Вечность и время

Нико­лай Бер­дяев

Про­блема исто­рии, кото­рой инте­ре­су­ется это собра­ние в отно­ше­нии к хри­сти­ан­ству, есть в своей фило­соф­ской глу­бине про­блема вре­мени. В своей книге «Я и мир объ­ек­тов» я посвя­тил особую главу про­блеме вре­мени, так что многое при­дется здесь повто­рять. Про­блема вре­мени есть не только основ­ная про­блема фило­со­фии исто­рии, но и совре­мен­ной фило­со­фии, кото­рая чрез­вы­чайно инте­ре­су­ется про­бле­мой вре­мени. Берг­сон и Хай­дег­гер ставят в центре своей фило­со­фии про­блему вре­мени. Про­блема вре­мени – основа твор­че­ства Пруста, он ее ставит в очень боль­шой глу­бине – «le temps retrouve». Про­блема вре­мени – может трак­то­ваться с двух точек зрения: 1) так, как она трак­ту­ется в мате­ма­ти­че­ской фило­со­фии, где время исчис­ля­ется мате­ма­ти­че­ски, и 2) так, как она суще­ствует для экзи­стен­ци­аль­ной фило­со­фии, где время не объ­ек­ти­ви­ро­вано и не под­ле­жит кате­го­рии числа. В этом случае про­блема вре­мени есть про­блема внут­рен­ней чело­ве­че­ской судьбы. Здесь воз­ни­кает вопрос об отно­ше­нии между вре­ме­нем и изме­не­нием: изме­не­ние ли про­ис­хо­дит от вре­мени или время суще­ствует потому, что суще­ствует изме­не­ние? Наивно думать, что время есть какая-то внеш­няя форма, в кото­рой нахо­дится суще­ство­ва­ние. Наобо­рот, время есть состо­я­ние реаль­но­стей. Извест­ного рода соот­но­ше­ния этих реаль­но­стей овре­ме­няют мир, создают усло­вия вре­мени. Наше исто­ри­че­ское время есть болезнь, рас­пав­ша­яся веч­ность (насто­я­щее, про­шед­шее и буду­щее). Время делает воз­мож­ным твор­че­ство нового, твор­че­ские про­цессы в нашем мире осу­ществ­ля­ются потому, что есть время.

Вместе с тем время порож­дает заботу (Хай­дег­гер) и страх. Наше отно­ше­ние к буду­щему опре­де­ля­ется стра­хом и надеж­дой. Надеж­дой на новое, твор­че­ское и лучшее и стра­хом и ужасом перед смер­то­нос­ным пото­ком вре­мени. Изме­ня­е­мость (пред­по­ла­га­ю­щая новизну мгно­ве­ния) есть не только что-то поло­жи­тель­ное и ценное, но и неиз­беж­ное для пол­ноты жизни. Но в про­цессе изме­не­ния, кото­рый про­ис­хо­дит в нашей жизни, заклю­чено не только одно изме­не­ние, но и измена. Поэтому в основе нашего суще­ство­ва­ния лежит двой­ствен­ность: невоз­мож­ность изме­не­ния без измены, твор­че­ства нового без совер­ше­ния измены ста­рому. Дей­стви­тельно, время понуж­дает нас к измене: к забве­нию того, что не должно быть забыто, к утере связи между буду­щим и про­шед­шим и т.д.

В отно­ше­нии к вре­мени и к исто­рии между индус­ской фило­со­фией и фило­со­фией хри­сти­ан­ской суще­ствует огром­ная раз­ница: в индус­ской фило­со­фии время при­зрачно и дву­смыс­ленно и поэтому исто­рия лишена смысла. Хри­сти­ан­ство же утвер­ждает смысл суще­ство­ва­ния вре­мени и исто­рии. Но отно­ше­ние хри­сти­ан­ства к вре­мени все же двояко и пара­док­сально. При­зна­ется с одной сто­роны бого­во­пло­ще­ние в исто­рии, а с другой сто­роны исто­рия есть смер­то­нос­ный поток вре­мени, в кото­ром невоз­можна ника­кая реа­ли­за­ция. Поэтому время есть и болезнь и пара­докс. Болез­нен­ность чело­ве­че­ского суще­ство­ва­ния свя­зана с тра­ге­дией вре­мени – чело­веку грозит буду­щее уми­ра­ние, он отре­зан от про­шлого и насто­я­щее для него неуло­вимо. Заме­ча­тель­ные мысли о вре­мени выска­зал бл. Авгу­стин в своей «Испо­веди». Она рас­кры­вает при­зрач­ность вре­мени: про­шлого уже нет, буду­щего еще нет, насто­я­щее же непре­рывно рас­па­да­ется на буду­щее и про­шед­шее и потому неуло­вимо; неуло­вима ни одна из частей вре­мени, и этим она при­зрачна. Бл. Авгу­стин гово­рит о 3‑х насто­я­щих – насто­я­щее насто­я­щее, насто­я­щее про­шед­шее и насто­я­щее буду­щее. Эта неуло­ви­мость вре­мени свя­зана с про­цес­сом объ­ек­ти­ва­ции, в кото­ром неуло­вима внут­рен­няя реаль­ность суще­ство­ва­ния.

