­ка бело­снеж­ные вер­ши­ны вызы­ва­ют вос­хи­ще­ние, но по мере при­бли­же­ния к ним непри­вык­ший чело­век начи­на­ет испы­ты­вать нарас­та­ю­щую тре­во­гу и дис­ком­форт. Тому, кто слы­шал о Хри­сте кра­ем уха, Его уче­ние кажет­ся роман­ти­че­ским рас­ска­зом о сво­бо­де, люб­ви и все­про­ще­нии. Но тот, кто чест­но попы­та­ет­ся постро­ить по Еван­ге­лию свою жизнь, ско­ро убе­дит­ся: этот «марш­рут» отно­сит­ся к выс­шей кате­го­рии слож­но­сти. В сло­вах Спа­си­те­ля мож­но встре­тить такие исти­ны, при­нять кото­рые ока­зы­ва­ет­ся крайне трудно.

В рабо­те под назва­ни­ем «Сумер­ки идо­лов» Ниц­ше писал: «Неко­гда из-за глу­по­сти, заклю­ча­ю­щей­ся в стра­сти, объ­яв­ля­ли вой­ну самой стра­сти: дава­ли клят­ву уни­что­жить ее… Самая зна­ме­ни­тая фор­му­ла на этот счёт нахо­дит­ся в Новом Заве­те: “если око твоё соблаз­ня­ет тебя, вырви его” – к сча­стью, ни один хри­сти­а­нин не посту­па­ет по это­му пред­пи­са­нию… Цер­ковь побеж­да­ет страсть выре­зы­ва­ни­ем во всех смыс­лах: ее прак­ти­ка, ее “лече­ние” есть кастрация».

Логи­ка немец­ко­го фило­со­фа про­ста: хри­сти­ан­ское уче­ние враж­деб­но жиз­ни, но его носи­те­ли про­дол­жа­ют жить, ибо они лицемеры.

В дей­стви­тель­но­сти, все гораз­до слож­нее. Быть может, Ниц­ше не знал это­го, но сло­ва «вырви и отбрось от себя» бук­валь­но испол­ня­ли те, кто вхо­дил в сек­ту скоп­цов, осно­ван­ную Кон­дра­ти­ем Сели­ва­но­вым в XVIII веке. И вот какое дело: прак­ти­ка имен­но этой сек­ты пока­за­ла, что так назы­ва­е­мая «пер­вая печать», или оскоп­ле­ние, не при­во­дит к под­лин­но­му цело­муд­рию. Чело­век, лишен­ный физи­че­ской воз­мож­но­сти блу­дить лич­но, очень ско­ро убеж­да­ет­ся в том, что мож­но раз­жи­гать­ся, наблю­дая за тем, как это дела­ют дру­гие. И вот уже глаз – совсем дру­гая часть тела – ста­но­вит­ся при­чи­ной все того же соблаз­на. Его, конеч­но, тоже мож­но уда­лить, но и это не отни­мет воз­мож­но­сти гре­шить, пре­да­ва­ясь сла­до­страст­ным фан­та­зи­ям и воспоминаниям.

Пер­вы­ми слу­ша­те­ля­ми Нагор­ной про­по­ве­ди были жите­ли древ­не­го Изра­и­ля, то есть, рели­ги­оз­но про­све­щен­ные люди, кото­рым был зна­ком опыт воз­дер­жа­ния. А пото­му, слу­шая о «гла­зе и руке», соблаз­ня­ю­щих чело­ве­ка, они пре­крас­но пони­ма­ли, что при­чи­ну соблаз­на сле­ду­ет искать совсем не в теле. Может быть, «соблаз­ня­ю­щим гла­зом» алле­го­ри­че­ски назы­ва­ет­ся душа? Но душу невоз­мож­но вырвать и отбро­сить от себя. Кро­ме того, без души затруд­ни­тель­но вой­ти и в Цар­ство Небес­ное. Так о чем все-таки гово­рит Христос?

Тому, кто изу­чал эко­но­ми­че­скую тео­рию, извест­но два латин­ских тер­ми­на: «инфля­ция» и «деваль­ва­ция». По сути, оба сло­ва с раз­ных сто­рон опи­сы­ва­ют один и тот же про­цесс обес­це­ни­ва­ния денег. В куль­ту­ре вре­мя от вре­ме­ни тоже про­ис­хо­дит подоб­ное обес­це­ни­ва­ние – толь­ко вме­сто денег деваль­ви­ру­ют­ся чело­ве­че­ские поступ­ки. Если какой-либо грех ста­но­вит­ся мас­со­вым и рас­про­стра­нен­ным, то в гла­зах людей он «теря­ет вес», начи­на­ет вос­при­ни­мать­ся как без­обид­ная шалость. Как и в эко­но­ми­ке, деваль­ва­ция здесь может быть скры­той или офи­ци­аль­ной. В послед­нем слу­чае грех допус­ка­ет­ся уже на уровне тра­ди­ции или закона.

Чело­век дей­стви­тель­но спо­со­бен убе­дить себя в том, что грех – это не страш­но. Лож­ная куль­ту­ра помо­га­ет нам забыть­ся. Одна­ко опти­мизм стра­у­са не спо­соб­ству­ет выжи­ва­нию и не содей­ству­ет спа­се­нию. Поэто­му в Еван­ге­лии появ­ля­ют­ся суро­вые сло­ва: «Если глаз твой соблаз­ня­ет тебя, вырви его: луч­ше тебе с одним гла­зом вой­ти в Цар­ствие Божие, неже­ли с дву­мя гла­за­ми быть ввер­же­ну в геен­ну огнен­ную» (Мк.9:47). Здесь Спа­си­тель ука­зы­ва­ет нам на под­лин­ную, а не спе­ку­ля­тив­ную цену гре­ха. Он слов­но гово­рит лег­ко­мыс­лен­ным людям: «Не обма­ны­вай­тесь: грех – это ката­стро­фа. Мир устро­ен так, что луч­ше лишить­ся гла­за или руки, чем под­дать­ся искушению».

В жити­ях свя­тых есть рас­сказ о Зое, девуш­ке «без ком­плек­сов», кото­рая жила в кон­це IV века в Кес­са­рии. Одна­жды она пиро­ва­ла с при­я­те­ля­ми. Речь зашла о хри­сти­а­нах. Меж­ду про­чим вспом­ни­ли мона­ха Мар­ти­ни­а­на, под­ви­за­ю­ще­го­ся непо­да­ле­ку в пале­стин­ской пустыне. «А что, он, долж­но быть, очень стар, этот ваш Мар­ти­ни­ан?» – спро­си­ла Зоя. «Какое там! Ему нет еще соро­ка лет!» – отве­чал кто-то. «Хоти­те пари? Я низ­ло­жу ваше­го подвиж­ни­ка!» – сме­ясь, пред­ло­жи­ла Зоя.

Ночью под видом стран­ни­цы девуш­ка при­шла к Мар­ти­ни­а­ну, про­ся ноч­ле­га. Монах впу­стил ее, так как пого­да была ненаст­ная. Под утро гостья пере­оде­лась в доро­гую одеж­ду и при­сту­пи­ла к испол­не­нию сво­е­го пла­на. Посмот­рев на нее, Мар­ти­ни­ан вышел из кел­лии, зажег костер и встал босы­ми нога­ми на пыла­ю­щие угли. Какое-то вре­мя он тер­пел мол­ча, но потом не выдер­жал и закри­чал: «Труд­но тебе, Мар­ти­ни­ан, тер­петь этот вре­мен­ный огонь, как же ты будешь тер­петь веч­ный огонь, при­го­тов­лен­ный тебе диа­во­лом?» Этот вопль потряс Зою до глу­би­ны души. Она рас­ка­я­лась и поз­же уда­ли­лась в мона­стырь в Вифлееме.

Исце­лив­шись от ожо­гов, свя­той Мар­ти­ни­ан посе­лил­ся на необи­та­е­мом ска­ли­стом ост­ро­ве, где его изред­ка наве­щал друг-кора­бель­щик. Одна­жды во вре­мя силь­ной бури непо­да­ле­ку от ост­ро­ва раз­бил­ся корабль и вол­ны выбро­си­ли на берег деви­цу. Свя­той Мар­ти­ни­ан помог ей выбрать­ся на ост­ров. «Оста­вай­ся здесь. Вот хлеб и вода, а через два меся­ца при­е­дет кора­бель­щик», – с эти­ми сло­ва­ми Мар­ти­ни­ан бро­сил­ся в море и поплыл прочь.

Для того что­бы про­чув­ство­вать страх подвиж­ни­ка перед гре­хом, кото­рый мно­гие из нас совер­ша­ют лег­ко и при­выч­но, сто­ит отчет­ли­во пред­ста­вить себе этот эпи­зод: чело­век гово­рит со спа­сен­ной им жен­щи­ной, затем про­сто пово­ра­чи­ва­ет­ся и ухо­дит в бушу­ю­щую пучи­ну – как мы, попро­щав­шись с при­я­те­лем, спус­ка­ем­ся в метро.

«Луч­ше уме­реть, чем согре­шить». Так оце­ни­ва­ли грех свя­тые. Сред­не­ве­ко­вый чело­век боял­ся Бога боль­ше, чем кня­зя. Совре­мен­ник, наобо­рот, пола­га­ет­ся уже на соци­аль­ные силы и вла­сти, имен­но их счи­тая под­лин­ной реаль­но­стью. Зло в пред­став­ле­нии гума­ни­ста – это не более чем вред ближ­не­му. «А пото­му, – счи­та­ет он, – я могу делать все, что мне угод­но, до тех пор, пока это не меша­ет дру­гим». Само поня­тие «грех» в гума­ни­сти­че­ском мире кажет­ся арха­ич­ным и пере­ста­ет что-либо обо­зна­чать; место «пока­я­ния» в лек­си­коне зани­ма­ет «изви­не­ние» или «воз­ме­ще­ние ущерба».

В этом мире живет и Цер­ковь. Чело­век, вхо­дя­щий в нее, зада­ет­ся вопро­сом: «Осво­бо­дил­ся ли я от мира? Как узнать, стал ли я вполне хри­сти­а­ни­ном?» Узнать это про­ще, чем кажет­ся: мир сам еже­днев­но дает нам не один повод решить этот вопрос со всей опре­де­лен­но­стью. Он и сей­час вкрад­чи­во вопро­ша­ет из глу­би­ны сво­их удо­воль­ствий: «Что тебе луч­ше – уме­реть или согрешить?»

Промысл Божий

Жил на све­те некий тиран. При нем неот­луч­но нахо­дил­ся его друг фило­соф, кото­рый на всё, что бы ни слу­чи­лось, гово­рил: «Это хоро­шо!» Одна­жды они вме­сте отпра­ви­лись на охо­ту. Фило­соф заме­тил зай­ца, кото­рый пока­зал­ся за спи­ной дру­га, натя­нул тети­ву лука и… слу­чай­но отстре­лил тира­ну ухо. «Не сер­дись, царь. Это хоро­шо», – по обык­но­ве­нию ска­зал фило­соф. «Нет, фило­соф, это нехо­ро­шо!» – отве­чал взбе­шен­ный царь и велел бро­сить нелов­ко­го стрел­ка в темницу.

Про­шел год. Тиран высту­пил с вой­ском про­тив вар­ва­ров, но про­иг­рал бит­ву и попал в плен. Сна­ча­ла вар­ва­ры хоте­ли при­не­сти царя в жерт­ву сво­им богам, но потом уви­де­ли, что у него не хва­та­ет одно­го уха. Ущерб­ный чело­век не годил­ся для жерт­во­при­но­ше­ния и плен­ни­ка отпу­сти­ли за выкуп.

Вер­нув­шись на роди­ну, он пове­лел выпу­стить из тем­ни­цы фило­со­фа. «Бла­го­да­ря тебе я выжил, – ска­зал царь. – Про­сти меня!» Фило­соф отве­тил: «Я слу­чай­но отстре­лил тебе ухо, и это было хоро­шо, ибо ина­че вар­ва­ры при­нес­ли бы тебя в жерт­ву. Ты бро­сил меня в тем­ни­цу, и это было тоже хоро­шо, ина­че бы я отпра­вил­ся на бой с вар­ва­ра­ми вме­сте с тобой. А ведь у меня-то уши целы!»

Эта прит­ча была люби­мой у исто­ри­че­ски реаль­но­го фило­со­фа по име­ни Пир­рон. «Смот­ри­те, – любил повто­рять он, – вот забо­лев­ший ребе­нок, кото­ро­му дают горь­кое лекар­ство. Он скор­бит и пла­чет, почи­тая себя несчаст­ным, ибо не зна­ет, что в лекар­стве его бла­го. Но и взрос­лый порой стре­мит­ся к вред­но­му для себя и сопро­тив­ля­ет­ся полез­но­му, пола­гая, что зна­ет доб­ро и зло. Муд­рец же ниче­го не жела­ет и ни от чего не укло­ня­ет­ся. Ибо все, что про­ис­хо­дит с нами в жиз­ни, лишь пере­мен­ная в фор­му­ле, зна­че­ние кото­рой мож­но уста­но­вить толь­ко после того, как фор­му­ла допи­са­на до конца».

«Нам не дано преду­га­дать, как сло­во наше отзо­вет­ся». Эта фра­за Тют­че­ва мог­ла бы стать очень точ­ным эпи­гра­фом к жиз­не­опи­са­нию Пир­ро­на. Этот муд­рец жил в пол­ном соот­вет­ствии со сво­и­ми прин­ци­па­ми. Он все­гда пере­хо­дил ули­цу, даже не посмот­рев по сто­ро­нам, пола­гая, что он не в состо­я­нии знать, какое собы­тие в его жиз­ни пой­дет ему на поль­зу, а какое повре­дит. В резуль­та­те его часто пере­ез­жа­ла теле­га. Он ниче­го не желал и ни от чего не устра­нял­ся, а пото­му не испы­ты­вал ни стра­ха, ни огор­че­ния. Не стра­дал он от несбыв­ших­ся ожи­да­ний и не опа­сал­ся гря­ду­ще­го, как про­стые смерт­ные. Муд­рец испы­ты­вал к жиз­ни толь­ко одно по-насто­я­ще­му силь­ное чув­ство – любопытство.

В сво­ей кни­ге «Несвя­тые свя­тые» епи­скоп Тихон (Шев­ку­нов) рас­ска­зал об уди­ви­тель­ном чело­ве­ке – рус­ском епи­ско­пе за гра­ни­цей Васи­лии (Родзян­ко), кото­рый руко­вод­ство­вал­ся в жиз­ни прин­ци­пом Пир­ро­на. Ему тоже было хоро­шо зна­ко­мо и понят­но пир­ро­но­во любопытство.

«Раз за разом я видел, – пишет отец Тихон, – как вла­ды­ка Васи­лий, с какой-то осо­бой готов­но­стью и с пред­вку­ше­ни­ем откры­тия чего-то очень важ­но­го для него, в бук­валь­ном смыс­ле отда­ет себя в послу­ша­ние каж­до­му, кто обра­ща­ет­ся к нему». И такое его отно­ше­ние к жиз­ни при­во­ди­ло к уди­ви­тель­ным событиям.

Как-то летом, в нача­ле девя­но­стых, в один из при­ез­дов епи­ско­па Васи­лия в Моск­ву, к нему при­шел моло­дой свя­щен­ник и пред­ло­жил вла­ды­ке послу­жить у него на при­хо­де. Ни важ­ные дела в сто­ли­це, ни то обсто­я­тель­ство, что храм неиз­вест­но­го ему свя­щен­ни­ка рас­по­ла­гал­ся за шесть­сот кило­мет­ров от Моск­вы, не оста­но­ви­ли епи­ско­па. Вер­ный сво­е­му пра­ви­лу, он немед­лен­но согла­сил­ся и через неко­то­рое вре­мя уже тряс­ся в машине по глу­хой доро­ге на пути к зате­рян­ной в костром­ских лесах деревушке.

Неожи­дан­но маши­на оста­но­ви­лась. На доро­ге бук­валь­но несколь­ко минут назад про­изо­шла ава­рия – гру­зо­вик на всей ско­ро­сти столк­нул­ся с мото­цик­лом. На зем­ле в пыли лежал мерт­вый муж­чи­на. Над ним в оце­пе­не­нии сто­ял юно­ша. Рядом курил пону­рый води­тель гру­зо­ви­ка. Моло­день­кий мото­цик­лист, зажав в руках шлем, пла­кал – погиб­ший был его отцом. Вла­ды­ка подо­шел и обнял моло­до­го чело­ве­ка за пле­чи: «Я свя­щен­ник. Если ваш отец был веру­ю­щим, я могу совер­шить нуж­ные для его души сей­час молит­вы». – «Да, да! – под­хва­тил моло­дой чело­век. – Он был веру­ю­щим! Сде­лай­те, пожа­луй­ста, всё что надо! Отец был пра­во­слав­ным. Прав­да, он нико­гда не ходил в цер­ковь – все церк­ви вокруг посно­си­ли… Но он все­гда гово­рил, что у него есть духов­ник!» Из маши­ны уже нес­ли свя­щен­ни­че­ские обла­че­ния. Вла­ды­ка не удер­жал­ся и осто­рож­но спро­сил моло­до­го чело­ве­ка: «Как же так полу­чи­лось, что ваш отец не бывал в церк­ви, а имел духов­ни­ка?» – «Да, так полу­чи­лось, – отве­чал юно­ша. – Отец мно­го лет слу­шал рели­ги­оз­ные пере­да­чи из-за гра­ни­цы. Их вел какой-то епи­скоп Васи­лий Родзян­ко. Это­го батюш­ку папа и назы­вал сво­им духов­ни­ком. Хоть сам нико­гда в жиз­ни его не видел». Вла­ды­ка запла­кал и опу­стил­ся на коле­ни перед сво­им умер­шим духов­ным сыном.

Како­ва веро­ят­ность такой встре­чи? В жиз­ни епи­ско­па Васи­лия было вели­кое мно­же­ство подоб­ных уди­ви­тель­ных «сов­па­де­ний». Очень часто он, сле­дуя сво­е­му прин­ци­пу, ока­зы­вал­ся там, где совер­ша­лось таин­ствен­ное и вели­кое дело. При­чем ста­но­вил­ся не про­сто сви­де­те­лем это­го дела, но его участником.

Оба муд­ре­ца – Пир­рон и епи­скоп Васи­лий – с любо­пыт­ством всмат­ри­ва­лись в свою жизнь. И это оправ­да­но тем, что их судь­бы, в отли­чие от про­стых судеб мил­ли­о­нов людей, были по-насто­я­ще­му инте­рес­ны. Но поче­му? Поче­му жизнь одних ста­но­вит­ся пред­ме­том твор­че­ско­го вдох­но­ве­ния био­гра­фов, писа­те­лей и худож­ни­ков, а судь­ба дру­гих совер­шен­но зауряд­на? Оче­вид­но, тот, кто пыта­ет­ся стать вели­ким чело­ве­ком по сво­е­му пла­ну, кто наив­но руко­вод­ству­ет­ся прин­ци­пом «твоя судь­ба – в тво­их руках», тер­пит пора­же­ние. И наобо­рот, чело­век, кото­рый сми­рен­но живет по прин­ци­пу «делай что дол­жен, и будь что будет», под­хва­ты­ва­ет­ся и увле­ка­ет­ся мощ­ной силой, управ­ля­ю­щей миро­вой историей.

«Посте­пен­но я стал дога­ды­вать­ся, – пишет епи­скоп Тихон, – что через это сми­рен­ное послу­ша­ние вла­ды­ка Васи­лий научил­ся чут­ко слы­шать и пости­гать волю Божию. От это­го вся его жизнь ста­но­ви­лась таин­ствен­ной, но посто­ян­ной и совер­шен­но реаль­ной бесе­дой с Богом, позна­ни­ем Про­мыс­ла Божи­его, где Бог гово­рит с чело­ве­ком не сло­ва­ми, а обсто­я­тель­ства­ми жизни».

Сми­рен­ный чело­век, усерд­но испол­ня­ю­щий свое при­зва­ние, непре­мен­но ста­но­вит­ся ору­ди­ем Божи­им в нашем мире. Соб­ствен­но, об этом и пыта­ют­ся рас­ска­зать нам жития свя­тых. Хоро­ший худож­ник не пыта­ет­ся изоб­ра­зить то, что и без него мож­но уви­деть, – лес, реку или море. Сезанн не ябло­ки рисо­вал – он ябло­ка­ми хотел изоб­ра­зить нечто недо­ступ­ное взо­ру и откры­тое лишь уму. Так и под­лин­ным пред­ме­том жития свя­то­го явля­ет­ся не сам свя­той, а таин­ствен­ный и тра­ги­че­ский Про­мысл Божий.

Последнее наказание

Древ­не­гре­че­ский фило­соф Сократ утвер­ждал: «Чело­век посту­па­ет дур­но исклю­чи­тель­но по незна­нию. Ведь каж­дый из нас стре­мит­ся к бла­гу и никто не жела­ет зла само­му себе». Без­за­ко­ние совер­ша­ет­ся там, где не зна­ют о его послед­стви­ях. Так, сла­бый шах­ма­тист, делая один неваж­ный ход за дру­гим, сам умень­ша­ет веро­ят­ность побе­ды и по соб­ствен­ной воле идет к пора­же­нию. Но едва ли это дела­ет­ся нароч­но, ведь каж­дый игрок стре­мит­ся выиг­рать. Оста­ет­ся пред­по­ло­жить, что про­иг­рав­ший про­сто «не ведал, что тво­рил», не умея доста­точ­но ясно уви­деть пер­спек­ти­вы совер­шен­но­го им хода.

Чело­век, пре­сту­па­ю­щий обще­ствен­ный или рели­ги­оз­ный закон, как пра­ви­ло, все­рьез наде­ет­ся избе­жать нака­за­ния. Но эта надеж­да порож­де­на неве­же­ством. Дей­стви­тель­но, мож­но лов­ко «спря­тать кон­цы в воду» и скрыть пре­ступ­ле­ние от обще­ства. Мож­но пере­хит­рить или под­ку­пить сле­до­ва­те­ля. Мож­но не верить в рай и ад или, упо­вая на мило­сер­дие Бога, наде­ять­ся на то, что Он в кон­це кон­цов про­стит «недо­стой­но­го раба Сво­е­го». Но соци­аль­ные и соте­рио­ло­ги­че­ские послед­ствия гре­ха – это еще дале­ко не всё. Каж­дое пре­ступ­ле­ние вле­чет тре­тье, послед­нее нака­за­ние, свер­ша­ю­ще­е­ся в самом чело­ве­ке. И, в отли­чие от пер­вых двух, оно все­гда неотвратимо.

В роман­ти­че­ской лите­ра­ту­ре есть попу­ляр­ный сюжет о кон­трак­те чело­ве­ка с диа­во­лом. У Гете Мефи­сто­фель посту­па­ет в рас­по­ря­же­ние док­то­ра Фау­ста, за что послед­ний рас­пла­чи­ва­ет­ся сво­ей душой. Ария Ква­зи­мо­до из попу­ляр­но­го мюзик­ла «Собор Париж­ской Бого­ма­те­ри» тоже про­ни­за­на наив­ной меч­той о подоб­ной сдел­ке – рефре­ном здесь про­хо­дят стро­ки, завер­ша­ю­щие каж­дую строфу:

И после смер­ти мне не обре­сти покой,
Я душу дья­во­лу про­дам за ночь с тобой.

Безу­мие влюб­лен­но­го оче­вид­но. Ведь душа, от кото­рой он так лег­ко готов отка­зать­ся, это имен­но та струк­ту­ра, что порож­да­ет все жела­ния, в том чис­ле, и жела­ние обла­дать Эсме­раль­дой. Отка­зав­шись от души, Ква­зи­мо­до авто­ма­ти­че­ски лишил­ся бы люб­ви и сде­лал­ся бы рав­но­ду­шен к той, ради кото­рой, соб­ствен­но, он все и зате­ял. Несчаст­ный гор­бун не при­об­рел бы ниче­го, кро­ме еще одно­го посто­рон­не­го чело­ве­ка, до кото­ро­го ему нет ров­ным сче­том ника­ко­го дела.

Ред­ко кто в здра­вом уме зате­ва­ет зло ради него само­го. В боль­шин­стве слу­ча­ев мы руко­вод­ству­ем­ся прин­ци­пом «цель оправ­ды­ва­ет сред­ства», пре­сту­пая закон для поль­зы рево­лю­ции, ради семьи и детей, во имя исклю­чи­тель­ной люб­ви или тор­же­ства спра­вед­ли­во­сти. Но грех есть грех. Без­за­ко­ние, даже про­ду­ман­ное до мело­чей, оправ­дан­ное с пози­ций рис­ка и мора­ли, все­гда име­ет суще­ствен­ную ошиб­ку в рас­че­те. В азар­те пого­ни за той или иной целью мы обыч­но упус­ка­ем из виду реак­цию соб­ствен­ной души на те сред­ства, что соби­ра­ем­ся исполь­зо­вать. В резуль­та­те это­го про­сче­та уже на под­хо­де к завет­ной цели утра­чи­ва­ем к ней инте­рес, ибо ране­ная пре­ступ­ле­ни­ем душа теря­ет силу жела­ния, а зна­чит, и радость обла­да­ния ста­но­вит­ся нам недоступна.

Пуш­кин худо­же­ствен­но досто­вер­но изоб­ра­зил эту ловуш­ку в «Сцене из Фауста»:

На жерт­ву при­хо­ти моей
Гля­жу, упив­шись наслажденьем,
С неодо­ли­мым отвращеньем:
Так без­рас­чет­ный дуралей,
Вот­ще решась на злое дело,
Заре­зав нище­го в лесу,
Бра­нит обо­дран­ное тело;
Так на про­даж­ную красу,
Насы­тясь ею торопливо,
Раз­врат косит­ся боязливо…

Воз­мож­но, лич­ный опыт подоб­но­го разо­ча­ро­ва­ния в мимо­лет­ных рома­нах при­вел и само­го поэта к мыс­ли о браке.

Дра­ма­тур­ги­че­ское осмыс­ле­ние послед­не­го нака­за­ния дано в зна­ме­ни­том романе Досто­ев­ско­го. Нетруд­но заме­тить, что Рас­коль­ни­ков уби­ва­ет ста­ру­ху-про­цент­щи­цу в основ­ном с целью гра­бе­жа. Идея о раз­де­ле­нии людей на геро­ев исто­рии и ее ста­ти­стов – все­го лишь мораль­ное обос­но­ва­ние пре­ступ­но­го замыс­ла. Она ста­но­вит­ся ката­ли­за­то­ром пре­ступ­ле­ния в тот день, когда Рас­коль­ни­ков полу­ча­ет пись­мо от мате­ри с изве­сти­ем о помолв­ке его сест­ры с Лужи­ным. Подоб­ный слу­чай бра­ка Андре Моруа назы­вал «уза­ко­нен­ной про­сти­ту­ци­ей». Жених богат, но репу­та­ция рас­пут­ни­ка меша­ет ему занять над­ле­жа­щее поло­же­ние в обще­стве. Семья нуж­на ему как сред­ство попра­вить имидж. Неве­ста пони­ма­ет это и зара­нее испы­ты­ва­ет к буду­ще­му супру­гу одно отвра­ще­ние, всту­пая в брак глав­ным обра­зом ради денег. Хоро­шо зная люби­мую сест­ру, Рас­коль­ни­ков не сомне­ва­ет­ся: «уза­ко­нен­ная про­сти­ту­ция» совер­ша­ет­ся в дан­ном слу­чае ради него, Роди­о­на, «что­бы судь­бу его обес­пе­чить», и оскорб­лен­ное муж­ское само­лю­бие отвер­га­ет подоб­ную жерт­ву: «Не бывать это­му бра­ку, пока я жив, и к чер­ту гос­по­ди­на Лужи­на!» Но как разо­рвать помолв­ку? Нуж­но устра­нить бед­ность семьи как основ­ную при­чи­ну меза­льян­са. И Рас­коль­ни­ков берет­ся за топор – ради горя­чо люби­мых сест­ры и матери.

Но удар убий­цы рико­ше­том воз­вра­ща­ет­ся к нему само­му. Рас­коль­ни­ков с ужа­сом заме­ча­ет в себе стран­ную мета­мор­фо­зу: те, кого он так силь­но любил еще вче­ра, сего­дня уже нена­вист­ны. Вот они, сест­ра и мать, после дол­гой раз­лу­ки появ­ля­ют­ся в его камор­ке. «Радост­ный, вос­тор­жен­ный крик встре­тил появ­ле­ние Рас­коль­ни­ко­ва. Обе [жен­щи­ны] бро­си­лись к нему. Но он сто­ял как мерт­вый…»: «Сту­пай­те домой… Не мучь­те меня». В даль­ней­шем Рас­коль­ни­ков про­дол­жа­ет избе­гать сво­их жен­щин. Цен­но­сти, захва­чен­ные в доме уби­той ста­ру­хи, так и не ста­ли осно­вой мате­ри­аль­но­го бла­го­по­лу­чия семьи. Убий­ца не смог дове­сти дело до кон­ца, вне­зап­но лишив­шись глав­но­го моти­ва: сест­ра и мать в одно­ча­сье сде­ла­лись ему чужими.

Пре­ступ­ни­ка обли­чить не смог­ли. Сту­дент сам донес на себя и отпра­вил­ся на катор­гу в дале­кую Сибирь, в основ­ном, для того, что­бы навсе­гда устра­нить­ся от люби­мых когда-то людей.

Так все мы, с готов­но­стью согла­ша­ясь на грех, несем послед­нее нака­за­ние, забыв предо­сте­ре­же­ние Рас­пя­то­го за нас Бога: «Какая поль­за чело­ве­ку, если он при­об­ре­тет весь мир, а душе сво­ей повре­дит? или какой выкуп даст чело­век за душу свою?» (Мф.16:26).

Законы

«Тош­но­та». Так назы­ва­ет­ся одно из про­из­ве­де­ний Жан-Поля Сарт­ра, фран­цуз­ско­го фило­со­фа XX века. Имен­но этим сло­вом мыс­ли­тель опре­де­лял миро­ощу­ще­ние совре­мен­но­го чело­ве­ка, види­мо, имея в виду, что голо­во­кру­же­ние и тош­но­та – обыч­ные симп­то­мы утра­ты ори­ен­та­ции в пространстве.

И дей­стви­тель­но, чело­век Антич­но­сти, Сред­не­ве­ко­вья, Воз­рож­де­ния и Ново­го вре­ме­ни руко­вод­ство­вал­ся в жиз­ни чет­ко очер­чен­ной кар­ти­ной мира. И даже совер­шая роко­вые ошиб­ки, по край­ней мере, делал это уве­рен­но, сле­дуя пусть лож­ной, но яркой путе­вод­ной звез­де. Совре­мен­ный чело­век, огля­ды­ва­ясь вокруг, видит лишь раз­мы­тые очер­та­ния ланд­шаф­та: вер­ти­каль свя­щен­но­го и мир­ско­го отсут­ству­ет, ибо для него нет вещей, кото­рые нель­зя сде­лать пред­ме­том насмеш­ки; гори­зон­таль добра и зла уте­ря­на, пото­му что все при­зна­но отно­си­тель­ным и не суще­ству­ет истин, не под­ле­жа­щих сомне­нию. Отсут­ствие ясно­сти в мыс­лях, речах и поступ­ках, поис­ти­не, харак­тер­ная чер­та наше­го вре­ме­ни. Кто из нас спо­со­бен пусть оши­боч­но, но внят­но объ­яс­нить, что такое любовь и долг, честь и спра­вед­ли­вость? Или опре­де­лен­но отве­тить на вопрос: «Что зна­чит быть муж­чи­ной? хри­сти­а­ни­ном? русским?»

Не имея чет­ких карт и ясных ори­ен­ти­ров, совре­мен­но­му чело­ве­ку невоз­мож­но выбрать себе цель и сле­до­вать к ней пря­мым, крат­чай­шим путем. Если же бытие не напол­ня­ет­ся стрем­ле­ни­ем к цели, то чело­ве­ку не оста­ет­ся ниче­го дру­го­го, кро­ме теат­ра непре­рыв­ных сию­ми­нут­ных раз­вле­че­ний. Герои про­шло­го – это вожди и про­ро­ки, муд­ре­цы и вои­ны, свя­щен­ни­ки и поэты. Все они к чему-то зовут и куда-то ведут, а пото­му при­об­ре­та­ют исклю­чи­тель­ное зна­че­ние в куль­ту­ре пути и цели. Совре­мен­ная жизнь выдви­га­ет на пер­вый план иные фигу­ры и самы­ми попу­ляр­ны­ми людь­ми ста­но­вят­ся спортс­ме­ны, акте­ры, поп-дивы, шоуме­ны, и кулинары.

Струк­ту­ры нашей кар­ти­ны мира раз­мы­ты вслед­ствие пре­не­бре­жи­тель­но­го отно­ше­ния к зако­нам. Когда-то зако­ны были фор­мой выра­же­ния Исти­ны. Сего­дня мы пре­вра­ти­ли их в инстру­мент выяс­не­ния отно­ше­ний. Нена­сто­я­щие зако­ны напо­ми­на­ют тира­нов, обма­ном захва­тив­ших власть в госу­дар­стве: в них никто не верит, их не почи­та­ют, их не слушаются.

В иуда­из­ме суще­ству­ет шесть­сот три­на­дцать зако­нов (мицвот). Сре­ди них нема­ло таких, кото­рым труд­но най­ти рели­ги­оз­ный, нрав­ствен­ный или меди­цин­ский смысл. Напри­мер, закон, запре­ща­ю­щий иудею хра­нить в одном месте мяс­ные и молоч­ные про­дук­ты. Или запрет на ноше­ние одеж­ды, в кото­рой одно­вре­мен­но при­сут­ству­ют лен и шерсть. Дело в том, что народ, беру­щий нача­ло от Авра­ама, дол­гое вре­мя не имел соб­ствен­ной зем­ли, по пери­мет­ру кото­рой мож­но было бы вко­пать погра­нич­ные стол­бы. Но без гра­ниц народ суще­ство­вать не может. Ведь гра­ни­ца – это грань вещи, уни­каль­ная фор­ма, при­да­ю­щая ей само­быт­ность, отде­ля­ю­щая ее от осталь­но­го мира. Без это­го отде­ле­ния и даже неко­то­ро­го про­ти­во­по­став­ле­ния любой народ момен­таль­но рас­тво­ря­ет­ся в дру­гих сооб­ще­ствах и теря­ет­ся в исто­рии. Вме­сто физи­че­ских гра­ниц изра­иль­ско­му наро­ду были даны куль­тур­ные. Это и есть зако­ны, бла­го­да­ря кото­рым он сохра­нял­ся на про­тя­же­нии мно­гих веков, несмот­ря на то, что боль­шую часть вре­ме­ни про­во­дил в рассеянии.

Мы оши­ба­ем­ся, пола­гая, буд­то мы при­ду­мы­ва­ем, вво­дим или упразд­ня­ем зако­ны. Это есте­ствен­ные гра­ни­цы вещей. Тот, кто берет­ся про­во­дить их про­из­воль­но, толь­ко дез­ори­ен­ти­ру­ет сам себя и в конеч­ном ито­ге начи­на­ет испы­ты­вать голо­во­кру­же­ние и тош­но­ту. Мы при­вык­ли отно­сить­ся к зако­нам пре­не­бре­жи­тель­но. Но тот, кто не сте­ре­жет свои гра­ни­цы или без­дум­но дви­га­ет погра­нич­ные стол­бы туда-сюда, рис­ку­ет ока­зать­ся без­дом­ным и без­ли­ким «граж­да­ни­ном мира» и повто­рить судь­бу кап­ли воды, упав­шей в океан.

Нель­зя не заме­тить, что ясность миро­воз­зре­ния древ­не­го гре­ка сов­па­да­ет в нем с уди­ви­тель­ным и почти ска­зоч­ным для совре­мен­но­го чело­ве­ка почи­та­ни­ем зако­нов. Дав Спар­те зако­ны, Ликург поза­бо­тил­ся, что­бы они были веч­ны­ми и неиз­мен­ны­ми. Он объ­явил, что едет в Дель­фы, и взял со спар­тан­цев клят­ву не менять зако­нов до сво­е­го воз­вра­ще­ния. Спар­тан­цы покля­лись. Тогда Ликург уехал в Дель­фы и там, на чуж­бине, бро­сил­ся на меч. Даже тело свое он заве­щал сжечь, а пепел раз­ве­ять над морем, что­бы его остан­ки не попа­ли в Спар­ту. Спар­тан­ские зако­ны оста­лись неиз­мен­ны­ми навеки.

Кто захо­чет вне­сти в закон хоть какое-нибудь изме­не­ние, поста­но­ви­ли гре­че­ские зако­но­да­те­ли Залевк и Харонд, тот дол­жен явить­ся в народ­ное собра­ние с пет­лей на шее и сде­лать свое пред­ло­же­ние. Если его отверг­нут, – он дол­жен тут же на месте уда­вить­ся. Вооб­ще же зако­ны сле­до­ва­ло соблю­дать во что бы то ни ста­ло. «Луч­ше дур­ные зако­ны, кото­рые соблю­да­ют­ся, чем хоро­шие, кото­рые не соблю­да­ют­ся», – гово­ри­ли гре­ки. Оба древ­ней­ших зако­но­да­те­ля пока­за­ли это сво­им при­ме­ром. У Залев­ка сын совер­шил пре­ступ­ле­ние, за кото­рое по зако­ну пола­га­лось выко­лоть оба гла­за. Залевк не стал его оправ­ды­вать и толь­ко попро­сил суд, что­бы один глаз выко­ло­ли у сына, а вто­рой – у него само­го. Харонд запре­тил зако­ном появ­лять­ся в народ­ном собра­нии при ору­жии, а сам одна­жды, пре­сле­дуя вра­га, вбе­жал в собра­ние с мечом на боку. «Ты нару­ша­ешь соб­ствен­ный закон, Харонд!» – крик­ну­ли ему. «Нет, под­твер­ждаю!» – отве­тил он, выхва­тил меч и прон­зил себе грудь.

Нару­шая рели­ги­оз­ный закон, мы оправ­ды­ва­ем себя еван­гель­ски­ми сло­ва­ми Хри­ста: «суб­бо­та для чело­ве­ка, а не чело­век для суб­бо­ты» (Мк.2:27), «если у кого из вас осел или вол упа­дет в коло­дезь, не тот­час ли выта­щит его и в суб­бо­ту?» (Лк.14:5). Но тот, кто уме­ет читать, может заме­тить, что ска­зан­ное отнюдь не отме­ня­ет зако­на. Про­сто Хри­стос, ука­зы­вая на лице­ме­рие фари­се­ев, отка­зы­ва­ет им в пра­ве судить Его, ведь «Сын Чело­ве­че­ский есть гос­по­дин и суб­бо­ты» (Лк.6:5). А пото­му в тот момент, когда воз­ни­ка­ет иску­ше­ние обой­ти неудоб­ный закон, сто­ит пом­нить заме­ча­ние одно­го не лишен­но­го ост­ро­умия рав­ви­на: «Лич­но я не поле­зу за упав­шим в яму ослом в суб­бо­ту. Ведь ина­че в яме ока­жет­ся сра­зу два осла».

Чело­век, не при­зна­ю­щий зако­нов, по сути, упразд­ня­ет соб­ствен­ные гра­ни­цы, дела­ет­ся бес­фор­мен и неин­те­ре­сен. И наобо­рот, хоро­шие зако­ны, подоб­но шли­фо­валь­но­му кам­ню, при­да­ют ему без­упреч­ные гра­ни, являя миру кра­со­ту дра­го­цен­но­го кам­ня. Так на играх в древ­ней Олим­пии ста­рик искал себе место сре­ди зри­те­лей. Он про­би­рал­ся меж­ду ска­мья­ми, но места не было. Он дошел до ска­мей, где сиде­ли спар­тан­ские юно­ши, – все как один вско­чи­ли перед ним. Ста­ди­он раз­ра­зил­ся руко­плес­ка­ни­я­ми. Ста­рик вос­клик­нул: «Все гре­ки зна­ют, что такое хоро­шо, но толь­ко спар­тан­цы уме­ют посту­пать хоро­шо». А кто-то ска­зал: «Толь­ко в Спар­те сто­ит жить до старости».

Последний человек

О кон­це све­та мож­но гово­рить по-раз­но­му. Одни пыта­ют­ся рас­счи­тать вре­ме­на и сро­ки. Дру­гие зада­ют­ся вопро­сом о при­чине. И в самом деле, поче­му исто­рии пред­сто­ит закон­чить­ся? Поче­му Бог наме­рен в опре­де­лен­ный момент пре­кра­тить есте­ствен­ную сме­ну поколений?

Фило­со­фы и бого­сло­вы схо­дят­ся на том, что при­чи­ной кон­ца све­та ста­нет кри­зис куль­ту­ры бого­об­ще­ния. По утвер­жде­нию пси­хо­ло­гов, чело­век, исклю­чен­ный из обще­ния с себе подоб­ны­ми, не раз­ви­ва­ет­ся как лич­ность и ребе­нок, вос­пи­тан­ный вол­ка­ми или обе­зья­на­ми, не может при­жить­ся в мире людей. Схо­жим обра­зом и тот, кто отлу­чен от обще­ния с Богом, не дости­га­ет мини­маль­ной меры раз­ви­тия, необ­хо­ди­мой для жиз­ни в веч­но­сти. Конец вре­мен озна­ме­ну­ет­ся при­ше­стви­ем «послед­не­го чело­ве­ка», кото­рый не будет спо­со­бен сде­лать­ся насель­ни­ком гор­не­го мира в прин­ци­пе. В ходе чело­ве­че­ской исто­рии чис­ло духов­ных «тар­за­нов» и «мауг­ли» неуклон­но воз­рас­та­ет – так что в какой-то момент спо­соб­ных жить в Цар­стве Небес­ном совсем не будет. Хри­стос гово­рит о послед­них вре­ме­нах: «Сын чело­ве­че­ский, при­дя, най­дет ли веру на зем­ле?» (Лк.18:8). Конец све­та насту­пит пото­му, что набор жите­лей Небес­но­го Иеру­са­ли­ма из рож­да­ю­щих­ся на зем­ле людей ока­жет­ся более невозможным.

Любо­пыт­ная деталь: даже совсем не рели­ги­оз­ные фило­со­фы зада­ют­ся вопро­сом: как раз­ви­ва­ет­ся кри­зис куль­ту­ры бого­об­ще­ния? Поче­му диа­лог с Богом ста­но­вит­ся невоз­мож­ным? В 1885 году Фри­дрих Ниц­ше вос­кли­цал: «Смот­ри­те! Я пока­зы­ваю вам послед­не­го чело­ве­ка. “Что такое любовь? Тво­ре­ние? Устрем­ле­ние? Что такое звез­да?” – спра­ши­ва­ет послед­ний чело­век и моргает».

Это-то вот «мор­га­ние» и было тем отли­чи­тель­ным при­зна­ком, кото­рый боль­ше все­го раз­дра­жал Ниц­ше в послед­нем чело­ве­ке. Поче­му? Сто­ле­ти­ем поз­же этот вопрос про­яс­нил фран­цуз­ский фило­соф Ги Дебор, подроб­но опи­сав нече­ло­ве­че­ское «обще­ство спектакля».

Еван­ге­лие от Луки содер­жит весь­ма при­ме­ча­тель­ный эпи­зод встре­чи Спа­си­те­ля с Иро­дом Чет­ве­ро­власт­ни­ком: «Ирод, уви­дев Иису­са, очень обра­до­вал­ся, ибо дав­но желал видеть Его, пото­му что мно­го слы­шал о Нем и наде­ял­ся уви­деть от Него какое-нибудь чудо, и пред­ла­гал Ему мно­гие вопро­сы, одна­ко Он ниче­го не отве­чал ему» (Лк.23:8-9).

Это очень стран­но: Хри­стос гово­рит со все­ми – с мыта­ря­ми и греш­ни­ка­ми; с фари­се­я­ми и сад­ду­ке­я­ми; с про­ка­жен­ны­ми и знат­ней­ши­ми людь­ми наро­да Изра­и­ле­ва. Спа­си­тель отве­ча­ет сама­рян­ке, рим­ско­му языч­ни­ку Пон­тию Пила­ту и даже Иуде-пре­да­те­лю. Един­ствен­ный чело­век, кото­ро­му Спа­си­тель отка­зы­ва­ет в диа­ло­ге, это Ирод Анти­па. Неуже­ли этот послед­ний про­ви­нил­ся перед Богом боль­ше всех?

Дело в том, что Ирод Анти­па – это и есть ниц­ше­ан­ский «послед­ний чело­век», типич­ный пред­ста­ви­тель дебо­ро­ва «обще­ства спек­так­ля». Он не спо­со­бен отне­стись к чему-то все­рьез. Даже Само­го Хри­ста Ирод вос­при­ни­ма­ет как фокус­ни­ка, раз­вле­ка­ю­ще­го зре­ли­щем празд­ную тол­пу. Но «спек­такль про­ти­во­по­ло­жен диа­ло­гу», – отме­ча­ет Ги Дебор. И в самом деле, что бы ни отве­тил Иро­ду Спа­си­тель, Он не смог бы всту­пить с ним в диа­лог. Любая реак­ция, кро­ме мол­ча­ния, авто­ма­ти­че­ски вклю­чи­ла бы Хри­ста в пред­ло­жен­ный тет­рар­хом спек­такль. Неиз­беж­но Спа­си­тель мира начал бы играть роль шута, пред­на­зна­чен­ную Ему «мор­га­ю­щим» зри­те­лем. Но спек­такль в любом слу­чае дол­жен окон­чить­ся сме­хом. Гали­ле­я­нин мол­чит и не пока­зы­ва­ет чудес? Для Иро­да это озна­ча­ет толь­ко одно: Иисус Наза­ря­нин пло­хой шут. «Что ж! – реша­ет тет­рарх, – в таком слу­чае посме­ем­ся над Его сце­ни­че­ской неуда­чей! Ведь чем хорош спек­такль? Тем, что он спо­со­бен вклю­чить в себя все. Даже реаль­ная смерть, при­клю­чись она с акте­ром-коми­ком на сцене, ста­нет хоро­шей шут­кой». И вме­сте со сво­и­ми вои­на­ми Ирод уни­чи­жа­ет Хри­ста и осме­и­ва­ет Его.

Ниц­ше тон­ко про­чув­ство­вал эту ситу­а­цию. Поз­же он поста­вил в нее сво­е­го героя. Про­рок Зара­ту­ст­ра, оше­лом­лен­ный бала­ган­ной реак­ци­ей людей на его первую про­по­ведь, гово­рит сам себе: «Непре­клон­на душа моя и свет­ла, как горы в час допо­лу­ден­ный. Но (люди) дума­ют, что холо­ден я и что гово­рю я со сме­хом ужас­ные шут­ки. И вот они смот­рят на меня и сме­ют­ся, и, сме­ясь, они еще нена­ви­дят меня. Лед в сме­хе их».

Вне диа­ло­га жизнь невоз­мож­на. Имен­но поэто­му Дебор назы­ва­ет обще­ство спек­так­ля «зре­лищ­ной орга­ни­за­ци­ей небы­тия», «отри­ца­ни­ем жиз­ни, кото­рое ста­ло види­мым». Вся­кое дей­ствие послед­них вре­мен пре­вра­ща­ет­ся в шоу. В новей­шей исто­рии Рос­сии уже было тому ужас­ное под­твер­жде­ние. Тер­ро­ри­сты, ворвав­ши­е­ся в теат­раль­ный центр во вре­мя испол­не­ния в нем попу­ляр­но­го мюзик­ла, были оза­да­че­ны тем, что их никто не вос­при­нял все­рьез. Зри­те­ли сочли воору­жен­ных людей акте­ра­ми, участ­ни­ка­ми дей­ствия, и толь­ко пер­вые тру­пы смог­ли их отрез­вить. Совре­мен­ный тер­ро­ризм есть не что иное, как порож­де­ние «обще­ства спек­так­ля». С точ­ки зре­ния тео­ре­ти­ка-ради­ка­ла, в совре­мен­ном мире нет ино­го спо­со­ба заста­вить людей отно­сить­ся к тебе серьез­но, кро­ме как уби­вая их.

Ги Дебор был одним из идей­ных лиде­ров май­ской рево­лю­ции 1968 года. Одна­ко впо­след­ствии фило­соф был вынуж­ден при­знать, что «обще­ство спек­так­ля» и вос­ста­ние про­тив себя пре­вра­ти­ло в спек­такль. Даже наи­бо­лее само­от­вер­жен­ные и искрен­ние рево­лю­ци­о­не­ры не смог­ли избе­жать роли шутов. Что слу­чи­лось с име­нем Че Гева­ры? Оно пре­вра­ти­лось в попу­ляр­ный моло­деж­ный бренд, ста­ло сим­во­лом «хоро­шо упа­ко­ван­но­го и поли­ти­че­ски кор­рект­но­го бун­та про­тив мира, где царит полит­кор­рект­ность и все хоро­шо упа­ко­ва­но для про­да­жи». Поняв это, фило­соф спил­ся и покон­чил с собой.

«“Сча­стье най­де­но нами”, – гово­рят послед­ние люди и мор­га­ют». В речи Зара­ту­ст­ры неод­но­крат­но повто­ря­ет­ся эта фра­за. Оче­вид­но, Ниц­ше акцен­ти­ру­ет вни­ма­ние на двух при­зна­ках «послед­не­го чело­ве­ка». Они-то и ста­но­вят­ся глав­ны­ми осно­ва­ни­я­ми пре­кра­ще­ния бого­об­ще­ния. Гос­подь будет мол­чать перед «мор­га­ю­щим» зри­те­лем из «обще­ства спек­так­ля», как Он мол­чал когда-то перед Иро­дом Анти­пой. А сам послед­ний чело­век со сво­ей сто­ро­ны будет мол­чать перед Богом пото­му, что струк­ту­ры его лич­но­сти будут зер­каль­но про­ти­во­по­лож­ны Запо­ве­дям бла­жен­ства: вме­сто духов­ной нище­ты, жаж­ду­щей Бога и алчу­щей прав­ды, там будет «куль­тур­ная» пре­сы­щен­ность; вме­сто миро­твор­че­ства, про­ис­хо­дя­ще­го от мило­сти, кро­то­сти и чисто­ты серд­ца, – мало­душ­ная полит­кор­рект­ность; вме­сто бла­го­род­ства тра­ги­че­ских слез – деше­вый смех коме­дии; вме­сто бла­го­дар­но­сти Богу, дохо­дя­щей до жаж­ды муче­ни­че­ства за Хри­ста, – болез­нен­ная забо­та о здо­ро­вье, постав­лен­ная во гла­ву угла.

Прощение

«Бла­жен­ны мило­сти­вые, ибо они поми­ло­ва­ны будут» (Мф.5:7), – гово­рил Спа­си­тель в Нагор­ной про­по­ве­ди. Имен­но эта запо­ведь из чис­ла бла­женств, по мне­нию неко­то­рых иссле­до­ва­те­лей, более все­го полю­би­лась рус­ско­му наро­ду. «Мще­ния рус­ский народ почти не пони­ма­ет», – писал Сав­ва Яко­вле­вич Деру­нов, поэт и этно­граф вто­рой поло­ви­ны XIX века. Рус­ские при­зна­ют либо непо­сред­ствен­ную и откры­тую реак­цию на оби­ду, либо про­ще­ние вины. В этой куль­ту­ре вооб­ще при­ня­то мирить­ся и про­щать: «Сол­дат про­сит мир не поми­нать его лихом, ухо­дя на вой­ну; купец – соби­ра­ясь в даль­ний путь. Девуш­ка дела­ет это, отправ­ля­ясь под венец, и потом, гото­вясь стать мате­рью, в пред­чув­ствии родов, – она опять ста­нет про­сить про­ще­ния у вся­ко­го, при­хо­дя­ще­го в ее дом». «Солн­це да не зай­дет во гне­ве вашем» (Еф.4:26) – эти сло­ва апо­сто­ла ста­ли прин­ци­пом жиз­ни мно­гих поко­ле­ний рус­ских людей. Вот и сего­дня вели­ко­ду­шие счи­та­ют цар­ской – а ино­гда назы­ва­ют «рус­ской» – добродетелью.

Одна­ко ника­кая доб­ро­де­тель не укла­ды­ва­ет­ся в про­стые пове­ден­че­ские шаб­ло­ны. Вели­ко­ду­шие тоже пред­по­ла­га­ет нали­чие осо­бо­го так­та и рас­су­ди­тель­но­сти. В про­тив­ном слу­чае про­ще­ние может стать попу­сти­тель­ством злу или фор­мой мести обидчику.

В мире все чаще воз­ни­ка­ет одна и та же ситу­а­ция: некто при­хо­дит в хри­сти­ан­ский храм и совер­ша­ет кощун­ство. Воз­ни­ка­ет вопрос: сто­ит ли про­стить кощун­ни­ка, если тот не про­сит об этом и вооб­ще не при­зна­ет за собой ника­кой вины?

Про­стое рас­суж­де­ние гово­рит о том, что про­ще­нию под­ле­жит лишь винов­ный – неви­нов­но­го мож­но толь­ко реа­би­ли­ти­ро­вать. Про­стить того, кто не счи­та­ет себя винов­ным, – зна­чит мораль­но над­ру­гать­ся над ним, лишить его воз­мож­но­сти защи­щать­ся и отста­и­вать свои убеждения.

Суще­ству­ет так назы­ва­е­мое «золо­тое» пра­ви­ло мора­ли: не делай дру­го­му того, чего не жела­ешь себе. Спро­сим себя: хоте­ли бы мы, что­бы мир без­ого­во­роч­но про­щал нам наши убеждения?

Пред­ста­вим себе ситу­а­цию: чело­ве­ку в конец ста­ли невы­но­си­мы пош­лость и раз­врат язы­че­ско­го мира. Он выхо­дит на пло­щадь и, обра­тив­шись к наро­ду, испо­ве­ду­ет Хри­ста, попут­но обли­чая ложь идо­ло­по­клон­ства. По зако­ну агио­гра­фи­че­ско­го жан­ра, бун­та­ря долж­ны схва­тить и каз­нить после без­успеш­ных попы­ток при­ну­дить его к покло­не­нию идо­лам. Но вдруг какой-то хит­рый «полит­тех­но­лог» пред­ла­га­ет хри­сти­а­ни­на про­стить и отпу­стить. Что это – про­ще­ние или изощ­рен­ное изде­ва­тель­ство? Что, с точ­ки зре­ния хри­сти­а­ни­на, может быть страш­нее, чем отня­тие послед­не­го пра­ва – воз­мож­но­сти путем соб­ствен­ных стра­да­ний заста­вить людей отно­сить­ся к нему и к его вере серьезно?

Отка­зать чело­ве­ку в пра­ве муче­ни­че­ства и испо­вед­ни­че­ства – это было бы, дей­стви­тель­но, не по-хри­сти­ан­ски. В этом и состо­ит отли­чие хри­сти­ан­ско­го гума­низ­ма от свет­ско­го: мы вос­при­ни­ма­ем чело­ве­ка все­рьез, а не счи­та­ем его неде­лик­то­спо­соб­ным[44] безум­цем, кото­рый «не веда­ет, что тво­рит». Ведь тем самым мы наме­ка­ем на то, что «толь­ко мы веда­ем, что он тво­рит», а это, мяг­ко гово­ря, слиш­ком самонадеянно.

Бла­го­род­ство состо­ит в том, что­бы оста­вить нашим вра­гам воз­мож­ность стра­дать за свои убеж­де­ния. Это толь­ко с пер­во­го взгля­да кажет­ся пози­ци­ей инкви­зи­то­ра. На самом деле, наобо­рот, инкви­зи­тор­ским сле­ду­ет счи­тать пред­ло­же­ние про­щать насиль­но. Ведь инкви­зи­тор, сжи­гая осуж­ден­но­го, как раз и счи­тал, что «толь­ко он веда­ет, что тво­рит», и дер­зал спа­сать душу чело­ве­ка вопре­ки его воле.

Поз­воль­те, а как же Хри­стос? Ведь Он со Сво­е­го Кре­ста молил­ся за Сво­их мучи­те­лей: «Отче! Про­сти им, ибо не зна­ют, что дела­ют!» (Лк.23:34). Это, дей­стви­тель­но, инте­рес­но: за кого имен­но молил­ся Хри­стос, гово­ря так? За рас­пи­нав­ших Его рим­ских вои­нов, вро­де сот­ни­ка Лон­ги­на, за про­стых слу­жак, необ­ра­зо­ван­ных языч­ни­ков, кото­рые и сво­их-то фило­со­фов не чита­ли, не то что изра­иль­ских про­ро­ков? За людей, кото­рые, будучи про­ез­дом в Иеру­са­ли­ме, при­шли про­сто погла­зеть на оче­ред­ную казнь? Или его молит­ва рас­про­стра­ня­лась так­же на иудей­ских ста­рей­шин Анну и Каиа­фу, кото­рые пре­крас­но зна­ли, Кого рас­пи­на­ют? Если вер­но вто­рое, то при­дет­ся при­знать, что эта молит­ва Спа­си­те­ля един­ствен­ная из всех поче­му-то ока­за­лась бес­силь­ной: четы­ре деся­ти­ле­тия спу­стя, Иеру­са­лим был раз­ру­шен Вес­па­си­а­ном, и вся даль­ней­шая исто­рия сынов Изра­и­ле­вых до сего дня не остав­ля­ет ника­ких сомне­ний в том, что кри­ки «Рас­пни! Рас­пни!.. Кровь Его на нас и на детях наших!» (Мк.15:13; Мф.27:25), огла­шав­шие двор Пила­та, не были про­ще­ны и забы­ты. В то же самое вре­мя рим­ский сот­ник Лон­гин при­нял Кре­ще­ние и впо­след­ствии даже стал свя­тым Хри­сто­вой Церкви.

Поче­му же Гос­подь не про­ща­ет всех, несмот­ря на Свое чело­ве­ко­лю­бие? В Еван­ге­лии от Мат­фея есть такие сло­ва Хри­ста: «Посе­му гово­рю вам: вся­кий грех и хула про­стят­ся чело­ве­кам, а хула на Духа не про­стит­ся чело­ве­кам; если кто ска­жет сло­во на Сына Чело­ве­че­ско­го, про­стит­ся ему; если же кто ска­жет на Духа Свя­та­го, не про­стит­ся ему ни в сем веке, ни в буду­щем» (Мф.12:31-32). Когда чело­век про­ти­вит­ся Истине, не зная, что это Исти­на, как сот­ник Лон­гин, то он совер­ша­ет грех и боль­ше ниче­го. Это мож­но и нуж­но про­стить. Если же он про­ти­вит­ся Истине наме­рен­но, как Анна и Каиа­фа, это не толь­ко грех, но и убеж­де­ние, та самая хула на Духа Свя­то­го. Поче­му Гос­подь не про­ща­ет «зло по убеж­де­нию»? Пото­му, что подоб­ное «про­ще­ние» – это наси­лие над сотво­рен­ной Им Самим личностью.

Кро­ме это­го, наме­ре­ва­ясь про­стить чело­ве­ка, важ­но не ока­зать ему «мед­ве­жьей услу­ги». Об этом напо­ми­на­ет прит­ча Соло­мо­на: «Кто жале­ет роз­ги сво­ей, тот нена­ви­дит сына; а кто любит, тот с дет­ства нака­зы­ва­ет его» (Притч.13:24).

О пре­об­ра­жа­ю­щей поль­зе нака­за­ния луч­ше дру­гих знал Досто­ев­ский. Деся­ти­лет­няя катор­га ста­ла для Досто­ев­ско­го местом, где он зано­во открыл для себя Еван­ге­лие. Поэто­му он вспо­ми­нал о ней не толь­ко без ропо­та, но даже с бла­го­дар­но­стью. В 1874 году в раз­го­во­ре с писа­те­лем Все­во­ло­дом Сер­ге­е­ви­чем Соло­вье­вым он вос­кли­цал: «О! это боль­шое для меня было сча­стие: Сибирь и катор­га! Я толь­ко там и жил здо­ро­вой и счаст­ли­вой жиз­нью, я там себя понял, голуб­чик… Хри­ста понял… рус­ско­го чело­ве­ка понял и почув­ство­вал, что я и сам рус­ский, что я один из рус­ско­го наро­да. Ах, если бы вас на каторгу!»

В мире пол­но нена­сто­я­щих вещей. И лож­ных доб­ро­де­те­лей в нем не мень­ше, чем фаль­ши­вых денег. А пото­му бла­гие поры­вы души ста­но­вят­ся пре­крас­ны­ми поступ­ка­ми толь­ко в сою­зе с мак­си­мой «семи муд­ре­цов»[45]: «ниче­го сверх меры».

Доверие

«Бла­жен муж, не ходя­щий в совет нече­сти­вых и не сто­я­щий на пути греш­ных, не сидя­щий в собра­нии губи­те­лей; но в законе Гос­под­нем воля его, о законе раз­мыш­ля­ет он день и ночь! И будет он, слов­но дре­во, насаж­ден­ное при пото­ках вод, что при­но­сит плод свой во вре­мя свое, и лист его не отпа­дет; и во всем, что он ни сотво­рит, успе­ет. Не так – нече­сти­вые, не так: но они – как прах, что сме­та­ет ветер с лица зем­ли…» (см. Пс.1:1-4).

Так в пер­вом поэ­ти­че­ском про­из­ве­де­нии царя Дави­да выра­жа­ет­ся мысль о прак­ти­че­ской цен­но­сти веры и бла­го­че­стия: это жиз­нен­ная сила, про­ти­во­сто­я­щая угро­зе небы­тия, все­гда акту­аль­ной не толь­ко для отдель­но­го чело­ве­ка, но и для целых наро­дов. В тот момент, когда миро­воз­зре­ние боль­шин­ства людей огра­ни­чи­ва­ет­ся рам­ка­ми быто­во­го праг­ма­тиз­ма, а доб­ро и зло начи­на­ют мыс­лить­ся как ска­зоч­ные кате­го­рии (нечто вро­де Бабы Яги и Доб­рой Феи), запус­ка­ет­ся роко­вой меха­низм ути­ли­за­ции куль­ту­ры. Кри­зис веры – основ­ная при­чи­на гибе­ли госу­дарств и импе­рий – от Рима и Визан­тии до Совет­ско­го Союза.

Как извест­но, импе­рию нель­зя побе­дить извне, но она спо­соб­на успеш­но раз­ру­шить себя изнут­ри. Глав­ная угро­за бытию госу­дар­ства все­гда исхо­дит от его соб­ствен­ных граж­дан. В пре­дель­ном выра­же­нии – это рево­лю­ции и граж­дан­ские вой­ны. Одна­ко суще­ству­ют и менее ради­каль­ные, неяв­ные фор­мы опас­но­сти, еще не состо­яв­ши­е­ся как факт боль­шой исто­рии. В целом их мож­но назвать обще­го­су­дар­ствен­ным кри­зи­сом дове­рия.

Во-пер­вых, этот кри­зис пора­жа­ет гори­зон­таль­ные свя­зи обще­ства: оно ста­но­вит­ся дис­крет­ным, рас­па­да­ясь, в луч­шем слу­чае, на семьи и про­фес­си­о­наль­ные кор­по­ра­ции. Место­име­ние «мы» в созна­нии людей фак­ти­че­ски пере­ста­ет озна­чать народ (как пред­по­ла­га­ет пер­вая стро­ка Кон­сти­ту­ции) и начи­на­ет пред­став­лять клан, соци­аль­ную стра­ту, про­фес­си­о­наль­ный цех, наци­о­наль­ное или рели­ги­оз­ное мень­шин­ство… Если же боль­шое «мы» пере­ста­ет быть реаль­но­стью, то и все дей­ствия отдель­ных лиц, осу­ществ­ля­е­мые от его име­ни (будь то зако­ны, нало­ги, поли­ти­че­ские тех­но­ло­гии, наци­о­наль­ные про­ек­ты и про­чие ини­ци­а­ти­вы вла­сти) начи­на­ют вос­при­ни­мать­ся обще­ством скеп­ти­че­ски. Нор­мой жиз­ни ста­но­вит­ся пра­во­вой ниги­лизм и эко­но­ми­че­ская безответственность.

Рас­пад обще­ства на отдель­ные кла­ны корен­ным обра­зом изме­ня­ет прак­ти­че­скую пози­цию каж­до­го чело­ве­ка по отно­ше­нию к госу­дар­ству. Если госу­дар­ство пере­ста­ет быть суве­ре­ном, то слу­же­ние наци­о­наль­но­му инте­ре­су сме­ня­ет­ся стрем­ле­ни­ем защи­тить ту малую груп­пу, с кото­рой чело­век себя отож­деств­ля­ет. Мир людей, начи­на­ю­щий­ся за пре­де­ла­ми сво­ей груп­пы, он начи­на­ет вос­при­ни­мать при­мер­но так же, как охот­ник вос­при­ни­ма­ет лес: с ним нуж­но всту­пить в борь­бу, побе­дить и захва­тить по воз­мож­но­сти боль­ший тро­фей. Соб­ствен­но­сти в лесу нет, поэто­му ничто, добы­тое там, нель­зя счи­тать кра­жей. Пра­во там тоже отсут­ству­ет, ста­ло быть, вся­кое дей­ствие «лежит по ту сто­ро­ну» спра­вед­ли­во­сти и может быть оце­не­но толь­ко с точ­ки зре­ния его эффек­тив­но­сти. Имен­но поэто­му ато­ми­за­ция обще­ства все­гда вле­чет за собой гос­под­ство част­но­го инте­ре­са, небы­ва­лый мас­штаб кор­руп­ции и пре­зре­ние к договору.

Во вто­рую оче­редь кри­зис дове­рия пора­жа­ет вер­ти­каль­ные (власт­ные) скре­пы обще­ства. Началь­ник любо­го уров­ня убеж­ден: сре­ди его людей прак­ти­че­ски нет тех, кто уме­ет рабо­тать. В резуль­та­те он либо вво­дит пря­мое управ­ле­ние и берет­ся лич­но кон­тро­ли­ро­вать рабо­ту каж­до­го рядо­во­го сотруд­ни­ка, либо созда­ет слож­ный мно­го­уров­не­вый кон­тро­ли­ру­ю­щий аппа­рат, отвле­ка­ю­щий на себя боль­шую часть ресур­сов. Воз­мо­жен и тре­тий вари­ант: вооб­ще устра­нить­ся от реше­ния долж­ност­ных задач и сосре­до­то­чить­ся на исполь­зо­ва­нии слу­жеб­но­го поло­же­ния в лич­ных целях, ибо «с этим наро­дом все рав­но ниче­го не сделаешь».

С точ­ки зре­ния типич­но­го под­чи­нен­но­го, уве­рен­но­го в том, что все долж­но­сти про­да­ют­ся и поку­па­ют­ся, почти вся­кий совре­мен­ный началь­ник неле­ги­ти­мен и без­бла­го­да­тен. От него нель­зя ждать муд­рых реше­ний, а пото­му его сле­ду­ет обма­ны­вать или, по воз­мож­но­сти, игно­ри­ро­вать вооб­ще. Отсю­да – изощ­рен­ное искус­ство сабо­та­жа, уме­ние изоб­ра­жать заня­тость при отсут­ствии ощу­ти­мых резуль­та­тов работы.

Это вза­им­ное недо­ве­рие, как и вся­кое неве­рие вооб­ще, напо­ло­ви­ну обу­слов­ле­но объ­ек­тив­но и отча­сти про­из­воль­но. Тот, кто не верит в началь­ство и кое-как выпол­ня­ет рас­по­ря­же­ния, дает повод не дове­рять ему ответ­ствен­ных пору­че­ний. С дру­гой сто­ро­ны, пря­мое управ­ле­ние и пере­крест­ный кон­троль уни­что­жа­ют в чело­ве­ке при­выч­ку к само­сто­я­тель­но­сти и чув­ство ответ­ствен­но­сти. (Совесть, дей­стви­тель­но, «луч­ший кон­тро­лер», но она может про­явить себя толь­ко в отсут­ствие в салоне авто­бу­са дей­стви­тель­но­го кон­тро­ле­ра.) Началь­ник, зло­упо­треб­ля­ю­щий кон­тро­лем, сам созда­ет себе недее­спо­соб­ных под­чи­нен­ных. Ситу­а­ция замы­ка­ет­ся и состо­я­ние госу­дар­ствен­ных дел усу­губ­ля­ет­ся на каж­дом новом вит­ке отношений.

Вый­ти из пороч­но­го кру­га мож­но толь­ко одним путем – тем же, каким вошли. Нуж­но про­явить волю и пове­рить в Рос­сию, что озна­ча­ет: дове­рять сво­им сограж­да­нам, даже точ­но зная, что будешь обма­нут. Так, герой извест­но­го филь­ма Дани­ла Баг­ров попа­да­ет в смер­тель­но опас­ную ловуш­ку, рас­став­лен­ную для него стар­шим бра­том, и лишь по счаст­ли­вой слу­чай­но­сти справ­ля­ет­ся с ней, ока­зы­ва­ясь хозя­и­ном поло­же­ния. Он под­хо­дит к пре­да­те­лю и обни­ма­ет его, как ни в чем не быва­ло. А на ехид­ное заме­ча­ние со сто­ро­ны («Это он тебя сдал!») отве­ча­ет одним сло­вом: «Знаю».

Но научив­шись дове­рять дру­гим, нуж­но еще устра­нить сомне­ния окру­жа­ю­щих отно­си­тель­но надеж­но­сти тебя само­го. Это будет воз­мож­ным, если о тебе ска­жут, как об одном извест­ном фило­со­фе: «Лег­че Солн­це сбить с его орби­ты, чем Сокра­та – с пути доб­ро­де­те­ли». «Дове­рять и быть достой­ным дове­рия» – вот пер­вый этап вся­кой «игры пат­ри­о­тов». Но имен­но этим двум вещам и учит людей рели­ги­оз­ная вера в Неви­ди­мо­го Бога.

Так что прав Досто­ев­ский: без веры в Хри­ста невоз­мож­на и Рос­сия. Пуш­кин, чут­ко отзы­ва­ю­щий­ся на вдох­но­ве­ние, точ­но ука­зы­ва­ет при­чи­ны твор­че­ско­го бес­си­лия, утвер­ждая: «гений и зло­дей­ство – вещи несов­мест­ные». Вот и про­ро­че­ский взгляд царя Дави­да ясно раз­ли­ча­ет путь, веду­щий к успе­ху и про­цве­та­нию: это утвер­жде­ние веры и бла­го­че­стия, вопре­ки конъ­юнк­ту­ре момен­та, «ибо зна­ет Гос­подь путь пра­вед­ных, а путь нече­сти­вых погиб­нет» (Пс.1:6).

Красота

«Кра­со­та – страш­ная вещь», «ею мож­но и горы свер­нуть», – гово­рят герои Досто­ев­ско­го. На про­тя­же­нии мно­гих веков худож­ни­ки и жен­щи­ны усерд­нее про­чих стре­ми­лись овла­деть этой силой, под­чи­нить ее сво­им целям. Но муд­рых немно­го – не постиг­нув тай­ны кра­со­ты, невоз­мож­но ее при­ру­чить. И пото­му искус­но­го в искус­стве и по сей день гораз­до боль­ше, чем пре­крас­но­го, а кра­си­вых людей мно­го мень­ше, чем наряд­ных и приукрашенных.

Глян­це­вая кра­со­та наве­ва­ет ску­ку. В ней нет ниче­го инте­рес­но­го. Про­из­ве­де­ния зна­чи­тель­но­го чис­ла совре­мен­ных худож­ни­ков могут быть мастер­ски выпол­не­ны, но зача­стую не име­ют худо­же­ствен­но­го пред­ме­та, достой­но­го изоб­ра­же­ния. Они напо­ми­на­ют пустые, бес­со­дер­жа­тель­ные отче­ты о дея­тель­но­сти пар­тии и пра­ви­тель­ства, про­чи­тан­ные по радио кра­си­вым тра­ги­че­ским голо­сом Леви­та­на, пред­на­зна­чен­ным для сво­док с фрон­тов Вели­кой войны.

Меж­ду тем, сек­рет кра­со­ты дав­но раз­га­дан и тот, кто обра­тит­ся к диа­ло­гам древ­не­гре­че­ско­го фило­со­фа Пла­то­на, может без осо­бо­го тру­да узнать его.

Пла­тон гово­рит о том, что вся­кая вещь име­ет свой­ства, неви­ди­мые взгля­ду и доступ­ные толь­ко уму. Напри­мер, мы без­оши­боч­но отли­ча­ем авто­мо­биль от мото­цик­ла. Но в чем заклю­ча­ет­ся это отли­чие? В коли­че­стве колес? Но если вор ночью сни­ма­ет с авто­мо­би­ля два коле­са, он не пре­вра­ща­ет его в мото­цикл. Так же обсто­ит дело и с про­чи­ми дета­ля­ми: маши­на не пере­ста­ет быть собой, лишив­шись дви­га­те­ля, руля и под­ве­сок. И даже гля­дя на вдре­без­ги раз­би­тый авто­мо­биль, мы не спу­та­ем его ни с чем другим.

Это затруд­не­ние мож­но обой­ти, если пред­по­ло­жить, что поми­мо мате­ри­аль­ной части вещи име­ют так­же иде­аль­ную состав­ля­ю­щую. Одна и та же идея мно­го­крат­но отпе­ча­ты­ва­ет­ся в мате­рии, созда­вая мно­же­ство кон­крет­ных вещей. Пред­ста­вим себе босо­го чело­ве­ка, иду­ще­го по зем­ле. Вот нога его всту­пи­ла в сухой песок, затем – в сле­жав­ший­ся снег, чуть даль­ше – во влаж­ную гли­ну. Раз­гля­ды­вая полу­чив­ши­е­ся отпе­чат­ки, мы непре­мен­но заме­тим в них нечто общее. Но напрас­но было бы искать это общее в обла­сти мате­ри­аль­но­го – в свой­ствах жел­то­го пес­ка, бело­го сне­га и крас­но­ва­той гли­ны. «Мате­рия сооб­ща­ет раз­но­об­ра­зие пред­ме­там одно­го клас­са, а идея отве­ча­ет за их един­ство», – заклю­ча­ет философ.

Еще мож­но заме­тить, что мок­рая гли­на луч­ше дер­жит след, неже­ли песок или снег. Подоб­ным же обра­зом одна и та же идея с раз­ной сте­пе­нью отчет­ли­во­сти отра­жа­ет­ся в тех или иных видах мате­рии. Этим опре­де­ля­ет­ся каче­ство или кра­со­та вещи. И Пла­тон дела­ет вывод, что лишь идеи обла­да­ют под­лин­ной или абсо­лют­ной кра­со­той. Вещи толь­ко пере­да­ют или отра­жа­ют кра­со­ту, слов­но «туск­лое зер­ка­ло». И пото­му, когда мы вос­хи­ща­ем­ся вели­ко­ле­пи­ем Кав­каз­ских гор или кра­со­той жен­ской, мы рас­то­ча­ем похва­лы совсем не по адресу.

Этим рас­суж­де­ни­ем Пла­тон очень обна­де­жил юно­шу, стра­дав­ше­го из-за нераз­де­лен­ной люб­ви. Фило­соф рас­тол­ко­вал, что Еле­ну Тро­ян­скую, послу­жив­шую при­чи­ной зна­ме­ни­той вой­ны, Гомер не без умыс­ла назы­вал «луно­по­доб­ной». Луна, как извест­но, не излу­ча­ет соб­ствен­но­го све­та, но ода­ря­ет ноч­но­го пут­ни­ка отра­жен­ным све­том Солн­ца и немед­лен­но скры­ва­ет­ся при пер­вом появ­ле­нии под­лин­но­го све­ти­ла. Вещи, кото­ры­ми мы при­вык­ли вос­хи­щать­ся, не явля­ют­ся винов­ни­ка­ми кра­со­ты. Они все­го лишь несут в себе отпе­ча­ток того бла­га, к кото­ро­му без­услов­но стре­мит­ся наше эсте­ти­че­ское чувство.

Так, встре­чая в чужом краю зем­ля­ка, мы раду­ем­ся и заклю­ча­ем его в объ­я­тья, кото­рых он, может быть, по сво­им лич­ным каче­ствам совсем не досто­ин. Этот чело­век, сам того не подо­зре­вая, напо­ми­на­ет нам об остав­лен­ной Родине, под­лин­ном пред­ме­те нашей люб­ви, и пото­му ока­зы­ва­ет­ся согрет раду­ши­ем, кото­ро­го не чаял.

Рас­суж­де­ния Пла­то­на раз­ру­ша­ют глян­це­вый сте­рео­тип кра­со­ты. Не мате­ма­ти­че­ская сораз­мер­ность и сим­мет­рич­ность черт лица, а отпе­ча­ток идеи доб­ро­де­те­ли дела­ют чело­ве­ка кра­си­вым. Имен­но от пла­то­ни­че­ской тео­рии идей берет нача­ло рас­хо­жее суж­де­ние о том, что «шра­мы укра­ша­ют муж­чи­ну». Спро­сим себя: что озна­ча­ет это выра­же­ние? Поче­му нель­зя ска­зать: «Шра­мы укра­ша­ют жен­щи­ну?» Да и вся­кие ли шра­мы укра­ша­ют муж­чи­ну? Укра­ша­ет ли его, напри­мер, шрам от аппен­ди­ци­та? Здесь совсем нетруд­но уви­деть, что кра­со­ту муж­ско­му лицу при­да­ет идея муже­ства, запе­чат­лен­ная на нем в виде бла­го­род­но­го бое­во­го рубца.

Так что завсе­гда­та­ям сало­нов кра­со­ты мож­но ска­зать: «Не обма­ны­вай­тесь. Не быва­ет кра­си­вых глаз – быва­ет кра­си­вый взгляд; не быва­ет кра­си­вых губ – кра­си­вой быва­ет толь­ко улыб­ка; даже иде­аль­ных про­пор­ций тело может при­нять отвра­ти­тель­ную позу, а зна­чит, кра­со­та откры­ва­ет­ся через жест».

Воле­вым уси­ли­ем мож­но сде­лать пан­то­ми­му, но нель­зя ими­ти­ро­вать выра­зи­тель­ный взгляд или муже­ствен­ный жест. Даже про­фес­си­о­наль­но­му акте­ру зача­стую ока­зы­ва­ет­ся крайне слож­но пре­одо­леть свое амплуа и сыг­рать несвой­ствен­ную ему роль. Вот и чело­ве­че­ская кра­со­та не дости­га­ет­ся спе­ци­аль­ным теат­раль­ным при­е­мом. Одна­ко это совсем не озна­ча­ет, что чело­век не спо­со­бен стать кра­си­вым по соб­ствен­ной воле. В сво­их про­из­ве­де­ни­ях рус­ский фило­соф Иван Ильин неод­но­крат­но гово­рит об одном из основ­ных зако­нов духов­ной жиз­ни: чело­век дела­ет­ся похо­жим на то, над чем он дол­го меди­ти­ру­ет. При­чем под меди­та­ци­ей здесь пони­ма­ет­ся отнюдь не восточ­ная духов­ная прак­ти­ка, а пла­но­мер­ная и упор­ная рабо­та духа над опре­де­лен­ным пред­ме­том. Спра­вед­ли­вость это­го зако­на мож­но заме­тить в быту. Очень часто по внеш­но­сти чело­ве­ка мож­но судить о роде его заня­тий. Про­фес­сия, как гово­рит­ся, накла­ды­ва­ет на чело­ве­ка свой отпе­ча­ток и тор­гов­ца мож­но лег­ко отли­чить от про­фес­со­ра, фер­ме­ра – от офи­це­ра, бан­ди­та – от дири­же­ра сим­фо­ни­че­ско­го оркестра.

Как уже ска­за­но выше, не быва­ют кра­си­вы­ми гла­за – кра­си­вым быва­ет взгляд. Кра­со­ту взгля­ду при­да­ет, напри­мер, вдох­но­ве­ние или храб­рость, геро­изм, упор­ство, кото­рое воин про­яв­ля­ет в мину­ту опас­но­сти. Если для чело­ве­ка при­выч­но вдох­но­ве­ние, то это выра­же­ние посте­пен­но, с года­ми закреп­ля­ет­ся в мель­чай­ших мор­щин­ках его лица, и лицо дела­ет­ся кра­си­вым и вдох­но­вен­ным. Если это муже­ствен­ный воин и он изо дня в день оже­сто­ча­ет свою волю про­тив обсто­я­тельств, опас­но­стей или уны­ния, кото­рое свя­за­но с труд­но­стя­ми и лише­ни­я­ми воин­ской жиз­ни, то это выра­же­ние твер­дой уве­рен­но­сти, непро­ши­ба­е­мо­сти, воли так­же запе­чат­ле­ва­ет­ся в каж­дой мор­щин­ке его лица. Ты сра­зу видишь, что чело­век муже­ствен­ный, это укра­ша­ет муж­чи­ну даже без вся­ких шрамов.

По стан­дар­там кра­со­ты древ­не­гре­че­ский фило­соф Сократ был почти урод­лив: гла­за навы­ка­те, лыси­на и боль­шая шиш­ка на лбу. Но его уче­ни­ки влюб­ля­лись в него безум­но, неко­то­рые даже не как дру­зья или уче­ни­ки, а так, как влюб­ля­ет­ся в муж­чи­ну жен­щи­на. Пото­му что, будучи некра­си­вым от рож­де­ния, он стал кра­си­вым: выра­же­ние вдох­но­ве­ния и муд­ро­сти с года­ми запе­чат­ле­лось в его лице, и люди, общав­ши­е­ся с ним лич­но, гово­ри­ли, что он очень красив.

Если же чело­ве­че­скую кра­со­ту обра­зу­ет отпе­ча­ток идеи доб­ро­де­те­ли, то для того что­бы стать кра­си­вым, нуж­но сде­лать доб­ро­де­тель сво­ей про­фес­си­ей. Или саму про­фес­сию пре­вра­тить в дело доб­ро­де­те­ли, как это дела­ли свя­тые, назы­ва­е­мые преподобными.

Мож­но пред­по­ло­жить, что народ, шед­ший за гро­бом почив­ше­го пре­по­доб­но­го Сер­гия Радо­неж­ско­го, опла­ки­вал не поли­ти­че­ско­го дея­те­ля, «спо­соб­ство­вав­ше­го цен­тра­ли­за­ции рус­ских земель», и не таив­шу­ю­ся в нем чудо­твор­ную силу, спо­соб­ную при слу­чае выве­сти из-под зем­ли воду или вос­кре­сить умер­ше­го отро­ка, но отчет­ли­во запе­чат­лев­шу­ю­ся в каж­дой чер­точ­ке его лица кра­со­ту Рас­пя­то­го ради нас Бога.

Отвага

Древ­не­гре­че­ский фило­соф Пир­рон сла­вил­ся невоз­му­ти­мо­стью даже сре­ди собра­тьев-муд­ре­цов. Одна­жды корабль, на кото­ром он плыл, попал в жесто­чай­шую бурю. Пани­ка охва­ти­ла людей на бор­ту. И толь­ко двое сохра­ни­ли пол­ное спо­кой­ствие: Пир­рон, задум­чи­во поеда­ю­щий олив­ки, и малень­кий поро­се­нок, кру­тив­ший­ся у его ног. Желая успо­ко­ить спут­ни­ков, Пир­рон, кив­нул на поро­сен­ка и ска­зал: «Посмот­ри­те на это бес­сло­вес­ное живот­ное. В отли­чие от вас, оно не боит­ся штор­ма пото­му, что не зна­ет о нем: здесь, в трю­ме, пока сухо и теп­ло. Поче­му же вы бои­тесь смер­ти, дру­зья мои? Боять­ся сле­ду­ет того, что несет нам зло. А о смер­ти никто не зна­ет, доб­ро она или зло. Пой­ми­те же то, что вы зна­е­те о мире не боль­ше это­го поро­сен­ка, и страх боль­ше не будет иметь над вами власти».

Страх – удел рабов. И пото­му фило­со­фия в стрем­ле­нии сде­лать чело­ве­ка сво­бод­ным все­гда учи­ла его побеж­дать грех мало­ду­шия. Рим­ский фило­соф-сто­ик Сене­ка уве­ще­вал сво­е­го юно­го уче­ни­ка: «Боль­шин­ство (людей) так и мечет­ся меж­ду стра­хом смер­ти и муче­нья­ми жиз­ни; жал­кие, они и жить не хотят, и уме­реть не уме­ют. Сде­лай же свою жизнь при­ят­ной, оста­вив вся­кую тре­во­гу о ней». Древ­ние муд­ре­цы пола­га­ли, что отва­га, свой­ствен­ная сво­бод­но­му мужу, вос­пи­ты­ва­ет­ся пости­же­ни­ем четы­рех глав­ных истин.

Пер­вая исти­на гла­сит: не стра­дай в рас­сроч­ку. Эпикур гово­рил: «Толь­ко люди быва­ют так нера­зум­ны и даже безум­ны, что неко­то­рых застав­ля­ет уме­реть страх смер­ти». «Так пред­ви­де­нье, вели­чай­шее из дан­ных чело­ве­ку благ, обо­ра­чи­ва­ет­ся во зло, – любил повто­рять Сене­ка. – Зве­ри бегут толь­ко при виде опас­но­стей, а убе­жав от них, боль­ше не испы­ты­ва­ют стра­ха. Нас же мучит и буду­щее, и про­шед­шее. И никто не быва­ет несча­стен толь­ко от нынеш­них при­чин». Ина­че гово­ря, беда, кото­рая может при­клю­чить­ся с чело­ве­ком, – это товар, про­да­ва­е­мый нам втри­до­ро­га наг­лым спе­ку­лян­том. Мало того, что мы пла­тим стра­да­ни­ем за несча­стье – с нас взы­ма­ет­ся непо­мер­ный про­цент в виде муче­ний стра­ха, вызы­ва­е­мых ожи­да­ни­ем это­го зла. Мы при­вык­ли воз­му­щать­ся высо­ки­ми нало­га­ми. Так поче­му же мы столь покор­но согла­ша­ем­ся с побо­ра­ми – в виде стра­ха – на буду­щие воз­мож­ные несча­стья? «Даже если нам пред­сто­ит стра­да­нье, что поль­зы бежать ему навстре­чу? – чита­ем мы в пись­мах Сене­ки к Луци­лию. – Когда оно при­дет, ты сра­зу нач­нешь стра­дать, а поку­да рас­счи­ты­вай на луч­шее. Глу­по, конеч­но, чув­ство­вать себя несчаст­ным из-за того, что когда-нибудь ста­нешь несчастным».

Вто­рая исти­на гово­рит: загля­ни под мас­ку. Вымыш­лен­ное тре­во­жит боль­ше, и слух о яро­сти вра­га дей­ству­ет на душу силь­нее, чем появ­ле­ние само­го вра­га. Вот совет Сене­ки: «Помни преж­де все­го об одном: како­ва бы ни была беда, най­ди ей меру и взвесь свой страх. Отде­ли смя­те­ние от его при­чи­ны – и ты убе­дишь­ся, что на све­те нет ниче­го страш­но­го, кро­ме само­го стра­ха». Со взрос­лы­ми людь­ми часто слу­ча­ет­ся то же, что и с детьми: они пуга­ют­ся, если вдруг уви­дят в мас­ках тех, кого любят, к кому при­вык­ли, с кем все­гда игра­ют. Не толь­ко с людей, но и с обсто­я­тельств нуж­но снять мас­ку и вер­нуть им под­лин­ный облик. Аль­пи­нист не боит­ся трех­сот­мет­ро­вой про­па­сти пото­му, что зна­ет: деся­ти­мет­ро­вая рас­ще­ли­на может убить его не менее вер­но. Лиш­няя пара сотен мет­ров высо­ты роли уже не игра­ет. Моряк спо­кой­но вгля­ды­ва­ет­ся в бушу­ю­щее море: мил­ли­ар­ды тонн кру­тя­щей­ся в беше­ном вих­ре воды не могут ему повре­дить, ибо дыха­ние пере­кры­ва­ет­ся уже пер­вым лит­ром. Быва­ет так, что чело­век уми­ра­ет, поперх­нув­шись чаем. Но ведь не боим­ся же мы ста­ка­на чая? А море не может при­чи­нить нам боль­ше­го вре­да. Выхо­дит, не столь мно­гое нас мучит, сколь мно­гое пугает.

Тре­тья исти­на сове­ту­ет: выхо­ди сво­е­му стра­ху навстре­чу. Часто мы боим­ся поте­рять свой соци­аль­ный ста­тус, при­выч­ный доста­ток и быто­вой ком­форт. Нам страш­но лишить­ся жили­ща и ока­зать­ся на ули­це. Но посмот­ри­те на мини­стра или мил­ли­о­не­ра: они точ­но так же боят­ся лишить­ся сво­их при­ви­ле­гий; кош­ма­ром для них обо­ра­чи­ва­ет­ся пер­спек­ти­ва ездить на обще­ствен­ном транс­пор­те. Мы сме­ем­ся над их стра­ха­ми, ибо каж­дый день спус­ка­ем­ся в мет­ро. Так же и над нами в свою оче­редь сме­ют­ся стран­ни­ки, гео­ло­ги, лес­ни­ки. Сто­ит пожить немно­го их жиз­нью – хотя бы для того, что­бы не при­хо­ди­лось вытя­ги­вать­ся в струн­ку при каж­дом капри­зе началь­ства, испы­ты­вая уни­зи­тель­ный страх уволь­не­ния. Древ­ние фило­со­фы сове­то­ва­ли сво­им уче­ни­кам несколь­ко дней под­ряд доволь­ство­вать­ся скуд­ной и деше­вой пищей, гру­бым и суро­вым пла­тьем. И тогда уче­ник с облег­че­ни­ем гово­рил сам: «Так вот чего я боял­ся? Пусть же сре­ди пол­ной без­мя­теж­но­сти душа гото­вит­ся к труд­но­стям, сре­ди бла­го­де­я­ний фор­ту­ны копит силы про­тив ее обид!» Подоб­но сол­да­там, кото­рые в мир­ное вре­мя изну­ря­ют себя уче­ни­я­ми, что­бы, по сло­ву Суво­ро­ва, лег­че пере­но­сить тяго­ты вой­ны, это­му же пра­ви­лу сле­ду­ют те, кто во вре­мя поста под­ра­жа­ет бед­ня­кам, дохо­дя чуть ли не до нуж­ды. Потом они не боят­ся зла, к кото­ро­му зара­нее при­уча­ют себя. Фило­со­фы-сто­и­ки при­зы­ва­ли уче­ни­ков зара­нее отвра­щать уда­ры судь­бы: «Будем же упраж­нять­ся на чуче­ле беды! И, что­бы фор­ту­на не заста­ла нас врас­плох, побли­же сой­дем­ся с бедностью!»

Чет­вер­тая исти­на зву­чит, пожа­луй, кра­си­вее про­чих: смерть, пола­га­ю­щая пре­дел стра­да­ни­ям, настоль­ко не страш­на, что бла­го­да­ря ей ничто для нас не страшно.

Заблуж­де­ние наше несо­мнен­но: мы при­вык­ли думать, буд­то смерть – это что-то, под­жи­да­ю­щее нас впе­ре­ди. Меж­ду тем, боль­шая часть смер­ти у боль­шин­ства людей поза­ди. Дело в том, что мы не сра­зу попа­да­ем в руки смер­ти – это про­ис­хо­дит посте­пен­но, день за днем. Смерть все вре­мя рядом с нами. И вся­кую мину­ту она совер­ша­ет над нами свое при­выч­ное дело. Так ста­рик Сене­ка бесе­до­вал с юно­шей Луцилием:

Вплоть до вче­раш­не­го дня все минув­шее вре­мя погиб­ло, да и нынеш­ний день мы делим со смер­тью. Как водя­ные часы дела­ет пусты­ми не послед­няя кап­ля, а вся вытек­шая рань­ше вода, так и послед­ний час, в кото­рый мы пере­ста­ем суще­ство­вать, не состав­ля­ет смер­ти, а лишь завер­ша­ет ее: в этот час мы при­шли к ней, а шли мы долго.

Да, учи­тель, теперь я вижу, что смерть, уно­ся­щая нас, – лишь послед­няя смерть сре­ди мно­гих. И поче­му я дол­жен ее боять­ся? Раз­ве я боюсь поте­рять ясность созна­ния, когда засы­паю? Нет, ибо ноч­ной сон – дело при­выч­ное. Но сплю я толь­ко по ночам – уми­раю же всегда.

Инте­рес­но, что так рас­суж­да­ли языч­ни­ки, не име­ю­щие упо­ва­ния и счи­тав­шие надеж­ду поро­ком. Что же ска­жем миру мы, слы­шав­шие сло­ва Спа­си­те­ля: «Мужай­тесь: Я побе­дил мир» (Ин.16:33)?

Честь

«Честь? Не будь­те смеш­ным. Эпо­ле­ты, аксель­бан­ты, дуэ­ли, “ство­лы Лепа­жа роко­вые”[46] – все это дав­но забы­тая мода роман­ти­че­ской эпо­хи. Сего­дня гово­рить о чести – все рав­но что спу­стить­ся в мет­ро в костю­ме муш­ке­те­ра Людо­ви­ка XIV».

Так склон­ны рас­суж­дать о чести те, кто смут­но пред­став­ля­ет себе содер­жа­ние это­го име­ни. Меж­ду тем, честь – это венец муже­ства, то есть спо­соб­но­сти утвер­ждать соб­ствен­ное бытие вопре­ки угро­зе небы­тия. Немец­кий бого­слов Пауль Тил­лих заме­чал, что угро­за небы­тия смут­но ощу­ща­ет­ся чело­ве­ком в виде трех видов тре­во­ги: во-пер­вых, это тре­во­га судь­бы и смер­ти; во-вто­рых, тре­во­га вины и осуж­де­ния, в‑третьих, – пусто­ты и отсут­ствия смыс­ла. Честь – это вполне кон­крет­ное содер­жа­ние духа, поз­во­ля­ю­щее чело­ве­ку пре­одо­ле­вать послед­нее и самое страш­ное испы­та­ние – тре­во­гу пусто­ты и отсут­ствие смысла.

В филь­ме «Чисти­ли­ще» Алек­сандр Невзо­ров пока­зы­ва­ет такое испы­та­ние. В одном из боев на ули­цах Гроз­но­го сна­ряд раз­би­ва­ет трак тан­ка. И хотя ору­дия наве­де­ны на дом, в кото­ром укры­лись бое­ви­ки, гроз­ная бое­вая маши­на обез­дви­же­на и окру­же­на чечен­ски­ми бро­не­бой­щи­ка­ми. Воз­ни­ка­ет пато­вая ситу­а­ция. Коман­дир бое­ви­ков сиг­на­ли­зи­ру­ет рус­ским о наме­ре­нии всту­пить в переговоры.

«Я вижу, что ты не наем­ник и при­шел сюда не ради денег, – гово­рит он рус­ско­му лей­те­нан­ту. – Я ува­жаю твою волю уме­реть за Оте­че­ство. Но, боюсь, уме­реть за Оте­че­ство здесь могу толь­ко я. Твои коман­ди­ры пре­да­ли тебя. Объ­явив вой­ну, они вовсе не соби­ра­лись побеж­дать. Их инте­рес в том, что­бы вой­на про­дол­жи­лась как мож­но доль­ше, ибо для них это биз­нес: здесь зара­ба­ты­ва­ют­ся и отмы­ва­ют­ся такие день­ги, кото­рые тебе даже и не сни­лись. Раз­ве тебя не убеж­да­ет в этом твое игру­шеч­ное ору­жие? У меня спут­ни­ко­вая связь, а ваши рации нику­да не годят­ся – мы лег­ко пере­хва­ты­ва­ем ваши пере­го­во­ры и рань­ше вас самих зна­ем, что вы соби­ра­е­тесь пред­при­нять. Ваша раз­вед­ка дей­ству­ет наугад, а наша аген­тур­ная сеть успеш­но реша­ет свои зада­чи в самой Москве. Вче­ра мы пере­хва­ти­ли ваш транс­порт. Смот­ри же, что при­го­то­ви­ло вам ваше коман­до­ва­ние для вой­ны!» Чече­нец разо­рвал пакет и про­тя­нул лей­те­нан­ту объ­ем­ную стоп­ку лист­ков, на кото­рых круп­ным шриф­том было отпе­ча­тан один и тот же текст: «ГРУЗ 200».

«Ичке­рии нуж­ны хоро­шие тан­ки­сты, – закон­чил он свою речь. – Может быть, нам и не одо­леть огром­ной Рос­сии. Зато самый послед­ний из моих сол­дат зна­ет, что он, по край­ней мере, умрет вои­ном, а не ста­нет мел­кой раз­мен­ной моне­той в чьем-то биз­не­се. Воин вро­де тебя, живу­щий мыс­лью о достой­ной смер­ти, может полу­чить жела­е­мое, сра­жа­ясь на нашей сто­роне». Чечен­ский коман­дир был очень убе­ди­те­лен. Поче­му же рус­ский лей­те­нант не послу­шал его?

Досто­ев­ский гово­рит о том, что тяжесть каторж­но­го тру­да состав­ля­ет его бес­смыс­лен­ность, а вовсе не объ­ем или слож­ность. Чечен­ский коман­дир абсо­лют­но вер­но рас­счи­тал свой ход: ведь если чело­ве­ка вго­ня­ет в уны­ние бес­цель­ный труд, то какой раз­ру­ши­тель­ный кри­зис спо­соб­но про­из­ве­сти в душе слу­же­ние и «вер­ность даже до смер­ти», ока­зав­ши­е­ся бессмысленными?

Мы при­вык­ли вос­хи­щать­ся муже­ством вои­на, кото­рый сви­де­тель­ству­ет и утвер­жда­ет жизнь в про­ши­том смер­тью про­стран­стве, на рас­па­хан­ном сна­ря­да­ми поле, где не рас­тет даже тра­ва. Но кто спо­со­бен сохра­нить хлад­но­кро­вие и волю к жиз­ни там, где отсут­ству­ют даже смыс­лы? Что дает воз­мож­ность неко­то­рым из нас загля­ды­вать в эту про­пасть, не испы­ты­вая головокружения?

Это честь офи­це­ра – цель­ная и пре­крас­ная идея вполне кон­крет­но­го содер­жа­ния, завер­ше­ние спо­соб­но­сти быть, то есть муже­ства; идея, пре­одо­ле­ва­ю­щая пери­о­ди­че­ски обра­зу­ю­щу­ю­ся бес­смыс­лен­ность слу­же­ния. Содер­жа­ни­ем чести явля­ет­ся чисто рели­ги­оз­ная идея о том, что чело­век дол­га не может погиб­нуть зря. В судь­бе того, кто пре­дал себя воле Божи­ей, вооб­ще нет ниче­го случайного.

Так, уви­дев без­во­лие и апа­тию, пора­зив­шие боль­шин­ство гре­че­ских горо­дов, царь Лео­нид увел три сот­ни луч­ших вои­нов к Фермопилам.

В пер­спек­ти­ве было толь­ко серьез­ное дра­ма­ти­че­ское сра­же­ние с заве­до­мо преду­го­тов­лен­ным пора­же­ни­ем. Но царь Лео­нид не совер­шил само­убий­ства. Как ока­за­лось впо­след­ствии, он оста­вил залог буду­щих побед для новых поко­ле­ний. Дети побеж­ден­ных не усво­и­ли себе пора­жен­че­ско­го ком­плек­са «поби­той соба­ки». Бли­ста­тель­ная и тра­ги­че­ская гибель спар­тан­цев при Фер­мо­пи­лах ста­ла тем сюже­том, пере­жи­вая кото­рый всё новые и новые поко­ле­ния пере­жи­ва­ли катар­сис (очи­ще­ние духа) и, нако­нец, испол­ни­лись воли бороть­ся и побеждать.

Честь офи­це­ра – это опре­де­лен­ным обра­зом струк­ту­ри­ро­ван­ная воля. И в струк­ту­ре этой воли есть что-то, пора­зи­тель­но напо­ми­на­ю­щее веру вет­хо­за­вет­но­го про­ро­ка. Оба они – и воин, и про­рок – зача­стую дей­ству­ют в ситу­а­ции, когда един­ствен­ным моти­вом про­дол­жать свое дело оста­ет­ся убеж­ден­ность в том, что «всё не зря»: не напрас­но соро­ка­лет­нее ски­та­ние в пустыне, не напрас­на и гибель трех­сот луч­ших юно­шей у Фер­мо­пил; не зря совер­ше­на ском­про­ме­ти­ро­ван­ная пре­да­тель­ством жерт­ва и не про­па­дет всуе оже­сто­че­ние оди­но­кой воли пас­си­о­на­рия в усло­ви­ях все­об­щей кор­рум­пи­ро­ван­но­сти и гос­под­ства част­но­го интереса.

Мои­сей не уви­дел Хра­ма и рас­цве­та веры в Изра­и­ле. Тот, кто вывел свой народ из еги­пет­ско­го раб­ства, сам так и не всту­пил в Зем­лю Обе­то­ван­ную: «И взо­шел Мои­сей с рав­нин Моавит­ских на гору Нево, на вер­ши­ну Фасги, что про­тив Иери­хо­на,.. И ска­зал ему Гос­подь: вот зем­ля, о кото­рой Я клял­ся Авра­аму, Иса­а­ку и Иако­ву, гово­ря: “семе­ни тво­е­му дам ее”; Я дал тебе уви­деть ее гла­за­ми тво­и­ми, но в нее ты не вой­дешь. И умер там Мои­сей, раб Гос­по­день, в зем­ле Моавит­ской, по сло­ву Гос­под­ню; и погре­бен на долине в зем­ле Моавит­ской про­тив Беф-Фего­ра, и никто не зна­ет места погре­бе­ния его даже до сего дня» (Втор.34:1-6).

Но имен­но о нем, спу­стя несколь­ко сто­ле­тий про­зву­ча­ли сло­ва Хри­ста, обра­щен­ные к апо­сто­лам: «Жну­щий полу­ча­ет награ­ду и соби­ра­ет плод в жизнь веч­ную, так что и сею­щий и жну­щий вме­сте радо­вать­ся будут, ибо в этом слу­чае спра­вед­ли­во изре­че­ние: один сеет, а дру­гой жнет. Я послал вас жать то, над чем вы не тру­ди­лись: дру­гие тру­ди­лись, а вы вошли в труд их» (Ин.4, 36-38). Воис­ти­ну досто­ин вос­хи­ще­ния тот, кто спо­со­бен, не спра­ши­вая о награ­де, «вер­но испол­нить закон». «Ты пове­рил, пото­му что уви­дел Меня, – гово­рил Вос­крес­ший Спа­си­тель апо­сто­лу Фоме, – бла­жен­ны неви­дев­шие и уве­ро­вав­шие» (Ин.20:29).

Рели­гия в пред­став­ле­нии зна­чи­тель­но­го чис­ла людей проч­но свя­зы­ва­ет­ся с зако­ном, стро­го регла­мен­ти­ру­ю­щим жизнь чело­ве­ка от колы­бе­ли до моги­лы. И дей­стви­тель­но, в иуда­из­ме насчи­ты­ва­ет­ся шесть­сот три­на­дцать мицвот – запре­тов, запо­ве­дей и пред­пи­са­ний, кото­рые дол­жен выпол­нять вся­кий иудей. В исла­ме есть пара поня­тий – халяль и харам, кото­рые озна­ча­ют раз­ре­шен­ный и запре­щен­ный образ дей­ствий, мыс­лей и чувств. К хри­сти­ан­ству мно­гие под­хо­дят с теми же пред­став­ле­ни­я­ми, и пото­му их столь сму­ща­ет и пора­жа­ет пас­тыр­ский совет Бла­жен­но­го Авгу­сти­на: «Люби Бога и делай, что хочешь».

Кто-то уви­дит в этих сло­вах рели­ги­оз­ный фана­тизм: дескать, тому, кто любит Бога, все доз­во­ле­но. Но на самом деле здесь выра­же­на совер­шен­но иная мысль: любовь – это выс­шая фор­ма зна­ния. Так, напри­мер, уче­ный-зоо­лог, влюб­лен­ный в свое дело, спо­со­бен прий­ти в вос­торг, раз­гля­ды­вая мох­на­тые лапы пау­ка, в то вре­мя как обы­ва­тель, заме­тив побли­зо­сти подоб­ное чудо­ви­ще, брезг­ли­во мор­щит­ся, испы­ты­вая толь­ко отвращение.

Будучи совер­шен­ным зна­ни­ем, любовь ока­зы­ва­ет­ся выше зако­на. Супру­ги, живу­щие по люб­ви, точ­но зна­ют, как поза­бо­тить­ся друг о дру­ге, и пото­му не нуж­да­ют­ся в ука­за­ни­ях Семей­но­го кодек­са. Вдох­но­ве­ние Моцар­та поз­во­ля­ет рас­став­лять ноты гораз­до луч­ше вся­кой тео­рии ком­по­зи­ции, что вызы­ва­ет при­ступ зави­сти у пуш­кин­ско­го Салье­ри, кото­рый «музы­ку разъ­ял, как труп» и «пове­рил алгеб­рой гар­мо­нию». Чело­век, руко­во­ди­мый под­лин­ной любо­вью, чья пра­вая рука уже не зна­ет, что дела­ет левая (см. Мф.6:1-4), спо­со­бен совер­шать поступ­ки, кото­рым его не мог­ли бы научить ни Буд­да с Мои­се­ем, ни Мухам­мед с Зороастром.

Одна­ко, наив­но сле­дуя сове­ту Бла­жен­но­го Авгу­сти­на, мно­гие из нас совер­ша­ют жесто­чай­шую жиз­нен­ную ошиб­ку. Дело в том, что суще­ству­ет мно­же­ство увле­ка­ю­щих чело­ве­ка раз­лич­ных сил, кото­рые совсем не явля­ют­ся под­лин­ной любо­вью, хотя и име­ют схо­жие с нею симп­то­мы. Непра­виль­ный диа­гноз гро­зит смер­тью паци­ен­ту. Оши­боч­но опре­де­лив свое состо­я­ние как любовь, чело­век с радост­ным выра­же­ни­ем лица спе­шит навстре­чу пре­ступ­ле­нию. И вот уже зре­лый муж, гла­ва семьи, реша­ет оста­вить жену и тро­их детей, пото­му что имел несча­стие увлечь­ся сво­ей моло­день­кой секретаршей.

Как же рас­по­знать насто­я­щую любовь, ту силу, кото­рая наи­луч­шим обра­зом ведет чело­ве­ка по жиз­ни? Древ­не­гре­че­ский фило­соф Пла­тон соста­вил подроб­ное опи­са­ние несколь­ких видов люб­ви, рас­по­ло­жив их по вос­хо­дя­щей – от низ­ше­го к выс­ше­му. Рас­смот­рим четы­ре из них, кото­рые мож­но назвать основными.

ИМЯ ЛЮБВИ

Романтическая любовь

К чис­лу наи­бо­лее рас­про­стра­нен­ных слу­ча­ев «лож­ной» люб­ви отно­сит­ся эрос, или «роман­ти­че­ская любовь». Есть клас­си­че­ский лите­ра­тур­ный памят­ник, посвя­щен­ный влюб­лен­но­сти, – «Ромео и Джу­льет­та» Шекспира.

Мно­гие до слез зачи­ты­ва­ют­ся этой пье­сой, за чистую моне­ту при­ни­мая послед­ние сло­ва, кото­рые осо­бен­но кра­си­во зву­чат в пере­во­де Б. Пастер­на­ка: «… нет пове­сти печаль­нее на све­те, чем повесть о Ромео и Джу­льет­те». Но, к сожа­ле­нию, немно­гие пони­ма­ют, что эти сло­ва есть не что иное, как выра­же­ние сар­каз­ма. «Ромео и Джу­льет­та» – это не тра­ге­дия, и повест­во­ва­ние вовсе не о люб­ви, пото­му что Шекс­пир, как чело­век хри­сти­ан­ской куль­ту­ры, знал наизусть клас­си­че­ский текст о насто­я­щей люб­ви – «Песнь пес­ней» Царя Соло­мо­на: «Креп­ка, как смерть, любовь» (см. Песн.8:6). В шекс­пи­ров­ской фра­зе: «Как смерть, любовь», сло­во «креп­ка» буд­то упа­ло, когда кре­пи­ли эту вывес­ку. Уже этим автор хотел пока­зать, что сюжет не сто­ит вос­при­ни­мать бук­валь­но и слиш­ком серьезно.

Хочу обра­тить ваше вни­ма­ние на то, что в Новом Заве­те есть клас­си­че­ский текст о люб­ви – «Гимн люб­ви» апо­сто­ла Пав­ла: «Если я гово­рю язы­ка­ми чело­ве­че­ски­ми и ангель­ски­ми, а люб­ви не имею, то я – медь зве­ня­щая или ким­вал звучащий.

Если имею дар про­ро­че­ства, и знаю все тай­ны, и имею вся­кое позна­ние и всю веру, так что могу и горы пере­став­лять, а не имею люб­ви, – то я ничто.

И если я раз­дам все име­ние мое и отдам тело мое на сожже­ние, а люб­ви не имею, нет мне в том ника­кой пользы.

Любовь дол­го­тер­пит, мило­серд­ству­ет, любовь не зави­ду­ет, любовь не пре­воз­но­сит­ся, не гор­дит­ся, не бес­чин­ству­ет, не ищет сво­е­го, не раз­дра­жа­ет­ся, не мыс­лит зла, не раду­ет­ся неправ­де, а сора­ду­ет­ся истине; все покры­ва­ет, все­му верит, все­го наде­ет­ся, все переносит.

Любовь нико­гда не пере­ста­ет, хотя и про­ро­че­ства пре­кра­тят­ся, и язы­ки умолк­нут, и зна­ние упразд­нит­ся» (1Кор.13:1-8).

Во вре­ме­на Шекс­пи­ра в Англии все зна­ли этот текст. Так давай­те срав­ним его с сюже­том «Ромео и Джульетты».

«Любовь дол­го­тер­пит» и «мило­серд­ству­ет», – гово­рит апо­стол Павел. Увы, но сила этих доб­ро­де­те­лей отсут­ству­ет у роман­ти­че­ской люб­ви. Исто­рия Ромео и Джу­льет­ты раз­ви­ва­ет­ся столь стре­ми­тель­но, что дей­ствие шекс­пи­ро­вой тра­ге­дии укла­ды­ва­ет­ся все­го в пять дней – с вос­кре­се­нья до пят­ни­цы. За это вре­мя моло­дой Мон­тек­ки успе­ва­ет совер­шить два убий­ства: его пер­вой жерт­вой ста­но­вит­ся Тибальт, брат воз­люб­лен­ной, затем Парис, ее офи­ци­аль­ный жених. В слу­чае с Тибаль­том – понят­но, ведь он убил дру­га Ромео – Мер­ку­цио. Но во вто­ром слу­чае стыч­ка про­ис­хо­дит у скле­па Капу­лет­ти, куда Парис при­хо­дит воз­ло­жить цве­ты на моги­лу сво­ей несо­сто­яв­шей­ся супру­ги. Он пре­граж­да­ет путь Ромео, тот выхва­ты­ва­ет меч и уби­ва­ет Париса.

«Любовь не зави­ду­ет», «любовь не пре­воз­но­сит­ся», «не ищет сво­е­го», «не мыс­лит зла, не раду­ет­ся неправ­де». Нетруд­но заме­тить, что имен­но зависть, рев­ность, эго­изм и замыс­ло­ва­тые любов­ные интри­ги как раз и явля­ют­ся тем кра­е­уголь­ным кам­нем, на кото­ром выстра­и­ва­ет­ся дра­ма­тур­гия абсо­лют­но­го боль­шин­ства про­из­ве­де­ний роман­ти­че­ской литературы.

«Любовь нико­гда не пере­ста­ет, хотя и про­ро­че­ства пре­кра­тят­ся, и язы­ки умолк­нут, и зна­ние упразд­нит­ся». Какую горь­кую усмеш­ку долж­ны бы вызы­вать эти сло­ва апо­сто­ла у раз­во­дя­щих­ся супругов!

Не толь­ко в про­из­ве­де­ни­ях Лео­нар­до да Вин­чи есть опре­де­лен­ные коды, кото­рые необ­хо­ди­мо рас­шиф­ро­вать, – в любом худо­же­ствен­ном про­из­ве­де­нии мас­са таких под­ска­зок. В про­из­ве­де­ни­ях Шекс­пи­ра такой код в каж­дой строчке.

Если помни­те, когда кор­ми­ли­ца шутит с Джу­льет­той, зву­чит откро­вен­но пошлая, саль­ная шут­ка – куда будет падать Джу­льет­та, когда вырас­тет. Тот факт, что Шекс­пир, мастер под­тек­стов, вклю­ча­ет в повест­во­ва­ние этот эпи­зод с шут­кой, озна­ча­ет, что в тек­сте он остав­ля­ет для чита­те­ля код – не заблуж­дай­тесь, этот текст не о любви.

Давай­те рас­смот­рим толь­ко фабу­лу, оста­вив за скоб­ка­ми гени­аль­ный шекс­пи­ров­ский слог.

Стро­го гово­ря, Ромео – пред­ста­ви­тель «золо­той моло­де­жи», сын Мон­тек­ки, гла­вы одно­го из кла­нов, кото­рый под­мял под себя целый сред­не­ве­ко­вый город. У него даже есть своя бан­да – Мер­ку­цио, Бен­во­лио и дру­гие. Кро­ме раз­вле­че­ний, Ромео ничем не зани­ма­ет­ся. У пред­ста­ви­те­лей золо­той моло­де­жи есть серьез­ная про­бле­ма – ску­ка. Когда мы впер­вые встре­ча­ем Ромео, он «тос­ку­ет по люб­ви», а Бен­во­лио над ним под­шу­чи­ва­ет, при­по­ми­ная сколь­ко «воз­люб­лен­ных» у него уже было. Про­бле­му ску­ки Ромео реша­ет экс­т­ри­мом. Какой план при­ду­ма­ли пар­ни? Про­брать­ся тай­но, в мас­ках, на семей­ное тор­же­ство враж­ду­ю­ще­го кла­на – Капу­лет­ти и нане­сти вра­гам оскорб­ле­ние. Вспом­ни­те, Тибальт, когда узнал под мас­кой Ромео, хотел убить его на месте.

Моло­дой Мон­тек­ки со сво­ей бан­дой при­ду­мы­ва­ет крайне опас­ное при­клю­че­ние, с риском для жиз­ни, – не ради подви­га, а нер­вы поще­ко­тать, ибо ску­ка нена­вист­ная одолела.

Фауст

Мне скуч­но, бес.

Мефи­сто­фель

Что делать, Фауст
Таков вам поло­жен предел,
Его ж никто не преступает.
Вся тварь разум­ная скучает:
Иной от лени, тот от дел;
Кто верит, кто утра­тил веру;
Тот насла­дить­ся не успел,
Тот насла­дил­ся через меру,
И всяк зева­ет да живет –
И всех вас гроб, зевая, ждет.
Зевай и ты.

Так гово­рит бес Фаусту в про­из­ве­де­нии А.С. Пуш­ки­на[47].

Не сму­ща­ло ли вас что-нибудь, когда вы чита­ли пер­вые диа­ло­ги Ромео и Джу­льет­ты? Напри­мер, тот напор, с кото­ры­ми дей­ству­ет Ромео. Когда чело­ве­ка любишь, в нем все­гда видишь что-то свя­тое, появ­ля­ют­ся страх и бла­го­го­ве­ние, кото­рые при­хо­дит­ся преодолевать.

А Ромео? И пяти минут не про­шло, а он уже целу­ет Джу­льет­ту в губы! Он ведет себя, как пика­пер, пока­зы­ва­ю­щий мастер-класс, с секун­до­ме­ром в руке. Ромео не похож на влюб­лен­но­го чело­ве­ка. Более того, на вопрос Бен­во­лио, уда­лась ли шут­ка, он отве­ча­ет: «И даже черес­чур на этот раз». И это еще один ключ к пони­ма­нию того, что про­изо­шло. С таким как Ромео, моло­дым, бога­тым и кра­си­вым, пой­дет любая – и от это­го скуч­но. Но Джу­льет­та недо­ступ­на, хотя и живет в том же горо­де, ведь она из враж­деб­но­го кла­на – до нее Ромео так же труд­но дотя­нуть­ся, как и до про­ти­во­по­лож­но­го полю­са зем­но­го шара. Но он при­ду­мал план, и жизнь сра­зу заиг­ра­ла все­ми крас­ка­ми! У Ромео к Джу­льет­те исклю­чи­тель­но экс­тре­маль­ный инте­рес – «взять крепость».

А что Джу­льет­та? Полю­би­ла ли она Ромео? Едва ли. Ее мотив тоже лежит на поверх­но­сти. У нее есть жених, кото­рый молод, хорош собой, богат, испол­нен вся­че­ских досто­инств, но у него есть один серьез­ный недо­ста­ток: он нра­вит­ся отцу, перед ним две­ри дома Капу­лет­ти все­гда откры­ты, и он не рис­ку­ет жиз­нью, как Ромео, про­би­ра­ясь под ее бал­кон. У Ромео есть пре­иму­ще­ство, кото­рое затме­ва­ет всех поклон­ни­ков Джу­льет­ты, – он рис­ку­ет жиз­нью на каж­дом сви­да­нии с ней. От тако­го без­удерж­но­го поклон­ни­ка не отка­жет­ся ни одна женщина.

Ромео, в гла­зах Джу­льет­ты, самый инте­рес­ный поклон­ник, отка­зать­ся от уха­жи­ва­ний кото­ро­го она не наме­ре­на. Вза­им­ный инте­рес друг к дру­гу вполне поня­тен и объ­яс­ним. Про­сто, понят­но, объ­яс­ни­мо, нет таин­ствен­но­сти – зна­чит, это не Любовь. Оче­вид­но, это при­мер роман­ти­че­ской люб­ви. И таких при­ме­ров вели­кое множество.

Имен­но поэто­му Пла­тон назы­вал эрос низ­шим видом люб­ви. Но, несмот­ря на ее явно замут­нен­ную при­ро­ду и спо­соб­ность быть дето­на­то­ром зата­ив­ше­го­ся в чело­ве­ке зла, фило­соф счи­тал роман­ти­че­скую любовь бла­гом, цен­ным даром, а отнюдь не проклятьем.

«Умри, но не давай поце­луя без люб­ви», – настав­ля­ет смор­щен­ная ста­руш­ка свою нена­гляд­ную внуч­ку. Нуж­но иметь осо­бое дове­рие к муд­ро­сти седин, что­бы понять из это­го сове­та, какое исклю­чи­тель­ное зна­че­ние име­ет роман­ти­че­ская любовь для бра­ка. Дело в том, что брак – крайне слож­ное пред­при­я­тие, свя­зан­ное, в том чис­ле, с рож­де­ни­ем и вос­пи­та­ни­ем детей. Пом­ню, когда у меня появил­ся млад­ший брат, моя радость закон­чи­лась в пер­вые пол­ча­са, после того как он выра­зил свою потреб­ность воп­лем, кото­рый потом не пре­кра­щал­ся пол­го­да… Бед­ные роди­те­ли! Это тяж­кий крест, нести кото­рый невоз­мож­но, не опья­нив­шись любо­вью, слов­но нар­ко­ти­че­ским рас­тво­ром из «вина со смир­ною». Пожа­луй, ни один чело­век в здра­вом уме и трез­вой памя­ти не решил­ся бы на подоб­ный подвиг. Но, навер­ное, совсем нетруд­но про­сы­пать­ся в пятый раз за ночь от отча­ян­ных воплей встре­во­жен­но­го мла­ден­ца, ибо вели­ко уте­ше­ние в улыб­ке тво­ей подру­ги по бытию – улыб­ке скром­ной и неж­ной, обра­щен­ной к тебе одному.

Роман­ти­че­ская любовь дает вдох­но­ве­ние создать семью. Она же ока­зы­ва­ет­ся и точ­кой кри­стал­ли­за­ции это­го мало­го цар­ства в даль­ней­шем. Фило­соф, этно­граф и куль­ту­ро­лог ХХ века Мир­ча Элиа­де рас­ска­зы­ва­ет о пле­ме­ни австра­лий­ских кочев­ни­ков, кото­рые всю­ду вози­ли с собой свой соб­ствен­ный «центр мира» – боль­шой столб, выре­зан­ный из ство­ла эвка­лип­та. Он сим­во­ли­зи­ро­вал собой некую кос­ми­че­скую ось: имен­но вокруг него начи­на­лось обжи­ва­ние тер­ри­то­рии, кото­рая посте­пен­но пре­об­ра­зо­вы­ва­лась в мир для чле­нов пле­ме­ни. Если столб ломал­ся, слу­ча­лась ката­стро­фа, нечто вро­де «кон­ца све­та»: все пле­мя охва­ты­ва­ла тос­ка, его чле­ны ски­та­лись еще неко­то­рое вре­мя, а затем сади­лись на зем­лю и умирали.

Нечто подоб­ное мож­но заме­тить в семьях, где отсут­ству­ет или лома­ет­ся подоб­ный «свя­щен­ный столб» вза­им­ной люб­ви супру­гов. Мир, обжи­тое про­стран­ство, в кото­ром толь­ко и может жить чело­век, раз­ру­ша­ет­ся, усту­пая место хао­су, гео­мет­ри­че­ской тер­ри­то­рии, на кото­рой раз­бро­са­но несколь­ко живых, рас­те­рян­ных «точек». И тогда дру­гие миры увле­ка­ют их, захва­ты­вая в свою орби­ту. В соб­ствен­ной семье дети ста­но­вят­ся бес­при­зор­ни­ка­ми, при­хо­дя в роди­тель­ский дом раз­ве что пообе­дать и переночевать.

Но если роман­ти­че­ская любовь по пред­на­зна­че­нию напо­ми­на­ет «фрон­то­вые сто грамм», то с нею нель­зя играть, воз­буж­дая чув­ствен­ность без наме­ре­ния всту­пить в брак. Тот, кому не вре­мя идти в ата­ку, дол­жен отка­зать­ся от бое­вой нор­мы, дабы не сде­лать­ся ни на что не год­ным пьяницей.

Чело­век, кото­рый ощу­тил в себе влюб­лен­ность, сто­ит перед серьез­ным вопро­сом: что делать? Нуж­но ли ему женить­ся, не откла­ды­вая силу люб­ви в дол­гий ящик, или отка­зать­ся от этой силы? Кро­ме того, есть целый ряд слу­ча­ев, когда влюб­лен­ность не может про­явить­ся закон­ным обра­зом – напри­мер, когда влюб­ля­ет­ся жена­тый чело­век; быва­ет, что и монах влюб­ля­ет­ся; быва­ет любовь без вза­им­но­сти. Как посту­пать чело­ве­ку в таком случае?

Неразделенная любовь

Аске­ти­ка, то есть упраж­не­ние, осво­бож­да­ю­щее душу от тира­ни­че­ской вла­сти стра­стей, тра­ди­ци­он­но счи­та­ет­ся уде­лом мона­ше­ства. Но, пожа­луй, каж­дый из нас спо­со­бен ока­зать­ся в ситу­а­ции, тре­бу­ю­щей аске­ти­че­ско­го оже­сто­че­ния разу­ма и воли. Это отча­я­ние нераз­де­лен­ной любви:

Я ломал стек­ло, как шоко­лад, в руке,
Я резал эти паль­цы за то, что они
Не могут при­кос­нуть­ся к тебе.
Я смот­рел в эти лица и не мог им простить
Того, что у них нет тебя –
И они могут жить
[48].

Пусть тот, кто узна­ет в себе подоб­ные симп­то­мы, не спе­шит про­кли­нать день сво­е­го рож­де­ния: любов­ная болезнь име­ет осо­бый смысл в судь­бе чело­ве­ка и, глав­ное, хоро­шо под­да­ет­ся лече­нию. Рим­ский поэт Пуб­лий Ови­дий Назон, при­вет­ствуя несчаст­ли­во­го влюб­лен­но­го из глу­би­ны веков, пере­да­ет рецепт:

Я при­хо­жу воз­ве­стить угне­тен­но­му серд­цу свободу –
Воль­но­от­пу­щен­ник, встань, волю при­вет­ствуй свою!

Свод сове­тов, пред­ло­жен­ный им в про­из­ве­де­нии «Лекар­ство от люб­ви», мож­но све­сти к трем аске­ти­че­ским правилам.

Пер­вое широ­ко прак­ти­ку­ет­ся в обыч­ной меди­цине и име­ну­ет­ся тер­ми­ном «каран­тин».

Так отправ­ляй­ся же в путь, какие бы креп­кие узы
Ни око­ва­ли тебя: даль­ней доро­гой ступай.
Дней и часов не счи­тай и на Рим не гля­ди восвояси.
В бег­стве спа­се­нье твое, как у пар­фян­ских стрелков.

Логи­ка каран­ти­на про­ста: нуж­но разо­рвать связь с источ­ни­ком болез­ни, удер­жи­вая себя от иску­ше­ния встре­тить­ся, позво­нить, напи­сать эс-эм-эс-ку. Сле­ду­ет так­же избе­гать обще­ния с дру­ги­ми влюб­лен­ны­ми, уда­лять­ся от мест, спо­соб­ных поэ­ти­че­ски напом­нить об остав­лен­ной подру­ге, и даже воз­дер­жи­вать­ся от раз­го­во­ров о ней.

При­сту­пая к испол­не­нию любых аске­ти­че­ских пра­вил, важ­но пом­нить, что все они дают жела­е­мый эффект толь­ко в сою­зе со сми­ре­ни­ем, кото­рое ней­тра­ли­зу­ет вооб­ра­же­ние – глав­но­го спо­движ­ни­ка страсти.

Суще­ству­ет рас­сказ о мона­хе и его послуш­ни­ке, отправ­лен­ных по пору­че­нию насто­я­те­ля в отда­лен­ный город. Их путь пере­се­ка­ла бур­ная гор­ная реч­ка, на бере­гу кото­рой пут­ни­ки заста­ли моло­дую и кра­си­вую жен­щи­ну. Она боя­лась пустить­ся вброд и жда­ла того, кто мог бы пере­не­сти ее на дру­гой берег. Моло­дой послуш­ник отка­зал­ся при­кос­нуть­ся к жен­щине. Пожи­лой же монах мол­ча взва­лил ее на пле­чо, пере­нес через реку и, опу­стив на берег, про­дол­жил свой путь. Вско­ре его нагнал послуш­ник. Неко­то­рое вре­мя они шли не раз­го­ва­ри­вая: послуш­ник несколь­ко раз поры­вал­ся задать вопрос, но сму­щал­ся и умол­кал. Нако­нец, не выдер­жав, он спро­сил: «Отче! Как сме­ли Вы столь неце­ло­муд­рен­но кос­нуть­ся жен­щи­ны?» Ста­рый монах усмех­нул­ся и отве­тил: «Я пере­нес деви­цу через реку и дав­но забыл о ней. А ты до сих пор несешь ее в сво­ем вос­па­лен­ном воображении».

Фан­та­зию, раз­жи­га­ю­щую страсть, иной раз не грех раз­бить о дей­стви­тель­ность. И пото­му, при­ме­няя пра­ви­ло каран­ти­на, не сле­ду­ет боять­ся слу­чай­ной встре­чи. Посмот­ри на пред­мет сво­ей стра­сти при све­те дня – пусть зауряд­ность и буд­нич­ность ее кра­со­ты успо­ко­ит твое вос­па­лен­ное воображение.

Вто­рое пра­ви­ло име­ет воин­ское про­ис­хож­де­ние и назы­ва­ет­ся «пра­ви­лом белых одежд». С древ­ней­ших вре­мен под­го­тов­ка к сра­же­нию начи­на­ет­ся со стро­е­во­го смот­ра. Каза­лось бы, ско­ро свер­шит­ся исто­рия, заго­во­рит ору­жие, нач­нет­ся суро­вый спор о жиз­ни и смер­ти – какое дело чело­ве­ку до того, насколь­ко хоро­шо отутю­же­на его фор­ма и начи­ще­ны сапо­ги? Зачем кро­ют золо­том пого­ны в ожи­да­нии гря­зи, кро­ви и смер­ти? Дело в том, что с под­го­тов­ки к стро­е­во­му смот­ру, с без­уко­риз­нен­но­го внеш­не­го вида начи­на­ет­ся моби­ли­за­ция духа, при­во­дят­ся в бое­вую готов­ность спо­соб­но­сти и внут­рен­ние резер­вы чело­ве­ка. Хри­стос гово­рит: «Когда пости­тесь не будь­те мрач­ны, как лице­ме­ры… Умой лицо свое и помажь голо­ву мас­лом» (Мф.6:16). Лич­ный состав воен­но­го кораб­ля перед боем полу­ча­ет коман­ду одеть­ся «по пер­во­му сро­ку», ибо «поло­же­но в чистом на дно ухо­дить моря­кам»[49]. Так и нераз­де­лен­ная любовь – весь­ма кри­ти­че­ская ситу­а­ция, тре­бу­ю­щая осо­бо­го муже­ства, соби­ра­ние кото­ро­го в душе начи­на­ет­ся, в том чис­ле, и с блес­ка без­уко­риз­нен­но начи­щен­ных ботинок.

Все, навер­ное, заме­ча­ли, что пове­де­ние чело­ве­ка меня­ет­ся в зави­си­мо­сти от одеж­ды, кото­рую он надел. Гал­стук для того и нужен, что­бы муж­чи­на не чув­ство­вал себя рас­хля­бан­ным. По одеж­де мож­но опре­де­лить духов­ное состо­я­ние чело­ве­ка и пред­по­ло­жить, как он будет выпол­нять свою рабо­ту или нести слу­же­ние. Внеш­ний вид чело­ве­ка отра­жа­ет его внут­рен­нее состо­я­ние, и поэто­му так важ­но не запус­кать себя. Ката­стро­фу внут­рен­не­го цар­ства чело­ве­ка, про­ис­шед­шую из-за нераз­де­лен­ной люб­ви, мож­но пре­одо­леть толь­ко силой моби­ли­зо­ван­но­го духа, кото­рая помо­га­ет пре­одо­леть страдания.

Тре­тье пра­ви­ло – «цита­дель» – откры­ли худож­ни­ки. Цита­де­лью назы­ва­ет­ся цен­траль­ная, наи­бо­лее укреп­лен­ная часть кре­по­сти. Сюда стре­мят­ся жите­ли окрест­ных дере­вень в кри­ти­че­скую мину­ту. В духов­ном смыс­ле это точ­ка кри­стал­ли­за­ции и источ­ник роста тво­е­го лич­но­го цар­ства. Ино­гда цита­дель назы­ва­ют «алта­рем»: она пред­став­ля­ет собой область сугу­бо лич­но­го бытия, раз­де­лить кото­рое с тобою не может никто, даже самый род­ной и близ­кий чело­век. Каж­дый из нас рож­да­ет­ся, стра­да­ет и уми­ра­ет в оди­ноч­ку. Оди­но­че­ство – это та область, где оби­та­ют самые завет­ные жела­ния и идеи, кото­рые не нуж­да­ют­ся в обсуж­де­нии с кем бы то ни было. Отсю­да воз­но­сят­ся лич­ные молит­вы к Твор­цу и испол­ня­ет­ся своя, инди­ви­ду­аль­ная и уни­каль­ная мис­сия, кото­рая, несо­мнен­но, есть у каж­до­го чело­ве­ка в этом мире.

Цита­дель – ядро лич­но­сти чело­ве­ка. Если враг захва­тил «посад», тер­ри­то­рию вокруг зам­ка, то жите­ли спа­са­ют­ся, пере­жи­да­ют кри­ти­че­ский момент в цита­де­ли, самой защи­щен­ной части кре­по­сти. Пока в цита­де­ли есть жизнь, побе­да про­тив­ни­ку не засчи­ты­ва­ет­ся. Когда про­тив­ник отсту­пит, жизнь рас­про­стра­нит­ся из цита­де­ли на всю тер­ри­то­рию, и цар­ство вой­дет в свои преж­ние границы.

Что-то похо­жее про­ис­хо­дит с чело­ве­ком, когда он пере­жи­ва­ет несчаст­ли­вую любовь. Чело­век теря­ет пери­фе­рий­ные зем­ли сво­е­го внут­рен­не­го цар­ства – дру­гой чело­век, кото­ро­му мы дове­ри­ли «зем­ли» в дари­тель­ном жесте люб­ви, уно­сит их с собой. Ощу­ще­ние пре­дан­ной или нераз­де­лен­ной люб­ви похо­же на боль от поте­ри тер­ри­то­рии внут­рен­не­го цар­ства, когда остал­ся толь­ко кусо­чек обо­жжен­ной зем­ли вокруг замка.

Уда­лить­ся в свою цита­дель – это озна­ча­ет сосре­до­то­чить­ся на самой серд­це­вине сво­ей лич­но­сти, на при­зва­нии человека.

Что состав­ля­ет серд­це­ви­ну лич­но­сти Пуш­ки­на? Давай­те выне­сем за скоб­ки все его лите­ра­тур­ные опы­ты, что от него оста­нет­ся? Камер-юнкер, обре­ме­нен­ный дол­га­ми, – и всё! Дру­ги­ми сло­ва­ми, обыч­ный человек.

Если выне­сти за скоб­ки всю рево­лю­ци­он­ную исто­рию Эрне­сто Че Гева­ры, то оста­нет­ся обык­но­вен­ный аст­ма­тик, врач-дерматолог.

Лич­ность в ходе лич­ной исто­рии раз­во­ра­чи­ва­ет­ся при испол­не­нии чело­ве­ком сво­е­го при­зва­ния. Вспом­ним еван­гель­скую прит­чу о талантах:

Чело­век, «отправ­ля­ясь в чужую стра­ну, при­звал рабов сво­их и пору­чил им име­ние свое: и одно­му дал он пять талан­тов, дру­го­му два, ино­му один, каж­до­му по его силе; и тот­час отпра­вил­ся. Полу­чив­ший пять талан­тов пошел, упо­тре­бил их в дело и при­об­рел дру­гие пять талан­тов; точ­но так же и полу­чив­ший два талан­та при­об­рел дру­гие два; полу­чив­ший же один талант пошел и зако­пал его в зем­лю и скрыл сереб­ро гос­по­ди­на сво­е­го. По дол­гом вре­ме­ни, при­хо­дит гос­по­дин рабов тех и тре­бу­ет у них отче­та. И, подой­дя, полу­чив­ший пять талан­тов при­нес дру­гие пять талан­тов и гово­рит: гос­по­дин! пять талан­тов ты дал мне; вот, дру­гие пять талан­тов я при­об­рел на них. Гос­по­дин его ска­зал ему: хоро­шо, доб­рый и вер­ный раб! в малом ты был верен, над мно­гим тебя постав­лю; вой­ди в радость гос­по­ди­на тво­е­го. Подо­шел так­же и полу­чив­ший два талан­та и ска­зал: гос­по­дин! два талан­та ты дал мне; вот, дру­гие два талан­та я при­об­рел на них. Гос­по­дин его ска­зал ему: хоро­шо, доб­рый и вер­ный раб! в малом ты был верен, над мно­гим тебя постав­лю; вой­ди в радость гос­по­ди­на тво­е­го. Подо­шел и полу­чив­ший один талант и ска­зал: гос­по­дин! я знал тебя, что ты чело­век жесто­кий, жнешь, где не сеял, и соби­ра­ешь, где не рас­сы­пал, и, убо­яв­шись, пошел и скрыл талант твой в зем­ле; вот тебе твое. Гос­по­дин же его ска­зал ему в ответ: лука­вый раб и лени­вый! ты знал, что я жну, где не сеял, и соби­раю, где не рас­сы­пал; посе­му над­ле­жа­ло тебе отдать сереб­ро мое тор­гу­ю­щим, и я, при­дя, полу­чил бы мое с при­бы­лью; итак, возь­ми­те у него талант и дай­те име­ю­ще­му десять талан­тов, ибо вся­ко­му име­ю­ще­му даст­ся и при­умно­жит­ся, а у неиме­ю­ще­го отни­мет­ся и то, что име­ет; а негод­но­го раба выбрось­те во тьму внеш­нюю: там будет плач и скре­жет зубов[50].

Из этой прит­чи ста­но­вит­ся понят­но одно. Если Гос­подь дает чело­ве­ку талант, то одно­вре­мен­но назна­ча­ет и послу­ша­ние. Про­ще гово­ря, если у чело­ве­ка что-то полу­ча­ет­ся очень здо­ро­во, то он обя­зан зани­мать­ся этим делом, делом сво­ей жиз­ни, сле­до­вать сво­е­му при­зва­нию. Как бы труд­но не было сво­дить кон­цы с кон­ца­ми, чело­век, сле­дуя сво­е­му при­зва­нию, «не рабо­та­ет ни одно­го дня». Есть такая пого­вор­ка: «Избе­ри дело по душе, и ты не будешь рабо­тать ни одно­го дня». Когда чело­век испол­ня­ет свое при­зва­ние, его силы не умень­ша­ют­ся, а, наобо­рот, воз­рас­та­ют. Свя­тые отцы не спе­ци­аль­но пости­лись, а настоль­ко увле­чен­но испол­ня­ли свое послу­ша­ние, что забы­ва­ли о еде. И при этом сла­бы­ми и без­жиз­нен­ны­ми они не ста­но­ви­лись. «Дух бодр, а плоть немощ­на» (Мф.26:41; Мк.14:38). Когда чело­век охва­чен вдох­но­ве­ни­ем, он забы­ва­ет обо всем другом.

В Еван­ге­лии от Иоан­на есть эпи­зод, когда Гос­подь с уче­ни­ка­ми ока­зы­ва­ет­ся в Сама­рян­ском селе­нии. Устав­ший от пути Хри­стос оста­ет­ся у колод­ца, а уче­ни­ки отправ­ля­ют­ся в город за едой. Когда же они вер­ну­лись и пред­ло­жи­ли ему поесть, Он отве­тил: «Не надо, Я уже сыт». На вопрос апо­сто­лов: «Кто дал Тебе есть?» Учи­тель отве­тил: «Моя пища – тво­рить волю Послав­ше­го Меня и совер­шить дело Его» (см. Ин.31-34).

Дру­ги­ми сло­ва­ми, при­зва­ние чело­ве­ка лечит от ханд­ры, уста­ло­сти, уны­ния. Помо­га­ет и от нераз­де­лен­ной любви.

Эффек­тив­ность послед­не­го пра­ви­ла отме­ча­ют даже те, кто далек от фило­со­фии. Так в одном из выпус­ков юмо­ри­сти­че­ско­го жур­на­ла «Ера­лаш» был разыг­ран сле­ду­ю­щий анек­дот. Девоч­ка поли­ва­ла цве­ты на сво­ем бал­кон­чи­ке. Вни­зу по пустын­ной ули­це катал­ся на вело­си­пе­де оди­но­кий паре­нек. Вре­мя от вре­ме­ни он с надеж­дой погля­ды­вал на одно­класс­ни­цу и меч­тал: «Сей­час она спу­стит­ся, подой­дет ко мне и ска­жет: “Какой у тебя класс­ный велик!” А я ей в ответ: “Пой­дем в кино?”» Но меч­та не сбы­ва­лась так про­сто. И паре­нек решил модер­ни­зи­ро­вать свою двух­ко­лес­ную маши­ну. Он при­це­пил фару на руль и тре­щот­ки на спи­цы: «Теперь она точ­но обра­тит на меня вни­ма­ние, подой­дет и ска­жет: “Какой у тебя класс­ный велик!” А я ей на это: “Пой­дем в кино?”» Увы, сно­ва без­ре­зуль­тат­но! Ника­кие тех­ни­че­ские реше­ния не меня­ли настро­е­ния воз­люб­лен­ной. И вдруг невоз­мож­ное слу­чи­лось само собой. Паре­нек, сосре­до­то­чен­но наве­ши­ва­ю­щий на вело­си­пед некий нево­об­ра­зи­мый мотор, почув­ство­вал чью-то неж­ную руку на сво­ем пле­че. Улы­ба­ясь, рядом с ним сто­я­ла она. «Может, пой­дем в кино?» – лас­ко­во про­зву­чал деви­чий голо­сок. «При­чем здесь кино? – был ответ. – Луч­ше посмот­ри, какой у меня класс­ный велик получился!»

Отка­зать­ся от люб­ви воз­мож­но. Сле­ду­ет все­го лишь пере­на­пра­вить ее энер­гию в твор­че­ское рус­ло. У Людви­га ван Бет­хо­ве­на, напри­мер, была своя, похо­жая на шекс­пи­ров­скую, исто­рия. Исход ее не менее печа­лен, но несрав­нен­но более вели­че­ствен. Бет­хо­вен полю­бил свою уче­ни­цу, кото­рой давал уро­ки игры на фор­те­пья­но. «Низ­кое» про­ис­хож­де­ние гени­аль­но­го музы­кан­та ста­ло, веро­ят­но, основ­ной при­чи­ной, по кото­рой юная Джу­льет­та Гвич­чар­ди отка­за­лась вый­ти за него замуж. Пере­жи­вая отча­я­ние нераз­де­лен­ной люб­ви, Бет­хо­вен начал пить. Как-то даже уснул в луже на пло­ща­ди, и маль­чиш­ки кида­ли в него гря­зью. Но все-таки вели­кий ком­по­зи­тор нашел в себе силы при­ме­нить «пра­ви­ло цита­де­ли». Он напи­сал про­из­ве­де­ние, кото­рое зна­ко­мо теперь едва ли не каж­до­му, – «Лун­ную» сона­ту. И исцелился.

Вот уже более двух сто­ле­тий пиа­ни­сты, откры­вая ноты это­го сочи­не­ния, чита­ют: «Сона­та quasi una fantasia, до-диез минор, соч. 27, № 2. Посвя­ща­ет­ся гра­фине Джу­льет­те Гвиччарди».

Итак, что­бы успеш­но пре­одо­леть стра­да­ния нераз­де­лен­ной люб­ви, нуж­но вер­нуть­ся в свою цита­дель и сосре­до­то­чить­ся на испол­не­нии соб­ствен­но­го при­зва­ния − про­дол­жить рабо­ту над неокон­чен­ной скульп­ту­рой, напи­сать сим­фо­нию или новую гла­ву рома­на. Воз­мож­но, смысл нераз­де­лен­ной люб­ви как раз и заклю­ча­ет­ся в том, что­бы вер­нуть чело­ве­ка из мир­ской суе­ты и обра­тить его усер­дие к делу, кото­рое кро­ме него не может сде­лать никто. Так что роман­ти­че­ская любовь – это дар, и как вся­ким даром, ею нуж­но все­го лишь пра­виль­но распорядиться.

Дружеская любовь

«Любой без тру­да ска­жет, сколь­ко у него есть овец, но не каж­дый лег­ко сочтет, сколь­ко у него дру­зей – настоль­ко они не в цене», – гово­рил древ­не­гре­че­ский фило­соф Сократ. И по сей день эта насмеш­ка не утра­ти­ла сво­ей спра­вед­ли­во­сти и остро­ты. Совре­мен­ный чело­век име­ет широ­кий круг обще­ния, но ему почти неиз­вест­но осо­бое чув­ство дру­же­ской люб­ви. Мы охот­но заво­дим новые зна­ком­ства, стре­мим­ся окру­жить себя инте­рес­ны­ми людь­ми, но живем сре­ди них с рав­но­ду­ши­ем евну­ха, при­став­лен­но­го сле­дить за поряд­ком в чьем-то чужом гареме.

Тот, кто при­зна­ет этот упрек и захо­чет научить­ся под­лин­ной друж­бе, ско­рее все­го, столк­нет­ся с извест­ной труд­но­стью: как ее определить?

В «Войне и мире» Тол­сто­го мож­но най­ти хоро­шую харак­те­ри­сти­ку дру­же­ской люб­ви. К при­ме­ру, когда у Нико­лая Росто­ва спра­ши­ва­ли, любит ли он свою жену, он отве­чал: «Это толь­ко Malvina и дру­гих любят за то, что они кра­си­вы; а жену раз­ве я люб­лю? Я не люб­лю, а так, не знаю, как тебе ска­зать. Без нее и когда вот так у нас какая-то кош­ка про­бе­жит, я как буд­то про­пал и ниче­го не могу. Ну, что я люб­лю палец свой? Я не люб­лю, а попро­буй, отрежь его…»[51]

Любовь мож­но срав­нить с гор­ной рекой: бур­ная, мощ­ная под лед­ни­ком, а когда спус­ка­ет­ся в доли­ну, то харак­тер реки меня­ет­ся, и она ста­но­вит­ся спо­кой­ной. Роман­ти­че­ская любовь, заме­шан­ная на интри­ге новиз­ны, быст­ро про­хо­дит, а дру­же­ская любовь может не уга­сать очень дол­го. Имен­но на ней осно­вы­ва­ет­ся креп­кая семья. Если же люди ока­зы­ва­ют­ся неспо­соб­ны­ми к дру­же­ской люб­ви, весь­ма ско­ро насту­па­ет вза­им­ное охла­жде­ние чувств, как это опи­са­но Тол­стым в «Крей­це­ро­вой сонате».

Воз­ни­ка­ет вопрос: что нуж­но делать, что­бы роман­ти­че­ская любовь пере­рос­ла в дру­же­скую? Инте­рес­но ска­зал Анту­ан де Сент-Экзю­пе­ри в сбор­ни­ке очер­ков «Пла­не­та людей»: «Любовь состо­ит не в том, что­бы не отры­вать друг от дру­га глаз, а в том, что­бы вме­сте смот­реть в одном направ­ле­нии». Это выска­зы­ва­ние абсо­лют­но под­хо­дит для опре­де­ле­ния дру­же­ской любви.

Посмот­ри­те на ста­рых, вер­ных дру­зей сво­их роди­те­лей, сре­ди них обя­за­тель­но най­дут­ся те, с кем отец слу­жил, с кем вме­сте учил­ся или вме­сте рабо­тал. Самые близ­кие дру­зья вме­сте, пока они смот­рят в одном направ­ле­нии. Если исче­за­ет общий инте­рес, общее дело, общая цель, дру­же­ская любовь испаряется.

Вспом­ним Пет­ра Пер­во­го и кня­зя Алек­сандра Мень­ши­ко­ва: царь и самый зна­ме­ни­тый вор в Рос­сий­ской импе­рии. Царь Петр жест­ко нака­зы­вал за воров­ство, а Мень­ши­ко­ва не тро­гал: «Алек­саш­ка, сво­лочь ты такая!» А Мень­ши­ков отве­чал: «Сво­лочь, сво­лочь, Петр Алек­се­е­вич, но своя!» Они с Пет­ром смот­ре­ли в одном направ­ле­нии, и Мень­ши­ков был Пет­ру кон­ге­ни­а­лен и помо­гал ему стро­ить «Рус­скую Атлантиду».

Друж­ба – это любовь к сво­им. Если роман­ти­че­ское чув­ство наве­ва­ло Есе­ни­ну мыс­ли об ино­стран­ке Айсе­до­ре Дун­кан, то дру­же­ская любовь вдох­нов­ля­ла поэта иначе:

Опять я теп­лой гру­стью болен
От овся­но­го ветерка.
И на извест­ку колоколен
Неволь­но кре­стит­ся рука.
О Русь, мали­но­вое поле
И синь, упав­шая в реку,
Люб­лю до радо­сти и боли

Твою озер­ную тос­ку[52].

Если роман­ти­че­ская любовь дает дерз­но­ве­ние заво­е­вы­вать новые, неиз­вест­ные гори­зон­ты, то дру­же­ская – помо­га­ет твор­че­ски обжи­вать и осва­и­вать уже име­ю­щи­е­ся, сохра­няя «болезнь теп­лой гру­сти» к тому, что дав­но утра­ти­ло интри­гу новиз­ны. В дру­же­ской люб­ви есть здо­ро­вый кон­сер­ва­тизм, посто­ян­ство, спо­соб­ное под­дер­жи­вать слож­ные фор­мы жиз­ни. Так что, вопре­ки рас­про­стра­нен­но­му мне­нию, не роман­ти­че­ская, а дру­же­ская любовь явля­ет­ся твор­че­ской силой куль­ту­ры. Не мимо­лет­ные роман­ти­че­ские увле­че­ния, а устой­чи­вая при­вя­зан­ность к дру­зьям и вер­ность лицей­ско­му брат­ству сде­ла­ли поэтом Алек­сандра Пуш­ки­на. Пору же духов­ной зре­ло­сти Пуш­ки­на харак­те­ри­зу­ет, поми­мо про­че­го, и явное доми­ни­ро­ва­ние в его систе­ме цен­но­стей дру­же­ской люб­ви над романтической.

Когда в объ­я­тия мои
Твой строй­ный стан я заключаю,
И речи неж­ные любви
Тебе с вос­тор­гом расточаю,
Без­молв­на, от стес­нен­ных рук
Осво­бож­дая стан свой гибкой,
Ты отве­ча­ешь, милый друг,
Мне недо­вер­чи­вой улыбкой;
При­леж­но в памя­ти храня
Измен печаль­ные преданья,
Ты без уча­стья и вниманья
Уны­ло слу­ша­ешь меня…
Кля­ну ковар­ные старанья
Пре­ступ­ной юно­сти моей
И встреч услов­ных ожиданья
В садах, в без­мол­вии ночей.
Кля­ну речей любов­ный шепот,
Сти­хов таин­ствен­ный напев,
И лас­ки лег­ко­вер­ных дев,
И сле­зы их, и позд­ний ропот.

Дру­гом ста­но­вит­ся чело­век, кото­рый уже твор­че­ски осво­ен тобою и вклю­чен в область тво­е­го мира. Но осво­е­ние – это труд, и пото­му сек­рет друж­бы и заклю­ча­ет­ся в сов­мест­ном тру­де. Так в одной из под­мос­ков­ных элек­три­чек еще неко­то­рое вре­мя назад мож­но было заме­тить супру­же­скую пару пен­си­о­не­ров, совер­шав­ших еже­днев­ный вояж на свой заго­род­ный уча­сток. У осталь­ных пас­са­жи­ров, спе­ша­щих к месту рабо­ты, они вызы­ва­ли раз­дра­же­ние: «И чего им дома не сидит­ся в такую-то рань? С виду люди обес­пе­чен­ные – мог­ли бы спо­кой­но коро­тать вре­мя перед теле­ви­зо­ром». Меж­ду тем, тро­га­тель­ная забо­та, кото­рой ста­ри­ки окру­жа­ли друг дру­га, не остав­ля­ла сомне­ний: они едут про­па­лы­вать ого­род не ради кар­тош­ки. Они хоте­ли быть вме­сте, а не про­сто нахо­дить­ся рядом. Имен­но для того, что­бы сно­ва глу­бо­ко почув­ство­вать свою подру­гу по бытию, ста­ри­чок, в силу немо­щи неспо­соб­ный к риту­а­лам роман­ти­че­ской люб­ви, каж­дый день взва­ли­вал тяп­ку и граб­ли на свои сгорб­лен­ные пле­чи. Дру­же­ская любовь появ­ля­ет­ся там, где суще­ству­ет сов­мест­ный труд или борь­ба, но бес­по­лез­но искать ее в празд­ной атмо­сфе­ре тусов­ки. Дру­же­ская любовь име­ет исклю­чи­тель­ное зна­че­ние в семье. Про­то­и­е­рея Кон­стан­ти­на Ост­ров­ско­го как-то спро­си­ли: поче­му совре­мен­ные дети теря­ют ува­же­ние к роди­те­лям? Батюш­ка отве­тил: «Детей и роди­те­лей (сего­дня) не свя­зы­ва­ют общие дела. В луч­шем слу­чае быва­ют общие раз­вле­че­ния, а нуж­ны как раз общие дела. Если маль­чик рабо­та­ет вме­сте с отцом, он видит реаль­ное пре­вос­ход­ство отца и есте­ствен­но испол­ня­ет­ся к нему ува­же­ни­ем. Если девоч­ка вме­сте с мате­рью зани­ма­ет­ся домаш­ним хозяй­ством – то же самое – она видит силу и уме­ние мате­ри, под­ра­жа­ет ей и есте­ствен­но ува­жа­ет и слу­ша­ет­ся ее… Типич­ный совре­мен­ный чело­век – это потре­би­тель, а потреб­лять и раз­вле­кать­ся дети спо­соб­ны ничуть не хуже, чем взрос­лые»[53]. Отку­да же взять­ся есте­ствен­но­му уважению?

Там, где нет сов­мест­но­го тру­да, общей цели или сов­мест­ной борь­бы, дру­же­ская любовь воз­ник­нуть не может в прин­ци­пе. Но и этот вид люб­ви нель­зя назвать совер­шен­ным, есть в нем своя ущерб­ность. Логи­ка этой люб­ви застав­ля­ет чело­ве­ка делить осталь­ных людей на сво­их и чужих. Дру­же­ская любовь пред­пи­сы­ва­ет к сво­им посту­пать по мило­сти, к чужим – по спра­вед­ли­во­сти: имен­но так и посту­пал Петр Великий.

Хри­сти­ан­ство утвер­жда­ет себя как миро­вая рели­гия: «Во Хри­сте нет ни Элли­на, ни Иудея» (см. Кол.3:11). Но на прось­бу неев­рей­ки из «эллин­ско­го рас­се­я­ния» исце­лить ее бес­но­ва­тую дочь Спа­си­тель отве­тил отка­зом: «Я послан толь­ко к погиб­шим овцам дома Изра­и­ле­ва» (Мф.15:24), «нехо­ро­шо взять хлеб у детей и бро­сить псам» (Мф.15:26). Жен­щи­на наста­и­ва­ла: «Но и псы едят кро­хи, кото­рые пада­ют со сто­ла гос­под их» (Мф.15:27). В конеч­ном ито­ге ее бес­но­ва­тая дочь была все же исце­ле­на. Сто­ит заду­мать­ся: поче­му Хри­стос, для Кото­ро­го нет ниче­го труд­но­го или невоз­мож­но­го, пер­во­на­чаль­но отка­зал языч­ни­це в ее прось­бе? Дело в том, что любить даль­не­го, то есть абстрак­цию, пси­хо­ло­ги­че­ски про­ще, чем любить ближ­не­го. «Индий­ские йоги, угне­та­е­мые англий­ским импе­ри­а­лиз­мом», могут вызвать боль­шее сочув­ствие, чем соб­ствен­ные немощ­ные роди­те­ли. Воз­мож­но, что­бы пре­ду­пре­дить чело­ве­ка об ошиб­ке, гро­зя­щей обес­смыс­лить любовь, и вклю­чен этот эпи­зод в Евангелие.

Дру­же­ская любовь к сво­им, раз­де­ля­ю­щая окру­жа­ю­щих на сво­их и чужих, явля­ет­ся непре­мен­ным усло­ви­ем вся­кой люб­ви вооб­ще. Если некто при­хо­дит ко мне с бога­ты­ми подар­ка­ми и назы­ва­ет меня бра­том, при­том что я знаю это­го чело­ве­ка как не раде­ю­ще­го о соб­ствен­ной семье и состо­я­ще­го в ссо­ре со сво­им род­ным бра­том, то у меня появ­ля­ют­ся вполне обос­но­ван­ные подо­зре­ния насчет его искрен­но­сти. Наша любовь к чужим при почти пол­ном рав­но­ду­шии к судь­бе сво­их, в луч­шем слу­чае, вызы­ва­ет непонимание.

«Слы­ша­щие Сло­во Божие и тво­ря­щие его есть Мне и матерь, и бра­тья» (см. Мф.12:50), – гово­рит Спа­си­тель. Но эти сло­ва не отри­ца­ют зна­чи­мо­сти кров­но­го род­ства. Уже на Кре­сте послед­ней забо­той Хри­ста была судь­ба Мате­ри. Он пору­ча­ет Ее люби­мо­му уче­ни­ку Иоан­ну. Не поза­боть­ся Спа­си­тель о Сво­ей Мате­ри, Его жерт­ва ради все­го чело­ве­че­ства ока­за­лась бы силь­но скомпрометированной.

Не умея любить сво­их, опас­но пре­тен­до­вать на боль­шее. Об этом гово­рит эпи­зод из антич­ной исто­рии: некий чуже­зе­мец похва­стал­ся спар­тан­ско­му царю: «Меня все назы­ва­ют дру­гом Спар­ты!» Он ждал похва­лы. Но царь отве­тил: «Луч­ше бы тебя назы­ва­ли дру­гом тво­ей Роди­ны»[54].

Жертвенная любовь

Роман­ти­ки, как пра­ви­ло, дале­ки от муд­ро­сти: если они возь­мут­ся опи­сы­вать любовь, то мож­но зара­нее ожи­дать рас­ска­за об исклю­чи­тель­ной стра­сти или о пре­крас­ном и воз­вы­шен­ном подви­ге, совер­ша­е­мом как мини­мум во имя все­го чело­ве­че­ства. Здесь будут без­упреч­ные деко­ра­ции и бла­го­род­ные с худо­же­ствен­ной точ­ки зре­ния мизан­сце­ны. И, разу­ме­ет­ся, герою будет сопут­ство­вать уда­ча, в край­нем слу­чае, – кра­си­вая дра­ма­ти­че­ская борь­ба, пусть и с преду­го­то­ван­ным поражением.

Меж­ду тем, вели­кое луч­ше все­го про­яв­ля­ет­ся в ничтож­ном, и, как спра­вед­ли­во заме­тил Рабин­дра­нат Тагор,

Не тем себя сия­нье возвеличило,
Что све­тит в бес­пре­дель­ной высоте,
А тем, что доб­ро­воль­но ограничило
Себя росин­кой на листе.

И пото­му рас­сказ о жерт­вен­ной люб­ви тре­бу­ет, ско­рее, доку­мен­таль­ной, непо­ста­но­воч­ной исто­рии. Деко­ра­ци­ей пусть послу­жит заси­жен­ный и про­пах­ший бро­дя­га­ми уго­лок сто­лич­ной «Пло­ща­ди трех вок­за­лов», а геро­я­ми – двое ста­рин­ных уни­вер­си­тет­ских дру­зей, один из кото­рых к тому вре­ме­ни стал иеро­мо­на­хом мос­ков­ско­го мона­сты­ря. Если в опи­сы­ва­е­мом про­ис­ше­ствии и мож­но раз­гля­деть подвиг, то сле­ду­ет при­знать: он не увен­чал­ся успе­хом – спа­сти жизнь чело­ве­ка не уда­лось. Дей­ствие пред­ва­ря­ет­ся буд­нич­ной суе­той, наблю­дать кото­рую мож­но прак­ти­че­ски каж­дый день: сот­ни людей в бес­по­ряд­ке пере­се­ка­ют пло­щадь, спус­ка­ясь с при­го­род­ной элек­трич­ки в мет­ро или пере­са­жи­ва­ясь с одно­го поез­да на другой.

Нача­ло дей­ствию пола­га­ет испу­ган­ный жен­ский вскрик и взвол­но­ван­ный гул тол­пы: люди начи­на­ют сби­вать­ся в коль­цо, окру­жая какую-то тем­ную фигу­ру, рас­пла­став­шу­ю­ся по земле.

Повздо­ри­ли двое нищих. Один из них силь­но оттолк­нул при­я­те­ля и тот, неудач­но упав, уда­рил­ся затыл­ком о край сту­пе­ни. Рана ока­зы­ва­ет­ся опас­ной: кровь льет­ся ручьем, обра­зуя боль­шую гряз­ную лужу. Про­хо­жие, ока­зав­ши­е­ся неволь­ны­ми сви­де­те­ля­ми про­ис­ше­ствия, цепе­не­ют от ужа­са. И дей­стви­тель­но, перед ними уми­ра­ет чело­век. Отвер­нуть­ся и уйти, сде­лав вид, что это дело тебя не каса­ет­ся, невоз­мож­но − потом, навер­ное, сто­и­ло бы боль­ших уси­лий поми­рить­ся с самим собой. Но дви­нуть­ся впе­ред и сде­лать что-то полез­ное в дан­ной ситу­а­ции не хва­та­ет сил. Уми­ра­ю­щий настоль­ко отвра­ти­те­лен, что едва похо­дит на чело­ве­ка: вся голо­ва его покры­та каки­ми-то страш­ны­ми язва­ми; запах тле­на и нечи­сто­ты созда­ет неви­ди­мый, но совер­шен­но непре­одо­ли­мый барьер. Зажа­тые отвра­ще­ни­ем и соб­ствен­ной сове­стью люди не пред­при­ни­ма­ют попы­ток ока­зать помощь.

Един­ствен­ным чело­ве­ком, не охва­чен­ным все­об­щим пара­ли­чом воли, ока­зы­ва­ет­ся моло­дой иеро­мо­нах. Он раз­дви­га­ет тол­пу, под­хо­дит к рас­про­стер­то­му телу, рез­ким дви­же­ни­ем отры­ва­ет рукав сво­ей одеж­ды, и без коле­ба­ний погру­жа­ет руки в этот смер­дя­щий свер­ток тря­пья, пыта­ясь сде­лать ране­но­му перевязку.

При­быв­шая каре­та ско­рой помо­щи осво­бож­да­ет людей от гне­та сове­сти, и коль­цо вокруг постра­дав­ше­го начи­на­ет быст­ро таять. Надев рези­но­вые пер­чат­ки, сани­та­ры упа­ко­вы­ва­ют без­ды­хан­ное тело в спе­ци­аль­ный мешок, укла­ды­ва­ют в маши­ну и уво­зят. Монах, испач­кан­ный гря­зью и кро­вью, огля­ды­ва­ет­ся, ища, где бы при­ве­сти себя в поря­док… И встре­ча­ет­ся взгля­дом со сво­им това­ри­щем, кото­ро­го, кажет­ся, вот-вот стош­нит от уви­ден­но­го. Стран­ное дело: тот, кто достой­нее про­чих про­явил себя в кри­ти­че­ской ситу­а­ции, чув­ству­ет необ­хо­ди­мость оправдываться:

«Пони­ма­ешь, – с вино­ва­тым видом гово­рит он. – Я слу­чай­но взгля­нул на его руки. А там, на этой руке, мор­щин­ки, как у мое­го отца».

Один извест­ный и все­ми ува­жа­е­мый писа­тель, читая житие Фран­цис­ка Ассиз­ско­го, был силь­но сму­щен рас­ска­зом о том, как свя­той обни­мал замер­за­ю­ще­го нище­го, согре­вая его сво­им телом. «Хри­сти­ан­ская любовь – одно сплош­ное лице­ме­рие, – утвер­ждал он. – Ведь обни­мать нище­го, вды­хая смрад из его пасти, мож­но лишь стис­нув зубы». Меж­ду тем, любой может заме­тить, что отец меня­ет под­гуз­ник сво­е­го малень­ко­го сына с уми­ле­ни­ем. Оче­вид­но, в дол­го­ждан­ном пер­вен­це для него не суще­ству­ет ника­кой сквер­ны. Как не суще­ству­ет для уже взрос­ло­го сына непри­ят­но­го запа­ха, исто­ча­е­мо­го дрях­лым телом люби­мо­го отца.

В мину­ту вдох­но­ве­ния чело­век спо­со­бен поза­быть о голо­де. И часто любов­ный, поэ­ти­че­ский аффект души ока­зы­ва­ет­ся силь­нее физио­ло­ги­че­ско­го отвра­ще­ния. Мож­но пред­по­ло­жить, что монах, делая пере­вяз­ку бом­жу, совсем не заме­чал его нечи­стот и язв, ведь он уви­дел зна­ко­мые отцов­ские «мор­щин­ки на его руке».

Из про­ис­ше­ствия на пло­ща­ди вид­но, что любовь име­ет поэ­ти­че­скую при­ро­ду. Ведь поэ­зия – это отнюдь не зариф­мо­ван­ные стро­ки, а осо­бая раз­но­вид­ность род­ства, обра­зо­ван­ная меж­ду веща­ми Про­мыс­лом Божи­им. Про­из­не­сен­ное имя «Досто­ев­ский» про­буж­да­ет вос­по­ми­на­ния о туман­ном Петер­бур­ге и наво­дит на мысль о рус­ской идее. «Че Гева­ра» при­во­дит на ум сло­ва «Куба» и «рево­лю­ция». Так и для того, кто бли­зок к свя­то­сти и пото­му осо­бо чув­стви­те­лен к поэ­зии мира, мор­щин­ки на руке пожи­ло­го незна­ком­ца застав­ля­ют уви­деть в нем род­но­го, люби­мо­го человека.

Но вот какое дело: у любо­го ста­ри­ка на руке мор­щин­ки. Сколь­ко же отцов спо­со­бен обна­ру­жить в мире упо­мя­ну­тый иеро­мо­нах? И сколь­ко добра, невоз­мож­но­го для дру­гих, он спо­со­бен сотво­рить? За кра­си­вой девуш­кой, тони она в реке, спо­соб­ны бро­сить­ся в воду десят­ки муж­чин. А за некра­си­вой? Чем она может при­влечь или отбла­го­да­рить сво­е­го спасителя?

Ей и мно­гим подоб­ным людям, кото­рым нечем запла­тить за доб­ро, может помочь лишь та сила, кото­рая «не ищет сво­е­го». Пла­тон назы­вал подоб­ную любовь сло­вом ага­пэ, что озна­ча­ет «жерт­вен­ная», и счи­тал ее совер­шен­ной. В отли­чие от осталь­ных видов люб­ви, она остав­ля­ет чело­ве­ку сво­бо­ду и поис­ти­не цар­ский суве­ре­ни­тет, ведь если Ромео не может жить без Джу­льет­ты, а Пуш­кин тос­ку­ет вда­ли от дру­зей, моло­дой иеро­мо­нах нико­гда не оста­нет­ся сиро­той. Для того что­бы обре­сти отца, ему нуж­но все­го лишь взгля­нуть на руки ближ­не­го сво­е­го. Жерт­вен­ная любовь ниче­го не боит­ся, пото­му что не может ока­зать­ся несчаст­ли­вой. Так и сего­дня, совер­шен­но буд­нич­ным обра­зом сбы­ва­ют­ся сло­ва Христа:

«Нет нико­го, кто оста­вил бы дом, или бра­тьев, или сестер, или отца, или мать, или жену, или детей, или зем­ли, ради Меня и Еван­ге­лия, и не полу­чил бы ныне, во вре­мя сие, сре­ди гоне­ний, во сто крат более домов, и бра­тьев, и сестер, и отцов, и мате­рей, и детей, и земель, а в веке гря­ду­щем жиз­ни веч­ной» (Мк.10:29).

ИМЯ ГЕНИЯ

Дар Божий

Куль­ту­ра в рели­ги­оз­ном пони­ма­нии есть не что иное, как попыт­ка людей вос­пол­нить пусто­ту в соб­ствен­ной душе. Это стрем­ле­ние при­крыть без­дну, открыв­шу­ю­ся в резуль­та­те раз­ры­ва с Богом. Поэ­зия, музы­ка, театр, кино, поли­ти­ка и даже фут­бол – все это име­ет сокро­вен­ную цель: чело­век стре­мит­ся хотя бы на вре­мя отвлечь­ся от тос­ки Ада­ма, изгнан­но­го из Рая. Вет­хий Завет сре­ди про­че­го упо­ми­на­ет о том, что Саул, пер­вый царь Изра­и­лев, был мучим от зло­го духа, кото­ро­го мог ото­гнать лишь псал­мо­пе­вец Давид, играя на арфе.

Но для того что­бы созда­вать куль­ту­ру, нужен талант. Имен­но его и полу­ча­ет чело­век от Бога в каче­стве подар­ка. Име­на тех, кто разум­но и береж­но рас­по­ря­дил­ся даром Божи­им, сохра­ни­ла исто­рия – Гоголь, Вас­не­цов и Чай­ков­ский по сей день оста­ют­ся у всех на слу­ху. Но в мире най­дет­ся гораз­до боль­ше дру­гих, неиз­вест­ных – тех, кто пре­не­брег щед­ро­та­ми Твор­ца и, как гово­рит­ся, «зарыл свой талант в землю».

Сего­дня «талан­том» назы­ва­ют выда­ю­щи­е­ся спо­соб­но­сти чело­ве­ка. Но изна­чаль­но это сло­во озна­ча­ло самую круп­ную весо­вую и денеж­но-счет­ную еди­ни­цу в Древ­ней Гре­ции, Вави­лоне, Пер­сии и дру­гих обла­стях Малой Азии. При Алек­сан­дре Маке­дон­ском один талант состав­лял почти два­дцать шесть кило­грам­мов сереб­ра. Извест­ное выра­же­ние воз­ник­ло бла­го­да­ря еван­гель­ской прит­че о том, как бога­тый гос­по­дин, уез­жая в чужую стра­ну, пору­чил рабам свое состо­я­ние, при этом дав пер­во­му рабу пять талан­тов, вто­ро­му – два, а тре­тье­му – один. Пер­вые два раба пусти­ли полу­чен­ные талан­ты в дело и при­нес­ли хозя­и­ну хоро­шую при­быль, а послед­ний пошел и зако­пал свой талант в зем­лю. По воз­вра­ще­нии гос­по­дин похва­лил пер­вых двух рабов и ска­зал каж­до­му: «В малом ты был верен, над мно­ги­ми тебя постав­лю». А тре­тье­му рабу, кото­рый вер­нул гос­по­ди­ну свой талант, попе­нял на нера­ди­вость: «Лука­вый раб и лени­вый… Над­ле­жа­ло тебе отдать сереб­ро мое тор­гу­ю­щим, и я, при­дя, полу­чил бы мое с при­бы­лью» (см. Мф.25:14-27).

Мы при­вык­ли вос­при­ни­мать свои твор­че­ские спо­соб­но­сти как дра­го­цен­ное укра­ше­ние, кото­рым мож­но обра­тить на себя вни­ма­ние окру­жа­ю­щих или отло­жить в сто­ро­ну; как цен­ность, за кото­рую никто не потре­бу­ет отче­та. Но из еван­гель­ской прит­чи ста­но­вит­ся ясно, что вме­сте с талан­том Гос­подь дает и зада­ние: если ты можешь сде­лать что-то по-насто­я­ще­му хоро­шо – зна­чит, ты дол­жен это сделать.

В чис­ле про­из­ве­де­ний Лео­ни­да Пан­те­ле­е­ва, совет­ско­го писа­те­ля и зна­ме­ни­то­го выпуск­ни­ка «рес­пуб­ли­ки ШКИД», есть коро­тень­кий рас­сказ под назва­ни­ем «Чест­ное сло­во». Это исто­рия о семи­лет­нем маль­чи­ке, кото­ро­го при­ня­ли играть в вой­ну, поста­ви­ли часо­вым у буд­ки, изоб­ра­жав­шей ору­жей­ный склад, и ушли, взяв с него чест­ное сло­во нику­да не отлу­чать­ся. Вече­ром игра окон­чи­лась, ребя­та разо­шлись по домам, совер­шен­но забыв про малень­ко­го «сол­да­та». Маль­чик пла­кал от стра­ха и оби­ды, но, свя­зан­ный обе­ща­ни­ем, пост поки­нуть не мог.

Часто слу­ча­ет­ся так, что чело­век, рекру­ти­ро­ван­ный в чис­ло вои­нов Хри­сто­вых пла­мен­ной про­по­ве­дью како­го-нибудь мис­си­о­не­ра, ока­зы­ва­ет­ся в поло­же­нии героя из рас­ска­за Пан­те­ле­е­ва. И не толь­ко ново­об­ра­щен­ный юно­ша мучи­тель­но и без­успеш­но пыта­ет­ся най­ти свое место в Церк­ви – зача­стую монах, свя­зан­ный обе­та­ми, моби­ли­зо­ван­ный под выпол­не­ние рели­ги­оз­ной сверх­за­да­чи, оста­ет­ся не у дел в сво­ем мона­сты­ре. Цер­ков­ные пра­ви­ла доста­точ­но ясно обо­зна­ча­ют то, чего нель­зя делать ни при каких обсто­я­тель­ствах. Но смысл и цель поло­жи­тель­ной дея­тель­но­сти отдель­ной лич­но­сти порой оста­ют­ся туманными.

Так воз­ни­ка­ет «про­бле­ма отпав­ших». После того как уга­са­ет пыл нео­фи­та, мно­гие воз­вра­ща­ют­ся к преж­ней жиз­ни. Для дру­гих рели­ги­оз­ная жизнь посте­пен­но сво­дит­ся к фор­маль­но­му испол­не­нию обря­дов. Мои­сей, как извест­но, сорок лет водил свой народ в пустыне кру­га­ми. Но, каким бы стран­ным ни казал­ся марш­рут, путь Изра­и­ля все-таки имел чет­кий век­тор: из Егип­та в Пале­сти­ну. Мно­гие же из нас про­сто идут по жиз­ни кру­га­ми, под­хо­дя к оче­ред­ной вос­крес­ной Литур­гии все с тем же духов­ным бага­жом, как буд­то смысл веры состо­ит в посе­ще­нии как мож­но боль­ше­го коли­че­ства богослужений.

«Отверг­нись себя, – гово­рит Спа­си­тель, – и возь­ми крест свой, и сле­дуй за Мною» (Мф.16:24). Но как понять, какой крест мой? И куда сле­ду­ет идти за Хри­стом? Зна­чит ли это, что нуж­но выстру­гать из дере­ва крест и тащить его на сво­их пле­чах по Via Dolorosa, как это дела­ют палом­ни­ки в Иеру­са­ли­ме? Может, это озна­ча­ет, что путь хри­сти­а­ни­на непре­мен­но лежит в духов­ную семи­на­рию или мона­стырь, а слу­же­ние Богу огра­ни­чи­ва­ет­ся про­ти­ра­ни­ем под­свеч­ни­ков и охра­ной куль­то­вых соору­же­ний? Нет, твой дар и есть твой крест. Неси его в том направ­ле­нии, куда он указывает.

«Про­бле­ма отпав­ших», веро­ят­но, воз­ни­ка­ет от того, что чело­век, решив­ший стро­ить свою жизнь по Еван­ге­лию, не вполне отда­ет себе отчет в том, что имен­но состав­ля­ет его жизнь. В резуль­та­те, отме­тая все про­тив­ное зако­нам Церк­ви, он не нахо­дит в ней вооб­ще ника­ко­го содер­жа­ния. А пото­му вопрос о лич­ном при­зва­нии дол­жен быть решен преж­де вопро­са о воцер­ко­в­ле­нии. Хри­сти­а­ни­ном вооб­ще может стать лишь тот, кто спо­со­бен искренне и внят­но отве­тить на вопрос: кто ты?

Ясное осо­зна­ние сво­е­го талан­та и при­зва­ния, как пра­ви­ло, дела­ет оче­вид­ной необ­хо­ди­мость «отверг­нуть­ся себя». Здесь дей­стви­тель­но ока­зы­ва­ет­ся необ­хо­дим пер­вый подвиг веры. «Отверг­нись себя» озна­ча­ет: не смот­ри на дру­гих, не зави­дуй их бла­го­по­лу­чию; не вспо­ми­най о том, как ты меч­тал про­жить жизнь, и не думай о сча­стье. Ситу­а­ция может сло­жить­ся так, что соци­аль­ный ста­тус, напри­мер, учи­те­ля ока­жет­ся немно­гим выше поло­же­ния при­вок­заль­но­го бро­дя­ги. И пото­му, если ты рож­ден учить, тебе пона­до­бят­ся как мини­мум два мона­ше­ских обе­та: без­бра­чия и нес­тя­жа­ния. Рож­ден­ный вои­ном не обой­дет обе­та послу­ша­ния и вер­но­сти «даже до смер­ти». Невнят­ность обра­за совре­мен­но­го хри­сти­а­ни­на про­ис­хо­дит отто­го, что мы не жела­ем ниче­го знать о сво­их талан­тах, вос­при­ни­ма­ем их как дар, но не как послу­ша­ние и пото­му не торо­пим­ся пустить их в дело. «Я с дет­ства полю­бил музы­ку, – гово­рит выпуск­ник кон­сер­ва­то­рии, ныне – тури­сти­че­ский мене­джер, – но раз­ве сего­дня этим заня­ти­ем про­кор­мишь семью? Поэто­му я и не ком­по­зи­тор». Хотя пра­виль­нее было бы гово­рить ина­че: «Я ком­по­зи­тор. Но раз­ве сего­дня этим заня­ти­ем про­кор­мишь семью? Пото­му у меня нет семьи». Небла­го­при­ят­ная конъ­юнк­ту­ра момен­та и страх перед буду­щим часто застав­ля­ют чело­ве­ка отло­жить в сто­ро­ну полу­чен­ный от Бога дар: слиш­ком велик риск – делать став­ку на абсо­лют­ный слух или без­упреч­ный вкус; луч­ше быть как все. Тот, кто бла­го­по­луч­но обой­дет все иску­ше­ния, под­сте­ре­га­ю­щие худож­ни­ка на его жиз­нен­ном пути, в пол­ной мере узна­ет таин­ствен­ное пред­на­зна­че­ние полу­чен­но­го от Бога талан­та. Всем извест­но имя пев­ца Кав­ка­за, Миха­и­ла Юрье­ви­ча Лер­мон­то­ва. Более все­го на све­те поэт любил свое вдох­но­ве­ние. И не зря! При жиз­ни оно неиз­мен­но выру­ча­ло его, спа­сая от той страш­ной «ночи души» и «вели­ко­го отвра­ще­ния», о кото­рых гово­ри­ли Лютер и Ниц­ше. И после смер­ти это вдох­но­ве­ние про­дол­жа­ет помо­гать поэту. Каким же образом?

Вспом­ним еван­гель­скую прит­чу о невер­ном упра­ви­те­ле, кото­рый при­об­ре­тал себе дру­зей, тай­ком раз­да­вая им богат­ства сво­е­го гос­по­ди­на. Хри­стос заве­щал посту­пать так же: «При­об­ре­тай­те себе дру­зей богат­ством непра­вед­ным, что­бы они, когда обни­ща­е­те, при­ня­ли вас в веч­ные оби­те­ли» (Лк.16:9). Спро­сим себя: что явля­ет­ся под­лин­ным пред­ме­том люб­ви людей, чту­щих Лер­мон­то­ва? Искра Божия в нем. Но не Богу при этом доста­ют­ся дру­зья, а поэту. Не в хра­ме, а в музее соби­ра­ют­ся поклон­ни­ки «Героя наше­го вре­ме­ни». Но Гос­подь одоб­ря­ет и это, счи­тая такой ход вер­ным вло­же­ни­ем талан­та в дело, кото­рое дела­ет Он, – дело спа­се­ния душ. Так же посту­пи­ли, напри­мер, Есе­нин с Высоц­ким. Кто сосчи­та­ет, сколь­ко молитв воз­но­сят о них те, кто влюб­лен в их про­из­ве­де­ния? И кто зна­ет: может, имен­но эти­ми молит­ва­ми и были живы оба поэта, не испо­ве­до­вав­шие Хри­ста? Даже сей­час, спу­стя мно­го лет, не силь­но умень­ши­лось чис­ло их «дру­зей, при­об­ре­тен­ных богат­ством непра­вед­ным» – спа­си­тель­ным даром Божиим.

Иной раз Бог посы­ла­ет чело­ве­ку, пре­не­бре­га­ю­ще­му сво­им талан­том, осо­бую скорбь в виде нераз­де­лен­ной люб­ви. Инту­и­тив­но пыта­ясь най­ти выход из «ком­на­ты с белым потол­ком», чело­век воз­вра­ща­ет­ся в свою «цита­дель» и в каче­стве тера­пии при­ни­ма­ет­ся за испол­не­ние сво­е­го послу­ша­ния. Ведь изму­чен­ное серд­це исце­ля­ет­ся совер­ше­ни­ем дела, кото­рое кро­ме него в этом мире не может сде­лать никто.

Гений и злодейство

В «малень­кой тра­ге­дии» Пуш­ки­на «Моцарт и Салье­ри» выска­за­на инте­рес­ная мысль: «гений и зло­дей­ство – вещи несов­мест­ные». У само­го поэта она нигде не пояс­ня­ет­ся. Задав­шись вопро­сом, был ли Бомар­ше убий­цей, и Салье­ри, и Моцарт при­хо­дят к еди­но­душ­но­му выво­ду: нет, не был. Логи­ка Салье­ри ясна: для него зло­дей­ство несов­ме­сти­мо с буф­фо­на­дой: «он слиш­ком был сме­шон для ремес­ла тако­го». Сме­шон – зна­чит, несе­рье­зен, а зло­дей­ство – дело серьез­ное. А ход мыс­ли Моцар­та оста­ет­ся непо­ня­тен: «ведь он же гений».

Спро­сим себя вслед за Салье­ри: «ужель он прав?» Вдруг меж­ду доб­ром и гени­аль­но­стью дей­стви­тель­но суще­ству­ет непо­сред­ствен­ная род­ствен­ная связь? Вряд ли реше­ние это­го вопро­са мож­но отло­жить на потом. Слиш­ком высо­ка цена вопро­са: от того, прав ли Пуш­кин (Моцарт) или нет, может зави­сеть судь­ба моло­дой амби­ци­оз­ной лич­но­сти – от одна­жды сде­лан­но­го стра­те­ги­че­ско­го выбо­ра зави­сит, при­не­сти ли достой­ные пло­ды, спас­ши свой талант, или «прой­ти над миром без сле­да», навсе­гда погу­бив его.

Затруднение Индианы Джонса

Бла­жен­ны чистые серд­цем, ибо они Бога узрят.
Мф.5:8

По-види­мо­му, абсо­лют­ное боль­шин­ство людей име­ют смут­ное пред­став­ле­ние о том, чем имен­но отли­ча­ет­ся гени­аль­ный уче­ный от посред­ствен­но­го иссле­до­ва­те­ля. Пре­дел пони­ма­ния, как пра­ви­ло, пред­став­лен мифа­ми и мета­фо­ра­ми. В дан­ном слу­чае пред­став­ле­ние о гени­аль­но­сти ока­зы­ва­ет­ся свя­за­но с выра­же­ни­ем «чело­век семи пядей во лбу». Нам кажет­ся, буд­то гени­аль­ный уче­ный обла­да­ет каким-то осо­бым скла­дом ума, поль­зу­ет­ся уни­каль­ны­ми поис­ко­вы­ми эври­сти­ка­ми[55], мыс­лит прин­ци­пи­аль­но ины­ми схе­ма­ми, лежа­щи­ми по ту сто­ро­ну наше­го разу­ме­ния. Неред­ко гово­рят о неко­то­ром «боже­ствен­ном гла­се» или «дай­мо­нии» гения, его свя­зи с парал­лель­ны­ми мира­ми и даже ино­пла­нет­ным разумом.

Меж­ду тем, совер­шен­но оче­вид­но, что отли­чие гения от посред­ствен­но­сти лежит вне интел­лек­ту­аль­ной плос­ко­сти. Ум у всех людей оди­на­ков. Не суще­ству­ет умных и глу­пых людей. Хре­сто­ма­тий­ный при­мер – Шер­лок Холмс и док­тор Ват­сон. По зако­ну жан­ра, после успеш­но­го окон­ча­ния оче­ред­но­го рас­сле­до­ва­ния оба дру­га сидят у ками­на в доме на Бей­кер-стрит и, потя­ги­вая шер­ри, мир­но бесе­ду­ют о про­изо­шед­ших зага­доч­ных собы­ти­ях. Холмс изла­га­ет Ват­со­ну ход сво­их умо­за­клю­че­ний, при­вед­ших его к раз­гад­ке кри­ми­на­ли­сти­че­ской зада­чи. Обра­тим вни­ма­ние на то обсто­я­тель­ство, что «неда­ле­кий» Ват­сон все­гда ока­зы­ва­ет­ся в состо­я­нии уяс­нить объ­яс­не­ние. Более того, он часто вос­кли­ца­ет: «Боже мой! Как все ока­зы­ва­ет­ся про­сто! Я бы и сам дол­жен был дога­дать­ся!» То есть его ум лег­ко (как гово­рит­ся, «эле­мен­тар­но») вме­ща­ет все то, что состав­ля­ет гени­аль­ные дедук­тив­ные схе­мы Холмса.

То, что ска­за­но одним чело­ве­ком, все­гда может быть поня­то дру­гим. Тео­рию отно­си­тель­но­сти сего­дня рас­ска­зы­ва­ет сво­им уче­ни­кам самый зауряд­ный учи­тель сред­ней шко­лы. Но воз­ни­ка­ет вопрос: если ум у всех оди­на­ков, то поче­му этот сель­ский учи­тель не может заме­нить Аль­бер­та Эйн­штей­на? Поче­му, если Ват­со­ну все­гда все понят­но по окон­ча­нии рас­сле­до­ва­ния, то, стал­ки­ва­ясь с новой загад­кой, он сно­ва впа­да­ет в сту­пор? Для того что­бы отве­тить на этот вопрос, нуж­но отчет­ли­во пред­став­лять себе харак­тер того затруд­не­ния, с кото­рым стал­ки­ва­ет­ся позна­ю­щий разум в попыт­ке най­ти реше­ние нестан­дарт­ной задачи.

Если «выне­сти за скоб­ки» опыт уче­но­го, сте­пень вла­де­ния им язы­ком и инстру­мен­та­ри­ем соот­вет­ству­ю­щей науч­ной тео­рии – то есть все то, что состав­ля­ет мастер­ство или при­об­ре­тен­ную спо­соб­ность, – мы уви­дим это затруд­не­ние чисто­го разу­ма, кото­рое мож­но было бы услов­но назвать «затруд­не­ни­ем Инди­а­ны Джонса».

Суще­ству­ет несколь­ко филь­мов о при­клю­че­ни­ях зна­ме­ни­то­го аван­тю­ри­ста-архео­ло­га. Серия под назва­ни­ем «Инди­а­на Джонс и послед­ний кре­сто­вый поход» повест­ву­ет о поис­ках Свя­щен­но­го Гра­а­ля, Чаши Иису­са Хри­ста, из кото­рой во вре­мя Тай­ной Вече­ри бли­жай­шие две­на­дцать уче­ни­ков впер­вые при­ча­сти­лись Кро­ви Спа­си­те­ля. Вход в крип­ту, где хра­нит­ся свя­щен­ный арте­факт, дару­ю­щий веч­ную жизнь, ока­зы­ва­ет­ся защи­щен хит­ро­ум­ны­ми древни­ми меха­низ­ма­ми кре­сто­нос­цев, смер­тель­но опас­ны­ми для не посвя­щен­ных в хри­сти­ан­скую веру.

Пер­вое испы­та­ние – «Дыха­ние Гос­подне. Толь­ко каю­щий­ся прой­дет». Джонс ста­но­вит­ся на коле­ни, при­ни­мая позу каю­ще­го­ся греш­ни­ка, что­бы избе­жать дей­ствия остро­го вра­ща­ю­ще­го­ся ножа, вне­зап­но выска­ки­ва­ю­ще­го из неза­мет­ной щели в стене при­бли­зи­тель­но на уровне шеи иду­ще­го во весь рост чело­ве­ка. «Дыха­ние Гос­подне опа­ля­ет греш­ных, не веда­ю­щих пока­я­ния». Архео­лог осто­рож­но обхо­дит обез­глав­лен­ные тела наем­ни­ков-мусуль­ман, нико­гда не слы­шав­ших прит­чи о блуд­ном сыне.

Вто­рое – «Имя Гос­подне. Толь­ко зна­ю­щий Его прой­дет». Пол кори­до­ра устлан пли­та­ми с латин­ски­ми бук­ва­ми на них. Здесь сле­ду­ет идти очень осто­рож­но, насту­пая толь­ко на бук­вы, соот­вет­ству­ю­щие латин­ско­му экви­ва­лен­ту сло­ва «Яхве» («Сущий»). Один невер­ный шаг и пли­та про­ва­ли­ва­ет­ся под ногой, откры­вая глу­бо­кую яму с ост­ры­ми шипа­ми на дне. Там вид­не­ют­ся остан­ки осту­пив­ших­ся языч­ни­ков и ере­ти­ков, дерз­ко хулив­ших имя Гос­подне и в гор­до­сти сво­ей пере­ви­рав­ших Сим­вол Веры.

Тре­тье испы­та­ние – «Путь Гос­по­день. Пры­жок от голо­вы льва. Толь­ко твер­до веру­ю­щий прой­дет». Путь пре­граж­да­ет широ­кий каньон. Если занять пози­цию в точ­но­сти под голо­вой высе­чен­но­го в ска­ле льва и сде­лать уве­рен­ный шаг пря­мо в про­пасть, то не упа­дешь, но ока­жешь­ся на узком камен­ном мосту, неви­ди­мом вслед­ствие уни­каль­но­го опти­че­ско­го обма­на. Неви­ди­мый мост через про­пасть – удач­ная алле­го­рия веры, кото­рая, по сло­ву апо­сто­ла Пав­ла, есть «осу­ществ­ле­ние ожи­да­е­мо­го и уве­рен­ность в неви­ди­мом» (Евр.11:1). Здесь мало­вер­ные и лице­мер­ные пово­ра­чи­ва­ют назад: «Эту про­пасть нико­му не пере­прыг­нуть». У них не хва­та­ет духу, «воз­ло­жив руки на ора­ло», «не обо­ра­чи­вать­ся вспять», а пото­му они «небла­го­на­деж­ны для Цар­ства Небес­но­го» (см. Лк.9:62) и оста­ют­ся, хотя и живы, без награды.

Успеш­но мино­вав все ловуш­ки, мож­но уже бес­пре­пят­ствен­но вой­ти в пеще­ру, где и хра­нит­ся Гра­аль. Но здесь, в самом кон­це слож­но­го пути, архео­лог стал­ки­ва­ет­ся с послед­ним испы­та­ни­ем, спра­вить­ся с кото­рым едва ли про­ще, чем со все­ми предыдущими.

Мож­но доса­до­вать сколь­ко угод­но, но, гля­дя на Чашу, ты ее не видишь; ее мож­но потро­гать, но нель­зя уне­сти. В чем же дело? Меха­низм послед­не­го испы­та­ния до гени­аль­но­го прост: чаш мно­го – иско­мый тро­фей сокрыт мно­го­об­ра­зи­ем лож­ных целей.

Имен­но таков харак­тер труд­но­сти, кото­рую испы­ты­ва­ет позна­ю­щий разум в поис­ках исти­ны. Исти­ну при­хо­дит­ся не столь­ко искать, сколь­ко выби­рать. «В нау­ке нет широ­кой стол­бо­вой доро­ги, и толь­ко тот достиг­нет ее сия­ю­щих вер­шин, кто, не стра­шась уста­ло­сти, караб­ка­ет­ся по ее каме­ни­стым тро­пам»[56]. Мета­фо­ра Марк­са удач­на толь­ко в пер­вой части – отно­си­тель­но отсут­ствия «стол­бо­вой доро­ги». Но «сия­ю­щая вер­ши­на» как конеч­ная цель пути вид­на уже у под­но­жья, в этом слу­чае направ­ле­ние дви­же­ния не вызы­ва­ет вопро­сов. В реаль­но­сти же имен­но с направ­ле­ни­ем свя­за­на основ­ная про­бле­ма науч­но­го поис­ка: путь уче­но­го боль­ше похо­дит на лаби­ринт, состо­я­щий из мно­же­ства раз­ви­лок и пере­се­ка­ю­щих­ся путей, веду­щих в неиз­вест­ность. Здесь – при про­чих рав­ных усло­ви­ях – гени­аль­ный уче­ный начи­на­ет отли­чать­ся от посред­ствен­но­го иссле­до­ва­те­ля: он все­гда, или в абсо­лют­ном боль­шин­стве слу­ча­ев, выби­ра­ет имен­но тот путь, кото­рый ведет к «сия­ю­щей вер­шине». Ника­кие эври­сти­ки, ника­кой опыт не помо­жет здесь, кро­ме, раз­ве что, опы­та обще­ния с истиной.

Когда отсут­ству­ют раци­о­наль­ные осно­ва­ния для выбо­ра, оста­ет­ся одно – поло­жить­ся на инту­и­цию: како­му пути боль­ше дове­ря­ешь? И здесь сра­ба­ты­ва­ет сугу­бо пси­хо­ло­ги­че­ский момент: подоб­ное тянет­ся к подоб­но­му; чело­век в первую оче­редь дове­ря­ет себе, а во вто­рую – тому, у кого с ним мно­го обще­го. «Рыбак рыба­ка видит изда­ле­ка». При­чем, не толь­ко видит изда­ле­ка, но даже на рас­сто­я­нии начи­на­ет испы­ты­вать к нему дове­рие и пред­вку­ша­ет радость встречи.

Что же ска­зать о гени­аль­ном уче­ном, если он все­гда дове­ря­ет истине, а дове­рие воз­ни­ка­ет в мак­си­маль­ной кре­по­сти меж­ду подоб­ны­ми, как две кап­ли воды, веща­ми? Оче­вид­но то, что он подо­бен истине. Или что он такой же, как исти­на, – ясный, силь­ный, про­стой, чистый и целост­ный. То есть святой.

И наобо­рот. Тот, у кого мало обще­го с исти­ной, не дове­ря­ет ей. Он не может само­сто­я­тель­но уви­деть исти­ну, даже гля­дя на нее во все гла­за, как Пон­тий Пилат. Такой уче­ный скло­нен уда­лять­ся от исти­ны, выби­рая путь, более соот­вет­ству­ю­щий соб­ствен­но­му душев­но­му состо­я­нию. Мно­гие уче­ные, совре­мен­ни­ки Эйн­штей­на, раз­би­рая лега­ли­зо­вав­шу­ю­ся уже в нау­ке тео­рию отно­си­тель­но­сти, с изум­ле­ни­ем нахо­ди­ли ее эле­мен­ты в неяв­ном виде в сво­их соб­ствен­ных ран­них рабо­тах. Они гля­де­ли на исти­ну, но про­шли мимо, не пове­рив в нее. Так когда-то люди смот­ре­ли на Хри­ста и насмеш­ли­во гово­ри­ли: «Что гово­ришь? Ты – Царь Иудей­ский? Да отку­да ты взял­ся? Может ли из Гали­леи быть что хоро­шее?» (ср. Ин.1:46) Уче­ные книж­ни­ки не раз­гля­де­ли в Плот­ни­ке из Наза­ре­та Того, о Ком повест­во­ва­ли их кни­ги, в то вре­мя как без­гра­мот­ные рыба­ки, услы­шав: «Я есмь путь и исти­на и жизнь» (Ин.14:6), не испы­та­ли сомне­ний. Про­сто пото­му, что эти рыба­ки были таки­ми же, как Он, – насколь­ко это воз­мож­но человеку.

Но вер­нем­ся к Инди­ане Джон­су. Решить зада­чу мето­дом про­сто­го пере­бо­ра нель­зя. На сей раз Чаша нуж­на аван­тю­ри­сту не как тро­фей – он торо­пит­ся спа­сти сво­е­го уми­ра­ю­ще­го отца. Любовь, чисто­та помыс­лов, очи­ща­ет его серд­це и дает воз­мож­ность инту­и­тив­но совер­шить пра­виль­ный выбор. В это же вре­мя кон­во­и­ру­ю­щий архео­ло­га языч­ник-нацист тоже пыта­ет­ся решить голо­во­лом­ку. Но он дви­жим жела­ни­ем воца­рить­ся над всем миром – соб­ствен­но, бес­смер­тие нуж­но ему толь­ко для этого:

«Фюрер может захва­тить мир, но он не уне­сет его с собой в моги­лу. Я же смо­гу занять его место». И гор­ды­ня под­тал­ки­ва­ет его к выбо­ру само­го рос­кош­но­го пред­ме­та на сто­ле: «Имен­но так я себе и пред­став­лял Чашу Царя Иудей­ско­го». Но, испив воды из арте­фак­та лож­ной веры, он немед­лен­но пре­вра­ща­ет­ся в ста­ри­ка и уми­ра­ет, алле­го­ри­че­ски изоб­ра­жая путь «рас­тлив­ших­ся и омер­зив­ших­ся в без­за­ко­ни­ях». Они, как пра­ви­ло, не видят раз­ни­цы меж­ду рели­ги­я­ми, ценят гру­бый чув­ствен­ный образ выше поэ­ти­ки сло­ва, так что инер­ция совер­шён­но­го зла, в кон­це кон­цов, при­во­дит их к выспрен­ним и зага­доч­ным куль­там каких-нибудь сек­тан­тов, где они и уми­ра­ют от сво­е­го «при­ча­стия». Но Джон­са не сму­ща­ет про­сто­та Исти­ны. Он гово­рит себе: «Чаша может и не быть золо­той. Конеч­но! Она долж­на быть рабо­ты Плотника».

Подоб­ное позна­ет­ся подоб­ным. Выда­ю­ще­го­ся уче­но­го «выда­ет», преж­де все­го, харак­тер лич­но­сти. У вас непре­мен­но оста­нет­ся свет­лое чув­ство после обще­ния с ним, даже если вы не в состо­я­нии уяс­нить харак­тер его науч­ных заня­тий. Так, в част­но­сти, люди неза­у­ряд­ных мораль­ных качеств спо­соб­ны вос­про­из­во­дить отно­ше­ния осо­бо­го рода – брат­ство. Лес­ков, опи­сы­вая в извест­ном про­из­ве­де­нии жизнь неболь­шо­го воен­но­го учи­ли­ща, пря­мо оха­рак­те­ри­зо­вал его как «кадет­ский мона­стырь». Мос­ков­ский уни­вер­си­тет, собрав­ший в сво­их сте­нах мно­же­ство выда­ю­щих­ся уче­ных, тоже точ­нее было бы назвать не «хра­мом нау­ки», а «мона­сты­рем». Даже Кав­каз, слав­ный сво­и­ми тра­ди­ци­я­ми почи­та­ния стар­ших, пожа­луй, не смог бы дать фору тамош­ним сту­ден­там, влюб­лен­ным в сво­их про­фес­со­ров. Борис Слуц­кий как-то ска­зал о сво­их учи­те­лях: «Уми­ра­ют мои ста­ри­ки, мои боги, мои педа­го­ги…» В. Тихо­ми­ров вто­рил ему: «Моих мех­мат­ских учи­те­лей, тех, про кого и я мог бы ска­зать: “Мои боги”, уже почти не оста­лось. Но оста­лись воспоминания…»

Пару из этих вос­по­ми­на­ний име­ет смысл при­ве­сти, пото­му что они очень точ­но опи­сы­ва­ют мона­ше­ский образ гени­аль­но­го ученого.

«Дмит­рий Евге­нье­вич Мень­шов, пожа­луй, самая леген­дар­ная фигу­ра сре­ди наших “ста­ри­ков”: исто­рий про него – не счесть. Вот одна, где я высту­паю живым свидетелем.

Как-то в шести­де­ся­тые годы (это было при­ня­то тогда) в обще­жи­тии орга­ни­зо­ва­ли встре­чу про­фес­со­ров и пре­по­да­ва­те­лей кафед­ры тео­рии функ­ций и функ­ци­о­наль­но­го ана­ли­за со сту­ден­та­ми. Дмит­рия Евге­нье­ви­ча попро­си­ли рас­ска­зать о рож­де­нии Мос­ков­ской мате­ма­ти­че­ской шко­лы. Он начал свой рас­сказ так:

“В 1914 году я посту­пил в Мос­ков­ский уни­вер­си­тет. Нико­лай Нико­ла­е­вич Лузин был тогда за гра­ни­цей. Но он дого­во­рил­ся с Дмит­ри­ем Федо­ро­ви­чем Его­ро­вым, что они орга­ни­зу­ют семи­на­рий для сту­ден­тов. И в 14‑м году Дмит­рий Федо­ро­вич такой семи­на­рий орга­ни­зо­вал. Он был посвя­щен чис­ло­вым рядам. В сле­ду­ю­щем году Нико­лай Нико­ла­е­вич вер­нул­ся в Моск­ву и начал руко­во­дить семи­на­ри­ем сам. В 1915 году мы зани­ма­лись функ­ци­о­наль­ны­ми ряда­ми, а в 1916 году – орто­го­наль­ны­ми ряда­ми. А потом насту­пил тыся­ча девять­сот сем­на­дца­тый год. Это был очень памят­ный год в нашей жиз­ни, в тот год про­изо­шло важ­ней­шее собы­тие, повли­яв­шее на всю нашу даль­ней­шую жизнь: мы ста­ли зани­мать­ся три­го­но­мет­ри­че­ски­ми рядами…”»

Если задать­ся вопро­сом о том, как прак­ти­че­ски сле­ду­ет пони­мать сло­ва апо­сто­ла Иоан­на «не люби­те мира» (1Ин.2:15), то, пожа­луй, труд­но най­ти более выра­зи­тель­ный при­мер. А вот под­хо­дя­щая иллю­стра­ция к дру­гим сло­вам, на сей раз еван­гель­ским – «будь­те, как дети» (см. Мф.18:3):

«Нина Кар­лов­на Бари все­гда очень тро­га­тель­но забо­ти­лась о Дмит­рии Евге­нье­ви­че. Но вот при­шла вой­на, Нина Кар­лов­на со сво­им мужем – Вик­то­ром Вла­ди­ми­ро­ви­чем Немыц­ким – собра­лась эва­ку­и­ро­вать­ся из Моск­вы. Насту­пи­ла пора про­ща­ния. Нина Кар­лов­на сказала:

– Дмит­рий Евге­нье­вич, идет вой­на, я уез­жаю, забо­тить­ся о вас неко­му. Вы бы жени­лись, что ли! Жена будет о вас забо­тить­ся, и душа моя будет спокойна.

Мень­шов слу­шал со вни­ма­ни­ем. Заду­мал­ся. Но вдруг его лицо выра­зи­ло недоумение:

– А когда вой­на кон­чит­ся, что я с ней буду делать?»[57]

Годы уни­вер­си­тет­ско­го обще­ния с выда­ю­щи­ми­ся ума­ми укре­пи­ли мое лич­ное убеж­де­ние в том, что интел­лект не тре­бу­ет раз­ви­тия. Туго­ду­мие и бес­си­лие чело­ве­ка перед замыс­ло­ва­той зада­чей объ­яс­ня­ет­ся ина­че. Интел­лект мож­но срав­нить с мощ­ным дви­га­те­лем очень хоро­ше­го авто­мо­би­ля. Одна­ко быва­ет и так, что хоро­ше­го дви­га­те­ля недо­ста­точ­но для раз­ви­тия нуж­ной ско­ро­сти. Мотор рабо­та­ет ров­но и мощ­но, на пре­дель­ных обо­ро­тах, а авто­мо­биль при вклю­чен­ной пере­да­че, тем не менее, едва-едва про­дви­га­ет­ся по доро­ге. В чем же дело? Коле­са увяз­ли в гря­зи – при­хо­дит­ся выхо­дить из маши­ны и высво­бож­дать их тяже­лым, напря­жен­ным трудом.

Вот поло­же­ние неудач­ни­ка позна­ния. Ум, доста­точ­ный для реше­ния любой зада­чи, слов­но вяз­кая грязь, стя­ги­ва­ют стра­сти. Навер­ное, имен­но поэто­му несколь­ко лет назад в Исто­ри­че­ском музее, на выстав­ке, посвя­щен­ной 250-летию рос­сий­ской нау­ки, в каче­стве экс­по­на­та под номе­ром один была выстав­ле­на… дверь уни­вер­си­тет­ско­го кар­це­ра. Ведь если подоб­ное позна­ет­ся подоб­ным, то позна­ние исти­ны неот­де­ли­мо от мона­ше­ской аске­зы, при­зван­ной осво­бо­дить ум от вли­я­ния повре­жден­ной чело­ве­че­ской при­ро­ды. И поэто­му обу­че­ние нуж­но начи­нать с реше­ния вопро­са о дис­ци­плине[58].

Имен­но эту зада­чу, по всей веро­ят­но­сти, имел в виду Декарт, состав­ляя свои зна­ме­ни­тые «Пра­ви­ла для руко­вод­ства ума». Тот, кто возь­мет­ся за их изу­че­ние в надеж­де обо­га­тить свой интел­лект каки­ми-то новы­ми схе­ма­ми, будет разо­ча­ро­ван. Кар­те­зи­ан­ские пра­ви­ла настоль­ко баналь­ны, что в них труд­но уви­деть сверх­цен­ный сек­рет гени­аль­но­сти. Они не столь­ко обо­га­ща­ют ум эври­сти­че­ски, сколь­ко дис­ци­пли­ни­ру­ют его, мушт­руя, слов­но офи­цер – сол­дат на пла­цу. Декарт сам откры­то гово­рит об этом: «…надо знать, что для нахож­де­ния поряд­ка тре­бу­ет­ся нема­ло усер­дия, как это вез­де мож­но видеть в насто­я­щем мето­де, кото­рый не науча­ет почти ниче­му дру­го­му; в позна­нии же поряд­ка, после того как он был най­ден, не заклю­ча­ет­ся совер­шен­но ника­кой труд­но­сти…»[59]

Что же это за пра­ви­ла, сле­дуя кото­рым, даже чело­век со сред­ни­ми спо­соб­но­стя­ми может решить зада­чу любой слож­но­сти?[60] Даже при поверх­ност­ном зна­ком­стве бро­са­ет­ся в гла­за их нетех­но­ло­гич­ный харак­тер. Это, ско­рее, рацея, план аске­зы, ком­плекс духов­ных упраж­не­ний, осво­бож­да­ю­щих ум от дей­ствия страстей.

Более все­го Декарт предо­сте­ре­га­ет про­тив тще­сла­вия и гор­ды­ни, рас­по­ла­га­ю­щих к тому, что­бы непре­мен­но свя­зы­вать образ исти­ны со слож­ны­ми и запу­тан­ны­ми вещами.

Тще­сла­вие раз­лу­ча­ет разум с исти­ной, пото­му что себя­лю­бие при­во­дит к попыт­кам под­чи­нить исти­ну соб­ствен­ным при­хо­тям, вме­сто того, что­бы послуш­но сле­до­вать за ней в про­сто­те серд­ца: «…И посколь­ку они счи­та­ли недо­стой­ным уче­но­го чело­ве­ка при­знать­ся в сво­ем незна­нии чего-либо, они настоль­ко при­вык­ли при­укра­ши­вать свои лож­ные дово­ды, что впо­след­ствии мало-пома­лу убе­ди­ли самих себя и, таким обра­зом, ста­ли выда­вать их за истин­ные»[61].

Про­тив занос­чи­во­сти и гор­до­сти, кото­рые при­во­дят ум к пре­кло­не­нию перед всем вну­ши­тель­ным и эксклюзивным:

«Порок, общий для смерт­ных, заклю­ча­ет­ся в том, что труд­ное кажет­ся им более пре­крас­ным; и мно­гие пола­га­ют, что они ниче­го не узна­ют, когда усмат­ри­ва­ют весь­ма ясную и про­стую при­чи­ну какой-либо вещи, а меж­ду тем они вос­хи­ща­ют­ся неко­то­ры­ми напы­щен­ны­ми и выспрен­ни­ми рас­суж­де­ни­я­ми философов…»

Про­тив само­мне­ния, выра­жа­ю­ще­го­ся в пре­уве­ли­чен­ном пред­став­ле­нии о соб­ствен­ных воз­мож­но­стях. Здесь глав­ная опас­ность состо­ит в том, что ум теря­ет чув­ство реаль­но­сти и вме­сто досто­вер­но­го позна­ния увле­ка­ет­ся фан­та­зи­ей, так что уче­ный может про­ве­сти целую жизнь в под­ра­жа­нии Сизифу:

«Ничто не кажет­ся мне более неле­пым, чем, как дела­ют мно­гие, сме­ло спо­рить о тай­нах при­ро­ды, о вли­я­нии небес на эти низ­шие обла­сти, о пред­ска­за­нии гря­ду­щих собы­тий и о подоб­ных вещах, нико­гда, одна­ко, даже не задав­шись вопро­сом о том, доста­точ­но ли чело­ве­че­ско­го разу­ме­ния, что­бы это рас­крыть»[62].

Про­тив лено­сти и про­ис­те­ка­ю­ще­го из нее жела­ния полу­чить всё сра­зу и без усилий:

«Для разыс­ка­ния исти­ны вещей необ­хо­дим метод… Весь метод состо­ит в поряд­ке и рас­по­ло­же­нии тех вещей, на кото­рые надо обра­тить взор ума, что­бы най­ти какую-либо исти­ну. Мы будем стро­го при­дер­жи­вать­ся его, если шаг за шагом све­дем запу­тан­ные и тем­ные поло­же­ния к более про­стым, а затем попы­та­ем­ся, исхо­дя из усмот­ре­ния самых про­стых, под­нять­ся по тем же сту­пе­ням к позна­нию всех про­чих»[63].

Наблю­дая за сво­и­ми уче­ни­ка­ми, мне тоже при­хо­ди­лось заме­чать, что зача­стую самые спо­соб­ные из них ока­зы­ва­лись бес­силь­ны­ми про­тив про­стей­шей зада­чи, с кото­рой лег­ко и быст­ро справ­ля­лись «туго­ду­мы». Эта ситу­а­ция опи­са­на в пра­ви­ле, отуча­ю­щем от сует­ли­во­сти и сле­ду­ю­щей за ней рас­се­ян­но­сти, кото­рая с харак­тер­ной кури­ной сле­по­той про­пус­ка­ет важ­ные фак­ты в усло­вии или, наобо­рот, домыс­ли­ва­ет то, чего на самом деле в усло­вии нет:

«…Иные часто так торо­пят­ся в иссле­до­ва­нии поло­же­ний, что направ­ля­ют на их разъ­яс­не­ние блуж­да­ю­щий ум преж­де, чем узна­ют, по каким при­зна­кам они смо­гут раз­ли­чить иско­мую вещь, если та слу­чай­но встре­тит­ся; они не менее глу­пы, чем тот маль­чик, кото­рый, будучи куда-то послан хозя­и­ном, так стре­мил­ся услу­жить, что бро­сил­ся бежать, еще не полу­чив при­ка­за­ний и не зная, куда же было веле­но пой­ти»[64].

Часто даже при­сту­пить к реше­нию зада­чи меша­ет страх: «слиш­ком мно­го слов в усло­вии», мно­го непо­нят­но­го и туман­но­го – втор­гать­ся мыс­лью в этот незна­ко­мый, необ­жи­тый мрак совсем не хочет­ся. Мало­ду­шие рису­ет мни­мую труд­ность зада­чи, кото­рая кажет­ся неодо­ли­мой. Но реше­ние любой зада­чи неяв­но содер­жит­ся в самом усло­вии. И Декарт с рас­су­ди­тель­но­стью опыт­но­го бой­ца укреп­ля­ет запа­ни­ко­вав­ше­го было новобранца:

«Во-пер­вых, во вся­ком вопро­се с необ­хо­ди­мо­стью долж­но быть нечто неиз­вест­ное, ибо ина­че не сто­и­ло бы и зада­вать­ся им; во-вто­рых, само это неиз­вест­ное долж­но быть каким-либо спо­со­бом обо­зна­че­но, ибо ина­че мы не были бы побуж­да­е­мы отыс­ки­вать имен­но его ско­рее, чем что-либо дру­гое; в‑третьих, оно может быть обо­зна­че­но так толь­ко через посред­ство чего-то дру­го­го, явля­ю­ще­го­ся извест­ным»[65].

В общем, понять декар­то­вы пра­ви­ла совсем неслож­но – не труд­нее, чем пунк­ты «Уста­ва кара­уль­ной служ­бы». Гораз­до труд­нее пове­рить в сверх­цен­ность это­го сбор­ни­ка баналь­но­стей. И самое труд­ное – сле­до­вать им. Кому из часо­вых, заснув­ших на посту, был неясен смысл пра­ви­ла, запре­ща­ю­ще­го часо­во­му «спать, курить, отвле­кать­ся раз­го­во­ром и справ­лять есте­ствен­ные надоб­но­сти»? Но на прак­ти­ке очень труд­но, бодр­ствуя, пере­жить на посту «час быка». Так и немощ­ный дух (а вовсе не ум) не поз­во­ля­ет сле­до­вать кар­те­зи­ан­ско­му мето­ду. Гений, оче­вид­но, тре­бу­ет исклю­чи­тель­ных мораль­но-воле­вых качеств и нели­це­мер­ной люб­ви к истине.

Высту­пая про­тив высо­ко­ме­рия мно­го­чис­лен­ных пло­хих уче­ных – из чис­ла тех, кто «часто поль­зу­ют­ся столь тон­ки­ми раз­ли­че­ни­я­ми, что рас­се­и­ва­ют есте­ствен­ный свет и нахо­дят неяс­но­сти даже в тех вещах, кото­рые все­гда извест­ны и кре­стья­нам», – Кар­те­зий, види­мо, чув­ству­ет, что ока­зал­ся в поло­же­нии бла­жен­но­го, вынуж­ден­но­го воз­вра­щать в оби­ход дав­но отверг­ну­тые за баналь­но­стью и надеж­но забы­тые исти­ны: «…хотя бы все это было настоль­ко оче­вид­ным, что пока­за­лось бы чуть ли не ребя­че­ским, я, вни­ма­тель­но пораз­мыс­лив, конеч­но, пони­маю, каким обра­зом запу­ты­ва­ют­ся все вопро­сы…»[66] И, завер­шая раз­го­вор о мето­де, поз­во­ля­ю­щем решить зада­чу любой слож­но­сти, не может удер­жать­ся уже от наро­чи­то­го юрод­ства: «Отыс­кав урав­не­ния, – гово­рит он с зага­доч­ной улыб­кой, – нуж­но про­из­ве­сти опу­щен­ные нами дей­ствия, ни в коем слу­чае не поль­зу­ясь умно­же­ни­ем тогда, когда будет умест­но деле­ние»[67]. Воис­ти­ну, вот он – сек­рет гения! «Хотя и кажет­ся, что это поло­же­ние не науча­ет ниче­му осо­бо ново­му, оно тем не менее содер­жит глав­ный сек­рет искус­ства…»[68]

Цитадель

Цита­дель – внут­рен­няя, наи­бо­лее защи­щен­ная и непри­ступ­ная часть крепости;
в ста­рин­ных горо­дах: замок, гос­под­ству­ю­щий над городом.

Тол­ко­вый сло­варь ино­стран­ных слов

Рас­суж­де­ние о гении и зло­дей­стве в обла­сти искус­ства мож­но было бы постро­ить сле­ду­ю­щим обра­зом: най­ти ком­по­нент гени­аль­но­сти, без кото­ро­го ее невоз­мож­но помыс­лить, а затем пока­зать несов­ме­сти­мость это­го эле­мен­та с поро­ком. Таким обра­зом, с оче­вид­но­стью демон­стри­ро­ва­лась бы спра­вед­ли­вость пуш­кин­ско­го суж­де­ния, послу­жив­ше­го отправ­ным пунк­том наше­го исследования.

Один из бул­га­ков­ских пер­со­на­жей – поэт Рюхин – раз­гля­ды­вая памят­ник Пуш­ки­ну на Твер­ском буль­ва­ре, размышлял:

– Вот при­мер насто­я­щей удач­ли­во­сти… какой бы шаг он ни сде­лал в жиз­ни, что бы ни слу­чи­лось с ним, все шло ему на поль­зу, все обра­ща­лось к его сла­ве! Но что он сде­лал? Я не пони­маю… Что-нибудь осо­бен­ное есть в этих сло­вах: «Буря мглою…»? Не пони­маю!.. Повез­ло, повез­ло!.. стре­лял, стре­лял в него этот бело­гвар­де­ец и раз­дро­бил бед­ро и обес­пе­чил бессмертие…

Дума­ет­ся, этим эпи­зо­дом Бул­га­ков стре­мил­ся раз­ве­ять у чита­те­ля вся­кие сомне­ния отно­си­тель­но ода­рен­но­сти Рюхи­на как поэта. И дей­стви­тель­но, раз­ве не дол­жен гений искус­ства в обя­за­тель­ном поряд­ке обла­дать абсо­лют­ным вку­сом к пре­крас­но­му? Под вку­сом я под­ра­зу­ме­ваю уме­ние читать, слы­шать и видеть пре­крас­ное в тво­ре­ни­ях «това­ри­щей сво­их в искус­стве див­ном» и само­сто­я­тель­но отыс­ки­вать гения в мно­го­чис­лен­ных про­из­ве­де­ни­ях живо­пи­си, музы­ки, лите­ра­ту­ры, не сле­дуя при этом вслед за суж­де­ни­ем «бес­смыс­лен­ной толпы».

Док­тор Ват­сон, конеч­но же, мог уви­деть пра­виль­ное реше­ние зада­чи, но толь­ко после того, как она уже была реше­на, и под жест­ким «науч­ным руко­вод­ством» Холм­са. Так и чело­век, не отли­ча­ю­щий­ся гени­аль­но­стью, раз­ли­ча­ет вели­кие про­из­ве­де­ния и посред­ствен­ные, в основ­ном, зад­ним чис­лом, под­чи­ня­ясь авто­ри­те­ту тра­ди­ции: Пуш­кин – гений, пото­му что ина­че ему бы не уста­но­ви­ли памят­ник на Страст­ном буль­ва­ре. Но если нет памят­ни­ка, чело­век рас­те­рян и затруд­ня­ет­ся с уве­рен­но­стью ука­зать на выда­ю­ще­го­ся художника-современника.

Вкус нель­зя отне­сти к чис­лу вещей, кото­рые изна­чаль­но «либо есть, либо нет». Он спо­со­бен осла­бе­вать и утра­чи­вать­ся, раз­ви­вать­ся и дости­гать пре­вос­ход­ной сте­пе­ни. Об этом убе­ди­тель­но гово­рит Экзю­пе­ри: «и уме­ю­щим насла­ждать­ся поэ­зи­ей сти­хи не все­гда в радость, ина­че бы они нико­гда не гру­сти­ли, они бы чита­ли сти­хи и лико­ва­ли. Все чело­ве­че­ство чита­ло бы сти­хи и лико­ва­ло, и боль­ше ему ниче­го не было бы нуж­но»[69].

Если так, то от чего же зави­сит вкус? Какие фак­то­ры непо­сред­ствен­но опре­де­ля­ют спо­соб­ность чело­ве­ка нахо­дить прекрасное?

«Меня не удив­ля­ет, что так мно­го людей не нахо­дят цар­ства в цар­стве, хра­ма в хра­ме, поэ­зии в сти­хах и музы­ки в музы­ке. Они рас­се­лись, как в теат­ре, и гово­рят: “Вокруг – сплош­ной хаос. Он недо­сто­ин того, что­бы слу­жить ему и под­чи­нять­ся”… Что­бы насла­дить­ся поэ­зи­ей, нуж­но дотя­нуть­ся до нее и пре­одо­леть… Чужие сти­хи – тоже плод тво­их уси­лий, твое внут­рен­нее вос­хож­де­ние… Вся­кое вос­хож­де­ние мучи­тель­но. Пере­рож­де­ние болез­нен­но. Не изму­чив­шись, мне не услы­шать музы­ки. Стра­да­ния, уси­лия помо­га­ют музы­ке зазву­чать»[70].

Дотя­нуть­ся и пре­одо­леть. Внут­рен­нее вос­хож­де­ние. Болез­нен­ное пре­об­ра­же­ние. О чем это гово­рит Экзю­пе­ри? В чем усмат­ри­ва­ет он при­чи­ну спо­соб­но­сти читать, слы­шать и видеть? Нетруд­но дога­дать­ся, что речь здесь идет об аскезе.

Боль­шин­ство людей по при­выч­ке свя­зы­ва­ют аске­зу исклю­чи­тель­но с соте­рио­ло­ги­че­ской целью. Для чего постит­ся монах? «Спа­са­ет душу» – ска­жет про­стец, пре­бы­вая в наив­ной уве­рен­но­сти, буд­то Богу угод­но слы­шать, как урчит мой пустой желу­док. Меж­ду тем, истин­ная цель аске­зы была хоро­шо зна­ко­ма уже язы­че­ским фило­со­фам за несколь­ко сто­ле­тий до Рож­де­ства Хри­сто­ва. Идея воз­дер­жа­ния появ­ля­ет­ся как спо­соб раз­ре­ше­ния одной дели­кат­ной проблемы.

Одна­жды мы с моим дру­гом, дирек­то­ром неф­те­тор­го­вой ком­па­нии, «сиде­ли за одной тра­пе­зой» в шикар­ном мос­ков­ском ресто­ране. Гля­дя на рос­кош­ный стол, он как-то груст­но сказал:

Зна­ешь, нас в семье было трое бра­тьев. Мать рас­ти­ла нас одна и рабо­та­ла кон­струк­то­ром в сов­ко­вом НИИ. Мы не голо­да­ли, но жили более чем скром­но. По вос­кре­се­ньям нас наве­щал дядя и все­гда при­во­зил гости­нец – короб­ку овся­но­го пече­нья. Мы рас­тя­ги­ва­ли удо­воль­ствие на целую неде­лю, раз­де­лив его на тро­их так, что в день на каж­до­го из нас при­хо­ди­лось ров­но по поло­вин­ке. Я пом­ню, как это было здо­ро­во. Сей­час я могу поз­во­лить себе всё, но, веришь ли, весь этот стол я отдал бы за ту самую поло­вин­ку овся­но­го печенья.

– В чем же про­бле­ма? – спро­сил я. – Построй рядом с домом кон­ди­тер­скую фабрику.

– Видишь ли, – отве­чал мой друг, – про­бле­ма во мне: я пере­стал быть бед­ным ребен­ком, мно­гое пере­про­бо­вал и меня боль­ше не впе­чат­ля­ет овся­ное печенье.

И дей­стви­тель­но, это серьез­ная про­бле­ма. Чув­ства теря­ют упру­гость от изоби­лия впе­чат­ле­ний. Зре­ние ухуд­ша­ет­ся от ярко­го све­та, слух при­туп­ля­ет­ся от слиш­ком силь­ных раз­дра­жи­те­лей. Город­ской чело­век неспо­со­бен рас­слы­шать в лесу шорох листьев под чьей-то осто­рож­ной лапой, – что у како­го-нибудь дере­вен­ско­го «пасын­ка при­ро­ды» с ружьиш­ком на пле­че вызы­ва­ет нема­лое удив­ле­ние: вы что там, в Москве, глу­хие что ли? Вот и Дио­ген Синоп­ский, раз­мыш­ляя о сча­стье, подоб­но мно­гим дру­гим собра­тьям по любо­муд­рию, понял: «про­бле­ма во мне». И пере­се­лив­шись в пифос – боль­шую гли­ня­ную боч­ку, – попы­тал­ся стать «бед­ным ребен­ком», спо­соб­ным испы­ты­вать совер­шен­ную радость от поло­вин­ки овся­но­го пече­нья. Как сооб­ща­ет Дио­ген Лаэрт­ский[71], он при­учил­ся доволь­ство­вать­ся самым малым, не пил ниче­го, кро­ме обыч­ной клю­че­вой воды и съе­дал толь­ко то, ради чего не нуж­но было каж­дый день ходить на рабо­ту: дико­рас­ту­щие пло­ды смокв и оли­вы. Тру­дил­ся он исклю­чи­тель­но по вдох­но­ве­нию, сво­бод­но выби­рая, с кем раз­де­лить их днев­ные забо­ты – с камен­щи­ка­ми, зем­ле­дель­ца­ми или вино­гра­да­ря­ми. Делал он это глав­ным обра­зом ради того, что­бы спол­на насла­ждать­ся вечер­ним отды­хом и сном, счи­тая днев­ную уста­лость луч­шим сред­ством от бес­сон­ни­цы и голод – совер­шен­ной при­пра­вой к любо­му блю­ду. Дио­ген был далек от соте­рио­ло­ги­че­ских ожи­да­ний, но, тем не менее, постил­ся, спра­вед­ли­во усмат­ри­вая в воз­дер­жа­нии сек­рет удо­воль­ствия. Кому-то это может пока­зать­ся пара­док­сом, но для того что­бы научить­ся насла­ждать­ся, нуж­но научить­ся поститься.

Аске­за, «тре­ни­ру­ю­щая» чув­стви­тель­ность души, при­об­ре­та­ет исклю­чи­тель­ную роль в сфе­ре твор­че­ства и, вооб­ще-то, нераз­луч­но сопро­вож­да­ет худож­ни­ка в его пути: «Что­бы насла­дить­ся поэ­зи­ей, нуж­но дотя­нуть­ся до нее и пре­одо­леть. Доступ­ные сти­хи быст­ро изна­ши­ва­ют­ся серд­цем, так же быст­ро, как открыв­ший­ся с вер­ши­ны пей­заж. Уста­лость и жела­ние отдох­нуть при­да­ли ему столь­ко пре­ле­сти, но вот ты отдох­нул, тебе хочет­ся идти даль­ше, и ты зев­нул, гля­дя на пей­заж, кото­ро­му боль­ше нече­го тебе пред­ло­жить»[72].

Пожа­луй, любо­му худож­ни­ку зна­ком осо­бый род разо­ча­ро­ва­ния, насту­па­ю­щий при кри­ти­че­ском пере­чи­ты­ва­нии напи­сан­но­го: замет­на досад­ная раз­ни­ца меж­ду пред­ме­том, вызвав­шим при­лив вдох­но­ве­ния, и его мате­ри­аль­ным отпе­чат­ком в виде тек­ста на листе бума­ги. Пери­од «охла­жде­ния» может при­ве­сти к разо­ча­ро­ва­нию. В этом слу­чае будет уме­стен совет: почи­тай кого-нибудь из вели­ких и ты уви­дишь, что с их тек­ста­ми про­ис­хо­дит ров­но то же самое. Не так дав­но ты сидел над эти­ми строч­ка­ми и в уме пуль­си­ро­ва­ла и билась мысль: Он гений! Гений!

«Про­дол­жай, спе­ши еще напол­нить зву­ка­ми мне душу!»[73] Но про­шло малое вре­мя и в том, что тебя так взвол­но­ва­ло, ты видишь толь­ко мерт­вые кам­ни слов – кри­во оте­сан­ные, порой пло­хо подо­гнан­ные друг к дру­гу. Оче­вид­но, что текст изме­нить­ся не мог. Зна­чит, изме­нил­ся ты. Еще вче­ра видел исти­ну лицом к лицу, ожив­лен­но бесе­до­вал с нею с гла­зу на глаз, но сего­дня раз­вра­тил­ся и попро­сту пере­стал ее заме­чать. В твор­че­ской сфе­ре, пожа­луй, луч­ше все­го замет­но это дви­же­ние так назы­ва­е­мо­го пол­зу­че­го «неволь­но­го гре­ха», след­ствия нашей повре­жден­ной при­ро­ды. В отли­чие от обы­ва­те­ля, худож­ник может судить о том, что неза­мет­но для себя все же сде­лал что-то не то, заме­чая, как «охла­жде­ние» к пре­крас­но­му сме­ня­ет вдохновение.

И кра­со­та, и любовь откры­ва­ют­ся толь­ко чело­ве­ку, совер­ша­ю­ще­му подвиг, через непре­рыв­ные духов­ные упраж­не­ния: «Если не изме­нять­ся день ото дня, слов­но в мате­рин­стве, не догнать люб­ви. А ты хочешь усесть­ся в гон­до­лу и всю жизнь зву­чать пес­ней – ты не прав. Вне пути и вос­хож­де­ния ниче­го не суще­ству­ет. Сто­ит оста­но­вить­ся, как тебя одо­ле­ва­ет ску­ка, пото­му что пей­за­жу боль­ше нече­го тебе рас­ска­зать, и тогда ты бро­са­ешь жен­щи­ну, хотя надо было бы выбро­сить тебя»[74].

Мно­гие стре­мят­ся най­ти кра­со­ту или любовь, вос­пе­тую в поко­ле­ни­ях, не уло­вив преж­де ее сути, не про­сле­див ее про­ис­хож­де­ния. Как часто чело­век пыта­ет­ся про­бо­вать раз­лич­ные вина в надеж­де най­ти то, о кото­ром царь Давид гово­рил: «и вино весе­лит серд­це чело­ве­ка» (Пс.103:15). Но, заме­тив, что любое вино вызы­ва­ет тош­но­ту и боль, разо­ча­ро­вы­ва­ет­ся и подо­зре­ва­ет обман. Хотя дело все­го лишь в том, что у него язва желуд­ка. Болезнь, кото­рую тре­бу­ет­ся, потру­див­шись, изле­чить, тем самым устра­нив пре­гра­ду меж­ду серд­цем и весельем.

«Нет люб­ви про запас, кото­рую мож­но было бы тра­тить себе и тра­тить, любовь – труд серд­ца. Любовь не пода­рок от пре­лест­но­го личи­ка, без­мя­теж­ность не пода­рок от пре­лест­но­го пей­за­жа, любовь – итог пре­одо­лен­ной тобой высо­ты. Ты пре­воз­мог гору и живешь теперь в небе­сах. Любовь – то же вос­хож­де­ние. Не думай, что доста­точ­но знать о люб­ви, что­бы ее узнать. Обма­ны­ва­ет­ся тот, кто, блуж­дая по жиз­ни, меч­та­ет сдать­ся в плен; крат­кие вспыш­ки стра­сти научи­ли его любить вол­не­ние серд­ца, он ищет вели­кую страсть, кото­рая зажжет его на всю жизнь. Но ску­ден его дух, мал при­го­рок, на кото­рый он взби­ра­ет­ся, жал­ка побе­да, так отку­да взять­ся вели­кой стра­сти?»[75]

Исто­ри­ки неред­ко выра­жа­ют удив­ле­ние тем, как быст­ро рус­ско­му наро­ду уда­лось вос­ста­но­вить хозяй­ство и лик­ви­ди­ро­вать демо­гра­фи­че­ский кри­зис после Вели­кой Оте­че­ствен­ной вой­ны. Сва­дьба в эти годы была зауряд­ным явле­ни­ем. Меж­ду тем тогдаш­ние жен­щи­ны, не имея кос­ме­то­ло­ги­че­ско­го досу­га, заня­тые на про­из­вод­стве, похо­ди­ли на серых пти­чек в срав­не­нии с совре­мен­ны­ми мод­ни­ца­ми. Но, как все­гда, дело было не в жен­щи­нах, а в том, что рядом с ними были побе­ди­те­ли. Не кос­ме­то­ло­ги и виза­жи­сты, а Вели­кая Аске­за 1941 – 1945 годов научи­ла муж­чин исклю­чи­тель­ной люб­ви. Пра­вы те, кому пока­жет­ся, буд­то аске­за пре­сле­ду­ет какое-то тай­ное удо­воль­ствие, так что мона­ху и в самом деле, а не толь­ко на сло­вах, отвра­ти­тель­на и скуч­на жизнь без подви­га: «Все­рьез любит воин, он узнал без­бреж­ность пусты­ни, все­рьез бьет­ся за коло­дец влюб­лен­ный – он любит и не жале­ет себя ради сво­ей люб­ви… Чем муже­ствен­ней ты как воин, тем сла­ще любишь, а чем креп­че любишь, тем луч­ше будешь вое­вать»[76].

Меж­ду тем, подо­зре­ва­ю­щих в аске­зе тай­ное удо­воль­ствие немно­го. В основ­ном аске­тов пыта­ют­ся жалеть или даже «спа­сать» от тех невзгод, кото­ры­ми они себя окру­жи­ли. Навер­ное, нико­гда не успо­ко­ит­ся голос, настой­чи­во пред­ла­га­ю­щий нам «под­со­кра­тить посты и вооб­ще соору­дить ска­мей­ки в наших хра­мах по като­ли­че­ско­му образ­цу». Нико­гда девуш­ки не пере­ста­нут жалеть одно­курс­ни­ка, ушед­ше­го в монастырь.

Так «…жен­щи­на, запо­лу­чив тебя для сво­их ночей, познав сла­дость тво­е­го ложа, обо­льща­ет тебя: “Раз­ве пло­хо я тебя целую? Раз­ве в нашем доме мало про­хла­ды? Раз­ве мы не счаст­ли­вы вече­ра­ми?” И ты соглас­но улы­ба­ешь­ся в ответ. “Так оста­вай­ся со мной, обе­ре­гай меня, – про­дол­жа­ет она. – Сто­ит тебе захо­теть, ты про­тя­нешь ко мне руки, и я скло­нюсь к тебе апель­си­но­вой вет­кой, пол­ной слад­ких оран­же­вых пло­дов. Жизнь в раз­лу­ке суро­ва, она отуча­ет от лас­ки. Любовь тво­е­го серд­ца уйдет в песок, как вода, лишив­шись воз­мож­но­сти рас­цве­сти на лугу цветами”.

Но ты-то успел узнать, как без­удерж­но вле­чет тебя к той, чей образ пода­рен тебе ноч­ным оди­но­че­ством, как укра­ша­ет его тиши­на…[77]

Ты убеж­ден: вой­на отня­ла у тебя чудес­ную воз­мож­ность любить. Но поверь, толь­ко раз­лу­ка научит тебя любить по-насто­я­ще­му. Ты научишь­ся видеть голу­биз­ну доли­ны, караб­ка­ясь по ска­ли­сто­му скло­ну к вер­шине. Ты научишь­ся чув­ство­вать Бога, без­от­вет­но ему молясь.

Конеч­но, ты можешь обма­нуть­ся и пожа­леть вои­на, кото­рый тщет­но зовет в ночи люби­мую и верит, что вре­мя течет для него бес­плод­но, отняв его дра­го­цен­ное сокро­ви­ще. Можешь тре­во­жить­ся о неуто­лен­ной жаж­де люб­ви, забыв, что суть люб­ви – жаж­да. Зна­ют об этом тан­цу­ю­щие, танец сло­жен из при­бли­же­ний, а кто мешал бы им при­ник­нуть друг к другу?

Повто­ряю: дра­го­цен­на неосу­ществ­лен­ная воз­мож­ность. Неж­ность сре­ди тюрем­ных стен – вели­кая неж­ность. И молит­ва бла­го­дат­на мол­ча­ни­ем Гос­по­да. Шипы и крем­ни пита­ют любовь…»[78]

Итак, аске­за – это труд, дела­ю­щий чело­ве­ка спо­соб­ным достичь совер­шен­ной радо­сти. «…В радость чело­ве­ку толь­ко то, над чем он хоро­шень­ко потру­дил­ся, – так уж он устро­ен»[79], – резю­ми­ру­ет ста­рый пра­ви­тель, гля­дя на погру­жен­ное в забо­ты цар­ство с высо­ты сво­ей цита­де­ли. Одна­ко сло­во «труд» при­ме­ни­тель­но к аске­зе разъ­яс­ня­ет еще дале­ко не все.

Дело в том, что суще­ству­ет две раз­лич­ных вещи, объ­еди­нен­ных общим назва­ни­ем: труд раба и труд сво­бод­но­го. Раб под стра­хом смер­ти или нака­за­ния про­из­во­дит про­дукт, кото­рым ему не суж­де­но вос­поль­зо­вать­ся. Он ста­ра­ет­ся для поль­зы дру­го­го. В этом слу­чае даже усер­дие не при­ба­вит рабу ни чести, ни сла­вы. Этот труд не сде­ла­ет его ни состо­я­тель­ным, ни свободным.

Воз­мож­но, кто-то сочтет раз­го­вор о раб­ском тру­де неак­ту­аль­ным. Ниче­го подоб­но­го. Прак­ти­че­ски любое уси­лие, направ­лен­ное на дости­же­ние внеш­ней цели, гро­зит обер­нуть­ся раб­ским тру­дом. Если я при­об­рел что-то в соб­ствен­ность или стя­жал высо­кий соци­аль­ный ста­тус, я не могу быть до кон­ца уве­рен, что пора­бо­тал на себя. В кон­це кон­цов, пра­во соб­ствен­но­сти – все­го лишь пра­во, и чем бы оно ни было гаран­ти­ро­ва­но, все­гда может перей­ти к другому.

Что же такое труд сво­бод­но­го? В онто­ло­ги­че­ском смыс­ле к нему может быть отне­се­на толь­ко аске­за. Про­дукт, про­из­ве­ден­ный аске­ти­че­ским уси­ли­ем, не под­ле­жит отчуж­де­нию. Подвиг, совер­шен­ный мною, не нуж­да­ет­ся в защи­те даже посред­ством автор­ско­го пра­ва, пото­му как не может быть объ­ек­том эле­мен­тар­но­го пла­ги­а­та. Мож­но украсть у вете­ра­на меда­ли, но побе­ди­те­лем от это­го он быть не пере­ста­нет. Толь­ко аске­ти­че­ский труд при­но­сит чело­ве­ку цар­ское досто­ин­ство и вме­сте с ним радость уча­стия в пире жизни.

Хри­стос, испол­няя обе­ща­ние сде­лать сво­их уче­ни­ков сво­бод­ны­ми, предо­сте­ре­га­ет их от раб­ско­го тру­да: «Не соби­рай­те себе сокро­вищ на зем­ле, где моль и ржа истреб­ля­ют и где воры под­ка­пы­ва­ют и кра­дут, но соби­рай­те себе сокро­ви­ща на небе, где ни моль, ни ржа не истреб­ля­ют и где воры не под­ка­пы­ва­ют и не кра­дут, ибо, где сокро­ви­ще ваше, там будет и серд­це ваше» (Мф.6:19-21).

Подвиж­ни­че­ский путь, о кото­ром с такой худо­же­ствен­ной силой гово­рит воен­ный лет­чик Экзю­пе­ри, это и есть соби­ра­ние сокро­вищ на небе: «Толь­ко так напол­нишь­ся ты, не изна­ши­ва­ясь, не рас­плес­кав пол­но­ту в пото­ке дней, и она оста­нет­ся с тобой, когда дни твои кон­чат­ся и тебе поз­во­ле­но будет быть, ибо ты сбыл­ся»[80].

Мы наблю­да­ем, как мно­гие люди все­ми прав­да­ми и неправ­да­ми изо всех сил стре­мят­ся попасть на пир жиз­ни. Культ потреб­ле­ния с его кро­ва­вы­ми жерт­во­при­но­ше­ни­я­ми – пре­да­тель­ства­ми, убий­ства­ми и абор­та­ми – сви­де­тель­ству­ет об этом доста­точ­но крас­но­ре­чи­во. Но совсем немно­гие пони­ма­ют, что радость не опре­де­ля­ет­ся самим фак­том при­сут­ствия на этом пиру. Все дело в том, в каче­стве кого ты на него при­гла­шен. Мне в том ресто­ране, где состо­ял­ся раз­го­вор об овся­ном пече­нье, было хоро­шо. А вот офи­ци­ан­там – едва ли. Аске­за, совер­шен­ный подвиг, то есть труд, при­но­ся­щий чело­ве­ку цар­ское досто­ин­ство, пере­да­ет ему глав­ное место на жиз­нен­ном пиру:

«…вой­на со сла­вою была кон­че­на. Пол­ки наши воз­вра­ща­лись из-за гра­ни­цы… Офи­це­ры, ушед­шие в поход почти отро­ка­ми, воз­вра­ща­лись, воз­му­жав на бран­ном воз­ду­хе, обве­шан­ные кре­ста­ми… Вре­мя неза­бвен­ное! Вре­мя сла­вы и вос­тор­га! Как силь­но билось рус­ское серд­це при сло­ве оте­че­ство! Как слад­ки были сле­зы сви­да­ния!.. Жен­щи­ны, рус­ские жен­щи­ны были тогда бес­по­доб­ны. Обык­но­вен­ная холод­ность их исчез­ла. Вос­торг их был истин­но упо­и­те­лен, когда, встре­чая побе­ди­те­лей, кри­ча­ли они: ура!..

…в уез­дах и дерев­нях общий вос­торг, может быть, был еще силь­нее. Появ­ле­ние в сих местах офи­це­ра было для него насто­я­щим тор­же­ством, и любов­ни­ку во фра­ке пло­хо было в его сосед­стве»[81].

Как часто, про­бив­шись на пир, «любов­ник», вопре­ки ожи­да­нию, чув­ству­ет себя «пло­хо в сосед­стве офи­це­ра» и даже не дога­ды­ва­ет­ся, что при­чи­на кро­ет­ся «во фра­ке». Воро­ва­то­му чинов­ни­ку, несо­мнен­но, не столь уют­но сидит­ся в сво­ем доро­гом авто­мо­би­ле, как олим­пий­ско­му чем­пи­о­ну, полу­чив­ше­му такую же маши­ну в награ­ду за одер­жан­ные побе­ды. Думаю, чинов­ни­чью радость от управ­ле­ния сим достой­ным удив­ле­ния про­из­ве­де­ни­ем «гер­ман­ско­го гения» долж­но омра­чать неяс­ное пред­чув­ствие того, что сам ты – един­ствен­ный нека­че­ствен­ный эле­мент авто­мо­би­ля, кри­во слеп­лен­ная и нелов­ко при­креп­лен­ная к кор­пу­су деталь оте­че­ствен­но­го производства.

Итак, аске­за, упраж­не­ние по рас­тож­деств­ле­нию себя со злом, во-пер­вых, настра­и­ва­ет чув­ствен­ность на вос­при­я­тие кра­со­ты; во-вто­рых, сооб­ща­ет чело­ве­ку цар­ское досто­ин­ство, то есть глав­ное место на жиз­нен­ном пиру. Все вме­сте это дает совер­шен­ную радость жиз­ни, любовь. А любовь – это и есть мак­си­маль­но пол­ное про­яв­ле­ние вку­са к пре­крас­но­му, выс­шая сте­пень спо­соб­но­сти уви­деть ста­тую в глы­бе мра­мо­ра. Здесь до гения может недо­ста­вать толь­ко мастер­ства – спо­соб­но­сти физи­че­ски отде­лить заклю­чен­ную в глы­бе ста­тую от лиш­них облом­ков мра­мо­ра. Но такая спо­соб­ность при­об­ре­та­ет­ся уже про­стым упражнением.

По-насто­я­ще­му тво­рить мож­но толь­ко от пол­но­ты бытия. Я не верю в раз­врат­но­го фило­со­фа. Истине он неиз­беж­но пред­по­чтет ту фор­му заблуж­де­ния, кото­рая ока­жет­ся более под­хо­дя­щей его духов­но­му состо­я­нию. Ско­рее все­го, это будет изощ­рен­ное пусто­сло­вие, годя­ще­е­ся раз­ве что для того, что­бы пле­нять экзаль­ти­ро­ван­ные умы его вет­ре­ных подруг. Прав Декарт, когда гово­рит о том, что вся­кая болезнь неиз­беж­но иска­жа­ет образ дей­стви­тель­но­сти: «Мы под­вер­же­ны заблуж­де­нию во всех сле­ду­ю­щих слу­ча­ях: если кто-либо рас­ска­зал нам небы­ли­цу и мы верим, что речь шла о про­ис­шед­шем собы­тии; если стра­да­ю­щий жел­туш­ной болез­нью счи­та­ет, что все вокруг жел­тое, так как его глаз окра­шен в жел­тый цвет; если, нако­нец, когда рас­стро­е­но вооб­ра­же­ние, как это слу­ча­ет­ся с мелан­хо­ли­ка­ми, мы пола­га­ем, что его бес­по­ря­доч­ные при­зра­ки пред­став­ля­ют дей­стви­тель­ные вещи»[82]. Несо­мнен­но, раз­врат­ный фило­соф, тира­жи­руя соб­ствен­ные «жел­туш­ные исти­ны» и «бес­по­ря­доч­ные при­зра­ки», не спо­со­бен сви­де­тель­ство­вать ни о чем, кро­ме сво­ей болезни.

Если аске­за – путь раз­ви­тия вку­са, то, оче­вид­но, обрат­ный про­цесс, духов­ная дегра­да­ция ума­ля­ют его. Если же нет гения без абсо­лют­но­го вку­са, то «гений и зло­дей­ство – две вещи несов­мест­ные», пото­му что зло вре­дит в первую оче­редь совер­шив­ше­му его чело­ве­ку, уни­что­жая спо­соб­ность про­зре­вать прекрасное.

Таким обра­зом, в сфе­ре твор­че­ства тре­бо­ва­ния к гению еще жест­че, чем в нау­ке: для того, что­бы сбыть­ся, здесь уже недо­ста­точ­но про­сто воз­дер­жи­вать­ся от явно­го зла – при­хо­дит­ся бороть­ся за вдох­но­ве­ние с пол­зу­чей экс­пан­си­ей «неволь­но­го гре­ха», проч­но свя­зы­вая свою жизнь с аске­зой. Вели­кий худож­ник живет, лишь изред­ка нис­хо­дя до про­стых удо­воль­ствий, и, не задер­жи­ва­ясь при них доль­ше одно­го дня, на зака­те неиз­мен­но воз­вра­ща­ет­ся в свою Цитадель.

В заме­ча­тель­ной экра­ни­за­ции «Малень­ких тра­ге­дий»[83] пуш­кин­ский сюжет допол­нен почти мисти­че­ской дета­лью. Салье­ри пыта­ет­ся опыт­ным путем раз­ре­шить муча­ю­щее его сомне­ние: гений он или нет. Он нере­ши­тель­но под­хо­дит к фор­те­пья­но, стру­ны кото­ро­го еще не «осты­ли» после могу­че­го моцар­тов­ско­го «Рек­ви­е­ма», и про­бу­ет импро­ви­зи­ро­вать. Увы! К