Ни для кого не секрет, что всяких там котов и кошек хлебом не корми, а дай забраться на крышу повыше и пошастать по ней. Вот однажды кот Мика со своим приятелем забрался аж на крышу Адмиралтейства. И здесь они неожиданно увидели статую Ахилла. Мика-то наш был пограмотней, а приятель его, вообще слабо философствующий, взвыл возмущенно:
– О-о-о!!! А этот-то как сюда попал?
Мика говорит:
– Ну, обыкновенно, поставили сюда, как мифического героя, вдохновлять трудящихся всех стран. Чтобы тоже стремились к героической жизни. Чтобы учились не трусить, зарядку делали бы.
– Не знаю, не знаю! – заявляет этот второй. – Не такой уж он безупречный герой, чтобы тут красоваться!
А потом пнул своей ногой ахиллов щит и говорит: «Ну, ты, чуманоид!!!!» У Мики вмиг уши в трубочку свернулись (все-таки он был из очень интеллигентной семьи). Тут появляется из-за Ахилла еще и третий кот (на самом деле – близкий наш приятель), Макот. Представился очень вежливо и говорит:
– Простите, я невольно услышал ваш разговор и хотел вас попросить не говорить так о моем друге. Это очень обидно для него, для меня и для всех его друзей.
Мика улыбнулся, потому что сразу узнал Макота. Макот был живой легендой среди культурных котов Петербурга. А Мика был не просто культурным – он был высококультурным котом. Второй при этих словах Макота выгнул спину и собрался было уже броситься в драку, как вдруг с истошным воем: «Миааааау!» был схвачен… самим Ахиллом и посажен к нему на колени. Мика немного струхнул от неожиданности, а Макот с состраданием говорит:
– Да ты не трусь, дружище, он тебе ничего плохого не сделает. Он просто меня защищал. Пойми его – мы же друзья!
Ахилл в это время с улыбкой достал откуда-то бутылочку молочка и блюдечко.
– Угощайтесь, братцы, – сказал он очень красивым, сильным и приветливым голосом. Подозвал жестом Мику и подставил блюдце к самой, уже не такой испуганной, физиономии второго кота. Мы сознательно не называем его имени. Вдруг это кот кого-то из наших читателей. Ведь обидно может быть человеку за слабое воспитание своего котишки. Макот смело подошел первым, принялся с удовольствием лакать молоко и взглядом пригласил своих приятелей присоединяться к нему.
– Попей, попей, маленький, – нежно сказал Ахилл «Чуманоиду». Тот полакал немножко и говорит:
– А знаете, у меня есть один знакомый котенок, Ахиллеска. Расскажите, пожалуйста, немного о себе: как вам живется? Не дует ли вам? Не одиноко ли сидеть здесь одному?
Все засмеялись. Ахилл улыбнулся:
– Знаешь, давай я тебе расскажу, как мы познакомились с Макотом.
«Чуманоид» облизнул усы, разгладил их лапой и приготовился слушать. Ахилл нежно погладил его по голове и начал:
– Ну вот, сижу я здесь, размышляю о жизни – настроение препаршивое. Как вспомнишь наши безумные битвы – непонятно за что! Подвиги невероятные – тоже абсолютно бессмысленные! Просто жуть! А боги наши (так называемые) на своем Олимпе стравят нас друг с другом, напьются нектара, закусят амброзией и хохочут гомерически. Похохочут, похохочут, а потом трусят панически. Трусят, потому что сами своей дальнейшей участи не знают. Мойры – это такие особы, которые всем судьбу определяют, – им неподвластны. А поскольку все эти зевсы, геры, аполлоны, артемиды или безразличны, или злобствуют против людей, науськивают их против друг друга, то и, естественно, живут все в страхе. А разве это можно назвать жизнью?
Вот, думаю, Геракл неимоверными подвигами и страданиями стал « небожителем» – переселился на Олимп, стал бессмертным. А там, на Олимпе, – постоянные дрязги, склоки, страх, и все злобствуют бесконечно! И это – навечно, без конца? Какой ужас! Прекрасный парень, великолепный музыкант, талантище, – Орфей – спустился в ад, спасти жену. И не смог! Такая тоска!
