Если хочешь Царства Небесного, нужно возвращаться в Россию — история жизни протоиерея Михаила Резина<br><span class="bg_bpub_book_author">Протоиерей Михаил Резин</span>

Если хочешь Царства Небесного, нужно возвращаться в Россию — история жизни протоиерея Михаила Резина
Протоиерей Михаил Резин

Про­то­и­е­рей Миха­ил Резин хоро­шо изве­стен пра­во­слав­ным людям как один из самых соци­аль­но актив­ных свя­щен­ни­ков. О его рабо­те с под­рост­ка­ми, реа­би­ли­та­ци­он­ных про­грам­мах не раз писа­ли раз­ные пра­во­слав­ные СМИ. В этом интер­вью он рас­ска­зы­ва­ет о сво­ей жиз­ни, о дет­стве, о при­хо­де к Богу, о том, поче­му вер­нул­ся из Гер­ма­нии, как начи­нал свое свя­щен­ни­че­ское служение.

Про­то­и­е­рей Миха­ил Резин родил­ся 1 фев­ра­ля 1951 года в Самар­кан­де. В 1961 году семья пере­еха­ла в Вот­кинск. Окон­чил маши­но­стро­и­тель­ный тех­ни­кум. В 1970–1972 годах слу­жил в армии, в 1972‑м посту­пил на исто­ри­че­ский факуль­тет Перм­ско­го уни­вер­си­те­та. По семей­ным обсто­я­тель­ствам пере­вел­ся в Ураль­ский уни­вер­си­тет, окон­чил там заоч­ное отде­ле­ние, пре­по­да­вал в школе.

Писал про­зу, в 1988 году заоч­но окон­чил Лите­ра­тур­ный инсти­тут. Пуб­ли­ко­вал­ся в «Юно­сти», вышло несколь­ко книг. С 1988 года – член Сою­за писа­те­лей СССР.

В 1991‑м уехал с семьей в Гер­ма­нию, в 1992‑м вер­нул­ся. 19 апре­ля 1992 года руко­по­ло­жен в диа­ко­ны, 26 апре­ля – в свя­щен­ни­ки, назна­чен насто­я­те­лем Зна­мен­ско­го собо­ра в горо­де Арда­то­ве Ниже­го­род­ской области.

С 1992 года окорм­ля­ет мест­ную коло­нию (до 2011 года для несо­вер­шен­но­лет­них, а с 2011-го – жен­скую взрос­лую). Летом орга­ни­зу­ет дет­ские пала­точ­ные лаге­ря. У отца Миха­и­ла 6 детей и чет­ве­ро внуков. 

– Отец Миха­ил, вы рос­ли в неве­ру­ю­щей семье? 

– Да, роди­те­ли мои, как и почти все совет­ские люди, были совсем не рели­ги­оз­ны, не инте­ре­со­ва­лись этим. Но до шко­лы я мно­го вре­ме­ни про­во­дил у бабуш­ки в Вот­кин­ске (а роди­те­ли тогда жили в Самар­кан­де, там я и родил­ся, и в шко­лу пошел), и она меня кре­сти­ла. Зимой! Я это­го не пом­ню, мне тогда три года было, но бабуш­ка часто цити­ро­ва­ла мои сло­ва, ска­зан­ные после кре­ще­ния: «Ока­ян­ный поп замо­ро­зил меня». А вооб­ще сколь­ко себя пом­ню, нико­гда пло­хо о вере, о Церк­ви не гово­рил, был у меня какой-то внут­рен­ний пиетет.

Я рано заин­те­ре­со­вал­ся миро­воз­зрен­че­ски­ми про­бле­ма­ми. Мама мно­го чита­ла и мне при­ви­ла любовь к кни­гам, одно вре­мя кни­ги были для меня глав­ным в жиз­ни, даже глав­нее, чем обще­ние со сверст­ни­ка­ми. Роди­те­ли дава­ли мне день­ги на зав­тра­ки и обе­ды, а я ста­рал­ся их эко­но­мить и на сэко­ном­лен­ные день­ги поку­пал кни­ги в киос­ке «Союз­пе­чать», мимо кото­ро­го про­хо­дил по доро­ге из дома в шко­лу и обрат­но. (Это уже в Вот­кин­ске было – роди­те­ли вер­ну­лись туда в 1961 году, когда я закан­чи­вал 4‑й класс).

Там не толь­ко пери­о­ди­ка про­да­ва­лась, но и кни­ги, киос­кер­ша меня зна­ла, гово­ри­ла: «Миша, нам новые кни­ги при­вез­ли». Пом­ню, купил там «Коро­ля Мати­уша Пер­во­го» Яну­ша Кор­ча­ка, «Рес­пуб­ли­ку ШКИД», а кни­га Сель­мы Лагер­леф «Путе­ше­ствие Ниль­са с дики­ми гуся­ми», тоже куп­лен­ная в этом киос­ке, до сих пор сохра­ни­лась в моей домаш­ней биб­лио­те­ке. Читал днем, вече­ром и даже ночью – под оде­я­лом, с фона­ри­ком, что­бы роди­те­ли не уви­де­ли. Такие вот университеты!

Ну а непо­сред­ствен­но к миро­воз­зрен­че­ским про­бле­мам меня под­ве­ла фан­та­сти­ка, преж­де все­го, Жюль Верн. К про­бле­мам вре­ме­ни и про­стран­ства – заду­мал­ся я, поче­му всё про­хо­дит и как это неспра­вед­ли­во, ведь есть заме­ча­тель­ные вещи, кото­рые не долж­ны про­хо­дить. Думал, наблю­дал и пора­жал­ся неспра­вед­ли­во­сти жизни.

Когда уже учил­ся в маши­но­стро­и­тель­ном тех­ни­ку­ме, мне в книж­ном мага­зине попал­ся четы­рех­том­ник Эйн­штей­на: науч­ные рабо­ты, очер­ки, фило­соф­ские раз­мыш­ле­ния. Купил. Есте­ствен­но, то, что каса­лось выс­шей мате­ма­ти­ки и выс­шей физи­ки, было мне недо­ступ­но, а вот какие-то миро­воз­зрен­че­ские вещи я впи­тал, и что­бы до кон­ца разо­брать­ся с вре­ме­нем и его сущ­но­стью, решил посту­пать туда, где я мог бы про­дви­нуть­ся в реше­нии это­го вопро­са. В спра­воч­ни­ке для посту­па­ю­щих в вузы посмот­рел, какие есть бли­жай­шие инсти­ту­ты, ока­за­лось, что бли­же все­го в Сверд­лов­ске (так тогда назы­вал­ся Ека­те­рин­бург), Ураль­ский поли­тех­ни­че­ский инсти­тут, факуль­тет физи­ки высо­ких энергий.

Взял­ся за физи­ку, под­тя­нул ее с чет­вер­ки на пятер­ку (все удив­ля­лись!), собрал­ся уез­жать, но тут на семей­ном сове­те отец твер­до ска­зал мне: «Ты нику­да не поедешь, пока у тебя не будет дипло­ма о сред­нем тех­ни­че­ском обра­зо­ва­нии, что­бы ты смог зара­бо­тать на кусок хле­ба, когда твои фан­та­зии тебе надо­едят». Я был разо­ча­ро­ван, но посколь­ку мате­ри­аль­но еще зави­сел от роди­те­лей, не мог не под­чи­нить­ся. В каче­стве мораль­ной ком­пен­са­ции они мне раз­ре­ши­ли съез­дить к тете в Самар­канд, в места детства.

Тех­ни­кум закон­чил и попал по рас­пре­де­ле­нию в город Руб­цовск Алтай­ско­го края, на маши­но­стро­и­тель­ный завод. Про­ра­бо­тал там недол­го, вско­ре меня при­зва­ли в армию. Это был 1970 год. Слу­жил в вой­сках ПВО под Хаба­ров­ском, об этом вре­ме­ни у меня мно­го как нега­тив­ных, так и ярких вос­по­ми­на­ний. Нега­тив­ные вос­по­ми­на­ния – дедов­щи­на, кото­рая и тогда про­цве­та­ла, а пози­тив­ные – даль­не­во­сточ­ные соп­ки (необык­но­вен­ная при­ро­да!) и, конеч­но, сам команд­ный пункт, кото­рый нахо­дил­ся глу­бо­ко под зем­лей, мы туда спус­ка­лись на дежур­ство. Я по спе­ци­аль­но­сти был шиф­ро­валь­щик, состав­лял коды и при­ни­мал их, мы зани­ма­лись сопро­вож­де­ни­ем самолетов.

Еще в армии понял, что физи­че­ски вре­мя нам непод­власт­но, маши­на вре­ме­ни – уто­пия, и решил занять­ся исто­ри­ей, пото­му что она тоже име­ет отно­ше­ние к вре­ме­ни. В 1972 году демо­би­ли­зо­вал­ся и посту­пил в Перм­ский уни­вер­си­тет на ист­фак, тем же летом поехал на север Перм­ско­го края в архео­ло­ги­че­скую экс­пе­ди­цию. А рядом с наши­ми рас­коп­ка­ми… Был такой безум­ный про­ект пово­ро­та север­ных рек. Какие вокруг это­го шли спо­ры, мно­гие пом­нят, как пом­нят и то, что в ито­ге он не был осу­ществ­лен, но мало кто зна­ет, что его нача­ли осу­ществ­лять и как имен­но. Сей­час расскажу.

Рус­ло для этих рек реше­но было про­де­лать при помо­щи малых ядер­ных взры­вов. И наши рас­коп­ки про­во­ди­лись непо­да­ле­ку от одно­го из ядер­ных кра­те­ров – там за несколь­ко лет до наше­го при­ез­да про­из­ве­ли такой взрыв. Руко­во­ди­тель груп­пы пре­ду­пре­ждал нас, что­бы мы не взду­ма­ли туда ходить, что это опас­но, но моло­дые были, без­рас­суд­ные, не вня­ли и пошли. Не все, а чело­век пять или шесть.

Меня пора­зил вид это­го кра­те­ра: озе­ро ядо­ви­то-синей воды, в цен­тре неболь­шой ост­ро­вок, а бере­га озе­ра пред­став­ля­ли собой сдви­ну­тую тита­ни­че­ски­ми сила­ми зем­лю с дере­вья­ми, кор­ня­ми, хол­ма­ми. Мы ужас­ну­лись, уви­дев, к каким послед­стви­ям при­во­дит даже малое при­ме­не­ние ядер­но­го оружия.

