Язык Церкви

архи­манд­рит Иан­ну­а­рий (Ивлиев)

Мне, как пред­ста­ви­телю Церкви и биб­ле­и­сту, при­стало гово­рить о языке Рус­ской Пра­во­слав­ной Церкви и, – что для меня пред­по­чти­тель­нее, – языке Библии. Но, как для хри­сти­а­нина, ещё важнее мне гово­рить о языке не просто как о куль­тур­ном фено­мене, но как о сред­стве хри­сти­ан­ской миссии в мире.

Однако можем ли мы гово­рить о языке Церкви как о чём-то едином? В Церкви исполь­зу­ются разные языки – цер­ков­но­сла­вян­ский и рус­ский, а внутри цер­ков­но­сла­вян­ского языка (если же быть точным, – в цер­ков­но­сла­вян­ских текстах) мы обна­ру­жи­ваем такие глу­бо­кие раз­ли­чия, что подчас кажется, будто речь должна идти о разных цер­ков­но­сла­вян­ских языках. Да и вообще не суще­ствует еди­ного языка РПЦ. Мы ведь можем также гово­рить о:

  1. языке Писа­ния;
  2. литур­ги­че­ском языке молитвы и цер­ков­ной поэзии;
  3. языке бого­сло­вия;
  4. языке про­по­веди;
  5. бур­сац­ком жар­гоне и т.д.

Цер­ковь всегда бережно отно­си­лась к слову. В тече­ние веков именно в Церкви было сре­до­то­чие куль­туры и обра­зо­ван­но­сти. Сами куль­тура и обра­зо­ван­ность долгое время были сино­ни­мами сло­вес­ной цер­ков­но­сти. Вместе с хри­сти­ан­ством на Руси воз­никла особая линг­ви­сти­че­ская форма цер­ков­ной пись­мен­но­сти и про­по­веди.

Нет нужды гово­рить и о досто­ин­ствах цер­ков­но­сла­вян­ского языка. Этот язык имеет вели­кие заслуги и обла­дает непре­взой­дён­ной кра­со­той для вни­ма­ю­щего, и даже не очень вни­ма­тель­ного, уха рус­ского чело­века. Его зву­ча­ние вели­че­ственно и бла­го­родно. Но вот пара­докс: неся на Русь хри­сти­ан­ство, этот язык одно­вре­менно стал чем-то сакраль­ным, а тем самым про­ти­во­ре­ча­щим одному из важ­ней­ших дости­же­ний хри­сти­ан­ства. Не забу­дем, что хри­сти­ан­ство прин­ци­пи­ально лишило не только язык, но и вообще что бы то ни было ста­туса сакраль­но­сти. Сакраль­ность – идея рас­про­стра­нён­ная, но вовсе не хри­сти­ан­ская по своей сути.

Сле­дует напом­нить, что хри­сти­ан­ство нико­гда не имело и прин­ци­пи­ально не могло иметь «сакраль­ного», свя­щен­ного языка. В отли­чие от, скажем, ислама или иудей­ства. Так, язык ислама не может не быть языком Корана. Язык сина­гоги после «неудач­ного» опыта с Сеп­ту­а­гин­той не может быть иным, кроме как еврей­ским языком Писа­ния. Как гово­рил в одной из своих лекций Аве­рин­цев, «с хри­сти­ан­ством всё с самого начала иначе. Хри­сти­ан­ство воз­ни­кает среди иудей­ского народа и затем рас­про­стра­ня­ется среди каких угодно наро­дов, только не среди иудеев, то есть того народа, среди кото­рого оно роди­лось. Свя­щен­ный язык? Еван­ге­лие и вообще все ново­за­вет­ные сочи­не­ния мы имеем по-гре­че­ски; но они были напи­саны уже как пере­вод…. Языком самой началь­ной хри­сти­ан­ской про­по­веди был ара­мей­ский язык. И, тем не менее, ни единое изре­че­ние Христа не дошло до нас в своём ара­мей­ском под­лин­ном виде. Под знаком пере­вода, пере­дви­же­ния из одной язы­ко­вой сферы в другую… хри­сти­ан­ство стоит с самого начала».

Хри­сти­ан­ство, как «покло­не­ние в духе и истине», не может быть фик­си­ро­вано ни в какой линг­ви­сти­че­ской форме. Раз­лич­ные язы­ко­вые формы хри­сти­ан­ство при­ни­мает, освя­щает, часто при­даёт им боль­шое зна­че­ние, но нико­гда не абсо­лю­ти­зи­рует, как это дела­ется в других рели­ги­оз­ных систе­мах. Это в полной мере отно­сится к языку Церкви. Для иуда­изма и ислама Свя­щен­ное Писа­ние – как текст, как сово­куп­ность букв, звуков, слов, фраз – это самая послед­няя инстан­ция откро­ве­ния, а потому – реаль­ность над­мир­ная и пре­мир­ная, пред­ше­ство­вав­шая миро­зда­нию. Хри­сти­а­нин же нико­гда не найдёт необ­хо­ди­мым и даже воз­мож­ным под­счи­ты­вать буквы Свя­щен­ного Писа­ния и стро­ить из них разные ком­би­на­ции, как это делали и до сих пор делают иудеи (вспом­ним недав­ние экс­пе­ри­менты с так назы­ва­е­мым «Биб­лей­ским кодом»).

Хри­сти­а­нам совер­шенно чужда идея сакра­ли­за­ции Слова Божия (в смысле Свя­щен­ного Писа­ния). В Еван­ге­лии от Иоанна ска­зано: «В начале было Слово» (Ин. 1:1). Но было бы гер­ме­нев­ти­че­ским про­из­во­лом пони­мать это Слово, Кото­рое было в начале, в некоем мета­фи­зи­че­ском или даже линг­ви­сти­че­ском, рече­вом смысле (а такое тол­ко­ва­ние часто при­хо­дится встре­чать). Для хри­сти­а­нина Слово Божие – это вторая ипо­стась Бога Троицы, вопло­щён­ная в Иисусе Христе, живой Логос, Кото­рый был до созда­ния мира. В исламе пред­вечно суще­ствует Слово Корана, для иудея пред­вечно суще­ствует Пре­муд­рость, как Слово Торы. Для хри­сти­а­нина пред­вечно суще­ствует не текст, и не «слово» в его воз­вы­шен­ной отвле­чён­но­сти, а Сын Божий, Иисус Хри­стос. Это Он – един­ствен­ное, первое и послед­нее Слово. А то, что мы при­выкли назы­вать Словом Божиим (Биб­лией, Свя­щен­ным Писа­нием, а сюда можно отне­сти и неко­то­рые писа­ния свя­то­оте­че­ские, литур­ги­че­ские и т.д.), есть всего лишь более или менее зна­чи­мый текст, сви­де­тель­ству­ю­щий о том един­ствен­ном и живом Слове Божием. Инте­ресно, что если Мухам­мед свой Коран писал, то про­по­ведь Иисуса Христа была от начала до конца только устной, только – живым голо­сом. Да и тот нам неслы­шен, ибо мы знаем лишь его пере­сказы и пере­воды.

В Церкви пред­при­ни­ма­лись попытки сде­лать тот или иной язык сакраль­ным (гре­че­ский, латин­ский). И в нашей среде есть иску­ше­ние оце­нить как сакраль­ный цер­ков­но­сла­вян­ский язык, то есть язык литур­гии и молитвы. Но при всех вели­чай­ших заслу­гах этого языка не суще­ствует абсо­лютно ника­ких бого­слов­ских или мисти­че­ских осно­ва­ний для сакра­ли­за­ции этого языка «пере­вода в квад­рате» (с ара­мей­ского на гре­че­ский и с гре­че­ского на сла­вян­скую основу).

Наша вели­кая цен­ность, рус­ский язык, был сфор­ми­ро­ван цер­ков­но­сла­вян­ским языком пере­вода биб­лей­ских и литур­ги­че­ских гре­че­ских тек­стов. Тем самым рус­ский язык впитал в себя спе­ци­фику позд­ней антич­ной и после­ан­тич­ной куль­туры, выра­зив­шей себя в элли­ни­сти­че­ской и визан­тий­ской цер­ков­ной сло­вес­но­сти. Это пода­рок судьбы. На какой другой язык можно почти адек­ватно и по содер­жа­нию и по форме пере­ве­сти гре­че­скую поэзию, скажем, Гомера?! Из близ­ких нам евро­пей­ских языков разве только ещё на немец­кий. Но не об этом речь.

Речь о пара­док­саль­но­сти этого вели­кого дара судьбы. Хри­сти­ан­ство в нашем этни­че­ском ареале было воз­ве­щено на цер­ков­но­сла­вян­ском языке. Не на есте­ственно-раз­го­вор­ном языке при­выч­ного обще­ния, но на искус­ствен­ном, изна­чально отчуж­ден­ном от обы­ден­но­сти языке, кото­рый был вроде бы и понят­ным и одно­вре­менно непо­нят­ным, чем-то сред­ним между про­фе­тией и глос­со­ла­лией, языком чело­ве­че­ским и «языком ангель­ским» (вспом­ним Первое посла­ние к Корин­фя­нам). Он дей­стви­тельно был как бы даром с элли­ни­зи­ро­ван­ных небес. Однако за этот дар при­шлось-таки пла­тить. И платой была неко­то­рая под­мена живой хри­сти­ан­ской керигмы, «доб­рого изве­стия» той про­по­ве­дью, кото­рая была обре­ме­нена таин­ствен­ной невнят­но­стью и особой кра­со­той, вызы­ва­ю­щей свя­щен­ный трепет и при­под­ня­той над греш­ным миром, короче говоря, всеми чер­тами сакраль­но­сти. И это имело (я выска­зы­ваю мою личную точку зрения) след­ствия, отнюдь не ожи­дав­ши­еся твор­цами цер­ков­но­сла­вян­ских тек­стов, а тем самым и рус­ского языка. Если при­бе­гать к ана­ло­гии, то можно ска­зать, что хри­сти­ан­ство на Русь пришло в «пре­муд­ро­сти слова» (σοφίᾳ λόγου), а не в спа­си­тель­ном «юрод­стве про­по­веди» (τῆς μωρίας τοῦ κηρύγματος) (1Кор. 1:17.21), в форме речи алек­сан­дрийца Апол­лоса, а не тар­ся­нина Павла.

Разу­ме­ется, вопрос не столь схе­ма­тично прост. Но в извест­ном смысле именно цер­ков­ный язык стал одной из глав­ных причин того, что теперь рус­ский народ нуж­да­ется в новом Про­све­ще­нии и Кре­ще­нии. А это стало уже едва ли не общим местом в рас­суж­де­ниях о судь­бах хри­сти­ан­ства в России.

Основ­ная и прямая задача Церкви – миссия через науче­ние, кото­рое, разу­ме­ется, должно начи­наться словом, чтобы вести к Слову. Но какое слово обя­зана Цер­ковь нести в мир?

Слово цер­ков­но­сла­вян­ской литур­ги­че­ской тра­ди­ции? Однако для мира, что бы там ни гово­рили, этот язык сейчас (как, впро­чем, и прежде) – пре­крас­ная глос­со­ла­лия, нечто туманно-воз­вы­шен­ное. Иногда дела­ется упор на литур­ги­че­скую тем­ноту, якобы необ­хо­ди­мую для про­ник­но­ве­ния в некие мисте­ри­аль­ные глу­бины, – идея захва­ты­ва­ю­щая, но гно­сти­че­ская, ника­кого отно­ше­ния к хри­сти­ан­ству не име­ю­щая.

Слово Писа­ния? Тем более что оно рас­про­стра­нено пре­иму­ще­ственно в рус­ском Сино­даль­ном пере­воде. Пре­крас­но­душ­ные мечты! Не те вре­мена, не те фор­маты.… При всех исто­ри­че­ских заслу­гах в этом пере­воде и без того слож­ней­шего для пони­ма­ния текста помимо мно­же­ства ошибок и чудо­вищ­ных невнят­но­стей едва ли не через каждую строчку натал­ки­ва­ешься на слова, кото­рые изме­нили свою семан­тику. Однако пере­вод Писа­ния тре­бует осо­бого рас­смот­ре­ния.

Оста­ётся слово еван­гель­ской про­по­веди. Вспом­ним слова апо­стола Павла: «Я при­хо­дил к вам, братия, … воз­ве­щать вам сви­де­тель­ство Божие не в пре­вос­ход­стве слова или муд­ро­сти, … И слово мое и про­по­ведь моя не в убе­ди­тель­ных словах чело­ве­че­ской муд­ро­сти, но в явле­нии духа и силы» (1Кор. 2:1.4). Впро­чем, надо пола­гать, это «явле­ние силы» про­ис­хо­дило тоже не без уча­стия слова. И сам же апо­стол ука­зы­вает на реаль­ность силы, зало­жен­ной в слове: «приняв от нас слы­шан­ное слово Божие, вы при­няли не как слово чело­ве­че­ское, но как слово Божие, — каково оно есть по истине, — кото­рое и дей­ствует в вас, веру­ю­щих» (1Фесс 2:13). Итак, слово Еван­ге­лия (не Еван­ге­лия как книги опре­де­лен­ного лите­ра­тур­ного жанра, а Еван­ге­лия в прямом и бук­валь­ном зна­че­нии) обла­дает твор­че­ским дей­ствием (energeia), энер­гией пре­об­ра­же­ния. Не будучи фик­си­ро­вано ни на каком из языков, в России это слово, есте­ственно, должно зву­чать на рус­ском языке. Да, этот язык, уко­ре­нен­ный в цер­ков­но­сла­вян­ском, и через послед­ний соеди­нен­ный с вели­кой рече­вой куль­ту­рой элли­низма, – этот язык сейчас утра­тил свою фоне­ти­че­скую вели­ча­вость и непре­взой­ден­ную музы­каль­ность литур­ги­че­ских тек­стов, он утра­тил также мно­же­ство нюан­сов в мор­фо­ло­гии, он до неузна­ва­е­мо­сти изме­нил семан­тику сотен слов. Но в то же время за послед­ние два сто­ле­тия он и неве­ро­ятно обо­га­тился. Так что при­об­ре­те­ния вполне спо­собны ком­пен­си­ро­вать утраты.

Можно ска­зать, что для Еван­гель­ской вести в совре­мен­ном рус­ском языке открылся новый, в неко­то­рой мене «чужой», но в зна­чи­тель­ной сте­пени родной язык, како­вым для нее неко­гда был, скажем, гре­че­ский язык Сеп­ту­а­гинты. И задача Церкви теперь – не изоб­ре­тать новый искус­ствен­ный язык, но при­нять уже гото­вый, вели­ко­лепно раз­ви­тый язык, при­нять его и освя­тить. Освя­ще­ние же – дело Духа Божия через посред­ство носи­те­лей этого Духа. Язык для хри­сти­ан­ства в нашем народе готов, и даже в зна­чи­тель­ной мере воцер­ко­в­лён­ный. Церкви оста­ётся про­дол­жить нача­тое. Ещё нет на этом пре­крас­ном языке ни молитв, ни литур­ги­че­ской поэзии, ни достой­ного пере­вода Писа­ния. Но уже давно есть про­по­ведь. За при­ме­рами ходить далеко не надо. Доста­точно почи­тать про­по­веди Мит­ро­по­лита Анто­ния Сурож­ского, о. Геор­гия Фло­ров­ского и других духо­нос­ных про­све­ти­те­лей недав­него про­шлого. Что же каса­ется суще­ству­ю­щего языка Церкви, то он может, как и прежде, быть источ­ни­ком про­све­ще­ния, лек­си­че­ского вдох­но­ве­ния и сти­ли­сти­че­ской кра­соты.

Print Friendly, PDF & Email
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки