Вина мнимая и настоящая. Как научиться жить в мире с собой.
Распечатать

Вина мнимая и настоящая. Как научиться жить в мире с собой.

(3 голоса5.0 из 5)

Всем нам знакомо чувство вины. Но немногие из нас знают о том, в чем его сила и ценность; как отличить мнимую, болезненную, вину от истинной и как их преодолеть. В книге психолога Марины Сульдиной собраны яркие свидетельства известных мыслителей, психологов и жизненные истории, которые помогают по-новому взглянуть на свой внутренний мир. Если мы не научимся правильно понимать собственное чувство вины, не попытаемся распознать, на что оно указывает, нам будет трудно жить осмысленно и счастливо. Исследовать свою душевную жизнь непросто, но интересно. А главное, правильный самоанализ (но не самокопание) подарит бесценные знания о себе, которые сделают нашу жизнь свободной и ясной, уберегут от серьезных ошибок. Допущено к распространению Издательским советом Русской Православной Церкви «ИС Р17-711-0446».

Фрагмент книги (15%)

Дорогой читатель!

 

Я с большой радостью приветствую вас и приглашаю поразмышлять вместе со мной над непростой, но такой важной для многих из нас темой — чувством вины.

Когда я писала эту книгу, мне хотелось, чтобы она стала для кого-то проводником в запутанных лабиринтах внутренней жизни, чем-то вроде фонарика, который освещает дорогу, помогая понять, где ты находишься и в каком направлении сделать следующий шаг. И если хотя бы в какой-то степени мне удалось этого достичь, я могу считать свою задачу выполненной.

Но перед тем как начать наш важный разговор, мне хотелось бы немного рассказать о себе.

Это моя первая объемная работа, и, по-видимому, она завершает определенный этап в моей жизни. Ему сложно дать однозначную характеристику, но название дать легко — конечно же, это молодость. Молодость, так же как юность и детство, — это время накопления. Сейчас впереди у меня зрелость и, если повезет, старость — значит, приходит время отдавать.

Но отдать было бы нечего, если бы не замечательные люди, которые на протяжении всей моей жизни одаривали меня, — без их вклада эта книга не могла бы состояться.

Прежде всего я благодарю моих замечательных учителей, главные из которых — Олег Валерьевич Лукьянов, Татьяна Николаевна Карпунькина и Анатолий Николаевич Кричевец. Они появлялись в моей жизни в разные периоды жизни и делились — и продолжают делиться — очень разным, но, вглядываясь сейчас в обретенные сокровища, я понимаю, что это не только блестящие идеи и мудрые советы, не только знания и умения, но и нечто куда большее, что можно назвать искусством жить.

Отдельно и особенно я хочу поблагодарить моих клиентов — каждого человека из тех, кто обращался ко мне за помощью. Они учили и продолжают учить меня многому, и об этом можно было бы написать отдельную книгу. Именно благодаря моим клиентам я поверила в душевную красоту человека и глубокий смысл происходящего с каждым из нас.

Я от всего сердца благодарю декана факультета психологии Московского православного института святого Иоанна Богослова РПУ иерея Петра Коломейцева за поданную мне идею написать эту книгу. И не только за идею. Если бы не его вера, я не решилась бы на такую работу — или решилась, но значительно позже. За эту поддержку я благодарна и многим моим студентам.

И, конечно, не найдется слов, чтобы поблагодарить моих родителей и близких людей, чья любовь зримо и незримо поддерживала меня на протяжении всей работы. А мужу Евгению и друзьям Марии Хамматовой и Анне Никитиной я признательна еще и за продуктивное обсуждение многих тем, изложенных в этой книге. Наконец, я сердечно благодарю Анну Симкину и Тимура Щукина за неоценимую помощь в работе над текстом.

P.S.: Имена упоминаемых в книге клиентов, равно как и обстоятельства их жизни, были изменены из соображений конфиденциальности.

  Марина Сульдина,
Москва, июнь 2017 г.

Вместо предисловия

Опоздание опозданию рознь

Чувство вины… Почему так сложно и одновременно так важно в нем разобраться? Потому что именно вина может рассказать о наших настоящих ценностях и тревогах, о смысле нашей жизни и о том, что мешает нам жить в полную силу.

Если мы не научимся правильно понимать собственное чувство вины, не попытаемся распознать, на что оно указывает, нам будет трудно жить осмысленно и счастливо.

Исследовать свою душевную жизнь непросто, но интересно. А главное, правильный самоанализ (но не самокопание) подарит бесценные знания о себе, которые сделают нашу жизнь свободной и ясной, уберегут от серьезных ошибок.

Для того чтобы начать движение в сторону более глубокого понимания себя, подумаем о том, какой бывает вина. Думаю, все согласятся, что она бывает разной. А это значит, что абсолютно разными, иногда противоположными, могут быть способы ее преодоления.

Например, приходилось ли вам опаздывать? Уверена, что да. И даже те люди, что приучены к дисциплине с детства, нередко испытывали то самое чувство, когда цель еще далеко, а стрелка предательски приближается к часу икс.

Но опаздывать можно по-разному.