Сла­ва Богу, поход на нас не отра­зил­ся: воло­сы и зубы не выпа­ли, дети у всех родились.

Потом по семей­ным обсто­я­тель­ствам надо было съез­дить к роди­те­лям в Вот­кинск, после поезд­ки мы с женой (женил­ся я на одно­курс­ни­це после пер­во­го кур­са) пере­ве­лись в Ураль­ский уни­вер­си­тет, тоже на ист­фак. Я про­дол­жил уче­бу на заоч­ном отде­ле­нии, пото­му что у нас уже роди­лась дочь, надо было зара­ба­ты­вать день­ги, а матуш­ка – на дневном.

– Уче­ба на ист­фа­ке помог­ла вам заду­мать­ся о Боге? 

– И исто­рия к это­му под­во­ди­ла, и рус­ская клас­си­ка: Досто­ев­ский, Лес­ков. В моих бого­слов­ских поис­ках мне помо­гал мой друг поэт Вла­ди­мир Дан­чук, уже почив­ший. А в 1979 году друг за дру­гом умер­ли мои бабуш­ка, мама и отец, и тогда я осо­знал, как всё в этом мире зыб­ко. После смер­ти моих роди­те­лей мы пере­еха­ли в Воткинск.

В Сверд­лов­ске я пре­по­да­вал в худо­же­ствен­ном учи­ли­ще эко­но­ми­ку, эти­ку и исто­рию с обще­ство­ве­де­ни­ем, а так­же рабо­тал осво­бож­ден­ным сек­ре­та­рем ком­со­моль­ской орга­ни­за­ции, меня пла­ни­ро­ва­ли про­дви­гать даль­ше по пар­тий­ной линии, но я к тому вре­ме­ни окон­ча­тель­но разо­ча­ро­вал­ся в ком­му­ни­сти­че­ских иде­ях и в пар­тию всту­пать отка­зал­ся. «Как? Мы в вас ошиб­лись?» – разо­ча­ро­ван­но спро­сил меня парт­орг. «Воз­мож­но, – ска­зал я, – но в пар­тию всту­пать не буду. До сви­да­ния». И уехал в Воткинск.

Очень кра­си­вый город: на бере­гу пру­да, окру­жен­ный хвой­ны­ми леса­ми! Роди­на Чай­ков­ско­го, в про­шлом году испол­ни­лось 175 лет со дня его рож­де­ния, мы с матуш­кой были там нака­нуне юби­лей­ных торжеств.

Взя­ли меня пре­по­да­ва­те­лем исто­рии в вечер­нюю шко­лу, кото­рая нахо­ди­лась рядом с усадь­бой Чай­ков­ско­го. Дере­вян­ная была шко­ла, с печ­ным отоп­ле­ни­ем и, глав­ное, с семей­ной обста­нов­кой. При­ня­ли меня пре­по­да­ва­те­ли по-отцов­ски и по-мате­рин­ски, дирек­тор, бело­рус­ский пар­ти­зан, позвал в каби­нет, гово­рит: «Давай­те, Миха­ил Семе­но­вич, зна­ко­мить­ся». Доста­ет из сей­фа бутыл­ку, выпи­ли мы грамм по сто, он рас­ска­зал о пар­ти­зан­ских буд­нях, меня о жиз­ни рас­спра­ши­вал. Про­ра­бо­тал я там до 1986 года, потом КГБ стал насту­пать на пят­ки, при­шлось уйти.

– Из-за того, что ходи­ли в церковь?

– Да. Каза­лось бы, пере­строй­ка, глас­ность, но в 1986 году меня при­гла­си­ли в Вот­кин­ский отдел КГБ и ска­за­ли: «Миха­ил Семе­но­вич, ваша рабо­та пре­по­да­ва­те­лем исто­рии несов­ме­сти­ма с посе­ще­ни­ем хра­ма. Это поли­ти­че­ский пред­мет, мы обя­за­ны сле­дить за поряд­ком. Сде­лай­те выбор».

Я попы­тал­ся воз­ра­зить, что есть закон о сво­бо­де сове­сти, и там ниче­го не ска­за­но о том, что какая-то рабо­та несов­ме­сти­ма с верой. «Ну, закон зако­ном, а прак­ти­ка тако­ва, – отве­ти­ли мне. – Мы не можем вас уво­лить, но непри­ят­но­сти в кол­лек­ти­ве будут. Будут вне­пла­но­вые про­вер­ки, доста­точ­но частые, сотруд­ни­ки будут от это­го стра­дать, даже не зная, что при­чи­на этих частых про­ве­рок – вы». «Хоро­шо, – ска­зал я, – что­бы у кол­лег не было непри­ят­но­стей, уйду». И ушел в газету.

Я к тому вре­ме­ни уже писал про­зу, даже книж­ка рас­ска­зов вышла в ижев­ском изда­тель­стве, учил­ся заоч­но в Лит­ин­сти­ту­те, на семи­на­ре у Вла­ди­ми­ра Амлин­ско­го, поэто­му в мно­го­ти­раж­ку меня взя­ли охот­но, но про­ра­бо­тал я там толь­ко год. Слеж­ка про­дол­жа­лась, и когда мой одно­курс­ник дал одной девуш­ке Бер­дя­е­ва (а Бер­дя­ев был запре­щен­ным авто­ром), всех ста­ли по оче­ре­ди вызы­вать. Я на слу­чай обыс­ка дал свя­щен­ни­ку, кото­ро­му дове­рял, на сохра­не­ние быв­шие у меня кни­ги рус­ских рели­ги­оз­ных фило­со­фов: Бер­дя­е­ва, Лос­ско­го, Шесто­ва, Ильи­на. И этот свя­щен­ник доло­жил в орга­ны! Я был потрясен.

Меня вызы­ва­ют и гово­рят: мы в кур­се, что вы дали ваши рели­ги­оз­ные кни­ги тако­му-то. За это уже не сажа­ли, но мне посо­ве­то­ва­ли пере­ехать в Ижевск, даже помог­ли обме­нять квар­ти­ру, и я с испор­чен­ным настро­е­ни­ем пере­ехал. В Ижев­ске пре­по­да­вал в стро­и­тель­ном училище.

Жена у меня нем­ка, тогда как раз совет­ским нем­цам раз­ре­ши­ли ездить к род­ствен­ни­кам, она в 1990 году съез­ди­ла в Гер­ма­нию, вер­ну­лась с пол­ны­ми сум­ка­ми подар­ков, гово­рит: «Там вооб­ще дру­гой мир, есть что есть и во что одеть­ся». А вы помни­те 1990 год у нас? Пустые при­лав­ки, карточки.

«Поеха­ли, – уго­ва­ри­ва­ла меня жена, – хотя бы на вре­мя». Для меня тяже­ло было при­нять это реше­ние. Я уже закон­чил Лит­ин­сти­тут, вышло три моих кни­ги, в том чис­ле сбор­ник рас­ска­зов в «Моло­дой гвар­дии», в «Юно­сти» напе­ча­та­ли мою повесть «Бег­ство талой воды» – аван­гар­дист­скую, в сти­ле пото­ка созна­ния, на одном дыха­нии напи­сал, и до сих пор мне кажет­ся, что непло­хо полу­чи­лось, – в ижев­ском изда­тель­стве гото­вил­ся к выхо­ду боль­шой сбор­ник моей про­зы (он был в набо­ре, но когда мы уеха­ли в Гер­ма­нию, кни­гу рас­сы­па­ли). Кро­ме того, в ижев­ском хра­ме мне уже пред­ло­жи­ли при­нять свя­щен­ство. В общем, ника­ко­го жела­ния уез­жать не было, но и жену я пони­мал: у нас к тому вре­ме­ни чет­ве­ро детей было, а кру­гом такая разруха…

Когда учил­ся в Лит­ин­сти­ту­те и соот­вет­ствен­но несколь­ко раз в году бывал в Москве, я, едва там выда­вал­ся сво­бод­ный день, ехал в Тро­и­це-Сер­ги­е­ву лав­ру, окорм­лял­ся у отца Кирил­ла (Пав­ло­ва). Конеч­но, когда встал вопрос о Гер­ма­нии, я поехал к нему сове­то­вать­ся. «Мож­но съез­дить, – ска­зал отец Кирилл. – Но воз­вра­щай­тесь». Тогда еще не было при­ва­ти­за­ции, и если ты уез­жал на ПМЖ, жилье пере­хо­ди­ло госу­дар­ству. Я перед отъ­ез­дом при­шел в мест­ное отде­ле­ние Сою­за писа­те­лей, гово­рю: «У меня есть две ком­на­ты, отдаю их вам с тем, что когда мы вер­нем­ся, вы их нам смо­же­те вер­нуть». Они согла­си­лись, под­пи­са­ли дого­вор, и вес­ной 1991 года мы уеха­ли в Германию.

При­ле­те­ли в Гам­бург, отту­да нас повез­ли в Saarland в неболь­шой лагерь для пере­се­лен­цев. Встре­ти­ли нас в Гер­ма­нии заме­ча­тель­но. У них там вели­ко­леп­но раз­ра­бо­та­на про­грам­ма при­е­ма пере­се­лен­цев: обес­пе­чи­ва­ют жильем, дают боль­шие посо­бия на детей, Крас­ный крест тоже в этом участвует.

В мате­ри­аль­ном и в быто­вом смыс­ле всё было заме­ча­тель­но, но в духов­ном мне сра­зу ста­ло душ­но: пра­во­слав­ных хра­мов кот напла­кал, бли­жай­ший в трех­стах кило­мет­рах. Рань­ше это был люте­ран­ский храм, потом его пере­де­ла­ли: часть в като­ли­че­ский храм, а часть в пра­во­слав­ный. Слу­жил там серб­ский свя­щен­ник, в этом хра­ме мы кре­сти­ли нашу дочь Иули­а­нию, кото­рая роди­лась уже в Германии.

Теле­гра­фи­ро­вал отцу Кирил­лу, что не могу – тяже­ло, душ­но, – поехал в Дюс­сель­дорф к архи­епи­ско­пу Лон­ги­ну. Сна­ча­ла напи­сал ему, позво­нил, а он ска­зал: приезжайте.

– А что отец Кирилл вам ответил? 

– Отец Кирилл еще перед нашим отъ­ез­дом ска­зал: «Вы смо­же­те вер­нуть­ся толь­ко тогда, когда у вас будут день­ги на жилье. Без денег не воз­вра­щай­тесь». Теперь я пони­маю, какой это был муд­рый наказ. Упо­вать толь­ко на при­ход­ское жилье… Мона­ху, навер­ное, мож­но, а семей­но­му свя­щен­ни­ку надо иметь пусть скром­ное, но свое.

– Вы же тогда еще не были священником. 

– Не был, но уже все­рьез об этом думал. В 1991 году в Ело­хов­ский собор при­вез­ли вновь обре­тен­ные мощи Сера­фи­ма Саров­ско­го, а мы в это вре­мя, уже гото­вясь к отъ­ез­ду, жили в Москве у дру­зей, как раз на «Бау­ман­ской», неда­ле­ко от собо­ра, я не раз ходил к мощам, молил­ся пре­по­доб­но­му, и там у меня окон­ча­тель­но созре­ло жела­ние стать свя­щен­ни­ком. При­е­хал к отцу Кирил­лу, он ска­зал, что мысль хоро­шая, но вер­нуть­ся из Гер­ма­нии мы смо­жем, толь­ко когда у нас будут день­ги на жилье. И это, повто­ряю, был очень муд­рый совет. Теперь, после почти 24 лет слу­же­ния, я это понимаю.

– А о том, что­бы при­нять сан в Гер­ма­нии и остать­ся там слу­жить, вы не думали? 

– Нет, хотя мне это пред­ла­га­ли. Не вла­ды­ка Лон­гин. Он меня встре­тил очень теп­ло, узнав, что я хочу при­ча­стить­ся, отслу­жил литур­гию, хотя в тот день слу­жить не пла­ни­ро­вал, а когда я ему рас­ска­зал, что меч­таю вер­нуть­ся в Рос­сию, вся­че­ски отго­ва­ри­вал: «Гало­пи­ру­ю­щая инфля­ция, всё раз­ва­ли­ва­ет­ся, стра­на на гра­ни граж­дан­ской вой­ны, а ты хочешь туда вер­нуть­ся с семьей. Поду­май!» Но о руко­по­ло­же­нии не говорил.

Пред­ло­жил мне руко­по­ло­же­ние вла­ды­ка Марк, епи­скоп Бер­лин­ско-Гер­ман­ский и Вели­ко­бри­тан­ский, зару­беж­ник. На Рож­де­ство я поехал к нему в Мюн­хен, в мона­стырь пре­по­доб­но­го Иова Поча­ев­ско­го. Заме­ча­тель­ный чело­век, немец, он пре­крас­но гово­рит по-рус­ски, очень мно­го сде­лал для объ­еди­не­ния Рус­ской Зару­беж­ной Церк­ви и нашей, и когда это про­изо­шло, в 2007 году, я был в Мюн­хене и впер­вые при­ча­щал­ся вме­сте с зару­беж­ни­ка­ми. А в быт­ность в Гер­ма­нии я несколь­ко раз бывал у него, жил в монастыре.

В первую нашу встре­чу тоже поде­лил­ся с ним сво­ей меч­той о воз­вра­ще­нии, он ска­зал: «Рис­ко­ван­ное реше­ние. Хоти­те быть свя­щен­ни­ком – давай­те я вас руко­по­ло­жу». Я гово­рю: «А Рос­сия? Там нуж­нее. Здесь-то всё нор­маль­но». Вла­ды­ка воз­ра­зил: «В духов­ном плане дале­ко не всё нор­маль­но. Не буду пре­пят­ство­вать, раз вас духов­ник бла­го­сло­вил, но если сочте­те нуж­ным остать­ся и послу­жить здесь, я вас рукоположу».

Но у меня ни на секун­ду не было сомне­ний, что надо воз­вра­щать­ся. Имен­но в Гер­ма­нии я на онто­ло­ги­че­ском уровне ощу­тил тще­ту мате­ри­аль­но­го бла­го­по­лу­чия. За два года мно­го поез­дил по стране, был в Бонне, Дюс­сель­дор­фе, Мюн­хене, Франк­фур­те-на-Майне. Дей­стви­тель­но рай на зем­ле. Но еще в пер­вые дни в Гер­ма­нии, когда я сидел во дво­ре наше­го дома для пере­се­лен­цев – был чуд­ный лет­ний вечер, закат, – во двор вышла одна из пере­се­ле­нок, пожи­лая нем­ка из Казах­ста­на, и, не обра­щая на меня вни­ма­ния, ска­за­ла: «Да, если хочешь обре­сти рай на зем­ле, надо при­е­хать в Гер­ма­нию, а если хочешь Цар­ства Небес­но­го, нуж­но воз­вра­щать­ся в Рос­сию». Не мне ска­за­ла, а себе, я про­сто рядом сидел, услы­шал, и так глу­бо­ко запа­ли мне в душу эти сло­ва, что ста­ли моей путе­вод­ной звез­дой до само­го наше­го воз­вра­ще­ния в Россию.

К 1992 году ско­пи­ли мы день­жат (а там на детей потря­са­ю­щие посо­бия выпла­чи­ва­ют!), зво­ню дру­зьям в Рос­сию, про­шу их пере­дать отцу Кирил­лу, что день­ги есть. Стал гото­вить­ся к воз­вра­ще­нию, вла­ды­ка Лон­гин помог с транс­пор­том, я соби­рал на свал­ках вещи, кото­рые при­го­дят­ся мне на сель­ском при­хо­де, а я готов был слу­жить в любой глу­ши. В Рос­сии к тому вре­ме­ни у нас нико­го из близ­ких не оста­лось – у жены мама умер­ла в Крас­но­ураль­ске, а сест­ра и отец эми­гри­ро­ва­ли в Гер­ма­нию, мой млад­ший брат пере­ехал на Кав­каз. И я напи­сал сво­е­му при­я­те­лю по Лит­ин­сти­ту­ту Воло­де Чугу­но­ву, с кото­рым мы вме­сте зани­ма­лись в семи­на­ре у Амлин­ско­го и жили в одной ком­на­те в обще­жи­тии. Он уже при­нял сан, и я попро­сил его пого­во­рить с мит­ро­по­ли­том Нико­ла­ем (Куте­по­вым). Он отве­тил: «При­ез­жай, вла­ды­ка готов тебя принять».

Вели­ким постом я при­е­хал в Ниж­ний Нов­го­род (один при­е­хал, без семьи), вла­ды­ка Нико­лай меня при­нял, выслу­шал и гово­рит: «Я под­дер­жи­ваю ваше жела­ние жить и слу­жить в Рос­сии, здесь идет посто­ян­ная духов­ная брань». На Вход Гос­по­день в Иеру­са­лим он меня руко­по­ло­жил в диа­ко­ны, а через неде­лю, на Пас­ху, 26 апре­ля 1992 года, в свя­щен­ни­ки. Это боль­шая ред­кость, что­бы руко­по­ла­га­ли на Пас­ху, но вла­ды­ка Нико­лай так решил.

Про­шло еще две неде­ли, и он спра­ши­ва­ет: «Ну, отец Миха­ил, куда тебя напра­вить?» – «Не знаю, вла­ды­ка, – гово­рю, – куда напра­ви­те». – «Есть Арда­тов. Поедешь смот­реть?». – «Нет, смот­реть не поеду. Если бла­го­сло­ви­те, поеду слу­жить». – «Хоро­шо. Где матуш­ка?» – «Еще в Гер­ма­нии». – «Пусть приезжает».

Если меня мож­но назвать немнож­ко сума­сшед­шим, то матуш­ка у меня геро­и­ня. Из сытой и бла­го­по­луч­ной Гер­ма­нии, из пре­крас­но­го места, от пре­крас­ных денеж­ных выплат, она с пятью детьми при­е­ха­ла в разо­рен­ную Рос­сию, пони­мая, сколь­ко мате­ри­аль­ных и быто­вых труд­но­стей ее здесь ждет.

При­е­ха­ли они поез­дом, и мы вме­сте поеха­ли в Арда­тов. Нас встре­ча­ют при­хо­жане, ста­ро­ста, гово­рят, что хра­ма нет (там, где был собор, теперь цех обо­рон­но­го заво­да «Сап­фир»), а есть молит­вен­ная ком­на­та на вто­ром эта­же быв­шей дет­ской биб­лио­те­ки, мет­ров 70–80, и в этой ком­на­те мне пред­сто­ит слу­жить, может быть, мно­гие годы.

День­ги у нас были, но недо­ста­точ­но для того, что­бы купить более-менее при­лич­ное жилье. При­ход выде­лил нам домик с раз­мо­ро­жен­ным отоп­ле­ни­ем, без водо­про­во­да, без удобств, две ком­на­ты, боль­шая и малень­кая, и кух­ня. Въез­жа­ем и начи­на­ем жить. Матуш­ка, конеч­но, в шоке, кото­рый длит­ся не одну неде­лю, я при­сту­паю к руко­вод­ству при­хо­дом, кото­рый толь­ко фор­ми­ру­ет­ся, не имея средств для развития.

На сле­ду­ю­щую Пас­ху, в 1993 году, крест­ный ход про­хо­дит со вто­ро­го эта­жа на пер­вый, через год тоже, а вот в кон­це 1994 года нам неожи­дан­но пере­да­ли зда­ние собо­ра, пото­му что мест­ный отдел куль­ту­ры при­знал его куль­тур­ным памят­ни­ком и стал взи­мать с заво­да пла­ту. А заво­ды тогда, как вы помни­те, тре­ща­ли по швам, раз­ру­ша­лись, вот руко­вод­ство заво­да и реши­ло отдать зда­ние нам. Ни купо­лов, ни коло­коль­ни, внут­ри стан­ки, штук 20, про­ход через алтарь, туа­лет пря­мо в хра­ме… Соби­ра­ем по при­хо­жа­нам день­ги, пла­тим рабо­чим налич­ны­ми, и они в тече­ние меся­ца всё демон­ти­ру­ют, выно­сят, зда­ние осво­бож­да­ет­ся. Пол­ная разруха.

Еду к Бори­су Ефи­мо­ви­чу Нем­цо­ву, Цар­ство ему Небес­ное, губер­на­то­ру Ниже­го­род­ской обла­сти, гово­рю: надо помочь хра­му в Арда­то­ве. Он выде­лил из бюд­же­та 50 мил­ли­о­нов руб­лей, день­ги по тем вре­ме­нам неболь­шие, но они нам помог­ли стар­то­вать: мы купи­ли желе­зо, кир­пи­чи, ста­ли вос­ста­нав­ли­вать. Никто не мог пред­по­ло­жить, что уже к зиме 1995 года будет вели­кое освя­ще­ние при­де­ла Нико­лая Чудотворца.

В Ниже­го­род­ской обла­сти был толь­ко один кран, кото­рый мог под­нять купо­ла и кре­сты. В Кстове.

Нам этот кран выде­ли­ли на три дня, мы опять про­шли с шап­ка­ми по при­хо­жа­нам, что­бы запла­тить кра­нов­щи­ку, и вот декабрь­ским вече­ром он, вопре­ки тех­ни­ке без­опас­но­сти, под­ни­ма­ет послед­ний купол, и вдруг в небе сверк­ну­ли две мол­нии. В декабре!

При­хо­жане попа­да­ли на коле­ни. Мы все вос­при­ня­ли это как зна­ме­ние, и с той поры вос­ста­нов­ле­ние хра­ма пошло быст­рее. Помо­га­ли нам и под­рост­ки, отбы­ва­ю­щие нака­за­ние в мест­ной коло­нии. Мно­гие из них слав­но потру­ди­лись! Спа­си­бо руко­вод­ству колонии!

– Коло­нию вы сра­зу ста­ли окорм­лять? Сего­дня свя­щен­ник в тюрь­ме нико­го не удив­ля­ет, есть и Сино­даль­ный, и епар­хи­аль­ные отде­лы по тюрем­но­му слу­же­нию, а тогда это, навер­ное, в про­вин­ции было в диковинку?

– Конеч­но. Но меня еще до свя­щен­ства инте­ре­со­ва­ло, поче­му под­рост­ки совер­ша­ют пре­ступ­ле­ния, даже повесть о под­рост­ках в коло­нии напи­сал – «Отро­ки». Она была опуб­ли­ко­ва­на в кон­це 80‑х, на год рань­ше, чем полу­чив­ший очень широ­кий резо­нанс роман на ту же тему Лео­ни­да Габы­ше­ва «Одлян, или Воз­дух свободы».

Кро­ме того, я пони­мал, что это нуж­но, и вла­ды­ка Нико­лай под­дер­жал мою ини­ци­а­ти­ву. Все в коло­нии смот­ре­ли на меня имен­но как на дико­вин­ку. Стал бесе­до­вать с началь­ни­ком, с сотруд­ни­ка­ми, и при­ня­ли они меня хотя и насто­ро­жен­но, но теп­ло. Нра­вы были гораз­до про­ще, чем сей­час. Тогда мож­но было попро­сить, что­бы дали нам 20 ребят, они при­хо­ди­ли в храм с кон­во­и­ра­ми, дей­стви­тель­но мно­го потру­ди­лись, помо­гая нам вос­ста­нав­ли­вать храм. Мно­гие кре­сти­лись в хра­ме, ино­гда сра­зу по 10–15 чело­век. С удо­воль­стви­ем ребя­та шли на рабо­ту – бабуш­ки-при­хо­жан­ки при­но­си­ли им домаш­нюю еду, вяза­ные носочки.

Тогда было очень труд­но и с про­дук­та­ми, и с меди­ка­мен­та­ми, в коло­нии чуть ли не до голод­ных бун­тов дохо­ди­ло. Мне при­хо­ди­лось обра­щать­ся к мест­ным кри­ми­наль­ным авто­ри­те­там, что­бы помог­ли коло­нии с про­дук­та­ми, и они помо­га­ли: соби­ра­ли сахар, кру­пы, кон­сер­вы, при­во­зи­ли в коло­нию. А за меди­ка­мен­та­ми и я, и мой помощ­ник Евге­ний Панюш­кин, теперь тоже свя­щен­ник, езди­ли в Моск­ву, ходи­ли с сум­ка­ми по апте­кам, нам там дава­ли лекар­ства с исте­кав­шим сро­ком год­но­сти, а сами апте­ки их спи­сы­ва­ли. Так мы выхо­ди­ли из положения.

Но повто­ряю: нра­вы были про­ще. Парадокс!

Свя­щен­ник в коло­нии, как вы вер­но заме­ти­ли, дав­но нико­го не удив­ля­ет, на тер­ри­то­рии коло­нии есть храм, есть и воцер­ко­в­лен­ные сотруд­ни­ки, а вот былой про­сто­ты отно­ше­ний нет, дове­ри­тель­но­сти ста­ло мень­ше. И заклю­чен­ных сего­дня никто в собор не пове­дет. Стро­же всё ста­ло и офи­ци­о­за больше.

– С кем-нибудь из под­рост­ков вы под­дер­жи­ва­е­те отно­ше­ния, переписываетесь?

– Пись­ма писать мало кто из них любит, но мно­гие зво­нят, ино­гда при­ез­жа­ют, вспо­ми­на­ем. Есть у меня наброс­ки об этом, из кото­рых уже мож­но кни­гу соста­вить, но для это­го мне надо хотя бы неде­лю поси­деть, ни на что дру­гое не отвле­ка­ясь, а где ж вре­мя взять?

– Зна­чит, лите­ра­ту­ру не совсем забросили? 

– Нет, поне­множ­ку пишу. В про­шлом году вышла неболь­шая бро­шюр­ка «Шепот неба» о свя­ты­нях наше­го храма.

– Успе­ва­ли ли вы при вашей загру­жен­но­сти зани­мать­ся сво­и­ми детьми? 

– Хоте­лось бы боль­ше вре­ме­ни им уде­лять. Мало они меня виде­ли. Но мы с матуш­кой нико­гда не рас­хо­ди­лись во взгля­дах на вос­пи­та­ние, не было у нас ника­ко­го непо­ни­ма­ния. Никто из детей не ушел в стра­ну дале­че. В Арда­то­ве оста­лись толь­ко сын и дочь, еще один сын и две доче­ри живут в Ниж­нем Нов­го­ро­де и одна доч­ка в Петер­бур­ге, но посто­ян­но пере­зва­ни­ва­ем­ся, все при­ез­жа­ют и, что самое глав­ное, все воцерковлены.

– И в юно­сти никто не бун­то­вал, не пере­ста­вал ходить в церковь? 

– Нет. Я думаю, это во мно­гом бла­го­да­ря тому, что не было изо­ли­ро­ван­но­го суще­ство­ва­ния семьи свя­щен­ни­ка. Коло­ния – мир закры­тый, жите­ли горо­да с ним прак­ти­че­ски не пере­се­ка­ют­ся, но с 1994 года я орга­ни­зо­вы­вал для детей лагерь «Витя­зей». Дви­же­ние «Витя­зей» созда­ли во Фран­ции в трид­ца­тые года рус­ские эми­гран­ты. Созда­ли, что­бы вда­ли от роди­ны, кото­рую они поки­ну­ли не по сво­ей воле, сохра­нять рус­ские тра­ди­ции, пере­да­вать их сво­им детям.

В Рос­сии пер­вые лаге­ря «Витя­зей» орга­ни­зо­вал отец Алек­сандр Сте­па­нов из Петер­бур­га, и мы сна­ча­ла при­со­еди­ни­лись к нему, 4 года про­во­ди­ли свой лагерь сов­мест­но с ним на реке Вели­кой, неда­ле­ко от Пуш­кин­ских гор. Потом, пере­няв опыт, орга­ни­зо­ва­ли свой лагерь в часе езды от Арда­то­ва, на Крас­ной реч­ке. Но в послед­ние годы пере­бра­лись побли­же, в дерев­ню Обход, что в пяти кило­мет­рах от Арда­то­ва. Там не так кра­си­во, как на Крас­ной реч­ке, но без­опас­ней. А дух сохраняется.

Несколь­ко раз за сме­ну я при­во­жу в лагерь анти­минс, слу­жу литур­гию. Нико­го не при­нуж­да­ем – дети из раз­ных семей, не толь­ко цер­ков­ных, – но мно­гие начи­на­ют отно­сить­ся к Церк­ви с ува­же­ни­ем, с инте­ре­сом. Все мои дети быва­ли в этих лаге­рях (стар­шая дочь, Анже­ли­ка, ста­ла глав­ной помощ­ни­цей, началь­ни­цей лаге­ря), и это, я наде­юсь, тоже спо­соб­ство­ва­ло тому, что они сохра­ни­ли веру, оста­лись в Церкви.

– Несколь­ко лет назад коло­нию для несо­вер­шен­но­лет­них закры­ли, на ее месте откры­ли жен­скую взрослую. 

– Да, при­чем коло­нию стро­го­го режи­ма, поэто­му сидят там за серьез­ные пре­ступ­ле­ния: круп­ные эко­но­ми­че­ские, нар­ко­ти­ки, убий­ства. Мно­го реци­ди­ви­сток. То есть все жен­щи­ны в воз­расте, с изло­ман­ной судь­бой. Но сре­ди этой тем­ной мас­сы выде­ля­ет­ся чело­век 30–40 (из четы­рех­сот), кото­рые искренне тянут­ся к Богу: пере­ста­ют мате­рить­ся, бро­са­ют курить, ходят на еже­днев­ное чте­ние ака­фи­ста, ну и, конеч­но, испо­ве­ду­ют­ся и при­ча­ща­ют­ся. Все­го про­цен­тов десять, но они есть.

– Пятый год там жен­ская коло­ния, кто-то уже осво­бо­дил­ся. Как сло­жи­лись их судьбы? 

– По-раз­но­му. Есть и радо­сти, и огор­че­ния. Вот была помощ­ни­ца ста­ро­сты хра­ма: опрят­ная, дис­ци­пли­ни­ро­ван­ная, воцер­ков­ля­лась серьез­но. Вышла на волю – через пол­го­да всё по-ста­ро­му: опять нар­ко­ти­ки, полу­ча­ет новый срок, сно­ва попа­да­ет в коло­нию, потом ее пере­во­дят в дру­гую. Если не меня­ет­ся соци­аль­ная сре­да, мало кто удер­жи­ва­ет­ся от соблаз­нов вер­нуть­ся к ста­ро­му. Поэто­му я всем, кому ско­ро осво­бож­дать­ся, гово­рю: «Уез­жай­те подаль­ше от этой сре­ды, от преж­ней ком­па­нии, и ста­рай­тесь быть бли­же к хра­му, регу­ляр­но испо­ве­до­вать­ся. Это вас сохра­нит». И тех, кто реша­ет­ся порвать с про­шлым, про­дол­жа­ет тянуть­ся к Богу, дей­стви­тель­но сохраняет.

Бесе­до­вал Лео­нид Виноградов

Источ­ник: Правмир.ру

Комментировать

*

Размер шрифта: A- 15 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: A T G
Текст:
Боковая панель:
Сбросить настройки