Котишки с сочувствием смотрели на Ахилла. «Чуманоид» перестал облизываться.
– Ну, вот, – Ахилл сам разволновался, вспоминая свое состояние. – Ну вот, помните вы моего друга Одиссея? Помните, как он возвращался домой с войны? Циклоп завалил его с друзьями в пещере камнем и каждый день сжирал по одному, начиная с толстого повара. Вот, мне увиделся в этом образ всей нашей земной жизни. Мы, все-все люди, сидим как бы в такой пещере, заваленные камнем. И смерть каждый день достает кого-то и сжирает. А мы – или трясемся от страха, или выясняем отношения друг с другом – кто круче. Какие-то жалкие попытки любить в этой очереди в пасть к циклопу!!! Это – как прихожая в настоящую жизнь. А войти – нельзя. Одиссей-то сумел завалить циклопа, а самого страшного врага – смерть – никто из нас завалить не в силах. Так мне жутко тоскливо сделалось от этих мыслей – сил никаких! Вдруг подходит ко мне котик такой рыженький, трется о ногу и мурлычет.
Ахилл нежно посмотрел на Макота и улыбнулся ему. Макот скромно опустил голову. Мика с «Чуманоидом» в который раз отметили с изумлением, насколько в этом герое-атлете мужество соединено с нежностью.
– Я взял, да и погладил его, – продолжает с улыбкой Ахилл. – И сам поразился этому! Ведь я – каменный! И пальцем не мог пошевелить никогда! Глажу его и чувствую, что котик этот – необыкновенный. Взял, посадил его на колени, а сам рассказываю ему о своих размышлениях. Я рассказываю, а он мурлычет. И вдруг он говорит человеческим голосом: «А знаете, давайте я вас с Ариной познакомлю! Она работает в Русском музее и вас проведет в музей – сотрудникам разрешается. Посмотрите живопись, скульптуру… проветритесь! Вам интересно будет!»
Вот так я познакомился с Макотом и Ариной. Арина оказалась умная и веселая (что очень редко встретишь в одном человеке). И даже очень смешливая. Прошли с ней в музей мимо тетеньки-смотрительницы. Она посмотрела на меня поверх очков и говорит Арине: «Что, опять кино снимать будут?» Арина засмеялась и говорит: «Ну, вроде того…»
Начали смотреть картины. Арина рассказывала все очень подробно, но я был погружен в свои размышления и оживлялся только, когда она рассказывала русские народные сказки. Ведь многие сюжеты из картин и народного искусства – сказочные. Я думал: «Вот бы мне найти эту иглу Кощея, переломить ее и освободить всех людей!» Смотрим мы с ней народное искусство – этих невозможных мамочек с лялечками, лошадушек, зверюшек, с такой любовью сделанных. Мне еще более кошмарно вспоминать о нашей дикости, о нашей дурости невозможной, классической.
Я ее спрашиваю: «Откуда это все у вас!? Откуда такая любовь ? Такая нежность!?» Она только смеется и говорит: «Новая эра!» Потом заходим в залы серебряного века. Она читает мне стихотворение «О тебе». А я его наизусть знаю! Она так изумилась, когда я после первых двух строчек ее сам все до конца рассказал. «Откуда?» – говорит. А это было в начале 20-го века. Забрался ко мне сюда, вот так же, как вы, один парень. Развернулся лицом к собору, раскинул руки, словно хотел весь мир обнять, и начал читать это стихотворение: «О тебе». Мне потом говорят: «Да это он девице посвятил, но я не могу поверить. Конечно, и девица может быть объята такой любовью. Но за ней или вместе с ней – кто-то, действительно спасающий от всех ужасов. Арина говорит: «Это, наверное, сам Гумилев был, поэт! Это в его духе! Он вполне мог забраться на Адмиралтейство!» «Я не знаю, может быть, и Гумилев – это для меня ничего не меняет!» – говорю я.
А во мне так воедино слилась эта жажда и друга, и любимой, и жажда, чтобы где-то там, выше наших этих несчастных «богов», за всей этой мошкарой, мелюзгой мельтешащей, был бы кто- то, кто отвалит нам камень и спасет нас в мир любви и настоящей радости. И я готов был бы сражаться как угодно героически за такую жизнь, за такую любовь. Но только я не понимал – как и с кем надо сражаться!
Может быть, это через стихотворение проникла в меня эта тоска от видения такой нашей дурости, убожества и безысходности. Ведь сидел я здесь – годы и годы, и никакой тоски особенной не чувствовал. И вот после Русского музея накатило на меня такое! Я встал, как тот паренек, лицом к собору, раскинул руки, как он, и стал читать это стихотворение:
О тебе, о тебе, о тебе.
Ничего, ничего обо мне.
В человеческой, темной судьбе
Ты – крылатый призыв к вышине.
Благородное сердце твое –
Словно герб отошедших времен.
Освящается им бытие
Всех земных, всех бескрылых племен.
Если звезды, ясны и горды,
Отвернутся от нашей земли
У нее есть две лучших звезды:
Это – смелые очи твои.
И когда золотой серафим
Протрубит, что исполнился срок,
Мы поднимем тогда перед ним,
Как защиту, твой белый платок.
Звук замрет в задрожавшей трубе,
Серафим пропадет в вышине…
…О тебе, о тебе, о тебе.
Ничего, ничего обо мне!
И вот, только я закончил читать его, вижу – со стороны собора ко мне по воздуху летит белый всадник на белом коне. Он натягивает тетиву лука и пускает в меня стрелу. А я, как держал руки, обнимая мир, так и держу и страха никакого не чувствую. И стрела пронзает мне сердце. Но я не то что не умер, я, может быть, жить только тогда и начал. Что- то горячее закипело в моей крови. Я думаю, что это – любовь. Так безумно мне стало жалко всех людей, всех животных, всех гадов даже паршивых.
Душою я мгновенно перелетел в нашу Грецию. Кого я больше всего любил и жалел?! Патрокла – моего лучшего друга. Ведь он фактически из-за меня погиб. Я раскапризничался, не захотел воевать. А он пошел в бой – и был убит.
И я душой обнял его – и знаю: эта моя любовь животворит его. Потом – Орфея так же обнимаю как бы объятиями сердца, сходим с ним в ад, выводим его любимую. Не я, конечно, – но я чувствую: во мне – кто-то, кто круче самого Ареса – бога войны и нежнее самой Афродиты. Все любови, все силы жизни соединены в этой любви. И я чувствую – я должен сражаться за счастье этих людей. А иначе зачем вошли мне в душу эти к ним любовь и сострадание!? Это, конечно, болезненное чувство – ты сам получаешь раны в этой битве. Все твои собственные злодейства выжигает огнем стыда за них и за себя. Да, просто вымираешь, как динозавр! Но потом возрождаешься, как Феникс из пепла.
Котишки, затаив дыхание, слушали Ахилла. Он посмотрел на них, улыбнулся:
– Ну вот, с этого началось… А теперь мне уже и Медузу-Горгону жалко. Представьте – как жить, если у тебя вместо волос – змеи?
«Чуманоид» выгнул спину и вытаращил глаза от ужаса. Ахилл продолжал:
– И за нее я почувствовал долгом своим сражаться. Удивительные мир и радость приходят в душу после этих битв. Радость победы! Радость победившей любви! А Медуза-Горгона теперь работает в аптеке на Невском – лекарствами торгует. Стильная девица.
Мика с «Чуманоидом» ужаснулись и вытаращили глаза. Макот засмеялся и говорит:
– Да она теперь с нормальными, красивыми волосами! Любит разные завивки делать, иногда и подкрашивает. Ее порою даже заносит в этом смысле. Ну, представьте – столько страхов натерпеться человеку! Не нарадуется теперь своей пышной шевелюре!
А змеи тоже теперь живут вольготно – в питомнике при этой же аптеке. Питание у них очень хорошее – трехразовое, да еще и полдник! Пальмы у них там, лианы! Есть, где порезвиться животным. Яд сдают регулярно для приготовления лекарств! Пользу приносят трудящимся.
– Да, это хорошо, что отдельно, – попытался сострить «Чуманоид». – Я тоже люблю, когда котлеты – отдельно, а мухи – отдельно!
Шутка была не самой свежей, но все улыбнулись, понимая, что котику обязательно нужна разрядка после всего произошедшего.
– Да, – продолжил Макот, – а Медузу мы тоже водили в Русский музей и тоже познакомили с Ариной. Ей Шишкин с Айвазовским очень понравились. Она и сама живописью стала заниматься. Недавно прекрасный натюрморт написала для своей аптеки, «Фрукты с античной вазой». И, вообще, она хвостом теперь бегает за Ариной. Просится с ней вместе ухаживать за больными и помогать в больничном храме.
– Спасибо вам большое всем, – с чувством сказал «Чуманоид» после некоторого молчания. – Я должен идти. Моя хозяйка очень скучает, когда меня долго нет дома. Волнуется. У нее даже давление может подняться.
– Ну, ты приходи еще, я буду ждать тебя! – говорит Ахилл.
– Спасибо! Я и Ахиллеску с собой приведу! Можно?
– Еще бы! Ахиллеску-то?! Конечно! Привет ему передай!
На самом деле у этого котишки жизнь очень изменилась после нашей истории. Мы это уж его так, «Чуманоидом» называли, чтобы понятно было, о ком речь, простите. Хозяйка теперь не нарадуется на него. Соседям говорит: «Котика моего как подменили. Такой он ласковый стал, такой обходительный. Ноги мои вечерами греет и мурлычет нежно, – я даже боли в суставах не чувствую. А уж гости- то мои, так рады, так рады! Раньше они, бывало, с ногами на стул забираться должны были! Ну, понимаете, почему?! Когтишки любил выпускать! Но сейчас просто не узнать котика, просто не узнать!»
– О-о-о!!! А этот-то как сюда попал?
Мика говорит:
– Ну, обыкновенно, поставили сюда, как мифического героя, вдохновлять трудящихся всех стран. Чтобы тоже стремились к героической жизни. Чтобы учились не трусить, зарядку делали бы.
– Не знаю, не знаю! – заявляет этот второй. – Не такой уж он безупречный герой, чтобы тут красоваться!
А потом пнул своей ногой ахиллов щит и говорит: «Ну, ты, чуманоид!!!!» У Мики вмиг уши в трубочку свернулись (все-таки он был из очень интеллигентной семьи). Тут появляется из-за Ахилла еще и третий кот (на самом деле – близкий наш приятель), Макот. Представился очень вежливо и говорит:
– Простите, я невольно услышал ваш разговор и хотел вас попросить не говорить так о моем друге. Это очень обидно для него, для меня и для всех его друзей.
Мика улыбнулся, потому что сразу узнал Макота. Макот был живой легендой среди культурных котов Петербурга. А Мика был не просто культурным – он был высококультурным котом. Второй при этих словах Макота выгнул спину и собрался было уже броситься в драку, как вдруг с истошным воем: «Миааааау!» был схвачен… самим Ахиллом и посажен к нему на колени. Мика немного струхнул от неожиданности, а Макот с состраданием говорит:
– Да ты не трусь, дружище, он тебе ничего плохого не сделает. Он просто меня защищал. Пойми его – мы же друзья!
Ахилл в это время с улыбкой достал откуда-то бутылочку молочка и блюдечко.
– Угощайтесь, братцы, – сказал он очень красивым, сильным и приветливым голосом. Подозвал жестом Мику и подставил блюдце к самой, уже не такой испуганной, физиономии второго кота. Мы сознательно не называем его имени. Вдруг это кот кого-то из наших читателей. Ведь обидно может быть человеку за слабое воспитание своего котишки. Макот смело подошел первым, принялся с удовольствием лакать молоко и взглядом пригласил своих приятелей присоединяться к нему.
– Попей, попей, маленький, – нежно сказал Ахилл «Чуманоиду». Тот полакал немножко и говорит:
– А знаете, у меня есть один знакомый котенок, Ахиллеска. Расскажите, пожалуйста, немного о себе: как вам живется? Не дует ли вам? Не одиноко ли сидеть здесь одному?
Все засмеялись. Ахилл улыбнулся:
– Знаешь, давай я тебе расскажу, как мы познакомились с Макотом.
«Чуманоид» облизнул усы, разгладил их лапой и приготовился слушать. Ахилл нежно погладил его по голове и начал:
– Ну вот, сижу я здесь, размышляю о жизни – настроение препаршивое. Как вспомнишь наши безумные битвы – непонятно за что! Подвиги невероятные – тоже абсолютно бессмысленные! Просто жуть! А боги наши (так называемые) на своем Олимпе стравят нас друг с другом, напьются нектара, закусят амброзией и хохочут гомерически. Похохочут, похохочут, а потом трусят панически. Трусят, потому что сами своей дальнейшей участи не знают. Мойры – это такие особы, которые всем судьбу определяют, – им неподвластны. А поскольку все эти зевсы, геры, аполлоны, артемиды или безразличны, или злобствуют против людей, науськивают их против друг друга, то и, естественно, живут все в страхе. А разве это можно назвать жизнью?
Вот, думаю, Геракл неимоверными подвигами и страданиями стал « небожителем» – переселился на Олимп, стал бессмертным. А там, на Олимпе, – постоянные дрязги, склоки, страх, и все злобствуют бесконечно! И это – навечно, без конца? Какой ужас! Прекрасный парень, великолепный музыкант, талантище, – Орфей – спустился в ад, спасти жену. И не смог! Такая тоска!
Котишки с сочувствием смотрели на Ахилла. «Чуманоид» перестал облизываться.
– Ну, вот, – Ахилл сам разволновался, вспоминая свое состояние. – Ну вот, помните вы моего друга Одиссея? Помните, как он возвращался домой с войны? Циклоп завалил его с друзьями в пещере камнем и каждый день сжирал по одному, начиная с толстого повара. Вот, мне увиделся в этом образ всей нашей земной жизни. Мы, все-все люди, сидим как бы в такой пещере, заваленные камнем. И смерть каждый день достает кого-то и сжирает. А мы – или трясемся от страха, или выясняем отношения друг с другом – кто круче. Какие-то жалкие попытки любить в этой очереди в пасть к циклопу!!! Это – как прихожая в настоящую жизнь. А войти – нельзя. Одиссей-то сумел завалить циклопа, а самого страшного врага – смерть – никто из нас завалить не в силах. Так мне жутко тоскливо сделалось от этих мыслей – сил никаких! Вдруг подходит ко мне котик такой рыженький, трется о ногу и мурлычет.
Ахилл нежно посмотрел на Макота и улыбнулся ему. Макот скромно опустил голову. Мика с «Чуманоидом» в который раз отметили с изумлением, насколько в этом герое-атлете мужество соединено с нежностью.
– Я взял, да и погладил его, – продолжает с улыбкой Ахилл. – И сам поразился этому! Ведь я – каменный! И пальцем не мог пошевелить никогда! Глажу его и чувствую, что котик этот – необыкновенный. Взял, посадил его на колени, а сам рассказываю ему о своих размышлениях. Я рассказываю, а он мурлычет. И вдруг он говорит человеческим голосом: «А знаете, давайте я вас с Ариной познакомлю! Она работает в Русском музее и вас проведет в музей – сотрудникам разрешается. Посмотрите живопись, скульптуру… проветритесь! Вам интересно будет!»
Вот так я познакомился с Макотом и Ариной. Арина оказалась умная и веселая (что очень редко встретишь в одном человеке). И даже очень смешливая. Прошли с ней в музей мимо тетеньки-смотрительницы. Она посмотрела на меня поверх очков и говорит Арине: «Что, опять кино снимать будут?» Арина засмеялась и говорит: «Ну, вроде того…»
Начали смотреть картины. Арина рассказывала все очень подробно, но я был погружен в свои размышления и оживлялся только, когда она рассказывала русские народные сказки. Ведь многие сюжеты из картин и народного искусства – сказочные. Я думал: «Вот бы мне найти эту иглу Кощея, переломить ее и освободить всех людей!» Смотрим мы с ней народное искусство – этих невозможных мамочек с лялечками, лошадушек, зверюшек, с такой любовью сделанных. Мне еще более кошмарно вспоминать о нашей дикости, о нашей дурости невозможной, классической.
Я ее спрашиваю: «Откуда это все у вас!? Откуда такая любовь ? Такая нежность!?» Она только смеется и говорит: «Новая эра!» Потом заходим в залы серебряного века. Она читает мне стихотворение «О тебе». А я его наизусть знаю! Она так изумилась, когда я после первых двух строчек ее сам все до конца рассказал. «Откуда?» – говорит. А это было в начале 20-го века. Забрался ко мне сюда, вот так же, как вы, один парень. Развернулся лицом к собору, раскинул руки, словно хотел весь мир обнять, и начал читать это стихотворение: «О тебе». Мне потом говорят: «Да это он девице посвятил, но я не могу поверить. Конечно, и девица может быть объята такой любовью. Но за ней или вместе с ней – кто-то, действительно спасающий от всех ужасов. Арина говорит: «Это, наверное, сам Гумилев был, поэт! Это в его духе! Он вполне мог забраться на Адмиралтейство!» «Я не знаю, может быть, и Гумилев – это для меня ничего не меняет!» – говорю я.
А во мне так воедино слилась эта жажда и друга, и любимой, и жажда, чтобы где-то там, выше наших этих несчастных «богов», за всей этой мошкарой, мелюзгой мельтешащей, был бы кто- то, кто отвалит нам камень и спасет нас в мир любви и настоящей радости. И я готов был бы сражаться как угодно героически за такую жизнь, за такую любовь. Но только я не понимал – как и с кем надо сражаться!
Может быть, это через стихотворение проникла в меня эта тоска от видения такой нашей дурости, убожества и безысходности. Ведь сидел я здесь – годы и годы, и никакой тоски особенной не чувствовал. И вот после Русского музея накатило на меня такое! Я встал, как тот паренек, лицом к собору, раскинул руки, как он, и стал читать это стихотворение:
О тебе, о тебе, о тебе.
Ничего, ничего обо мне.
В человеческой, темной судьбе
Ты – крылатый призыв к вышине.
Благородное сердце твое –
Словно герб отошедших времен.
Освящается им бытие
Всех земных, всех бескрылых племен.
Если звезды, ясны и горды,
Отвернутся от нашей земли
У нее есть две лучших звезды:
Это – смелые очи твои.
И когда золотой серафим
Протрубит, что исполнился срок,
Мы поднимем тогда перед ним,
Как защиту, твой белый платок.
Звук замрет в задрожавшей трубе,
Серафим пропадет в вышине…
…О тебе, о тебе, о тебе.
Ничего, ничего обо мне!
И вот, только я закончил читать его, вижу – со стороны собора ко мне по воздуху летит белый всадник на белом коне. Он натягивает тетиву лука и пускает в меня стрелу. А я, как держал руки, обнимая мир, так и держу и страха никакого не чувствую. И стрела пронзает мне сердце. Но я не то что не умер, я, может быть, жить только тогда и начал. Что- то горячее закипело в моей крови. Я думаю, что это – любовь. Так безумно мне стало жалко всех людей, всех животных, всех гадов даже паршивых.
Душою я мгновенно перелетел в нашу Грецию. Кого я больше всего любил и жалел?! Патрокла – моего лучшего друга. Ведь он фактически из-за меня погиб. Я раскапризничался, не захотел воевать. А он пошел в бой – и был убит.
И я душой обнял его – и знаю: эта моя любовь животворит его. Потом – Орфея так же обнимаю как бы объятиями сердца, сходим с ним в ад, выводим его любимую. Не я, конечно, – но я чувствую: во мне – кто-то, кто круче самого Ареса – бога войны и нежнее самой Афродиты. Все любови, все силы жизни соединены в этой любви. И я чувствую – я должен сражаться за счастье этих людей. А иначе зачем вошли мне в душу эти к ним любовь и сострадание!? Это, конечно, болезненное чувство – ты сам получаешь раны в этой битве. Все твои собственные злодейства выжигает огнем стыда за них и за себя. Да, просто вымираешь, как динозавр! Но потом возрождаешься, как Феникс из пепла.
Котишки, затаив дыхание, слушали Ахилла. Он посмотрел на них, улыбнулся:
– Ну вот, с этого началось… А теперь мне уже и Медузу-Горгону жалко. Представьте – как жить, если у тебя вместо волос – змеи?
«Чуманоид» выгнул спину и вытаращил глаза от ужаса. Ахилл продолжал:
– И за нее я почувствовал долгом своим сражаться. Удивительные мир и радость приходят в душу после этих битв. Радость победы! Радость победившей любви! А Медуза-Горгона теперь работает в аптеке на Невском – лекарствами торгует. Стильная девица.
Мика с «Чуманоидом» ужаснулись и вытаращили глаза. Макот засмеялся и говорит:
– Да она теперь с нормальными, красивыми волосами! Любит разные завивки делать, иногда и подкрашивает. Ее порою даже заносит в этом смысле. Ну, представьте – столько страхов натерпеться человеку! Не нарадуется теперь своей пышной шевелюре!
А змеи тоже теперь живут вольготно – в питомнике при этой же аптеке. Питание у них очень хорошее – трехразовое, да еще и полдник! Пальмы у них там, лианы! Есть, где порезвиться животным. Яд сдают регулярно для приготовления лекарств! Пользу приносят трудящимся.
– Да, это хорошо, что отдельно, – попытался сострить «Чуманоид». – Я тоже люблю, когда котлеты – отдельно, а мухи – отдельно!
Шутка была не самой свежей, но все улыбнулись, понимая, что котику обязательно нужна разрядка после всего произошедшего.
– Да, – продолжил Макот, – а Медузу мы тоже водили в Русский музей и тоже познакомили с Ариной. Ей Шишкин с Айвазовским очень понравились. Она и сама живописью стала заниматься. Недавно прекрасный натюрморт написала для своей аптеки, «Фрукты с античной вазой». И, вообще, она хвостом теперь бегает за Ариной. Просится с ней вместе ухаживать за больными и помогать в больничном храме.
– Спасибо вам большое всем, – с чувством сказал «Чуманоид» после некоторого молчания. – Я должен идти. Моя хозяйка очень скучает, когда меня долго нет дома. Волнуется. У нее даже давление может подняться.
– Ну, ты приходи еще, я буду ждать тебя! – говорит Ахилл.
– Спасибо! Я и Ахиллеску с собой приведу! Можно?
– Еще бы! Ахиллеску-то?! Конечно! Привет ему передай!
На самом деле у этого котишки жизнь очень изменилась после нашей истории. Мы это уж его так, «Чуманоидом» называли, чтобы понятно было, о ком речь, простите. Хозяйка теперь не нарадуется на него. Соседям говорит: «Котика моего как подменили. Такой он ласковый стал, такой обходительный. Ноги мои вечерами греет и мурлычет нежно, – я даже боли в суставах не чувствую. А уж гости- то мои, так рады, так рады! Раньше они, бывало, с ногами на стул забираться должны были! Ну, понимаете, почему?! Когтишки любил выпускать! Но сейчас просто не узнать котика, просто не узнать!»