Ситуация первая. Представьте, что вы не поспеваете на важную встречу с важным человеком. Может быть, это ваш начальник, покровитель, преподаватель или научный руководитель. Одним словом, это тот человек, с которым у вас формальные отношения, но он выше вас по рангу, и от него зависят ваше положение, ваш статус, ваша самооценка.

В дороге вы чувствуете ужасную тревогу и прокручиваете перед глазами все возможные варианты развития событий. Может быть, он неодобрительно вздохнет, а может, выскажет все, что о вас думает… И еще неизвестно, что хуже. В любом случае его реакция несет угрозу, и вам надо эту угрозу как-то смягчить. Поэтому вы заранее представляете себе, как именно и какими словами будете просить прощения, чем попытаетесь оправдаться. Ведь оправдания должны быть максимально убедительными, вескими, даже если вы опаздываете просто потому, что проспали. Обдумывая все это, вы испытываете целую гамму чувств.

И вот вы прибегаете на встречу, извиняетесь, оправдываетесь, говорите, что очень виноваты. Ведь то, что вы испытываете, — это, конечно, вина. Но попробуйте внимательнее проанализировать свои чувства. Среди них наверняка будут тревога, страх, отчаяние, беспомощность, незащищенность (отсутствие эмоциональной стабильности), разочарование, досада, уныние, неуверенность, отвращение к себе. То есть все что угодно, только не сочувствие к тому, кто вас ждет. Да, если честно, в глубине души вы уверены, что десять минут ожидания совсем не катастрофа и обычный человек может подождать без серьезного ущерба для себя.

Ваш спутник в данный момент для вас не жертва, не тот, кто нуждается в сочувствии и сострадании, а агрессор, несущий опасность, человек, от которого необходимо защититься. И если он действительно выскажет вам свое неудовольствие, отругает, согласится с тем, что вы виноваты, вам покажется, что ваша вина многократно усилилась, тогда как усилятся только тревога, стыд и незащищенность. Появится малоприятное ощущение себя как жалкого и малоценного человека. Можно даже сказать, что вы почувствуете себя беззащитным ребенком.

Да, именно ребенок «просыпается» в нас в такие моменты, маленький человек, которым мы были какое-то время назад — когда целиком зависели от своих родителей, а потому боялись неодобрения и изо всех сил стремились заслужить их любовь.

После того как неприятная встреча будет закончена и вы удалитесь от своего спутника на безопасное расстояние, вы можете почувствовать даже нечто, казалось бы, противоположное вине: обиду, неудовольствие, даже неприязнь.

Никакого противоречия здесь нет — такая «вина» действительно часто сменяется неприятием, а иногда и ненавистью, отвращением к тому, перед кем мы ее только что испытывали. Страх и беспомощность всегда идут бок о бок с отторжением того, кто (или что) их вызывает.

Теперь представим другую ситуацию. Вы опаздываете на встречу с близким, любимым человеком, с которым у вас доверительные отношения. Может быть, это ваш друг, с которым вы прошли «огонь, воду и медные трубы». А может быть, ваша пожилая и не слишком здоровая мама. Вы понимаете, что она вас легко простит за опоздание и даже не упрекнет, но зная, как нелегко ей будет вас ждать, вы чувствуете вину и, приехав позже, искренне просите прощения, стараетесь загладить вину (она будет еще сильнее, если вы забыли дома телефон и поэтому не смогли предупредить о своем опоздании).

О страхе за себя, о беспомощности и тем более о неприязни к близкому человеку и речи нет — напротив, ваша любовь в такой ситуации может даже возрасти. Вы расстроены, но чувствуете себя парадоксально сильным, способным сделать многое для близкого человека.

Теперь давайте подумаем: насколько серьезно мы провинились в первом и во втором случае?

Думаю, честным будет такой ответ: мы не очень уж виноваты ни в первой, ни во второй ситуации. Опоздать может каждый: в некоторых случаях можно отнести это событие к случайным, мало или совсем не зависящим от нашей воли. Если речь не идет о вопросах жизненной важности, то это не преступление, которое карается законом или даже общественным порицанием. Среди десяти библейских заповедей нет повеления «не опаздывай».

Другое дело, что и в первом, и во втором случае мы переживаем очень сильные эмоции. Почему так происходит? Дело в том, что нам важна не столько нравственная оценка поступка, сколько последствия, которые он может повлечь для нас. А последствия, которых мы боимся, указывают на самые хрупкие и тонкие стороны нашего бытия, на то, что нас больше всего тревожит. Где тонко, там и рвется. В первом случае наши переживания основаны на страхе и тревоге за себя, то есть на ощущении неустойчивости, слабости нашей жизненной ситуации; во втором — на тревоге и огорчении за близкого человека, то есть на любви к нему и на осознании его хрупкости. Подведем небольшой итог этому путешествию в наш внутренний мир.

Существует два вида вины. Одна из них — настоящая, а другая ее только напоминает. Настоящую вину принято называть подлинной или здоровой. Ту, что кажется виной, но ею не является, — болезненной, невротической. Если мы виноваты перед кем-то (о вине перед самим собой мы поговорим в пятой части нашей книги), есть один критерий, который чаще всего помогает их различить. Испытывая здоровую вину (как во втором случае), мы фокусируем внимание как бы вовне, на другом человеке. Переживая невротическую вину (как в первом случае), мы сосредоточены на самом переживании и на себе.

Прислушайтесь, если в ваших переживаниях есть толика любви и жалости к тому, перед кем вы провинились, то ваша вина — подлинная. Если же этого нет, то испытываемое вами — не вина, а ее болезненный двойник.

1
О подлинной и двойственной вине

Подлинная вина: сила правды

Любая вина неотъемлемо, интимно связана с переживанием тревоги, а тревога может быть очень разной. Какая тревога — такая и вина.

В случае подлинной вины мы можем испытывать тревогу по поводу какого-то ущерба в мире (случившегося или только возможного), а если точнее, части этого мира, за которую мы ответственны. И это такая ответственность, которая не навязана нам другими и не отнята у других.

Например, врач несет ответственность за диагностику и лечение своих пациентов. Актер отвечает за плоды своего творчества. Ученый — за результаты своих исследований. Журналист — за достоверность информации, которую сообщает.

Во врачебной практике бывают сложные случаи. Например, когда доктору слишком долго не удается поставить диагноз или этот диагноз оказывается неправильным. Увы, разного рода оплошности случаются и у очень добросовестных, компетентных врачей. Если последствия ошибки оказываются печальными, доктор может потом мучиться из-за чувства вины.

Если актер сыграл подлеца, которому подражают миллионы людей, он может почувствовать вину за то, что создал слишком привлекательный образ.

Если ученый разработал технологию, которую использовали производители оружия, он переживает всякий раз, когда слышит о новых жертвах.

Если добросовестный журналист вдруг узнает, что запущенная им в медийное пространство информация содержит грубый обман, он может почувствовать угрызения совести за то, что не до конца ее проверил.

Бывает и так, что вина не просто выражает ответственность, а «выкрикивает» ее, срывает покровы с того, что до сих пор было спрятано. Ведь ответственность может и не осознаваться. В этом случае чувство вины становится внезапным сюрпризом и открывает нам глаза на ответственность до сих пор не осознаваемую, глубинную.

Оно указывает на то, что для нас на самом деле дорого и ценно. Вина как бы «будит» человека, заставляя его увидеть, что он вольно или невольно наносит вред своим собственным ценностям.

Например, молодой поэт воспевает в своих произведениях самоубийство, хотя сам очень далек от того, чтобы покончить с собой. Он воспринимает собственное творчество как несерьезную игру. И бывает потрясен, когда узнает, что его творение спровоцировало волну суицидов среди молодежи.

Главный смысл вины — дать нам знать, что пострадало нечто для нас важное, пострадало именно из-за наших действий или нашего невмешательства. Тревога и ответственность заставляют нас предпринимать какие-то шаги, чтобы по возможности исправить ситуацию. Вина выражает нашу потребность охранять свои ценности, нести ответственность за то, что нам дорого. Именно такую вину можно считать подлинной.

Она может остро мучить, даже ввергать в отчаяние, но и нести парадоксальное облегчение, когда дает надежду на перемены. Здоровая вина — это всегда серьезная сила. Можно назвать ее силой правды. Человек точно знает, что он прав. Прав в том, что так, как случилось, не должно было случиться и что случившееся нуждается в изменении. И эта правда дает ему силы. Их действительно понадобится много — для исправления ситуации, а иногда и для изменения самого себя. В третьей части книги мы подробно поговорим о том, как преодолеть подлинную вину.

Путь Иудушки

Но сила правды может быть направлена не на исправление ситуации, ведь бывает, что оно уже невозможно, и не на самоизменение, а на саморазрушение, на обвинения, из которых нет выхода. Вспомним Иуду Искариота, предавшего Христа, а затем покончившего жизнь самоубийством (в главе «Два пути к прощению» мы рассмотрим его вину в сравнении с виной другого апостола — св. Петра). Или Порфирия Владимировича «Иудушку» Головлева из знаменитого романа Михаила Салтыкова-Щедрина:

Ужасная правда осветила его совесть, но осветила поздно, без пользы, уже тогда, когда перед глазами стоял лишь бесповоротный и непоправимый факт. Вот он состарился, одичал, одной ногой в могиле стоит, а нет на свете существа, которое приблизилось бы к нему, «пожалело» бы его. Зачем он один? зачем он видит кругом не только равнодушие, но и ненависть?.. Иудушка стонал, злился, метался и с лихорадочным озлоблением ждал вечера не для того только, чтобы бестиально упиться, а для того, чтобы утопить в вине совесть… Каждый вечер он заставлял Анниньку повторять рассказ о Любинькиной смерти, и каждый вечер в уме его больше и больше созревала идея о саморазрушении. Сначала эта мысль мелькнула случайно, но, по мере того как процесс умертвий выяснялся, она прокрадывалась глубже и глубже и, наконец, сделалась единственною светящеюся точкой во мгле будущего» [1].

Иудушка видит, что часть мира, за которую он нес ответственность, — то есть его усадьба и его семья — пришли в запустение и в случившемся есть только его вина. Но это здоровое чувство вины, «ужасная правда, осветившая совесть», обращается не на созидание, а на разрушение.

Саморазрушение делает болезненной, невротической ту вину, которая изначально была здоровой. И хотя она имеет хорошие корни, ее нельзя назвать подлинной, равно как и совершенно болезненной.

Назовем такую вину двойственной.

О том, как ее можно преодолеть, мы подробно поговорим в третьей и четвертой части книги. А пока давайте посмотрим, какие еще бывают примеры двойственной вины.

Шестьдесят лет вины

Еще один пример вины, последствия которой нельзя исправить, и никакой выбор не помогает ее утишить, был описан митрополитом Сурожским Антонием.

Некоторое время назад пришел ко мне человек восьмидесяти с лишним лет. Он искал совета, потому что не мог больше выносить ту муку, в какой жил лет шестьдесят. Во время гражданской войны в России он убил любимую девушку. Они горячо любили друг друга и собирались пожениться, но во время перестрелки она внезапно высунулась, и он нечаянно застрелил ее. И шестьдесят лет он не мог найти покоя. Он не только оборвал жизнь, которая была бесконечно ему дорога, он оборвал жизнь, которая расцветала и была бесконечно дорога для любимой им девушки. Он сказал мне, что молился, просил прощения у Господа, ходил на исповедь, каялся, получал разрешительную молитву и причащался, — делал все, что подсказывало воображение ему и тем, к кому он обращался, но так и не обрел покоя. Охваченный горячим состраданием и сочувствием, я сказал ему: «Вы обращались ко Христу, Которого вы не убивали, к священникам, которым вы не нанесли вреда. Почему вы никогда не подумали обратиться к девушке, которую вы убили?» Он изумился. Разве не Бог дает прощение? Ведь только Он один и может прощать грехи людей на земле… Разумеется, это так. Но я сказал ему, что если девушка, которую он убил, простит его, если она заступится за него, то даже Бог не может пройти мимо ее прощения. Я предложил ему сесть после вечерних молитв и рассказать этой девушке о шестидесяти годах душевных страданий, об опустошенном сердце, о пережитой им муке, попросить ее прощения, а затем попросить также заступиться за него и испросить у Господа покоя его сердцу, если она простила. Он так сделал, и покой пришел… То, что не было совершено на земле, может быть исполнено. То, что не было завершено на земле, может быть исцелено позднее, но ценой, возможно, многолетнего страдания и угрызений совести, слез и томления» [2].

Выйти из круга самообвинений и обрести покой нельзя до тех пор, пока подлинная вина не будет хотя бы до какой-то степени искуплена и прощена.

Нас, однако, может удивить, что митрополит Антоний пишет о произошедшем как о грехе. Убийство любимой было ненамеренным, оно стало следствием ужасающей случайности, нити которой оказались в руках любящего человека. Но из многих высказываний владыки Антония следует, что он понимал грех по-разному, в том числе и достаточно широко. Например, он говорил: «Мы знаем, что стремимся к добру, что мы добро любим, что оно нам представляется прекрасным, желанным; и вместе с этим, как человек, стреляющий в мишень, может промахнуться, так и мы, стремясь к добру, проходим мимо. Это точный смысл греческого слова амартия (грех): не попасть в цель» [3].

Таким образом, грехом в широком смысле является любой шаг, последствия которого приводят к злу. Даже если это действие было ненамеренным и повлекло за собой последствия, которых мы не предполагали, нам бывает трудно избавиться от чувства вины. И несмотря на то, что эта вина часто становится очень мучительной и непродуктивной и нередко обращается в невроз, она все же является неоспоримым свидетельством нашего неравнодушия к происходящему, нашей готовности отвечать за то, что мир, в котором мы живем, — не таков, каким его задумал Господь. Думается, что именно такую вину и такой грех имеет в виду митрополит Антоний, рассказывая историю про мужчину, ставшего убийцей своей невесты. И именно в таком, широком смысле, мы будем говорить о грехе в четвертой части, посвященной неизбежной вине.

Пока же, во избежание путаницы, обозначим его как осознанный выбор, противоречащий нравственным законам. Если же зло было причинено ненамеренно, назовем этот шаг не грехом, а ошибкой.

Несмотря на то что случившееся с героем истории, описанной владыкой Антонием, является грехом в широком смысле, мы можем не сомневаться, что вина этого человека была изначально подлинной, здоровой. Тем не менее из-за своей огромной силы и невозможности искупления она с неизбежностью обратилась в саморазрушение.

Дырка от «вилки»

Антон Павлович Чехов в молодости разрывался между медициной и литературой. Вот выдержка из его письма Н. А. Лейкину, датированного 1883 годом, в котором он с присущей ему иронией сетует:

«Занят я ужасно. Музы мои плачут, видя мое равнодушие. До половины сентября придется для литературы уворовывать время»[4].

А вот как позже, в 1886 году, Чехов описывает свой обычный день:

«Начал я рассказ утром; мысль была неплохая, да и начало вышло ничего себе, но горе в том, что пришлось писать с антрактами. После первой странички приехала жена А. М. Дмитриева просить медицинское свидетельство; после 2-й получил от Шехтеля телеграмму: болен! Нужно было ехать лечить… После 3-й страницы — обед и т. д. А писанье с антрактами то же самое, что пульс с перебоями» [5].

Антон Павлович раскаивался в том, что мало внимания уделял литературе, пусть и по уважительной причине:

«…я врач и по уши втянулся в свою медицину, так что поговорка о двух зайцах никому другому не мешала так спать, как мне»[6].

Исследовательница чеховского наследия Виктория Чудинова писала, что эта развилка мучила писателя всю жизнь и он «так и не сделал окончательного выбора между медициной и литературой, оставаясь до конца жизни и врачом, и писателем» [7].

Скорее всего, история Антона Павловича показывает нам еще один пример двойственной вины — здорового чувства, которое может перерастать в болезненное. Оно изнуряет человека при необходимости выбирать из двух, трех или более альтернатив. Особенно тяжело, если выбор приходится делать постоянно.

Такие «вилки» хорошо знакомы многим из нас. Выбирая что-то одно, мы неизбежно оказываемся виновны перед чем-то другим. Мало у кого получается организовать жизнь четко, строго распределив собственные силы между разными областями, а даже если это в целом получается, какая-нибудь внештатная ситуация может разрушить заранее продуманный нами план.

Умеренная непродолжительная вина в этом случае вполне естественна. Но иногда страдания становятся хроническими, человек «увязает в них», потому что сама ситуация, провоцирующая выбор, не заканчивается. Например, мать-одиночка, которая разрывается между детьми, личной жизнью и профессиональной самореализацией, не может по щелчку пальца избавиться от детей, друзей-мужчин или любимой работы.

Страдания такого человека связаны с тревогой, от которой нельзя избавиться, поскольку никакое решение ее не отменит и даже может усугубить. Ведь душевные и физические ресурсы ограниченны, а значит, человек не может нести ту ответственность, которую на себя взял. Конечно, сила вины может найти здоровый выход: я смиряюсь с тем, что мои возможности невелики, и постепенно приобретаю мудрость, а значит, могу стремиться к наиболее верному, хотя и не идеальному, распределению сил.

Больше того, в конце концов, можно прийти к выводу, что разные стороны бытия иногда не только не мешают друг другу, но и, напротив, взаимно обогащают. По мнению Виктории Чудиновой, Антон Павлович «решил не делать выбора оттого, что с течением времени ясно осознал, насколько тесно связаны эти две формы познания жизни и человека. Литература помогала сгладить и принять страшные откровенные стороны человеческого естества, а медицина позволяла увидеть и объяснить те нюансы физического и психического состояния людей, которые человеку непосвященному казались необъяснимыми. Именно поэтому Чехов и на сегодняшний день остается главным врачом во всей нашей классической русской литературе» [8].

Но иногда человек направляет силу вины на мучительные попытки все-таки усидеть на нескольких стульях, что, в конце концов, приводит его к душевному истощению.

Эгоизм или забота о себе?

Бывает и так, что нам нужно исправить очень сложную ситуацию, значимость которой для нас предельно высока. Исправление возможно, но не гарантировано. Однако надежда остается, пусть иногда и очень слабая. Скажем, женщина пытается спасти смертельно больного мужа. Она делает все, что в ее силах и в ее компетенции, но лучше ему не становится. И тогда верная жена начинает спрашивать себя: «Может быть, я показала его не тому врачу, может быть, неправильно за ним ухаживала, может быть, и заболел-то он из-за меня?»

Другой пример — родители детей-инвалидов. Многие из них находятся в беспрерывном поиске ресурсов и возможностей, которые могли бы помочь реабилитации ребенка. Ситуация не завершается, ее важность не снижается со временем, а иногда даже возрастает, и вина становится очень навязчивым, очень недоброжелательным спутником жизни — она постоянно «спрашивает» у родителя, чего он еще не сделал, что еще не попробовал. Эти переживания истощают, иногда до предела.

Человек вкладывает множество сил и расходует себя, не жалея, не замечая, что сам он перестал ухаживать за собой, его здоровье под угрозой, а жизнь превратилась в бесконечную тревогу и бесконечную вину, ведь никогда нельзя быть уверенным в том, что сделал все, что мог. Время застывает, превращаясь в болезненный комок, в кошмарный сон, из которого нельзя вырваться.

Такая вина тоже имеет здоровые корни и выражает меру ответственности человека за происходящее вокруг. Вот только он, погруженный в столь важное для него дело, иногда лишается способности трезво мыслить, правильно оценивать реальность и свои силы. В итоге истощение становится практически неизбежным.

Как и в предыдущем примере, такая вина направлена на максимальную самоотдачу, но она не учитывает ограниченность ресурсов самого человека, которая становится для него очевидной только тогда, когда он «падает без сил», заболевает. Получается, что мы не можем изменить что-то вокруг себя, если не изменились сами, если не осознали, что быть полезным близкому человеку можно, только если у тебя на это есть ресурсы.

Хороший текст-иллюстрацию я нашла на одном англоязычном сайте. Его автор постоянно живет с близким человеком, имеющим серьезные психические расстройства. С течением времени он выработал для себя несколько правил выживания, и одно из них мне показалось особенно важным.

«Я выучил, что мне нужно заботиться и о себе тоже.

Вы можете подумать, что это нечто само собой разумеющееся, но мне часто приходится напоминать себе о том, что мне нужно время и пространство, чтобы собрать себя воедино.

Иногда я так застреваю в роли кормильца, что забываю отдохнуть, сделать глоток воздуха, сделать то, что необходимо для моего здоровья. Я забываю, что мне позволено наслаждаться собой. Я забываю, что мне можно отступить и поухаживать за самим собой.

Забота о себе очень важна, вне зависимости от того, через что вы проходите; и она жизненно необходима тем, кто пытается заботиться о других. Может казаться, что это эгоистично — провести день хорошо, в то время как твой любимый человек лежит в постели, пытаясь справиться с болью. Вы даже можете почувствовать некоторую вину. Но никому не будет лучше, если вы начнете проваливаться в зыбучие пески отчаяния — ни вам, ни вашим любимым.

Что в последнее время вы делали для себя? Забота о себе — это не эгоизм. Это психологическая необходимость» [9].

Я постаралась описать самые яркие примеры из возможных вариантов двойственной вины. В этой книге мы будем не раз к ней возвращаться.

2
Вина как невроз

Без вины виноватый

Прежде чем переходить к описанию болезненной, невротической вины, расскажу вам одну короткую, но довольно показательную историю из моего детства.

Летом, после окончания шестого класса (мне было одиннадцать лет), я, как обычно, гостила у родных в маленьком городе сельского типа. Там я чувствовала себя вольготно и почти все время проводила на улице с подружками.

Однажды со мной случилась неприятная история. Как-то с одной из подружек мы пошли собирать цветы и забрели к дряхлому дому с разрушенной крышей и заросшим палисадником, который был окружен сломанной во многих местах оградкой. Дом выглядел нежилым, но в палисаднике среди высоченной сорной травы росли какие-то необычные цветы.

Чуть посомневавшись, мы все же решили зайти в палисадник, но не тут-то было. Как только мы переступили ограду, из ворот соседнего дома вдруг вышла пожилая женщина и сурово спросила: «Куда это вы? Воровать пришли?»

Мы испугались и тут же убежали, но на этом история не кончилась. Как нарочно (а может быть, и нарочно), спустя час эта женщина проходила мимо нашего дома и, увидев меня около ворот, сказала, что знает мою бабушку и непременно придет поговорить с ней о моем поведении. Тут я испугалась не на шутку. Бабушка всегда была очень строгой, и, если бы ей рассказали о том, что я ворую, мне пришлось бы несладко.

Тогда я решила не дожидаться неприятностей и объяснить ей, что произошло. Умом я понимала, что мы ничего плохого сделать не хотели и не сделали, но, как ни странно, я все равно чувствовала себя виноватой, хотя и непонятно в чем.

Разговор состоялся. В итоге мы с бабушкой решили, что я схожу к этой женщине и объяснюсь с ней сама. Что я и сделала.

Разговор с женщиной прошел на удивление легко. Выяснилось, что на днях у нее украли курицу. И сделали это две девочки. Поэтому когда она увидела нас, то сразу заподозрила, что мы и есть те самые воровки. Но чуть пообщавшись со мной вблизи, она поняла, что обозналась, и сразу же смягчилась. Без объяснений она догадалась, что мы приняли дом за заброшенный (она действительно уже давно в нем не жила, но держала во дворе какое-то хозяйство). Тем не менее в разговоре с ней я почему-то оправдывалась. И в конце извинилась за случившееся.

История кончилась как будто бы хорошо, но хорошо ли на самом деле? Ведь мне пришлось оправдываться не потому, что я на самом деле провинилась, а для того, чтобы избежать проблем.

Только теперь я могу внятно описать свои переживания: несмотря на облегчение, я чувствовала себя униженной страхом и необходимостью чувствовать вину и оправдываться. А почему это было необходимо? Потому что у меня не было других способов себя защитить.

Именно защищаясь от тревоги, невиновный человек может взять на себя ответственность. Только эта ответственность не будет присуща ему, не станет результатом его жизненного выбора. Она как бы «наваливается» на мнимого преступника, порождая в нем чувство вины. Это «чужая» ответственность. Она бывает кем-то навязана, но иногда человек в состоянии тревоги «надевает» ее сам.

Важно, что в глубине души он сопротивляется тому, чтобы ее нести. И это совершенно понятно. «Не своя ноша» «тянет», забирает силы, мучает, а в тяжелых случаях истощает до предела, вызывает отчаяние, чувство бессмысленности жизни. Но иногда эти мучения не останавливают человека, поскольку отказаться от «ненастоящей» вины, от не своей ответственности означает подвергнуть себя еще бо́льшей пытке — сильнейшей тревоге.

Хамелеон и дерево

Невротическая вина не всегда означает, что человек объективно не виноват. Как и подлинная вина, она может быть вызвана реальным проступком или преступлением.

Но у здоровой вины, как мы помним, нет никакого другого основания, кроме самого предмета вины, — она помогает нам почувствовать, что в мире происходит что-то не так, мы за это в ответе и у нас, вероятно, есть возможность изменить происходящее. А еще, она может открывать нам глаза на наши ценности, на неосознаваемую ответственность. Если я испытываю здоровую вину, то мне необходимо ее осознать, раскаяться, искупить и получить прощение. Если не получается искупить и простить себя, требуется самоизменение.

Совсем другое дело — невротическая вина. Она всегда имеет в виду что-то другое, в ее основании лежит то, что не касается предмета вины и порождает тревогу.

Например, молодой человек долго встречается с девушкой, но она, движимая легкомыслием, в конце концов, уходит от него к другому. Парень чувствует огромную обиду, горечь и… вину. Вместо того чтобы трезво оценить ситуацию и понять, что именно характер этой девушки стал причиной краха их отношений, он винит во всем себя. Зачем же он это делает, ведь, казалось бы, такой шаг только усугубляет его страдания? Чтобы справиться с ощущением бессилия, с тревогой по поводу того, что он не никак не может повлиять на ситуацию. Ведь если я виноват, это как бы означает, что ситуация поправима. Увы, многие люди годами живут с таким чувством вины, избегая необходимости посмотреть правде в лицо.

Двойственная вина, о которой мы говорили в предыдущих главках, тоже означает, что в здоровых переживаниях стало доминировать что-то «лишнее», уже не касающееся предмета вины.

Это значит, что, если мы хотим помочь человеку, который испытывает навязчивое чувство вины, мы должны очень внимательно посмотреть на тревогу (или тревоги), которую оно прячет под собой.

Тревога может быть связана с разными аспектами нашей жизни, она имеет разные формы. Ее можно сравнить с хамелеоном, который легко принимает цвет того дерева, на котором сидит. Многие наши тревоги «любят» маскироваться на «дереве» невротической вины. Мы можем почти не замечать их или не считать основными в нашем переживании. Но от «цвета» тревоги зависит и «цвет» вины.

Если вина изначально была болезненной, невротической, то преодолеть ее можно, только встретившись с той тревогой, которую она скрывает, с тревогой, которую мы иногда отрицаем. Встретиться, понять, в чем ее суть, и начать с ней работать.

Если здоровая вина переходит в невроз (становится двойственной), например, когда «уже ничего не поделаешь» или «что бы ни делал, нужного результата все нет», если в переживании вины начинает преобладать тоска, самообвинение, ненависть и отвращение к себе, если появляются признаки истощения, депрессии, — в общем, если сила вины разрушает и лишает энергии, — эти внутренние процессы обычно тоже свидетельствуют о том, что человеку нужно разбираться со своей тревогой. С той тревогой, которая делает изначально здоровую вину невротической.

Бегство от свободы

Получается, едва ли не все мы невротики? Ведь невротическая вина есть почти у каждого! Но в этом нет ничего удивительного, поскольку невроз — следствие глубинной тревоги, неудачная попытка справиться с ней. А тревога — это часть человеческого бытия.

«На первый взгляд тревога, — пишет богослов Пауль Тиллих [10], — это болезненно переживаемая неспособность справиться с угрозой, заключающейся в определенной ситуации. Однако более тщательный анализ показывает, что тревога по поводу любой определенной ситуации подразумевает тревогу по поводу человеческой ситуации как таковой. Именно тревога неспособности сохранить собственное бытие лежит в основе всякого страха и создает страшное в страхе» [11].

Хотя тревога всегда была спутницей человека, современную жизнь можно, без преувеличения, назвать ее «золотым веком». Ведь в прежние времена у человека была масса способов заглушить или облегчить ее переживание. В этом ему помогали многочисленные социальные институты: брак, семья, Церковь и другие.

Они выстраивали человеческую жизнь по определенному образцу, согласно традициям, которые часто не оставляли места для свободного выбора. Человек жил как предписывалось и чувствовал себя не так уж плохо. На самом деле, он просто не знал, что можно жить по-другому.

Между тем тревога — это симптом, который указывает на какую-то возможность, если не реальную, то, во всяком случае, иллюзорную. Если возможности нет, то нет и тревоги. Если она есть, создается ситуация неопределенности, выбора и ответственности. Нас как бы постоянно спрашивают: будем мы что-то предпринимать или нет?

Именно по этой причине тревога наших предков была сведена к минимуму: им всегда было на что опереться, всегда было кому передать пусть не всю, но большую часть ответственности за свою жизнь.

Сегодня большинство из этих институтов серьезно изменили свои позиции — многие из них потеряли свою безусловную власть над человеческим обществом (мы говорим о европейской культуре), и предлагаемые ими образцы и традиции утратили общеобязательное значение.

Теперь мы можем выбирать, кем работать, жить с родителями или в собственном доме, на родине или за границей, жениться или нет, рожать детей или остаться бездетными, ходить в храм каждое воскресенье или только по большим праздникам, а может, и вовсе отказаться от религии.

Мы получили много свободы, но вместе с ней приняли и всю тяжесть ответственности. Теперь, если мы делаем неправильный выбор, ответственность всецело ложится на нас. Больше того, число свобод постоянно растет: расширяется информационный поток, и доступ к нему есть почти у каждого, появляются новые профессии, возрастает свобода передвижения. Растет и число тревог.

Кроме того, порвав с большинством традиций, мы не только потеряли возможность разделить ответственность, но и лишили себя корней — того богатства мудрости, опыта, духовных достижений, которое было накоплено нашими предками. Этот мощный ресурс помогал бы нам ориентироваться в окружающих нас возможностях, выстаивать перед лицом тревоги. Но мы отделены от него, словно сорванные растения, лишенные источника питательных веществ. В этом серьезная наша беда.

Как-то я разговорилась с пожилой женщиной в одном любимом мною монастыре. Она сетовала на то, что народ наш пал духом, а ведь когда-то все было иначе. И рассказала историю про своего деда. Он был обычным крестьянином, крепким русским мужиком. Он работал до последнего, но однажды почувствовал, что пришло время умирать. В тот день он причастился, затем, придя домой, созвал всех родных, устроил большой обед, на котором попрощался с каждым. А после обеда лег, предупредив всех, что сейчас будет умирать. И действительно умер — спокойно отошел к Богу…

Удивительно: русский крестьянин, жизнь которого в бытовом плане была несравненно тяжелее нашей, душевно был во многом здоровее современного горожанина, окруженного благами цивилизации.

По этой причине так широко сейчас распространено явление, которое известный психолог Эрих Фромм [12] называл «бегством от свободы». Человеку бывает настолько трудно решиться взять ответственность, что он пытается любыми способами ее отдать, выбросить, отшвырнуть. Он нередко прячется за спинами авторитетов, например родителей, учителей или священников, чтобы потом можно было винить во всем их, а не себя.

Но это самообман. Такое решение сегодня уже не может быть до конца искренним, ведь отказ от выбора — это тоже выбор, и рано или поздно нам придется ощутить всю тяжесть собственной ответственности за этот шаг.

______________

[1] Салтыков-Щедрин М. Е. Господа Головлевы [Электронный ресурс] // Интернет-библиотека Алексея Комарова: [сайт]. URL: http://www.ilibrary.ru/text/2173/index.html (дата обращения: 10.05.2017).

[2] Антоний, митр. Сурожский. Жизнь. Болезнь. Смерть. [Электронный ресурс] // Электронная библиотека «Митрополит Антоний Сурожский»: [сайт]. URL: http://www.mitras.ru/illness/a_main.htm (дата обращения: 10.05.2017).

[3] Антоний, митр. Сурожский. О творении и спасении мира. [Электронный ресурс] // Электронная библиотека «Митрополит Антоний Сурожский»: [сайт]. URL: http://www.mitras.ru/besedy/besedy6.htm (дата обращения: 02.06.2017).

[4] Чехов А. П. Письмо Лейкину Н. А., 11 августа 1883 г. Москва // Чехов А. П. Полн. собр. соч. и писем: В 30 т. Письма: В 12 т. / АН СССР. Ин-т мировой лит. им. А. М. Горького. М.: Наука, 1974–1983. Т. 1. Письма, 1875–1886. М.: Наука, 1974. С. 80–81. URL: http://chehov.niv.ru/chehov/letters/1875–1886/letter-049.htm (дата обращения: 10.05.2017).

[5] Чехов А. П. Письмо Лейкину Н. А., 4 марта 1886 г. Москва. С. 209–210.

[6] Чехов А. П. Письмо Григоровичу Д. В., 28 марта 1886 г. Москва. С. 216–219.

[7] Чудинова В. И. Медицинский ассоциативный фон в произведениях и письмах А. П. Чехова [Электронный ресурс] // ГБУК «Музей книги Чехова»: [сайт]. URL: http://chekhov-book-museum.ru/meditsinskiy-assotsiativnyiy-fon-v-proizvedeniyah-i-pismah-a-p-chehova (дата обращения: 10.05.2017).

[8]  Там же.

[9] Finch S. 5 Lessons I Learned As the Partner of Someone with an Invisible Disability [Электронный ресурс] // Everyday feminism: [сайт]. URL: http://everydayfeminism.com/2015/07/partner-invisible-disability (дата обращения: 10.05.2017).

[10] Пауль Йоханнес Ти́ллих (1886–1965) — немецко-американский богослов и философ. Известен по работам «Мужество быть» (1952) и «Динамика веры» (1957), в которых он анализирует вопросы современной культуры с духовной точки зрения. Как теолог наиболее известен своим трехтомным трудом «Систематическая теология» (1951–1953), в котором Тиллих истолковывает христианские символы как ответы на вопросы человеческого существования.

[11] Тиллих П. Мужество быть // Избранное: Теология культуры. М.: Юрист, 1995. С. 32.

[12] Эрих Зелигманн Фромм (1900–1980) — немецкий социолог, философ, социальный психолог. Некоторые труды: «Бегство от свободы» (1941), «Человек как он есть» (1947), «Разумное общество» (1955), «Искусство любви» (1956), «Концепция человека у Маркса» (1961), «Без цепей иллюзий» (1962), «Сердце человека» (1964), «Революция надежды» (1968), «Анатомия человеческой деструктивности» (1973). В своих трудах Фромм стремился объяснить противоречия человеческого существования — почему человек, например, выбирает зависимость вместо свободы, страдание вместо счастья, разрушение вместо созидания.

Конец ознакомительного отрывка.

Вы можете купить полную версию книги, перейдя по ссылке