Пара­док­саль­ность вре­мени обна­ру­жи­ва­ется здесь в отно­ше­нии между насто­я­щим и про­шед­шим. Суж­де­ние насто­я­щего о про­шлом есть суж­де­ние, под­верг­ну­тое посто­ян­ной иллю­зии, так как про­шлое, о кото­ром мы гово­рим в насто­я­щем, есть про­шлое в насто­я­щем, в кото­рое оно входит как его состав­ная часть. Про­шлое это совсем не есть то насто­я­щее, кото­рое было в про­шлом. И между тем про­шлым, кото­рое было когда-то насто­я­щим, и насто­я­щим суще­ствует пре­об­ра­жа­ю­щий акт памяти. Память есть чудо в чело­ве­че­ском суще­ство­ва­нии, это есть пре­об­ра­жа­ю­щий акт изме­не­ния про­шлого (иде­а­ли­за­ция про­шлого или наобо­рот); в про­шлом нико­гда не было того, что мы в насто­я­щем утвер­ждаем о про­шлом. Твор­че­ский акт памяти при­об­щает нас к про­шлому… В отно­ше­нии к буду­щему также есть твор­че­ский акт. Но это конечно не детер­ми­ни­ро­ва­ние буду­щего. Для нас детер­ми­ни­ро­вано про­шлое, и для нас ужасно пере­но­сить детер­ми­ни­ро­ва­ние про­шлого на буду­щее. Твор­че­ское отно­ше­ние к буду­щему как раз не детер­ми­ни­ро­ван­ное, а про­фе­ти­че­ское. Это отно­ше­ние к буду­щему, хотя и в разной сте­пени, при­суще каж­дому чело­веку, кото­рый в малой сте­пени есть пророк.

Сущ­ность про­ро­че­ства не в пред­ве­де­нии на осно­ва­нии детер­ми­на­ции, а в про­зре­нии буду­щего вне потока вре­мени. Про­ро­че­ство есть в этом смысле выход из вре­мени. В нашем отно­ше­нии к про­шлому у нас есть потреб­ность: с одной сто­роны, осво­бо­диться от того злого, что было в про­шлом, сте­реть его, забыть, и с другой сто­роны – сохра­нить все доброе, пре­крас­ное, поло­жи­тель­ное. Т.е. наше отно­ше­ние к про­шлому опре­де­ля­ется памя­тью и забве­нием. (С потреб­но­стью забве­ния злого свя­зано в духов­ной жизни таин­ство пока­я­ния, отпу­ще­ние грехов). В отно­ше­нии к буду­щему, поскольку время есть болезнь, оно смер­телъно, смер­то­носно, т.к. есть про­цесс посто­ян­ного погло­ще­ния про­шед­шего буду­щим. Поэтому вре­мени при­суща печаль.

Вообще печаль и мелан­хо­лия свя­заны с овре­ме­не­нием. Печаль свя­зана не только с отно­ше­нием к смер­то­нос­ному буду­щему, но и без­воз­вратно ушед­шему про­шлому, рас­ста­ва­нию. Печаль и мелан­хо­лия пред­став­ля­ются непо­бе­ди­мыми во вре­мени. Победа над ними заклю­ча­ется только в твор­че­ском акте, так как только твор­че­ский акт есть победа над овре­ме­не­нием чело­ве­че­ского суще­ство­ва­ния. Печаль воз­ни­кает тогда, когда чело­век впа­дает в пас­сив­ное состо­я­ние в отно­ше­нии вре­мени, а твор­че­ский акт есть актив­ное сопро­тив­ле­ние вре­мени. Резуль­таты твор­че­ского акта нахо­дятся во вре­мени, но сам он вне его. С этим свя­зано то, что назы­ва­ется иска­нием мгно­ве­ния, в кото­ром власть вре­мени пре­кра­ти­лась бы (Augenblick Кир­хе­гарта). Ауген­блик не нахо­дится в ряде мате­ма­ти­че­ского вре­мени, а выхо­дит из него. Здесь дости­га­ется пол­нота и радость веч­ного насто­я­щего… Ибо есть вечное насто­я­щее, выхо­дя­щее из ряда про­шед­шего-насто­я­щего-буду­щего. Тогда смысл и цен­ность пере­жи­ва­е­мого мгно­ве­ния нахо­дится в нем самом. С этим свя­зано свя­щен­ное во вре­мени, кото­рое нахо­дится в мгно­ве­нии вне вре­мен­ного ряда. Оно не в про­шлом и не в буду­щем, хотя и в про­шлом и в буду­щем.

Исто­рия, свя­зан­ная с про­бле­мой вре­мени, также может быть рас­смат­ри­ва­ема с двух точек зрения. Она может быть рас­смат­ри­ва­ема как объ­ек­ти­ви­ро­ван­ный мир, нахо­дя­щийся во власти вре­мени (в ряду про­шед­шего-насто­я­щего-буду­щего), но и как внут­рен­нее суще­ство­ва­ние, внут­рен­няя судьба. Мое суще­ство­ва­ние свя­зано с исто­рией, но исто­рия есть и как бы пра-исто­рия моего духа. Смысл пре­да­ния заклю­ча­ется для меня в том, что оно при­об­щает меня к исто­рии не как к извне данной реаль­но­сти, но к моему соб­ствен­ному суще­ство­ва­нию. Так же, как воз­можны два пони­ма­ния вре­мени, так же – и два пони­ма­ния бес­ко­неч­но­сти. Есть бес­ко­неч­ность мате­ма­ти­че­ская, как коли­че­ство и как сумма, и есть бес­ко­неч­ность как недро­би­мое целост­ное каче­ство. Ясно, что в первом пони­ма­нии бес­ко­неч­но­стью не может быть достиг­нута веч­ность, ибо веч­ность не изме­ря­ется числом.

Изме­ре­ние вре­мени отно­си­тельно. Оно изме­ня­ется в зави­си­мо­сти от интен­сив­но­сти чело­ве­че­ского пере­жи­ва­ния. Сча­стье, напри­мер, пере­жи­ва­ется как мгно­ве­ние, стра­да­ние же – как бес­ко­неч­ное время. С про­бле­мой вре­мени свя­зана опре­де­ля­ю­щая сила нашей эпохи – тех­ника, кото­рая при­во­дит к уско­ре­нию вре­мени. Вре­мен­ной про­цесс уско­ря­ется в интен­сив­ном ожи­да­нии и устрем­ле­нии к сле­ду­ю­щему моменту. Мгно­ве­ние уже не само­ценно, акту­аль­ное устрем­ле­ние к сле­ду­ю­щему мгно­ве­нию не поз­во­ляет оста­но­виться на нем. Акту­а­лизм не допус­кает созер­ца­ния. В этой акту­аль­ной устрем­лен­но­сти к сле­ду­ю­щему моменту совре­мен­ный чело­век под­чи­нен власти вре­мени (хотя акту­а­лизм может быть и дру­гого порядка и может при­во­дить наобо­рот к победе над вре­ме­нем).

Послед­няя про­блема вре­мени – про­блема Апо­ка­лип­сиса. Апо­ка­лип­сис – пара­докс вре­мени. Закры­тость этой книги заклю­ча­ется в невоз­мож­но­сти выра­зить в чело­ве­че­ской мысли пара­докс вре­мени, до послед­него пре­дела обострен­ный в Апо­ка­лип­сисе. В Апо­ка­лип­сисе ста­вится про­блема отно­ше­ния между буду­щим и вечным. В нашем языке чрез­вы­чайно трудно отде­латься от поло­же­ния, что веч­ность когда-то наста­нет в буду­щем; в нашем обра­ще­нии к веч­но­сти мы обра­ща­емся с надеж­дой к буду­щему. В Апо­ка­лип­сисе это выра­жа­ется и пре­одо­ле­ва­ется сло­вами: «вре­мени больше не будет», иначе говоря – будет такое время, когда вре­мени не будет. Это время будет не в буду­щем нашего мате­ма­ти­че­ского вре­мени, но в ином – когда вре­мени больше не будет. Апо­ка­лип­сис есть пара­док­саль­ное соче­та­ние посю­сто­рон­него и поту­сто­рон­него, про­ис­хо­дя­щего за пре­де­лами нашей исто­рии. Конец мира, кото­рый будет в мире и с миром, есть собы­тие, кото­рое озна­чает выход из вре­мени, победу веч­но­сти над вре­ме­нем. Это невы­ра­зимо для вся­кого раци­о­наль­ного мыш­ле­ния, поэтому в Апо­ка­лип­сисе это и выра­жено в сим­во­лах, за кото­рыми скрыта истина о необъ­ек­ти­ви­ро­ван­ном вре­мени.

Для каж­дого чело­века есть личный апо­ка­лип­сис. Чело­век испы­ты­вает ужас не только перед тем, что время несет смерть, но что оно несет и ад. Но ад не может мыс­литься как вечное, а только как бес­ко­неч­ное время. Ад есть необ­хо­ди­мость оста­ваться в боль­ном вре­мени, невоз­мож­ность выхода из этого вре­мени. В отно­ше­нии к исто­рии хри­сти­ан­ство при­знает ее смысл, ибо тем, что Боже­ствен­ное входит в исто­рию, иной мир входит в этот мир, исто­рия при­об­ре­тает смысл. Но с другой сто­роны, истина хри­сти­ан­ства невме­стима в исто­рию и тре­бует конца исто­рии и суда над ней. Если бы Боже­ствен­ное было до конца вме­стимо в исто­рию, то не было бы и конца. Но оно только входит в исто­рию, не вме­ща­ясь до конца.

Секу­ля­ри­за­ция (деса­кра­ли­за­ция) есть про­цесс, име­ю­щий поло­жи­тель­ный рели­ги­оз­ный смысл, это про­цесс тра­ги­че­ский, не только неиз­беж­ный, но и поло­жи­тельно необ­хо­ди­мый, т.к. секу­ля­ри­за­ция есть про­цесс отда­ния вре­мен­ного вре­мени, про­цесс, от Бога при­шед­ший. В исто­рии про­цесс сакра­ли­за­ции часто был про­цес­сом секу­ля­ри­за­ции, с этим свя­зано исто­ри­че­ское иска­же­ние хри­сти­ан­ства, когда за боже­ствен­ное выда­ва­лось слиш­ком чело­ве­че­ское. В дей­стви­тель­но­сти отно­ше­ние между боже­ствен­ным и при­род­ным миром есть отно­ше­ние про­ры­вов, порож­да­ю­щих ряд мучи­телъ­ных про­ти­во­ре­чий. Поэтому исто­рия не есть про­цесс про­гресса. Суще­ствует суд хри­сти­ан­ства над исто­рией, но и наобо­рот: исто­рия судит хри­сти­ан­ство. Этот суд исто­рии над хри­сти­ан­ством имеет рели­ги­оз­ный смысл. Исто­рия судит хри­сти­ан­ство за то, что она побе­дила его во вре­мени, судит его за свою победу над ним (хотя оно бы было должно побе­дить власть века сего). И в суде хри­сти­ан­ства над исто­рией, и в суде исто­рии над хри­сти­ан­ством можно видеть суд Божий.

Только твор­че­ским актом чело­века (так как он выво­дит чело­ве­че­ское суще­ство­ва­ние из власти вре­мени, око­сте­не­ния, замкну­то­сти) осу­ществ­ля­ется под­лин­ный смысл исто­рии во внут­рен­нем ее изме­ре­нии, не зна­ю­щем власти, болезни вре­мени. Тайна рели­ги­оз­ной жизни заклю­ча­ется в победе над вла­стью вре­мени, в све­де­нии чело­ве­че­ской жизни не к пас­сив­ному пре­тер­пе­ва­нию внеш­них фактов исто­рии, а к актив­ному пре­одо­ле­нию вре­мени.

печа­та­ется по публ.: Вест­ник РХД, 1998, с. 135–140.

Print Friendly, PDF & Email
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки