Смысл девства

архи­манд­рит Савва (Мажуко)

Оглав­ле­ние


Запер­тый сад — сестра моя, неве­ста,
заклю­чен­ный коло­дезь, запе­ча­тан­ный источ­ник. (Песн.4:12)

Хмурый осен­ний вечер. Брест­ский вокзал. В укром­ном уголке “весь в чемо­да­нах” сидит моло­день­кий монах и пуг­ливо пере­би­рает чётки. Мимо гуляет мужи­чок со ску­ча­ю­щим видом. Заме­тил монаха:

— Как дела, дев­ствен­ник?

Обычно, когда я это рас­ска­зы­ваю, все сме­ются или на худой конец улы­ба­ются. Смешно. Смех всегда рож­да­ется там, где есть тонкая и дели­кат­ная ситу­а­ция. Всё, что свя­зано с полом, всегда дели­катно, поэтому пока живы люди, льви­ная доля юмора будет при­хо­диться на “поло­вые” анек­доты. Или по-дру­гому: смех можно рас­смат­ри­вать как меха­низм пси­хи­че­ской защиты, — там, где чело­век слиш­ком уязвим, то есть в сфере пола, смех — послед­няя обо­рона, и это нужно при­нять как факт, нуж­да­ю­щийся в осмыс­ле­нии.

Подвиг дев­ства, — когда люди умные и здо­ро­вые берут на себя крест блюсти себя в чистоте не какое-то время, а всю жизнь, и несут этот труд вызы­ва­юще открыто — это дели­кат­ная ситу­а­ция. Когда есть моло­дые люди, вопреки моде и даже мнению взрос­лых соблю­да­ю­щие себя в чистоте до брака, а в браке живу­щие вызы­ва­юще честно и чисто — это тоже дели­кат­ная ситу­а­ция, а значит, она имеет риск быть осме­ян­ной.

В наше время раз­го­вор о дев­стве, как это ни странно, — серьёз­ный раз­го­вор о смеш­ном, и с этим ничего не поде­ла­ешь: само слово дев­ство для боль­шин­ства из нас оби­тает исклю­чи­тельно в иро­ни­че­ском кон­тек­сте. Юро­ди­вое слово. И это спра­вед­ливо не только для свет­ской лек­сики. Можем ли мы себе пред­ста­вить, чтобы Пат­ри­арх обра­тился с посла­нием к дев­ствен­ни­кам? Понятно, что для нашего вре­мени это совер­шенно невоз­можно — свои не поймут, чужие поглу­мятся. Но ведь в древ­ней Церкви такие посла­ния были обыч­ным делом, и почти у каж­дого свя­ти­теля тех времён есть такие тексты. Просто само слово так обросло дву­смыс­лен­но­стями, что не удив­люсь, если совсем скоро его будут сты­диться про­из­но­сить в при­лич­ном обще­стве, если тако­вое ещё оста­нется. Болезнь про­фа­на­ции свя­того, запо­да­з­ри­ва­ния свя­щен­ного нача­лась не сего­дня, и ещё в начале XX века Н. А. Бер­дяев с горе­чью писал, что “любовь так иска­жена, про­фа­ни­ро­вана и опош­лена в падшей чело­ве­че­ской жизни, что стало почти невоз­мож­ным про­из­но­сить слова любви, нужно найти новые слова”1.

Старые слова нельзя сда­вать без боя, тем более что инту­и­тивно мы все, даже неве­ру­ю­щие, пони­маем, что дев­ство — это свя­тыня и чудо кра­соты. Одно из пес­но­пе­ний в честь Божией Матери начи­на­ется сло­вами “кра­соте дев­ства Твоего удив­ля­ются ангелы”. Дев­ство — это кра­сота, и именно кра­со­той поко­ряют нас жития святых подвиж­ни­ков и подвиж­ниц. Ника­кие книги2 и статьи о пользе дев­ства и цело­муд­рия не спо­собны так зара­зить кра­со­той дев­ства, как прав­ди­вая исто­рия святой девы или сия­ю­щего чисто­той аскета. Нас уте­шают эти исто­рии, и может быть, то чув­ство “тишины неиз­гла­го­лан­ной” (по слову Епи­фа­ния Пре­муд­рого), кото­рое пере­жи­ва­ешь над стра­ни­цами житий, и есть опыт встречи с кра­со­той дев­ства. “Сам Хри­стос, — пишет свя­щен­но­му­че­ник Мефо­дий Патар­ский, — вос­хва­ляя твёрдо пре­бы­ва­ю­щих в дев­стве, гово­рит: что лилия между тёр­нами, то воз­люб­лен­ная моя между деви­цами (Песн.2:2), срав­ни­вая дар дев­ства с лилией по чистоте, бла­го­уха­нию, при­ят­но­сти и кра­соте. Под­линно дев­ство есть весен­ний цветок, нежно про­из­рас­та­ю­щий на своих всегда белых листьях цвет нетле­ния” (Пир VII 1)3. Лилии, неж­ность, весна, цве­те­ние — вот какими сло­вами дышит Свя­ти­тель, когда гово­рит о дев­стве.

Но мы спра­ши­ваем себя: воз­можно ли это, — чтобы здо­ро­вый моло­дой чело­век хранил себя в чистоте? Выпи­шем фами­лии: Декарт, Пас­каль, Спи­ноза, Юм, Кант, Ньютон, Лейб­ниц. Это не пере­чис­ле­ние стол­пов фило­со­фии нового вре­мени, это имена людей, пре­бы­вав­ших в без­брач­ном состо­я­нии и при этом не заме­чен­ных в извра­ще­ниях. Исто­рия запом­нила их чест­ными учё­ными, пре­дан­ными своему делу, любя­щими фило­со­фию так сильно, что эту любовь у них не полу­ча­лось изво­дить на кого-то ещё. Все эти люди выросли в хри­сти­ан­ской Европе, и то, что навык тра­тить силу любви на духов­ный труд был для них есте­ствен­ным навы­ком, — в этом заслуга хри­сти­ан­ства. “Путём веко­вых обра­зо­ва­тель­ных упраж­не­ний, — утвер­ждает К.Г. Юнг, — хри­сти­ан­ство доби­лось очень зна­чи­тель­ного ослаб­ле­ния живот­ных инстинк­тов-вле­че­ний, свой­ствен­ных эпохам вар­вар­ства и антич­но­сти, так что боль­шое коли­че­ство инстинк­тив­ной энер­гии (жиз­нен­ных сил) высво­бо­ди­лось для постро­е­ния циви­ли­за­ции”4. Полу­ча­ется, наша циви­ли­за­ция и куль­тура явля­ются плодом вос­пи­та­ния в цело­муд­рии. Если это так, то циви­ли­за­ция далась хри­сти­а­нам слиш­ком доро­гой ценой, потому что лилия дев­ства весьма капризна и тре­бует осо­бого ухода, и когда мы читаем в житиях о подви­гах пре­по­доб­ных, страшно даже поду­мать, какой крови стоила им борьба за чистоту. “Устрем­ля­ясь к духу, отцы-пустын­ники умерщ­вляли свою плоть, чтобы убе­жать от край­ней огру­бе­ло­сти дека­дент­ству­ю­щей рим­ской куль­туры, — про­дол­жает К.Г. Юнг. — Аске­тизм — есть фор­си­ро­ван­ная суб­ли­ма­ция, и он всегда имеет место там, где живот­ные вле­че­ния настолько ещё сильны, что их при­хо­дится истор­гать насиль­ственно”5. Вот древ­ние подвиж­ники и несли свой тяжкий крест подвига среди строп­ти­вого и раз­вра­щен­ного рода (Флп.2:15). И конечно же, если гово­рить о пользе обще­ствен­ной, о роли в исто­рии — это пре­красно и похвально — но — вот моло­дой чело­век, всту­па­ю­щий в жизнь, — как же будут жалеть его и близ­кие и даль­ние, как будут отго­ва­ри­вать, если узнают, что он решил пойти в монахи! Откуда этот испуг у вполне цер­ков­ных людей? Почему дев­ство пугает?

При­зрак вод

Бла­го­че­сти­вые милан­ские тетушки и мамушки не пус­кали своих доче­рей в цер­ковь, если там про­по­ве­до­вал свя­ти­тель Амвро­сий Медио­лан­ский: он так гово­рил о дев­стве, что девушки остав­ляли жени­хов, — самые удач­ные партии, — забы­вали свет, рос­кош­ную жизнь и всту­пали в число дев­ствен­ниц. Однако совре­мен­ного чита­теля вряд ли тронут речи свя­ти­теля Амвро­сия. Заме­ча­тель­ный рус­ский фило­соф Б. П. Выше­слав­цев нахо­дил без­дар­ным клас­си­че­ский текст о дев­стве свя­щен­но­му­че­ника Мефо­дия Патар­ского “Пир десяти дев”6. В. В. Роза­нов назы­вал посла­ние свя­ти­теля Кли­мента Рим­ского к девам “посла­нием к старым мухо­мо­рам”7. Конечно, можно ска­зать, что такие тексты ещё надо научиться читать, но в юном воз­расте, когда уже надо что-то решать с дев­ством, просто нет ещё над­ле­жа­щего навыка чтения серьёз­ной лите­ра­туры, а уж когда навык появ­ля­ется, бывает, что и хра­нить уже нечего — не все про­цессы обра­тимы! И вместе с тем для боль­шин­ства наших совре­мен­ни­ков не так оче­видно, что дев­ство вообще обла­дает какой-то цен­но­стью. Не урод­ство ли это — сдер­жи­вать при­род­ный импульс, есте­ствен­ное, надо ска­зать, стрем­ле­ние к про­дол­же­нию рода и к нор­маль­ной потреб­но­сти в телес­ных радо­стях? Кто возь­мёт на себя власть отби­рать при­род­ное право чело­века на радость тела? И если эта радость есте­ственна, то про­ти­во­есте­ственно-то как раз хра­не­ние дев­ства, оно — извра­ще­ние, задержка раз­ви­тия, болезнь, зараза на теле чело­ве­че­ства. Разве Хри­стос заве­щал хра­не­ние дев­ства? Не сказал ли Апо­стол: отно­си­тельно дев­ства я не имею пове­ле­ния Гос­подня (1Кор.7:25)? И не есть ли вся эта про­по­ведь воз­дер­жа­ния, раз­вёр­ну­тая мона­ше­ским хри­сти­ан­ством, пре­ступ­ле­нием перед чело­ве­че­ством, и не в нём ли при­чина раз­ного рода неду­гов семьи, несча­стий — не от этой ли ско­ван­но­сти, зажа­то­сти, страха перед телес­ным обще­нием? — Вот как можно поста­вить вопрос, и так его в своё время ставил В. В. Роза­нов! Васи­лий Васи­лье­вич мучился этой темой в начале XX века и чаял избав­ле­ния от заси­лья мона­ше­ского “бес­се­мен­ного” типа свя­то­сти ради иного рели­ги­оз­ного идеала — пло­до­ви­то­сти, семей­но­сти, сол­неч­ной рели­гии пола. Сейчас начало XXI века: народ рас­кре­по­стился, мона­стыри опу­стели, хри­сти­ан­ство не имеет преж­него вли­я­ния, и тем не менее — рож­да­е­мость падает, семьи раз­ва­ли­ва­ются; без цело­муд­рия Европа выми­рает быст­рее.

Есть, правда, вари­ант при­ми­ре­ния, пред­ло­жен­ный извест­ным немец­ким дев­ствен­ни­ком И. Кантом: хра­нить цело­муд­рие — полезно: “цело­муд­рен­ность (pudicitia) — само­при­нуж­де­ние, скры­ва­ю­щее страсть, — всё же как иллю­зия очень полезна, дабы сохра­нить между тем и другим полом извест­ное рас­сто­я­ние, необ­хо­ди­мое для того, чтобы не сде­лать один пол про­стым ору­дием насла­жде­ния дру­гого. — Вообще всё, что назы­вают бла­го­при­ли­чием(decorum), именно таково, а именно есть не более как кра­си­вая види­мость”8. Цело­муд­рие — доб­ро­де­тель обще­ствен­ная, и появи­лась она в опре­де­лён­ный момент раз­ви­тия чело­ве­че­ства как необ­хо­ди­мое усло­вие ком­форт­ного сосу­ще­ство­ва­ния людей. Но для чита­теля-хри­сти­а­нина оче­видно, что эта реплика запе­чат­лела смену иде­а­лов: мера, в кото­рую рос чело­век, назы­ва­лась свя­то­стью, то есть орга­ни­че­ской, бытий­ной про­ни­зан­но­стью Боже­ствен­ными энер­ги­ями; когда хри­сти­ане рав­ня­лись на образ свя­того, доб­ро­де­тели были насто­я­щими и живыми, а про­те­стан­тизм и раци­о­на­лизм поста­вили на место чело­века свя­того чело­века при­лич­ного. Но подой­дут и спро­сят: неужели это плохо — быть при­лич­ным чело­ве­ком? Нет, это нор­маль­ная и необ­хо­ди­мая сту­пень нрав­ствен­ного раз­ви­тия чело­века, но мы при­званы к боль­шему, к луч­шему, и разве мы можем назвать пре­по­доб­ного Сера­фима или пре­по­доб­ного Сергия при­лич­ными людьми? Христа мы можем назвать при­лич­ным чело­ве­ком? Они святы, их лики исто­чают свет, свет живого добра, а не его ими­та­ции. Можно ска­зать, что Кант — это эти­че­ский номи­на­лист: для него цело­муд­рие — только имя, для хри­сти­ан­ских же писа­те­лей-аске­тов был харак­те­рен эти­че­ский реа­лизм: цело­муд­рие есть реаль­ное при­об­ще­ние к свя­то­сти и под­лин­ной чистоте. Ведь если цело­муд­рие — только имя, кра­си­вая види­мость, иллю­зия, не име­ю­щая под собой ровным счётом ничего, то и хра­не­ние дев­ства есть только вид кокет­ли­вой игры в доб­ро­де­тель — что ж и дер­жаться за такой фантик? Тогда и отно­ше­ние к цело­муд­рию и к свя­то­сти дев­ства ста­но­вится иным: “Жен­щины, свя­щен­ники и евреи обычно не напи­ва­ются9, по край­ней мере тща­тельно избе­гают пока­зы­ваться в таком виде, так как в граж­дан­ском отно­ше­нии они слабы и им необ­хо­дима сдер­жан­ность (а для этого, без­условно, нужна трез­вость). В самом деле, их внеш­нее досто­ин­ство поко­ится только на вере других в их цело­муд­рие, набож­ность и обособ­лен­ные законы”10.

Кант, правда, уточ­няет, что “для нас должна быть дорога даже види­мость добра в другом чело­веке, ибо из этой игры при­твор­ства, быть может, неза­слу­женно снис­ки­ва­ю­щей ува­же­ние, в конце концов может полу­читься нечто серьёз­ное”11. Только ведь иллю­зии не греют, да и сам кенигсберг­ский старец гово­рил, что 100 тале­ров в моём вооб­ра­же­нии ещё не есть 100 тале­ров в моём кар­мане, потому-то образ цело­муд­рен­ного чело­века, рож­дён­ный дого­вор­ной мора­лью, бла­го­по­лучно раз­ва­лился под уда­рами пси­хо­ана­лиза. “То, что бле­стело в XIX веке, — писал Юнг, — конечно, не всегда было золо­том, это каса­ется в равной мере и рели­гии. Фрейд был вели­ким раз­ру­ши­те­лем, но наступ­ле­ние нового века предо­ста­вило столько воз­мож­но­стей для ломки, что для этого было недо­ста­точно даже Ницше. Фрейду оста­лось ещё недо­ло­ман­ное, чем он занялся осно­ва­тельно. Про­бу­див цели­тель­ное недо­ве­рие, он тем самым кос­вен­ным обра­зом под­толк­нул к обостре­нию чув­ства под­лин­ных цен­но­стей. Грёзы о бла­го­род­ном чело­веке, вла­дев­шие голо­вами пуб­лики с тех пор, как она пере­стала вос­при­ни­мать догмат о пер­во­род­ном грехе, раз­ве­я­лись в опре­де­лён­ной сте­пени под воз­дей­ствием идей Фрейда”12.

Итак, чело­век при­лич­ный рас­сы­пался, и те, кто видел в нём предел чело­ве­че­ской свя­то­сти, бро­си­лись клеить раз­би­тый идол и ругать раз­ру­ши­теля. А может быть, всё это попу­щено Про­мыс­лом, чтобы люди стали искать под­лин­ного добра и при­зрак вод обра­тился в озеро (см. Ис.35:7)? Что же мы должны такого важ­ного узнать о дев­стве? Прежде всего то, что ценить его при­ду­мали не хри­сти­ане.

Пустой мир

Дохри­сти­ан­ский мир чётко раз­ли­чал дев­ство есте­ствен­ное и дев­ство мисти­че­ское. Первое нам очень понятно: девушка должна хра­нить себя до брака. Но — почему? Исто­рики чаще всего дают объ­яс­не­ние в ключе пра­во­вых и иму­ще­ствен­ных отно­ше­ний. Хозяин, то есть муж, должен быть уверен, что пер­ве­нец, кото­рому перей­дёт всё, будет его сыном. Поэтому неве­ста должна быть дев­ствен­ни­цей по опре­де­ле­нию. Само наше древ­нее слово “неве­ста”, кото­рое часто рас­шиф­ро­вы­вают как “незна­е­мая”, “непо­знан­ная”, — нам под­сказка. Когда в древ­но­сти за неве­сту вно­сился выкуп, поку­па­лось именно дев­ство, за него шёл торг. В одной из своих сва­деб­ных песен Катулл пере­даёт слова роди­те­лей, уко­ря­ю­щих свою дочь-неве­сту:

Дев­ствен­ность вся ли твоя? В ней есть и роди­те­лей доля:
Третья часть от отца, и также у матери третья,
Третья лишь часть у тебя! Так против двоих не упор­ствуй,
Коль над тобою права с при­да­ным отдали зятю.
(Катулл 62, 60–65)

На дев­ствен­ность заяв­ля­ются права, как на недви­жи­мость, и есть соблазн счи­тать, что к этому юри­ди­че­скому моменту всё и сво­ди­лось. Но дев­ствен­ность — это ещё и кра­сиво, а в древ­но­сти кра­соту умели ценить не хуже нашего. У прис­но­па­мят­ного Катулла, кото­рому нико­гда не ста­вили в вину излиш­нюю цело­муд­рен­ность стихов, тем не менее есть такие строки:

Но лишь завя­нет цветок, под­ре­зан­ный тонень­ким ногтем,
Юношам он уж не люб, и девуш­кам боле не люб он.
Девушка так же: доколь не тро­нута, все её любят.
Но лишь невин­но­сти цвет осквер­нён­ное тело утра­тит,
Юношей больше она не влечёт, не мила и подру­гам.
(Катулл 62, 43–45)

Заме­тим два момента: поэт-языч­ник гово­рит о кра­соте дев­ства как об оче­вид­ном факте, не объ­яс­няя как умный чело­век, почему дев­ство счи­тают пре­крас­ным. Второе: тело, утра­тив­шее дев­ство — осквер­нено, пору­гано, спро­фа­ни­ро­вано. То есть кра­сота дев­ства сакральна, свя­щенна. А это уже язык не пра­во­вой, а рели­ги­оз­ный. Здесь есте­ствен­ное дев­ство сов­па­дает с дев­ством мисти­че­ским, и мне кажется, что соблю­де­ние дев­ства до брака не столько было свя­зано с тре­бо­ва­ни­ями права, сколько несло в себе глу­бин­ную инту­и­цию дев­ства как хра­не­ния силы любви, твор­че­ской силы, а значит — силы мисти­че­ской, кото­рая была необ­хо­дима для сози­да­ния семьи и рода, счи­та­лась исчер­па­е­мой, а потому нуж­да­лась в обе­реге.

Жрицы Весты были дев­ствен­ни­цами. Веста — древ­няя рим­ская богиня домаш­него очага, богиня земли, богиня-дева. Хра­не­ние семьи и бла­го­по­лу­чия рим­ского госу­дар­ства пору­ча­лось девам. Весталки поль­зо­ва­лись глу­бо­ким ува­же­нием у римлян, о чём сви­де­тель­ствуют их необыч­ные при­ви­ле­гии: куда бы ни шла весталка, её всегда сопро­вож­дал ликтор, рас­чи­щав­ший ей путь, если она высту­пала сви­де­те­лем, с неё не тре­бо­вали клятвы, если ей слу­чайно встре­чался пре­ступ­ник, ведо­мый на казнь, ему остав­ля­лась жизнь, весталки имели право быть погре­бён­ными в черте города. Внешне весталки похо­дили на мона­хинь: их посвя­щали через постриг, они носили особое аске­ти­че­ское оде­я­ние. Однако свя­тость весталки напря­мую свя­зы­ва­лась с её непо­роч­но­стью, и за нару­ше­ние обета дев­ства жрицу могли живой зако­пать в землю13, потому что нару­ше­ние дев­ства сулило несча­стья рим­ской рес­пуб­лике. Тело весталки почи­та­лось свя­щен­ным, и хотя жрицам поз­во­ля­лось после 30-лет­него слу­же­ния всту­пать в брак, мало кто из них, как писал Плу­тарх, поль­зо­вался этим правом, “да и те, кото­рые сде­лали это, не при­несли себе ника­кой пользы, боль­шин­ство же про­вело оста­ток своих дней в рас­ка­я­нии и унынии, причём навели на других такой рели­ги­оз­ный ужас, что они пред­по­чли до ста­ро­сти, до самой смерти дев­ство супру­же­ству”14. При­рода Весты — огонь, она, бес­те­лес­ная богиня-дева, тре­бо­вала слу­жи­тель­ниц, подоб­ных себе. Но разве слу­чайно, что семью хра­нила дев­ствен­ность? В Греции Весте соот­вет­ство­вала Гестия, покро­ви­тель­ница домаш­него очага. Рели­гия инков знала алькас — “дев­ствен­ниц солнца”, хра­ни­тель­ниц сол­неч­ного огня — они жили в особом храме, и только им поз­во­ля­лось шить одежду для импе­ра­тора и гото­вить для него пищу15.

Подоб­ную связь дев­ства и брака демон­стри­рует и культ Арте­миды. С одной сто­роны, она покро­ви­тель­ница в родах, охра­ни­тель­ница брака, с другой — богиня-дева и защит­ница цело­муд­рия. Девушки перед сва­дьбой жерт­во­вали ей локон в честь Иппо­лита, постра­дав­шего за своё цело­муд­рие16. Герой Еври­пида Иппо­лит, хра­ня­щий дев­ство ради Арте­миды, при­но­сит ей венок с дев­ствен­ного запо­вед­ного луга, кото­рого не касался серп, на кото­ром не пасли коз17. Иппо­лит живёт, как монах: он не ест “ничто дышав­шее”, изу­чает про­ро­че­ские книги, участ­вует в мисте­риях18. Рели­гия Митры тоже знала свое­об­раз­ное мона­ше­ство, причём и жен­ское, и муж­ское.

Есть ещё и другой аспект: дев­ство как усло­вие при­об­ще­ния к муд­ро­сти и знанию. Дев­ствен­ни­цей (παρθένος) была весьма почи­та­е­мая в Греции сово­окая Афина, богиня муд­ро­сти, покро­ви­тель­ница твор­че­ства и дари­тель­ница кра­соты. В храме Афины было поме­ще­ние, где пря­лась одежда для её статуи — эту работу дове­ряли только деви­цам. Зна­ме­ни­тая про­ро­чица Кум­ская сивилла была дев­ствен­ни­цей. В древ­ней Индии как только юноша всту­пал в воз­раст уче­ника и отда­вался на вос­пи­та­ние брах­ману, он непре­менно должен был давать обет цело­муд­рия, потому что счи­та­лось, что чело­век, утра­тив­ший дев­ство, уже теряет спо­соб­ность вына­ши­вать знание и созре­вать духовно19. Обу­че­ние пре­кра­ща­лось тут же, как только узна­вали о нару­ше­нии обета цело­муд­рия. Воз­дер­жа­нию от обще­ния с жёнами ради сохра­не­ния муд­ро­сти учили Пифа­гор и Эмпе­докл20.

В любом случае, дев­ствен­ное всегда счи­та­лось лучшим, потому рели­гии, знав­шие чело­ве­че­ские жерт­во­при­но­ше­ния, отда­вали пред­по­чте­ние нетро­ну­тым моло­дым людям: майя при­но­сили в жертву кра­си­вых дев­ствен­ниц для уми­ло­стив­ле­ния богов дождя; инки в конце года зака­пы­вали живьём в землю около 500 дев­ствен­ных юношей и деву­шек.

Исто­рия рели­гии знает мно­же­ство при­ме­ров просто магии дев­ства. У гер­ман­цев были девы-про­ри­ца­тель­ницы, уха­жи­вав­шие за род­ни­ками и про­ри­цав­шие по воде; геро­иня эпоса Нибе­лун­гов Брюн­хильд (Брун­гильда) обла­дала неисто­вой силой, кото­рая напря­мую свя­зы­ва­лась с её дев­ствен­но­стью: она теряет эту силу с утра­той дев­ства21. В Бело­рус­сии в период без­до­ж­дия именно девица шла к колодцу с кув­ши­ном, бро­сала его туда и шеп­тала закли­на­ния. Для многих тра­ди­ций, напри­мер для Древ­него Египта, было харак­терно отно­ше­ние к детям как к про­ро­кам: дети чисты и непо­рочны, они ближе к небу и чётче слышат его волю. Надо ска­зать, что маги­че­ское вос­при­я­тие дев­ства — самая живу­чая из при­ве­дён­ных инту­и­ций. Ковар­ный злодей или вампир ничего не могут сде­лать дев­ствен­нице и ждут, зата­ясь, смены её ста­туса — это один из моти­вов аме­ри­кан­ских филь­мов ужасов. Без­брач­ные рыцари-джедаи в “Звёзд­ных войнах” — тоже пример совре­мен­ных пред­став­ле­ний о магии дев­ства. Любо­пытно, что все под­линно кос­ми­че­ские беды в этом фильме начи­на­ются, когда глав­ный пер­со­наж рыцарь-джедай Энекин Скай­у­окер нару­шает обет цело­муд­рия.

Здесь сле­дует оста­но­виться и сде­лать две ого­ворки. Первое. После всего выше­пе­ре­чис­лен­ного есть соблазн думать, что хри­сти­ан­ство соб­ственно ничего ори­ги­наль­ного и не пред­ло­жило, а просто заим­ство­вало уже извест­ную форму рели­ги­оз­ной жизни, кото­рую нарекли мона­ше­ством. В век пост­мо­дерна есте­ственно гово­рить о бес­ко­неч­ном цити­ро­ва­нии и смерти автора, да и чита­теля вместе с ним, но тут, мне кажется, всё проще. Кант пока­зал нам, что наш рас­су­док рабо­тает только в пре­де­лах 12 кате­го­рий, и даже гении не могут вырваться за пре­делы этой позна­ва­тель­ной сетки, кото­рую мы как бы набра­сы­ваем на мир в акте позна­ния и вынуж­дены тво­рить в её гра­ни­цах хотя бы потому, чтобы быть поня­тыми. И эти пре­делы разума не только не мешают ори­ги­наль­но­сти, но скорее помо­гают её рож­де­нию. Рели­ги­оз­ные архе­типы так же уни­вер­сальны. Любая более-менее раз­ви­тая рели­ги­оз­ная тра­ди­ция непре­менно при­хо­дит к хра­мо­вому бого­слу­же­нию, риту­алу, инсти­туту свя­щен­ства, мона­ше­ству — всё это уни­вер­саль­ные формы, кото­рые запол­ня­ются порой совер­шенно разным мате­ри­а­лом. Наше хри­сти­ан­ское миро­ощу­ще­ние под­ска­зы­вает нам, что эта сетка рели­ги­оз­ных архе­ти­пов есть след­ствие единой очень древ­ней пер­во­ре­ли­гии Эдема, из кото­рого все мы ведём своё про­ис­хож­де­ние, и хри­сти­а­нин может и даже должен учиться вылу­щи­вать из самых диких веро­ва­ний и обря­дов пред­чув­ствия под­лин­ного откро­ве­ния, в пол­ноте рас­кры­тые в хри­сти­ан­стве.

Второе. Дев­ство язы­че­ского мира — это иное дев­ство. В том мире царила магия и неосо­зна­ва­е­мые пред­чув­ствия истины о чело­веке. Язы­че­ский мир утопал в раз­врате, и к дев­ству отно­си­лись скорее маги­че­ски. Те же весталки, по сви­де­тель­ству многих антич­ных исто­ри­ков, поз­во­ляли себе участ­во­вать в самых отвра­ти­тель­ных уве­се­ле­ниях — глав­ное, чтобы сохра­ня­лось телес­ное дев­ство. Бла­жен­ный Авгу­стин с омер­зе­нием пишет о galli — слу­жи­те­лях Вели­кой Матери, оско­пив­ших себя в её честь (О граде Божием VII 24–25)22, и это отвра­ще­ние раз­де­ляют с ним и язы­че­ские авторы23. О вели­ком Вер­ги­лии Све­то­ний писал: “Уме­рен­ный в пище и вине, он питал любовь к маль­чи­кам <…> В осталь­ном он был всю жизнь так чист и мыслью и речью, что в Неа­поле его обычно назы­вали Пар­фе­нием (дев­ствен­ни­ком)”24. Срав­ни­вая язы­че­скую дев­ствен­ность с хри­сти­ан­ским иде­а­лом, сле­дует отме­тить, что свя­зы­вает эти явле­ния только оди­на­ко­вое имя.

Упо­мя­нув Вер­ги­лия, нельзя не под­черк­нуть тот факт, что неза­долго до рож­де­ства Хри­стова слово “дев­ство” стали при­ме­нять отно­си­тельно мужчин. Ведь дев­ство — это исклю­чи­тельно жен­ское свой­ство и доб­ро­де­тель, и вот Вер­ги­лия назы­вают дев­ствен­ни­ком, в романе Ахилла Татия (II век) “Лев­киппа и Кли­то­фонт” глав­ный герой неод­но­кратно назы­вает себя дев­ствен­ни­ком, дока­зы­вая свою вер­ность люби­мой (V 20; VI 16; VIII 5), посто­янно делая ого­ворку: “я сохра­нил до сих пор свою дев­ствен­ность, если такое поня­тие уместно в отно­ше­нии муж­чины”25. Всё это было необычно, потому что четыре клас­си­че­ские доб­ро­де­тели антич­ного мира — бла­го­ра­зу­мие, спра­вед­ли­вость, муже­ство и уме­рен­ность — были доб­ро­де­те­лями исклю­чи­тельно муж­скими, по край­ней мере три первые были для жен­щины недо­ступны, она как бы выпа­дала из этики, и ей оста­ва­лась только уме­рен­ность, кото­рую часто отож­деств­ляли с цело­муд­рием. И тут такой стран­ный обмен доб­ро­де­те­лями. А уже в среде хри­стиан, счи­тав­ших жен­щину таким же обра­зом Божиим, как и муж­чина, спо­соб­ной к стя­жа­нию бла­го­дат­ных даров и обо­же­нию, дев­ствен­ники не сты­ди­лись носить нари­ца­ние жен­ского про­ис­хож­де­ния.

Однако наш обзор будет непол­ным без обра­ще­ния к вет­хо­за­вет­ной церкви. Здесь усмат­ри­ва­ются моменты и уни­вер­саль­ные, и спе­ци­фи­че­ские. Всякий раз, когда Бог выхо­дил навстречу людям, или люди при­сту­пали к свя­тыне, появ­ля­лось тре­бо­ва­ние: не при­ка­сай­тесь к женам (Исх.19:15; ср. 1Цар.21:4). Бли­зость к Богу тре­бо­вала от чело­века особой свя­то­сти, осо­бого состо­я­ния. Это момент уни­вер­саль­ный. Среди иудеев нахо­ди­лись люди, кото­рые соблю­дали это состо­я­ние дли­тель­ное время, а иногда и всю жизнь, и в 6‑й главе книги Левит опи­саны пра­вила обета назо­рей­ства. Но это были всё же вре­мен­ные обеты, что объ­яс­ня­ется особой цен­но­стью семьи и рода. Иудеи ждали рож­де­ния мессии, им мог ока­заться любой ново­рож­ден­ный маль­чик, и любая девочка могла стать его мате­рью. Семь смерт­ных грехов для иудея начи­на­ются так: чело­век, у кото­рого нет жены или есть жена, но нет детей. Такие — уби­вают свой народ и нару­шают первую мицву — “пло­ди­тесь и раз­мно­жай­тесь”. Поэтому каждый иудей по дости­же­нии 18 лет обязан был всту­пить в брак. Бла­жен­ный Иеро­ним очень точно объ­яс­няет такую рас­ста­новку цен­ност­ных при­о­ри­те­тов: “Тогда мир был пуст и, за исклю­че­нием про­об­ра­зов, всё бла­го­сло­ве­ние заклю­ча­лось в детях”26. И хотя бла­жен­ный Иеро­ним ука­зы­вает на изредка появ­ляв­ши­еся в Ветхом Завете фигуры дев­ствен­ни­ков (Илия, Елисей, Иере­мия, Даниил), всё же уко­ре­не­ние и осмыс­ле­ние этого состо­я­ния стало воз­мож­ным только после явле­ния Пер­во­дев­ствен­ника Христа.

Дев­ствен­ный Логос

Свя­ти­тель Зла­то­уст свою “Книгу о дев­стве” начи­нает сло­вами “кра­соту дев­ства иудеи пре­зи­рают, и это нисколько не уди­ви­тельно, если они не почтили Самого Христа, родив­ше­гося от Девы”27. Однако спра­вед­ли­во­сти ради надо ска­зать, что в фило­соф­ский и бого­слов­ский обиход слово дев­ство ввёл именно иудей — пла­то­ник Филон Алек­сан­дрий­ский (I век). Про­дол­жая фило­со­фию эроса Пла­тона и пыта­ясь сов­ме­стить её с биб­лей­ским Откро­ве­нием, Филон учил о небес­ном эросе как источ­нике всякой доб­ро­де­тели. Эрос есть стрем­ле­ние и любовь к доб­ро­де­тели; эрос позна­ния как дар Божий есть сила, побуж­да­ю­щая к позна­нию. “Обще­ние между Богом и чело­ве­ком на высших сту­пе­нях обо­зна­ча­ется Фило­ном именем дев­ствен­ной харизмы, дара (τὸν παρθένον χάριτα), — пишет И. И. Адамов, — здесь име­ется в виду сту­пень самого тес­ного обще­ния с Богом, когда между Богом и душой не оста­ётся ничего сред­него”28. Вни­ма­тель­ный и бла­го­дар­ный чита­тель Филона свя­ти­тель Амвро­сий Медио­лан­ский гово­рил уже о Дев­ствен­ном Логосе (παρθενικός λόγος), кото­рого отож­деств­лял с лицом Спа­си­теля. “Душа насла­жда­ется радо­стью и весе­лием, когда имеет παρθενικός λόγος дев­ствен­ный Логос, потому что за неё постра­дал и был распят Хри­стос, Кото­рый и есть παρθενικός λόγος дев­ствен­ный Логос. Обла­да­ние этим Лого­сом также, оче­видно, имеет место на высших сту­пе­нях, потому что оно харак­те­ри­зу­ется радо­стью, а лише­ние Логоса сопро­вож­да­ется печа­лью и пока­я­нием: душа, в кото­рой по при­чине её невоз­дер­жа­ния умерло слово Божие, или παρθενικός λόγος, впа­дает в жалость”29.

Это даже выгля­дит как-то необычно — “дев­ствен­ный логос”: “логос” — пре­дельно духов­ный термин, очи­щен­ный от всякой при­меси телес­ного, и “дев­ство” — термин, взятый из обла­сти физио­ло­гии, обо­зна­ча­ю­щий, конечно же, особую чистоту и свя­тость, но — свя­тость тела, — само соче­та­ние “свя­тость тела” для антич­ного фило­софа было таким же оксю­мо­ро­ном, как “огнен­ный снег”. Плотин, пом­нится, вообще сты­дился, что у него есть тело. Но —Слово стало плотью (Ин.1:14) — а значит, не просто освя­тило телес­ность, но и оправ­дало тело, пока­зало, что свя­тость есть нор­маль­ное и един­ственно есте­ствен­ное для тела состо­я­ние. Потому только в хри­сти­ан­стве стало воз­мож­ным гово­рить о под­лин­ной свя­то­сти чело­века, не нуж­да­ю­ще­гося для дости­же­ния обо­же­ния в избав­ле­нии от тела, и дев­ство стало сино­ни­мом совер­шен­ства оправ­дан­ного и обо­жен­ного чело­века. Поэтому, как писал свя­щен­но­му­че­ник Мефо­дий Патар­ский, “пер­во­свя­щен­нику, пер­во­про­року и пер­во­ан­гелу над­ле­жало назваться и пер­во­дев­ствен­ни­ком. В древ­но­сти чело­век ещё не был совер­шен­ным и потому ещё не был в состо­я­нии вме­стить совер­шен­ство — дев­ство. Он, сотво­рён­ный по образу Божию, ещё имел нужду в том, чтобы быть по подо­бию Божию <…> Для того Он, будучи Богом, и бла­го­во­лил облечься в чело­ве­че­скую плоть, чтобы и мы, взирая как бы на кар­тине на Боже­ствен­ный образ жизни Его, могли под­ра­жать начер­тав­шему её” (Пир I 4)30. Тайна дев­ства, только пред­чув­ству­е­мая в дохри­сти­ан­ском мире, была явлена в Бого­че­ло­веке, когда Хри­стос родился от Девы и избрал образ жизни дев­ствен­ника. Свя­щен­но­му­че­ник Мефо­дий срав­ни­вает Спа­си­теля с Худож­ни­ком, начер­тав­шим для людей образ дев­ствен­ной жизни. Пол­нота бого­об­ще­ния, даро­ван­ная во Христе, та бли­зость к Богу, кото­рую мы в Нём полу­чили, тре­бует от чело­века особой, чрез­вы­чай­ной свя­то­сти, и если Гос­подь, явля­ясь Изра­илю на Синае через образы огня, дыма, зем­ле­тря­се­ния, то есть опо­сре­до­ванно, запо­ве­до­вал людям воз­дер­жи­ваться от плот­ского обще­ния, то какой же свя­то­сти тре­бует от нас дар быть еди­но­кров­ными и еди­но­те­лес­ными Христу? Люди быстро при­вы­кают ко всему и легко утра­чи­вают спо­соб­ность удив­ляться, но если заду­маться над довольно про­стым и оче­вид­ным для всех фактом: в городе Полоцке почи­та­ются мощи пре­по­доб­ной Евфро­си­нии — то есть святым счи­та­ется тело (!) мёрт­вой (!) жен­щины (!). Для мира антич­но­сти это безу­мие! Для иудеев — соблазн, а для нас, при­зван­ных — Божия сила и Божия пре­муд­рость (ср. 1Кор.1:24).

Клас­си­че­ским тек­стом по теме дев­ства явля­ется Мф.19:11–12: не все вме­щают слово сие, но кому дано, ибо есть скопцы, кото­рые из чрева матер­него роди­лись так; и есть скопцы, кото­рые оскоп­лены от людей; и есть скопцы, кото­рые сде­лали сами себя скоп­цами для Цар­ства Небес­ного. Кто может вме­стить, да вме­стит. Здесь дев­ствен­ники названы скоп­цами не в бук­валь­ном смысле, а образно. Их скоп­че­ство имеет смысл только ради Цар­ствия Небес­ного. Но Гос­подь отме­чает, что поне­сти этот подвиг в состо­я­нии лишь те, кому дано. “Но если это зави­сит от воли, — раз­мыш­ляет Зла­то­уст, — то спро­сит кто-либо: для чего он вна­чале сказал: не вси вме­щают, но имже дано есть? Для того чтобы ты с одной сто­роны познал, как велик подвиг, с другой — не пред­став­лял его для себя необ­хо­ди­мым. Дано тем, кото­рые хотят”31. В 7‑й главе Посла­ния к Корин­фя­нам апо­стол Павел также отме­чает, что отно­си­тельно дев­ства он не имеет пове­ле­ния Гос­подня, но даёт совет как полу­чив­ший от Гос­пода милость быть Ему верным (1Кор.7:25). Прежде всего отме­тим, что дев­ство — это не пове­ле­ние Божие, а совет; подвиг дев­ства — путь не для всех. “Отчего же Апо­стол не имеет пове­ле­ния Гос­под­него о дев­стве? — вопро­шает бла­жен­ный Иеро­ним, — оттого, что при­но­си­мое без при­нуж­де­ния заслу­жи­вает боль­шую награду”32. Другой момент: дев­ство есть милость быть верным Богу. Вер­ность Богу в дев­стве озна­чает полную отдачу Богу, и потому — дев­ство выше брака: неза­муж­няя забо­тится о Гос­под­нем, как уго­дить Гос­поду, чтобы быть святою и телом и духом; а замуж­няя забо­тится о мир­ском, как уго­дить мужу (1Кор 7:34). Иными сло­вами, дев­ство есть особое хариз­ма­ти­че­ское слу­же­ние, особая миссия. И вот апо­стол Павел видит эту миссию в двой­ном сви­де­тель­стве дев­ства: сви­де­тель­стве Креста и Вос­кре­се­ния, так что святых подвиж­ни­ков цело­муд­рия назы­вают пре­по­доб­ными — они упо­доб­ля­ются в своей чистоте Пер­во­дев­ствен­нику Христу, сви­де­тель­ствуя своей жизнью и свя­то­стью реаль­ность жизни буду­щего века ещё в этой жизни.

Бог рисует белым

Подвиг дев­ства — в сви­де­тель­стве Креста и Вос­кре­се­ния. Это звучит кра­сиво, но — фраза-то довольно туман­ная. Во-первых, насколько пра­ви­лен такой союз слов — “подвиг дев­ства”: ведь подвиг есть нечто актив­ное, дина­мич­ное, энер­гий­ное, а дев­ство есть состо­я­ние скорее пас­сив­ное, охра­ни­тель­ное? К тому же дев­ство — состо­я­ние, при­су­щее чело­веку от рож­де­ния, его не надо искать, за него не надо бороться, оно дано, надо только беречь, отсюда — не сво­дится ли весь подвиг лишь к выпол­не­нию функ­ции сто­рожа, к несе­нию кара­ула над своей невин­но­стью?

Это рас­про­стра­нён­ная ошибка — видеть в дев­стве и вообще в цело­муд­рен­ной жизни лишь аскезу, то есть нега­тив­ный пас­сивно-охра­ни­тель­ный духов­ный труд или подав­ле­ние страст­ных импуль­сов. Кроме того, при­нято счи­тать, что такое подав­ле­ние при­во­дит к нев­ро­зам, и это дей­стви­тельно факт, от кото­рого не отмах­нуться. Однако если мы обра­тимся к тек­стам писа­те­лей-аске­тов, то увидим, что подвиг дев­ства серд­це­ви­ной своей имеет не про­стое воз­дер­жа­ние и само­огра­ни­че­ние, без кото­рых он, конечно же, невоз­мо­жен, но они лишь оформ­ляют этот труд, делают его воз­мож­ным. “Цело­муд­рие, — пишет пре­по­доб­ный Иоанн Кас­сиан, — сохра­ня­ется не посо­бием стро­го­сти (воз­дер­жа­ния), как вы дума­ете, а любо­вию к нему и удо­воль­ствием от соб­ствен­ной чистоты”33. Душа должна “всю силу любви от плот­ских пред­ме­тов обра­тить к созер­ца­нию умствен­ной и неве­ще­ствен­ной кра­соты”34, — гово­рит свя­ти­тель Гри­го­рий. “Совер­шен­ная душа есть та, — учит пре­по­доб­ный Максим Испо­вед­ник, — коея страст­ная сила вся совер­шенно устрем­лена к Богу”35.

Эта истина уни­вер­сальна; иногда её име­нуют прин­ци­пом суб­ли­ма­ции, то есть пере­ори­ен­та­ции силы любви, эроса к Источ­нику любви, кра­соты и свя­то­сти. Ещё Платон дока­зы­вал, что похоть обуз­ды­ва­ется не только зако­нами, то есть огра­ни­че­нием и подав­ле­нием, но луч­шими вожде­ле­ни­ями (Госу­дар­ство IX 571 b)36, и весь его диалог “Пир” посвя­щён вос­пи­та­нию эроса в любви к под­линно пре­крас­ному ради реаль­ного при­об­ще­ния к нему. И про­зре­ния Отцов — это не просто заим­ство­ва­ния у пред­ше­ствен­ни­ков, а уни­вер­саль­ная обще­че­ло­ве­че­ская инту­и­ция, есте­ственно при­су­щая каж­дому чело­веку как носи­телю образа Божия. Мотивы вос­пи­та­ния эроса мы найдём и в индий­ской мистике, и в учении суфиев37. Отли­чие хри­сти­ан­ского миро­ощу­ще­ния состоит в том, что мы знаем, что под­линно пре­крас­ное, в любви к кото­рому растёт чело­век, есть не без­ли­кая, хотя и могу­ще­ствен­ная сила, как это было у Пла­тона или инду­сов, а Бог Чело­ве­ко­лю­бец, воз­лю­бив­ший меня и пре­дав­ший Себя за меня (см. Гал.2:20). Прин­цип вос­пи­та­ния эроса просто и доступно сфор­му­ли­ро­ван апо­сто­лом Павлом: посту­пайте по духу, и вы не будете испол­нять вожде­ле­ний плоти (Гал.5:16) — важно не только обуз­ды­вать и подав­лять вожде­ле­ния, но и жить, то есть активно дей­ство­вать и сози­дать себя в духе. Если нет труда по вос­пи­та­нию эроса, а есть лишь подав­ле­ние и огра­ни­че­ние, тогда дей­стви­тельно начи­на­ется болезнь, то самое состо­я­ние нев­роза, кото­рого настой­чиво ищут все­ве­ду­щие и вез­де­су­щие пси­хо­логи.

Подвиж­ник-дев­ствен­ник — это не просто пуг­ли­вый сторож, но чело­век, про­жи­ва­ю­щий жизнь в её под­лин­ной пол­ноте, ибо дал нам Бог духа не боязни, но силы и любви и цело­муд­рия (2Тим 1:7). “Доб­ро­де­тель, — разъ­яс­няет Честер­тон, — не отсут­ствие порока и не бег­ство от нрав­ствен­ных опас­но­стей; она жива и непо­вто­рима, как боль или силь­ный запах. Милость — не в том, чтобы не мстить или не нака­зы­вать, она кон­кретна и ярка, словно солнце; вы либо знаете её, либо нет. Цело­муд­рие — не воз­дер­жа­ние от рас­пут­ства; оно пла­ме­неет, как Жанна д’Арк. Бог рисует раз­ными крас­ками, но рису­нок Его осо­бенно ярок (я бы сказал — осо­бенно дерзок), когда Он рисует белым”38.

Таким обра­зом, подвиг дев­ства имеет две сто­роны — отри­ца­тель­ную и поло­жи­тель­ную — воз­дер­жа­ние и вос­пи­та­ние силы любви, — и непре­менно должен про­хо­дить по этим двум линиям, на пере­се­че­нии кото­рых, как на кресте, подвиж­ник несёт свой труд. Путь дев­ства есть путь само­умерщ­вле­ния и рас­пя­тия. “Необ­хо­димо вме­ша­тель­ство смерти, — пишет Х. Янна­рас, — для того, чтобы смерт­ное погло­щено было жизнью (2Кор.5:4). Именно на эту смерть доб­ро­вольно отва­жи­ва­ются монахи. Они отка­зы­ва­ются от брака — есте­ствен­ного пути само­от­ре­че­ния и любви — и стре­мятся к ипо­ста­зи­ро­ва­нию эроса и плоти по образу Цар­ства Божия. Их цель — обре­сти ипо­стас­ное бытие через послу­ша­ние и аскезу, совер­ша­ю­щи­еся в отре­че­нии от при­роды. Тогда един­ствен­ным источ­ни­ком суще­ство­ва­ния и жизни ста­но­вится любов­ный призыв, обра­щён­ный к чело­веку Богом”39.

Узники любви

Свя­щен­но­му­че­ник Мефо­дий пишет, что дев­ствен­ни­ков сле­дует при­чис­лять к муче­ни­кам, потому что они пере­но­сят телес­ные тяготы “не какое-нибудь крат­кое время, но стра­дая во всю жизнь и не убо­яв­шись под­ви­заться поис­тине олим­пий­ским подви­гом дев­ства”40. В сти­хире святым муче­ни­кам (Октоих на сти­ховне в среду вечера, глас 5) поётся: “Несыт­ною любо­вию души (курсив мой — и. С.) Христа не отвер­го­стеся, святии муче­ницы…”. Дев­ствен­ники выби­рают путь воз­дер­жа­ния по при­чине нена­сы­ти­мой жажды Бога, кото­рая в обыч­ном чело­веке лишь дрем­лет или про­яв­ля­ется в бес­со­зна­тель­ном стрем­ле­нии ко всему пре­крас­ному и доб­рому.

«Кто дости­гает любви, — пишет пре­по­доб­ный Мака­рий Еги­пет­ский, — тот дела­ется уже узни­ком и плен­ни­ком бла­го­дати. А кто почти (παρὰ μικρὸν) при­бли­зится к мере любви, но не достиг­нет ещё того, чтобы стать узни­ком любви, тот нахо­дится ещё под стра­хом, ему угро­жают брань и паде­ние; и если не упро­чится он, то низ­ла­гает его сатана. Именно так иные вве­дены были в заблуж­де­ние. Поскольку была в них бла­го­дать, они поду­мали, что достигли совер­шен­ства, и ска­зали: “Довольно с нас, более не имеем нужды”. Гос­подь бес­ко­не­чен и непо­сти­жим, так что хри­сти­ане не смеют ска­зать: “Мы постигли”, — но сми­ря­ются день и ночь, взыс­куя Бога»41. “Чей ум при­леп­лен к Богу любо­вью, — гово­рит пре­по­доб­ный Максим Испо­вед­ник, — тот небре­жёт ни о чём види­мом, ни о самом теле своём, как бы оно было ему чужое”42.

Писа­тели-аскеты искали тож­де­ствен­ный опыт любви у героев Свя­щен­ной исто­рии. Свя­ти­тель Гри­го­рий Нис­ский, очень при­стально всмат­ри­вав­шийся в жизнь про­рока Моисея, видит его как при­част­ника того же пути: “Так Моисей бывшею у него устами ко устом бесе­дою с Богом, как сви­де­тель­ствует Писа­ние, при­ве­дён в ещё боль­шее вожде­ле­ние тако­вых лоб­за­ний, и после Бого­яв­ле­ния, как будто не видев­ший ещё Бога, просит уви­деть Жела­е­мого. Так все прочие, в ком глу­боко уко­ре­нена была Боже­ствен­ная любовь, нико­гда не оста­нав­ли­ва­лись в вожде­ле­нии, всё дару­е­мое им свыше к насла­жде­нию жела­е­мым обра­щая в пищу и в под­дер­жа­ние силь­ней­шего вожде­ле­ния”43.

Тот же свя­ти­тель Гри­го­рий Нис­ский в своём трак­тате о дев­стве44 даёт кон­спект учения о дев­стве, выде­ляя глав­ные моменты этого слож­ного подвига: “Итак, вот путь, веду­щий нас к обре­те­нию истинно пре­крас­ного: всё прочее, что влечёт к себе рас­по­ло­же­ние людей, что счи­та­ется пре­крас­ным, а потому удо­ста­и­ва­ется заботы и вни­ма­ния, пре­зи­рать как низкое и крат­ко­вре­мен­ное, и ни на что тако­вое не тра­тить своей жела­тель­ной силы; но и не остав­лять оной в празд­но­сти и непо­движ­но­сти, заклю­чив её в самих себе (курсив мой — и. С.), а очи­стив от при­стра­стия к пред­ме­там низким, воз­во­дить туда, куда не дося­гает чув­ство; так чтобы ни кра­сота неба, ни сияние светил, ни другое что из види­мых красот не при­во­дило нас в удив­ле­ние: но чтобы созер­ца­е­мая во всех сих пред­ме­тах кра­сота руко­во­дила нас к жела­нию той кра­соты, кото­рой славу пове­дают небеса, и веде­ние о кото­рой воз­ве­щает твердь и все тво­ре­ние (Пс.18:2)”45.

Итак, Свя­ти­тель наста­и­вает, что жела­тель­ную силу, силу любить, или эрос, нельзя остав­лять в празд­но­сти или просто подав­лять, но нужно очи­стить и напра­вить к един­ственно достой­ному объ­екту любви — к Богу, Кото­рый и есть источ­ник кра­соты, добра и любви, и Сам есть Любовь, Добро и Кра­сота. И именно этой под­лин­ной кра­со­той Божией уязв­ля­ется подвиж­ник и при­об­ща­ется ей в меру само­очи­ще­ния.

Итак, ста­но­вится понят­ным смысл упраж­не­ния в дев­стве: подвиж­ник, пере­жив­ший опыт откро­ве­ния Боже­ствен­ной кра­соты, берёт на себя двой­ствен­ный подвиг, во-первых, очи­ще­ния, соби­ра­ния и обуз­да­ния своего эроса, во-вторых, пра­виль­ного направ­ле­ния его энер­гии к источ­нику Любви и Кра­соты — Богу — ради тес­ней­шего еди­не­ния с Ним.

Но не совсем ясно, при чём же тут дев­ство? Почему телес­ная невин­ность имеет такую цен­ность среди подвиж­ни­ков, так что даже сам подвиг назван именем дев­ства?

Гни­ю­щие лилии

У свя­ти­теля Гри­го­рия Нис­ского есть такая необыч­ная фраза: “мы нахо­дим полез­ным для более немощ­ных, чтобы они при­бе­гали к дев­ству, как к без­опас­ной какой кре­по­сти, и не вызы­вали против себя иску­ше­ний, нис­ходя к обычаю сей жизни”46. Почему — дев­ство — для немощ­ных? Почему дев­ство — без­опас­ная кре­пость?

Это довольно тонкая тема. И бого­словы, и фило­софы для уяс­не­ния этой про­блемы поль­зо­ва­лись языком обра­зов: если силу любви, эрос упо­доб­ляли вод­ному потоку, то опыт поло­вых отно­ше­ний, осо­бенно первый опыт, срав­ни­вали с руслом, кото­рое про­ла­гает поток. Очень сложно выров­нять вектор тече­ния, про­ло­жен­ный пото­ком по при­выч­ному руслу, или дать потоку другое направ­ле­ние. Пре­по­доб­ный Ефрем Сирин, рас­суж­дая о дев­стве, упо­треб­ляет такой жуткий образ: “Аще навык­нет зверь плоть ясти, лютей­ший сотво­рится на ста­рость”47. Как мед­ведь, отве­дав­ший чело­ве­че­ского мяса, уже не может есть ничего дру­гого, так и чело­век, утра­тив­ший дев­ство, с первым поло­вым опытом при­об­ре­тает навык, кото­рый тре­бует реа­ли­за­ции эроса уже только при­выч­ным обра­зом. Поэтому среди хри­стиан так цени­лось телес­ное дев­ство, — сохра­нив­шему его легче даётся труд вос­пи­та­ния эроса. Подвиг дев­ства — труд по соби­ра­нию воды жела­ния, — а соби­рать воду непро­сто. “Если же кто, — пишет свя­ти­тель Гри­го­рий, — все бес­по­ря­дочно теку­щие потоки соеди­нит, и раз­ли­вав­шу­юся дотоле по многим местам воду заклю­чит в одно русло, тот может собран­ную и сосре­до­то­чен­ную воду упо­тре­бить с вели­кою для жизни поль­зою и выго­дою. Так, мне кажется, и ум чело­ве­че­ский, если посто­янно рас­те­ка­ется и рас­се­и­ва­ется к тому, что нра­вится чув­ствам, не имеет нисколько доста­точ­ной силы к дости­же­нию истин­ного блага”48.

Иногда Отцами исполь­зу­ется и другой образ: при­не­се­ние Богу самого луч­шего, поэтому довольно часто мы можем встре­тить мотив дев­ства как жерт­во­при­но­ше­ния; вспом­ним здесь про языч­ни­ков, при­но­сив­ших своим богам в жертву дев­ствен­ни­ков. А вот рас­суж­де­ния пре­по­доб­ного Мака­рия Еги­пет­ского: “Ведь и пат­ри­арх Авраам свя­щен­нику Божию, Мел­хи­се­деку, принёс в дар лучшее из добычи, и за это полу­чил от него бла­го­сло­ве­ния (ср. Евр 7:1,4; Быт 14:18–20). Что же сим гада­тельно даёт разу­меть Дух, воз­водя к выс­шему созер­ца­нию? Не то ли, что всегда все мы должны прежде всего при­но­сить Богу высшее и тук, пер­вины всего состава нашего есте­ства, то есть самый ум, самую совесть, самое рас­по­ло­же­ние, самый правый помы­сел наш, самую силу любви нашей, нача­ток целого нашего чело­века, свя­щен­ную жертву сердца, лучшие и первые из правых помыс­лов, непре­станно упраж­ня­ясь в памя­то­ва­нии о Боге, в раз­мыш­ле­нии и любви? Ибо таким обра­зом мы сможем еже­дневно иметь при­ра­ще­ние и про­дви­же­ние в Боже­ствен­ной любви (ο έρωτας) при помощи Боже­ствен­ной силы Христа”49.

Одним словом, нерас­тра­чен­ность чело­века, его нетро­ну­тость имеют боль­шое зна­че­ние для успеха в подвиге дев­ства. Однако само по себе телес­ное дев­ство при­об­ре­тает цен­ность только при сооб­ще­нии ему под­линно хри­сти­ан­ского смысла. Невин­ность ещё не доб­ро­де­тель, а лишь удоб­ное усло­вие для её осу­ществ­ле­ния. “С того вре­мени, — пишет свя­ти­тель Афа­на­сий, — как ты начала воз­дер­жи­ваться для Бога, тело твоё стало освя­щён­ным и храмом Божиим”50. Воз­дер­жа­ние тогда имеет цен­ность, когда при­сут­ствует верная моти­ва­ция: когда его пред­при­ни­мают для Бога. Телес­ное дев­ство — не цель подвига, а сред­ство его реа­ли­за­ции.

Авторы-аскеты, уточ­няя смысл дев­ствен­ного подвига, исполь­зо­вали выра­же­ние “упраж­не­ние в дев­стве”, под­чёр­ки­вая тем самым, что подвиг дев­ства есть напря­жён­ное внут­ренне дела­ние, при отсут­ствии кото­рого хра­не­ние самогó телес­ного дев­ства теряет свой под­лин­ный смысл. “Ибо апо­стол, — пишет пре­по­доб­ный Мака­рий Еги­пет­ский, — ясно уча, какими должны быть души, уда­ля­ю­щи­еся от плот­ского брака и мир­ских уз и жела­ю­щие цели­ком упраж­няться (εξασκώ) в дев­стве, гово­рит: Дева забо­тится о Гос­под­нем, чтобы быть святою не только телом, но и духом (см. 1Кор.7:34), — быть сво­бод­ною от дей­стви­тель­ных и мыс­лен­ных, то есть от явных и тайных пре­гре­ше­ний, пове­ле­вая душе как неве­сте Хри­сто­вой, жела­ю­щей соче­таться с чистым и несквер­ным Небес­ным Царём”51. Свя­ти­тель Гри­го­рий Нис­ский выска­зы­ва­ется немного жёстче: “Упраж­не­ние в дев­стве пусть будет поло­жено как неко­то­рое осно­ва­ние для доб­ро­де­тель­ной жизни; и на сём осно­ва­нии пусть зиждутся все дела доб­ро­де­тели. Ибо хотя дев­ство при­зна­ётся делом весьма почёт­ным и бого­угод­ным (оно и дей­стви­тельно таково, како­вым почи­та­ется): но если и вся жизнь не будет согла­со­ваться с сим благим делом, если будут осквер­нены нестро­е­нием прочие силы души, то оно будет не что иное как серьга в носу свиньи или жем­чу­жина попи­ра­е­мая ногами свиней”52.

Таким обра­зом, дев­ство “не к одному только телу отно­сится, но мыс­ленно про­сти­ра­ется и про­ни­кает во все при­зна­ва­е­мые пра­виль­ными дей­ствия души”53. Мы гово­рим о дев­стве тела и дев­стве души, но должны ясно осо­зна­вать, что для хри­сти­а­нина центр тяже­сти доб­ро­де­тели цело­муд­рия лежит прежде всего в подвиге души. Бла­жен­ный Авгу­стин, раз­мыш­ляя о печаль­ном факте над­ру­га­тель­ства вар­ва­ров над мона­хи­нями Рима, пишет, что наси­лие над телом не может нане­сти урон дев­ству чело­века, не соиз­во­ля­ю­щего этому без­за­ко­нию: “Бог нико­гда не доз­во­лил бы слу­читься этому с Его свя­тыми, если бы свя­тость, кото­рую Он сооб­щил им и кото­рую Он любит в них, могла поги­бать подоб­ным обра­зом” (О граде Божием I 28)54.

Об этих, каза­лось, понят­ных исти­нах подвиж­ники непре­менно упо­ми­нают в своих текстах, потому что чело­век всегда отли­чался спо­соб­но­стью иска­жать любую пра­виль­ную идею, а потому, как гово­рил один из пер­со­на­жей Дик­кенса, “порок есть доб­ро­де­тель, дове­дён­ная до край­но­сти”55. Всегда были, есть и будут люди, кото­рые спо­собны дове­сти и идею дев­ства до абсурда, даже до изу­вер­ства. У англи­чан есть при­сло­вье: “гни­ю­щие лилии пахнут хуже сор­ня­ков”. Если Гос­подь попус­кал гнить манне — небес­ному хлебу, Он дал сво­боду гни­е­ния и лилии дев­ства. Виды гни­е­ния раз­но­об­разны. Во-первых, уже упо­мя­ну­тое пре­не­бре­же­ние внут­рен­ним дела­нием: “если видимо соблю­да­ешь тело своё от рас­тле­ния и блуда, внут­ренно же пре­лю­бо­дей­ству­ешь пред Богом и тво­ришь блуд в помыс­лах своих, то не при­не­сёт тебе пользы дев­ствен­ное тело твоё”56. Во-вторых, излиш­няя, даже чрез­мер­ная увле­чён­ность внеш­ним подви­гом, когда дев­ство из сред­ства пре­вра­ща­ется в цель, когда забы­ва­ется сам смысл упраж­не­ния в дев­стве, так что подвиж­ники “не в состо­я­нии сво­бодно воз­но­ситься умом и созер­цать горнее, будучи погру­жены в заботу о том, чтобы удру­чать и сокру­шать свою плоть”57.

Но самая страш­ная гниль — это гор­дыня и свя­зан­ное с ней гну­ше­ние ближ­ним. Свя­ти­тель Афа­на­сий пре­ду­пре­ждает: “Если чело­век утруж­да­ется в подвиж­ни­че­стве, но не имеет любви к ближ­нему, то напрасно и утруж­да­ется”58.

Воз­вра­ще­ние мона­хов

Одной из раз­но­вид­но­стей гну­ше­ния ближ­ним явля­ется осуж­де­ние брака. Такой взгляд на брак может появиться только у чело­века, кото­рый не понял самого глав­ного: хри­сти­ан­ство вообще не знает и не при­ни­мает без­брач­ного состо­я­ния, потому что само дев­ство есть духов­ный брак, самый насто­я­щий, не мета­фо­ри­че­ский. Свя­ти­тель Гри­го­рий даже поз­во­лял себе гово­рить о брач­ном кон­тракте с Богом: “Душа, при­ле­пив­ша­яся к Гос­поду, чтобы быть с Ним единым духом, заклю­чив как бы неко­то­рый дого­вор сов­мест­ной жизни, — Его одного любить всем серд­цем и душею, не будет уже при­леп­ляться к блуду, чтобы не быть одним с ним телом”59.

Если реален Бог, — а Он слиш­ком реален, — если реален чело­век, горя­щий к Нему любо­вью, если реален диалог любви Бога и чело­века, — а подвиж­ники сви­де­тель­ствуют под­лин­ность этого диа­лога и своей жизнью, и своим обли­ком, — значит, перед нами — под­лин­ный брак, иде­аль­ный брач­ный союз, потому что он бес­ко­ры­стен и вечен. А потому непра­вильно воз­во­дить наиме­но­ва­ние монах к при­ла­га­тель­ному μόνος ‘оди­но­кий’ — это верно линг­ви­сти­че­ски, но не по сути. Лучше ска­зать так: “монах” значит “одно­люб”. Монахи не холо­сты и не оди­ноки, они в очень серьёз­ном и ответ­ствен­ном брач­ном состо­я­нии (хотя брак серьё­зен и ответ­стве­нен по опре­де­ле­нию).

Но мы все пре­красно знаем, как устой­чиво и живуче про­ти­во­по­став­ле­ние мона­ше­ства и семей­ной жизни. Почему так?

Почему миряне не любят мона­хов, это не так важно. Чаще всего это от непо­ни­ма­ния или неже­ла­ния пони­мать; в любом случае тут мы найдём больше эмоций, чем мыслей. А вот пре­тен­зии мона­хов иногда оформ­ля­ются в чёткую пози­цию, глав­ный эле­мент кото­рой — подо­зри­тель­ное отно­ше­ние к телес­ному обще­нию супру­гов. Раз­мыш­ле­ния на этот счёт мы можем встре­тить у многих писа­те­лей-аске­тов. Издан­ные и широко рас­про­стра­нён­ные, эти тексты сму­щают многих хри­сти­ан­ских супру­гов, но важно понять их про­ис­хож­де­ние: эти тексты — часть ино­че­ских духов­ных упраж­не­ний, меди­та­ций на темы тлен­но­сти и гре­хов­ного пора­же­ния чело­века и всего кос­моса, одним словом, мона­ше­ская дидак­тика, и как тако­вая эта дидак­тика полезна и хороша на своём месте, но воз­во­дить её в абсо­лют нера­зумно и даже вредно.

Брак и дев­ство так тесно свя­заны, что пре­не­бре­же­ние одним эле­мен­том влечёт гибель и раз­ло­же­ние дру­гого. Брак объ­яс­няет дев­ствен­ный подвиг, дев­ствен­ная жизнь обос­но­вы­вает брак. Под­лин­ное дев­ство не про­ти­во­стоит браку, но само, явля­ясь иде­аль­ным браком, вытя­ги­вает есте­ствен­ный брак к его под­лин­ной высоте и цель­но­сти. Там, где нет этой устрем­лён­но­сти, где есте­ствен­ному браку некуда расти, опош­ля­ется и про­фа­ни­ру­ется сама идея брака. “Ибо брак не бес­че­стен потому только, — гово­рит свя­ти­тель Гри­го­рий Бого­слов, — что дев­ство чест­нее его. Я буду под­ра­жать Христу, чистому Неве­сто­во­ди­телю и Жениху, Кото­рый чудо­дей­ствует на браке, и Своим при­сут­ствием достав­ляет честь супру­же­ству”60.

Древ­ние хри­сти­ан­ские писа­тели всегда боро­лись за брак, боро­лись с ере­ти­ками, гну­шав­ши­мися брач­ной жизнью, и с тех времён отно­ше­ние к браку как к бла­го­сло­вен­ному и свя­щен­ному подвигу стало кри­те­рием пра­во­ве­рия и вер­но­сти апо­столь­ской Церкви. “Цер­ковь, — пишет свя­щен­но­му­че­ник Мефо­дий, — упо­доб­ля­ется цве­ту­щему и раз­но­об­раз­ней­шему лугу, как укра­шен­ная и увен­чан­ная не только цве­тами дев­ства, но и цве­тами дето­рож­де­ния и воз­дер­жа­ния”61. Это пока­жется стран­ным для многих совре­мен­ных хри­стиан, но святые Отцы с особым бла­го­го­ве­нием писали о таких вещах, как, напри­мер, зача­тие детей, назы­вая его свя­щен­но­дей­ствием, потому что, как гово­рит свя­ти­тель Кли­мент Алек­сан­дрий­ский, “чело­век, содей­ствуя про­ис­хож­де­нию чело­века, ста­но­вится обра­зом Бога” (Педа­гог II 10)62. Те же мысли выска­зы­вает и свя­щен­но­му­че­ник Мефо­дий, и где! — в трак­тате о дев­стве! Муж, “соеди­нив­шись с женою объ­я­ти­ями любви, дела­ется участ­ни­ком пло­до­тво­ре­ния, предо­став­ляя Боже­ствен­ному Созда­телю взять у него ребро, чтобы из сына сде­латься самому отцом. Итак, если и теперь Бог обра­зует чело­века, то не дерзко ли отвра­щаться от дето­рож­де­ния, кото­рое не сты­дится совер­шать Сам Все­дер­жи­тель Своими чистыми руками” (Пир II 2)63. Здесь наши святые писа­тели не создают какой-то новый взгляд на обще­ние полов и зача­тие, но про­дол­жают биб­лей­скую тра­ди­цию. Вспом­ним хотя бы, с каким дев­ствен­ным и дет­ским удив­ле­нием и бла­го­дар­но­стью гово­рит о зача­тии чело­века книга Иова: Ты вылил меня, как молоко, и, как творог, сгу­стил меня (см. Иов 10:10). Мы стали слиш­ком испор­чен­ными, чтобы читать такие тексты64! Отцы нас учат чистому зрению и бла­го­го­ве­нию к чело­веку, не только к его душе, но и к телу. “Нам нисколько не стыдно, — пишет свя­ти­тель Кли­мент, — поиме­но­вать органы, в кото­рых про­ис­хо­дит зача­тие плода, ибо сотво­ре­ния их Сам Бог не усты­дился” (Педа­гог II 10)65; это звучит для нас неожи­данно и с укором, однако это очень важный урок аскезы. Чело­век, не научив­шийся при­ни­мать свой пол, при­ни­мать с бла­го­дар­но­стью, не может нести подвиг дев­ства. Надо слиш­ком понять и при­нять то, что ты — муж­чина или жен­щина, таким тебя сотво­рил Гос­подь и таким Он Тебя при­ни­мает и любит. Ты не бес­плот­ный дух, и никто не ждёт от тебя жизни бес­те­лес­ного ангела, ты пре­кра­сен в очах Божиих и угоден ему как чело­век, именно как чело­век, соткан­ный Им из костей и жил, и тело — твой самый близ­кий ближ­ний, нуж­да­ю­щийся в заботе и пони­ма­нии, тре­бу­ю­щий бла­го­го­вей­ного отно­ше­ния как соучаст­ник твоей веч­но­сти. А потому слу­же­ние дев­ствен­ника есть слу­же­ние оправ­да­ния тела, веры в тело, как это ни странно про­зву­чит. Мона­ше­ство не пере­рас­тает хри­сти­ан­ство, не есть нечто, что выше его, эзо­те­рич­нее. «Оба пути — мона­ше­ство и брак — равным обра­зом при­знаны и почи­та­емы Цер­ко­вью, поскольку ведут к общей цели: “истин­ной жизни”, не зави­ся­щей от про­стран­ства, вре­мени, тления и смерти»66.

В начале про­шлого века про­то­и­е­рей П.И. Алфеев писал: “Идеал хри­сти­ан­ского брака выте­кает из идеала хри­сти­ан­ского дев­ства. Там, где дев­ство попи­ра­ется, загряз­ня­ется и низ­вер­га­ется с высоты своего нрав­ствен­ного вели­чия чистоты и свя­то­сти, там и брак раз­ру­ша­ется”67. Когда опус­кают верх­нюю планку нрав­ствен­ных цен­но­стей, это влечёт за собой дефор­ма­цию всего строя жизни. Г. К. Честер­тон для под­твер­жде­ния подоб­ной мысли напи­сал даже целый роман — “Воз­вра­ще­ние Дон Кихота”, кото­рый закон­чил уди­ви­тель­ными сло­вами: “Одно я знаю точно, хотя многие посме­я­лись бы. Когда воз­вра­ща­ются монахи, воз­вра­ща­ется брак”68.

В хоро­вом пении есть непи­са­ный закон, хорошо извест­ный музы­кан­там: верх­ний голос в хоре должен петь пози­ци­онно чуть-чуть выше общей тональ­но­сти, тогда хору будет удобно, не пони­жая, спеть про­из­ве­де­ние в своей тональ­но­сти. Когда в обще­стве уни­жают мона­ше­ство (часто сами монахи), ста­ра­ются при­спо­со­бить это слу­же­ние под какие-то соци­аль­ные или даже про­све­ти­тель­ские задачи, это обя­за­тельно очень плохо ска­жется на инсти­туте семьи. «Можно слы­шать иной раз такое суж­де­ние: мы не пони­маем смысла тех жен­ских мона­сты­рей, где, по-види­мому, отсут­ствует слу­же­ние ближ­ним, — пишет в своём днев­нике свя­щен­но­му­че­ник Арсе­ний (Жада­нов­ский), — ответ на это пусть даст самое назва­ние сих оби­те­лей, какое часто у нас на Руси им усва­и­ва­ется. Они часто назы­ва­ются у нас “деви­чьими”, обо­зна­чая этим, что дев­ствен­ная чистота есть их при­зва­ние, их слу­же­ние Гос­поду. Неизъ­яс­нимо высоко слу­же­ние страж­ду­щему чело­ве­че­ству, но выра­ботка чистоты сердца — должна быть первою и непре­мен­ною целью всех без исклю­че­ния жен­ских оби­те­лей и при этом такой целью, кото­рая иной раз может ока­заться доста­точ­ной для спа­се­ния. Без этой первой цели и вторая, то есть слу­же­ние ближ­ним, будет выпол­ня­ема по при­нуж­де­нию, с ропо­том, будет мертва и непло­до­носна»69.

По мнению Отцов, даже про­блема демо­гра­фии напря­мую зави­сит от дев­ствен­ного слу­же­ния: “Если кто думает, что род чело­ве­че­ский вслед­ствие посвя­ще­ния девиц умень­ша­ется, — рас­суж­дает свя­ти­тель Амвро­сий, — то пусть обра­тит вни­ма­ние на сле­ду­ю­щее обсто­я­тель­ство: где мало дев, там меньше и людей; а где стрем­ле­ние к цело­муд­рию силь­нее, там бывает срав­ни­тельно больше людей <…> По опыту самой все­лен­ной, дев­ствен­ный образ жизни не счи­та­ется вред­ным, осо­бенно после того, как чрез Деву пришло спа­се­ние, опло­до­тво­рив­шее рим­скую землю”70.

Таким обра­зом, в рас­суж­де­ниях о дев­стве мы выде­лили три вза­и­мо­свя­зан­ных пози­ции: дев­ством назы­вают

  1. есте­ствен­ную дев­ствен­ность тела, или невин­ность;
  2. духов­ное упраж­не­ние, воз­мож­ное даже для утра­тив­ших невин­ность;
  3. состо­я­ние совер­шен­ства, обо­же­ния чело­века, охри­стов­ле­ние.

В свя­то­оте­че­ской пись­мен­но­сти дев­ство есть тра­ди­ци­он­ное для хри­сти­ан­ской аскезы духов­ное упраж­не­ние, цель кото­рого состоит в вос­пи­та­нии силы любви, или эроса, ради все­це­лой устрем­лён­но­сти к Един­ствен­ному объ­екту любви подвиж­ника — Христу. В этом смысле есте­ствен­ная дев­ствен­ность тела есть осно­ва­ние для упраж­не­ния в дев­стве. Дев­ство не имеет ничего общего с без­брач­ным или холо­стым состо­я­нием, потому что дев­ство есть духов­ный брак подвиж­ника с Богом. Как под­лин­ный брак, дев­ство не про­ти­во­стоит есте­ствен­ным брач­ным отно­ше­ниям, а явля­ется тем иде­а­лом, на кото­рый есте­ствен­ный брак рав­ня­ется, обре­тая в нём свою под­лин­ную духов­ную основу. Не брак есть образ дев­ства, а дев­ство есть образ брака, если угодно, эйдос брака. Хри­сти­ан­ское дев­ство есть брак, еди­не­ние веру­ю­щего чело­века со Хри­стом без посред­ника, школа любви, в кото­рой лич­ность чело­века обо­га­ща­ется, рас­кры­ва­ясь в любви ко Христу, Кото­рому она уне­ве­сти­лась. И в браке, и в дев­ствен­ном слу­же­нии Писа­ние и святые Отцы видят путь к бого­об­ще­нию, необ­хо­ди­мым усло­вием кото­рого явля­ется воз­рас­та­ние чело­века в любви. Смысл брака не огра­ни­чи­ва­ется дето­рож­де­нием: его сущ­ность — во вза­им­ной любви супру­гов, пере­рас­та­ю­щей в любовь к Богу. Точно так же и дев­ство не есть только воз­дер­жа­ние от поло­вого обще­ния, но прежде всего стя­жа­ние любви к Богу, под­лин­ный союз со Хри­стом.

Хоро­вод Анге­лов

На Сырной сед­мице народ обычно в цер­ковь не ходит — наби­ра­ются сил перед вели­ким постом. И это, как ни странно, всегда устра­и­вает гур­ма­нов бого­слу­же­ния: людей в храме мало, и ты с удо­воль­ствием и зна­нием дела рас­пле­та­ешь изящ­ный узор слож­ней­ших служб годо­вого круга. А в пят­ницу вече­ром — глав­ное блюдо — канон Всем пре­по­доб­ным отцам, в подвиге про­си­яв­шим. Тот, кто хоть раз вчи­ты­вался в этот текст, влю­бится в него навсе­гда и будет ждать этой службы как чуда встречи с бла­жен­ными стар­цами и ста­ри­цами, подвиг кото­рых поёт канон. “Цветы пустын­нии”, “добрые бисе­рие”, “цветы прис­но­жи­вот­ныя”, “птичее житие пожив­шие” — мирные старцы, хруп­кие и про­сто­душ­ные, как цветы, тонкие, как птицы, едва каса­ю­щи­еся своими сто­пами земли — и много-много света — “светло бли­ста­ю­щия”, “светло постив­ши­яся”, “бли­ста­юще чудесы”, “све­тиль­ницы рас­суж­де­ния”, “лучи солнца правды”; с ними и жены бого­муд­рыя — “огне­яв­лен­ная Фео­дула”, “небо­муд­рен­ная Марина”, “хри­сто­но­сица Вриена”. Не канон, а празд­ник света и чистоты! Уязв­лён­ные любо­вью к под­линно пре­крас­ному — разве они знали отдых в своих трудах, разве мир не гну­шался ими как чуда­ками и воль­но­дум­цами? Про­и­доша в мило­тех, и в козиях кожах, лишени, скор­бяще, озлоб­лени. Ихже не бе достоин весь мир, в пусты­нех ски­та­ю­щеся и в горах и в вер­те­пах и в про­па­стех земных (Евр.11:37–38).

Они — про­роки Кра­соты — под­ра­жали своему Гос­поду во всём и стали подоб­ными Ему, подобны Ему по избытку кра­соты и чело­ве­ко­лю­бия. “Ты дей­стви­тельно пре­кра­сен, — обра­ща­ется свя­ти­тель Гри­го­рий к Спа­си­телю, — и не только пре­кра­сен, но всегда таков в самой сущ­но­сти пре­крас­ного, непре­станно пре­бы­вая тем, что Ты Сам в Себе, не вре­ме­нем цве­тёшь, а в другое время пере­ста­ёшь опять цвести, но веч­но­сти жизни спро­тя­жённа Твоя кра­сота; ей имя — чело­ве­ко­лю­бие”71.

Но многих захлеб­нув­шихся любо­вью
Не докри­чишься — сколько не зови, —
Им счёт ведут молва и пусто­сло­вье,
Но этот счёт заме­шан на крови.
А мы поста­вим свечи в изго­ло­вье
Погиб­ших от неви­дан­ной любви… (Высоц­кий).

“Блажен постя­щийся всё время жизни сей, потому что, посе­лив­шись в горнем Иеру­са­лиме, будет вместе с Анге­лами кру­житься в радост­ном хоро­воде и упо­ко­ится вместе со свя­тыми про­ро­ками и Апо­сто­лами”72.


При­ме­ча­ния:

1 Бер­дяев Н. А. Раз­мыш­ле­ния об эросе // Эрос и лич­ность. СПб., 2006. С. 201.

2 Горь­кий опыт пока­зы­вает, что наи­боль­ший вред цело­муд­рию при­но­сят книги в защиту цело­муд­рия. Почему? В доб­ро­де­тели самой по себе нет интриги, а нет интриги — не о чем писать. Все доб­ро­де­тель­ные люди оди­на­ковы, это заме­тил ещё Ари­сто­тель, и найти удачу в опи­са­нии добра под силу только гению, но ведь писать о цело­муд­рии что-то надо, и пишут по прин­ципу “от про­тив­ного”: “Да здрав­ствует цело­муд­рие, потому что, — знали бы вы, что они там вытво­ряют”; далее идёт подроб­ное пере­чис­ле­ние того, что не есть цело­муд­рие, с боль­шим числом при­ме­ров из жизни к вящему вос­торгу “трез­вен­ного” чита­теля, и бла­го­да­ришь Бога только за то, что никому из этих авто­ров не при­хо­дило на ум изда­вать свои шедевры с иллю­стра­ци­ями.

3 Свя­щен­но­му­че­ник Мефо­дий Олим­пий­ский. Пир десяти дев, или О дев­стве // Отцы и учи­тели Церкви III века. Анто­ло­гия. М., 1996. С. 424.

4 Юнг К. Г. Сим­волы транс­фор­ма­ции. М., 2007. С. 146.

5 Там же. С. 156–157.

6 Выше­слав­цев Б. П. Этика пре­об­ра­жён­ного Эроса. М., 1994. С. 47.

7 Роза­нов В. В. Люди лун­ного света. М., 1990. С. 16.

8 Кант И. Антро­по­ло­гия с праг­ма­ти­че­ской точки зрения // Собра­ние сочи­не­ний в 6 томах. Т. 6. М., 1966. С. 385.

9 Такие “дикие” нравы царили в Кенигсберге конца XVIII века.

10 Кант И. Антро­по­ло­гия с праг­ма­ти­че­ской точки зрения. С. 406.

11 Там же. С. 386.

12 Юнг К. Г. Памяти Зиг­мунда Фрейда // Дух в чело­веке, искус­стве и лите­ра­туре. Минск, 2003. С. 52.

13 Овидий. Фасты VI 459 // Овидий. Элегии и малые поэмы. М., 1973. С. 362.

14 Плу­тарх. Нума X // Срав­ни­тель­ные жиз­не­опи­са­ния. М., 1999. С. 116.

15 В Поли­не­зии неко­то­рые девушки из знат­ных (“коро­лев­ских”) семей обре­ка­лись на свое­об­раз­ный затвор: они жили в пеще­рах, защи­щён­ные от сол­неч­ного света, и пита­лись рисом, что тоже должно было спо­соб­ство­вать белизне кожи. Белые и цело­муд­рен­ные прин­цессы были зало­гом бла­го­по­лу­чия пле­мени. — Ред.

16 Еври­пид. Иппо­лит // Антич­ная драма. М., 1970. С. 343.

17 Там же. С. 291.

18 Там же. С. 326.

19 У А. П. Чехова есть афо­ризм: “Я заме­тил, что женив­шись, пере­стают быть любо­пыт­ными”.

20 Фраг­менты ранних гре­че­ских фило­со­фов. Ч. 1. М., 1989. С. 405.

21 Песнь о Нибе­лун­гах X 681–682 // Бео­вульф. Стар­шая Эдда. Песнь о Нибе­лун­гах. М., 1975. С. 436.

22 Бла­жен­ный Авгу­стин. О граде Божием. Минск, 2000. С. 338–342.

23 См., напри­мер, Плотин. Третья энне­ада. СПб., 2004. С. 325; Лукре­ций. О при­роде вещей II, 614–640 // Древ­не­рим­ская фило­со­фия. М.–Харьков, 1999. С. 50; Гай Вале­рий Катулл Верон­ский. Книга сти­хо­тво­ре­ний. М., б. г. С. 47–52.

24 Све­то­ний. О поэтах // Жизнь две­на­дцати цеза­рей. М., 1991. С. 311.

25 Ахилл Татий. Лев­киппа и Кли­то­фонт. Лонг. Дафнис и Хлоя. Апулей. Мета­мор­фозы, или Золо­той осел. М., 1969. С. 111.

26 Бла­жен­ный Иеро­ним. Письмо к Евсто­хии — о хра­не­нии дев­ства // Диес­пе­ров А. Бла­жен­ный Иеро­ним и его век. М., 2002. С. 153.

27 Свя­ти­тель Иоанн Зла­то­уст. Книга о дев­стве // Полное собра­ние тво­ре­ний в 12 томах. Т. 1. Кн. 1. М., 1991. С. 295.

28 Адамов И. И. Свя­ти­тель Амвро­сий Медио­лан­ский. Сер­гиев Посад, 2006. С. 501.

29 Там же.

30 Свя­щен­но­му­че­ник Мефо­дий Олим­пий­ский. Указ. соч. С. 393.

31 Свя­ти­тель Иоанн Зла­то­уст. Тол­ко­ва­ние на св. Матфея Еван­ге­ли­ста. Кн. 2. М., 1992. С. 639.

32 Бла­жен­ный Иеро­ним. Указ. соч. С. 153.

33 Пре­по­доб­ный Иоанн Кас­сиан Рим­ля­нин. Собе­се­до­ва­ние 12, гл. 10 // Писа­ния. М., 1892. С. 393.

34 Свя­ти­тель Гри­го­рий Нис­ский. О дев­стве // Тво­ре­ния свя­того Гри­го­рия Нис­ского. Ч. 7. М., 1868. С. 318.

35 Пре­по­доб­ный Максим Испо­вед­ник. О любви в четы­рех сотнях. М., 1995. С. 62.

36 Платон. Собра­ние сочи­не­ний в четы­рёх томах. Т. 3. М., 1994. С. 360.

37 См., напри­мер, заме­ча­тель­ную книгу: Анне­мари Шим­мель. Мир ислам­ского мисти­цизма. М., 1999. С. 107–121.

38 Честер­тон Г. К. Кусо­чек мела // Избран­ное. СПб., 1999. С. 993.

39 Янна­рас Х. Вера Церкви. М., 1992. С. 120.

40 Свя­щен­но­му­че­ник Мефо­дий Олим­пий­ский. Указ. соч. С. 426.

41 Пре­по­доб­ный Мака­рий Еги­пет­ский. Духов­ные слова и посла­ния. М., 2002. С. 503.

42 Пре­по­доб­ный Максим Испо­вед­ник. Указ. соч. С. 5.

43 Свя­ти­тель Гри­го­рий Нис­ский. Изъ­яс­не­ние Песни песней Соло­мона. М., 1999. С. 33.

44 Уди­ви­тельно, что автор, на мой взгляд, самого удач­ного и глу­бо­кого текста о дев­стве сам был жена­тым чело­ве­ком, о чём со скор­бью и сооб­щает в самом начале трак­тата.

45 Свя­ти­тель Гри­го­рий Нис­ский. О дев­стве. С. 337.

46 Свя­ти­тель Гри­го­рий Нис­ский. О дев­стве. С. 330.

47 Пре­по­доб­ный Ефрем Сирин. Слово 37 о дев­стве и о цело­муд­рии // Книга бого­угод­ных трудов пре­по­доб­ного отца нашего Ефрема Сирина. М., 1837. Л. 75 об.

48 Свя­ти­тель Гри­го­рий Нис­ский. О дев­стве. С. 321–322.

49 Пре­по­доб­ный Мака­рий Еги­пет­ский. Указ. соч. С. 394.

50 Свя­ти­тель Афа­на­сий Вели­кий О дев­стве, или о подвиж­ни­че­стве (слово спа­се­ния к дев­ствен­нице) // Альфа и Омега. 2000. № 2(24). С. 121.

51 Пре­по­доб­ный Мака­рий Еги­пет­ский. Указ. соч. С. 380.

52 Свя­ти­тель Гри­го­рий Нис­ский. О дев­стве. С. 363–364.

53 Там же. С. 355.

54 Бла­жен­ный Авгу­стин. Указ. соч. С. 49.

55 Из романа “Домби и сын”.

56 Пре­по­доб­ный Мака­рий Еги­пет­ский. Указ. соч. С. 502.

57 Свя­ти­тель Гри­го­рий Нис­ский. О дев­стве. С. 380.

58 Свя­ти­тель Афа­на­сий Вели­кий Указ. соч. С. 131.

59 Свя­ти­тель Гри­го­рий Нис­ский. О дев­стве. С. 355.

60 Свя­ти­тель Гри­го­рий Бого­слов. Слово 40 // Тво­ре­ния. Т. 1. ТСЛ, 1994. С. 554.

61 Свя­щен­но­му­че­ник Мефо­дий Олим­пий­ский. Указ. соч. С. 400.

62 Свя­ти­тель Кли­мент Алек­сан­дрий­ский. Педа­гог. М., 1996. С. 182.

63 Свя­щен­но­му­че­ник Мефо­дий Олим­пий­ский. Указ. соч. С. 395.

64 Конечно же, не надо эту порчу недо­оце­ни­вать. В опыте пола всегда сле­дует пом­нить о прин­ципе Гор­гоны: от взгляда Медузы Гор­гоны чело­век каме­нел, и только Персей дога­дался смот­реть на неё опо­сре­до­ванно, через начи­щен­ный щит — потому и смог побе­дить. Пре­дель­ной осто­рож­но­сти тре­бует от нас забота о цело­муд­рии, и на всё, что свя­зано с полом, будь то пози­тив­ный опыт или опыт ошибок, не сле­дует смот­реть напря­мую, надо при­бе­гать к опо­сре­до­ва­нию: тща­тельно под­би­рая слова, избе­гая вос­по­ми­на­ния грехов своих и чужих, очищая смыслы.

65 Свя­ти­тель Кли­мент Алек­сан­дрий­ский. Указ. соч. С. 188.

66 Янна­рас Х. Указ. соч. С. 121.

67 Цит. по: Нега­нова Е. Идеал брака в Пра­во­сла­вии // Бого­слов­ская кон­фе­рен­ция Рус­ской Пра­во­слав­ной Церкви “Учение Церкви о чело­веке”. Москва, 5–8 ноября 2001 г. Мате­ри­алы. М., 2002. С. 278.

68 Честер­тон Г.К. Воз­вра­ще­ние Дон Кихота // Избран­ное. СПб., 2001. С. 504.

69 Свя­щен­но­му­че­ник Арсе­ний (Жада­нов­ский). Свете тихий. М., 1996. С. 172.

70 Свя­ти­тель Амвро­сий Медио­лан­ский. О дев­стве // О дев­стве и браке. М., 1997. С. 147.

71 Свя­ти­тель Гри­го­рий Нис­ский. Изъ­яс­не­ние Песни песней Соло­мона. С. 110.

72 Свя­ти­тель Афа­на­сий Вели­кий Указ. соч. С. 134.

Опуб­ли­ко­вано в аль­ма­нахе “Альфа и Омега”, № 59, 2010

Print Friendly, PDF & Email
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки