Нелегко живется в Петербурге обезьяне. В особенности зеленой. Всякий тебя норовит обидеть, всячески обозвать, зачастую – уши надрать. А ты – живи, свети всем, радуйся, улыбайся при этом при всем.
Обезьяна некая (между прочим – коренная петербурженка) была девушкой невозмутимой и высокого полета – мы бы сказали, птицей. Одевалась она подчеркнуто небрежно и даже эпатажно, но за этим настоящий ценитель усмотрел бы тончайший, изысканнейший вкус. Притом (что, вообще-то, естественно) она была девушкой философического устроения, а на дворе, надо сказать, была осень. Как известно всенародно, это время года вдохновило целый ряд удивительных поэтов. Ну, и наша героиня – не исключение из этого ряда, а, может быть, самая вдохновенная в своем роде.
Вроде она была нянечкой в детском саду… а кто- то говорит, что она была экскурсоводом в Эрмитаже, водила детские группы. А еще говорили, что экскурсоводом на речном трамвайчике… –это нам доподлинно неизвестно. Известно точно, что работала с детьми. Вы можете даже услышать, что она, якобы, числилась на должности обезьяны в зоопарке. Вполне возможно – мало ли кто где числится… Достоверно известно только то, что она обожала детей. Именно – обожала!
У нее была ясная голова, высокий лоб, красивые большие карие глаза и жизнерадостная улыбка.
Ну вот, а была осень. Листья с деревьев облетели, и вообще вся красота куда-то подевалась, и это было очень жалко. А жальче всего этой обезьяне (а ее Пульхерией звали) было детей. Особенно таких, которые сидели дома с завязанным горлом и с градусником подмышкой. Или лежали в больнице. Улетает куда-то вся красота. Куда – неизвестно. Вернется или нет – очень сомнительно. Хочется, конечно верить, но верится слабо. Да попросту сейчас что-то обязательно надо вместо этой улетевшей красоты!
А уж хуже всего ей было, когда ребенок уходил из детского сада, например в школу, и она уже не могла его видеть своими большими, красивыми, но все же такими слабовидящими обезьяньими глазами.
Вот в один из таких вечеров маялась, маялась наша Пульхерия – то в книжку уткнется, то рукоделием займется (а она мастерицей была вязать на коклюшках), и все не может найти себе места. Надо сказать, что она изрядно была начитавшись французских сказок, и вообще – порядочно знала по-французски.
– Ну, все, – говорит сама себе обезьяна, – пойду я, найду Надежду Николаевну, пусть она объяснит мне, как дальше жить.
А Надежда Николаевна была самая известная в Петербурге волшебница. Пульхерия познакомилась с ней на семинаре по арт-терапии. Надежда Николаевна преподавала там целебную пляску. А Пульхерия сама страшно любила плясать. Вот, они подружились там и долго еще гуляли по окончании семинара по вечернему Петербургу, перемежая беседу самыми причудливыми па, на радость прохожим.
Прибежала она к Надежде Николаевне со всех ног, а та говорит:
– Понимаю, понимаю тебя, вот тебе рассада в горшочке, посадишь себе под окном и польешь водой, потом увидишь, что будет.
А надо сказать, что Пульхерия как раз накануне прикатила с помойки огромную покрышку от трактора «Беларусь», положила в газон у себя под окном и раскрасила ярко масляными красками, посматривая на открытку с репродукцией картины художника Василия Кандинского.
Потом она насыпала внутрь колеса земли и разрыхлила хорошо. Как-то она почувствовала вдохновение к этому. А посадить – ничего не посадила. Ну вот, а тут такой подарок!
Обрадовалась Пульхерия, схватила горшочек, сердечно обняла Надежду Николаевну (у той даже несколько глаза округлились: обезьяна-то наша была, вообще говоря, здоровущая девица). И помчалась к себе домой во всю обезьянью прыть. Посадила рассаду под окно, хорошо полила, даже протерла колесо влажной тряпочкой. Умывшись перед сном с удивительным ощущением предчувствия чего-то таинственного и радостного, Пульхерия почистила зубы, смешно и старательно выпячивая губы и улеглась спать.
Утром она проснулась задолго до звонка будильника и поняла, что больше не заснет. Вскочила, побежала в одной ночнухе к окну, раскрыла его и… ахнула от изумления. Из ее рассады выросла удивительно густая, с переплетающимися, как у вьюна, стеблями, трава. Эта, как бы лестница в небо, была так близко, что допрыгнуть до нее смогла бы и менее спортивная обезьяна. А уж Пульхерия-то?! Зря ли она ежедневно упражнялась на турнике и на брусьях?! Зря ли мучила себя, садясь на шпагат, изнуряла растяжками?! Один прыжок – и Пульхерия вцепилась в густую зелень. И вот, она карабкается все выше и выше. А сердце стучит радостно и взволнованно. Вот она долезла до последнего этажа, вот забралась уже до чердачного окна, спугнув двух нежно воркующих кошек. И… тут ее взору открылся величественный и торжественный купол Исаакиевского собора. На озаренном уже утреннем небе еще мерцали звезды.
Вдруг она увидела мчащегося от одного края неба к другому прекрасного белого Всадника на белом коне. Пульхерия замерла в восторге и радостном изумлении. Такого ощущения она не испытывала никогда. Он был изумительно красив. Прекрасен. На сердце у нее было удивительное чувство света, радости и глубочайшего мира.
Неизвестно, сколько времени обезьяна сидела бы в этом своем восторженном состоянии, повернувшись к западу, где скрылся всадник, как ее тихо позвали очень нежным голосом: «Пульхерия!» Она подняла глаза и увидела прямо перед собой маленького кудрявого ежика. В руках ежик держал небольшую веточку с красивыми нежно-зелеными листиками и маленькими розочками.
– Забирайся сюда, – так же нежно и вместе с тем уверенно сказал он, – здесь уже можно стоять.
И действительно, хотя по видимости он ходил по воздуху, ясно было, что под его ногами что- то невидимое, но очень основательное, твердое. Обезьяна как-то сразу очень расположилась к этому ежику. Он был необычайно милым и трогательным. Пульхерия поднялась по траве до уровня этого симпатяги и, совсем не ощущая страха, ступила на эту новую землю.
– Надежда. Надя, – представился ежик.
– Пульхерия, – пролепетала Пульхерия, – ну, да ведь вы знаете...
– Конечно, знаю, – засмеялся ежик, – мы тебя давно знаем и любим! Давай на «ты»?!
– Давай, – изумленно прошептала обезьяна. – А кто это «вы»?
– Мы? – улыбнулся ежик и, повернувшись немного вбок, показал лапкой в сторону сияющего утренними звездами неба.
Опять у Пульхерии перехватило дыхание. Она увидела невообразимых, удивительных животных… Жирафы с лебедиными крыльями, едва помахивая ими, словно чутко улавливая потоки воздуха, величественно реяли в небе. Здесь же среди них порхали довольно упитанные, но очень грациозные в то же время слоны с цветными, как у бабочек, крыльями. Среди наиболее мелких выделялся во все цвета радуги окрашенный, невозможно ретивый подсвинок. Он носился как угорелый между величественными львом и леопардом, оленями и носорогами с процветшими удивительными цветами рогами. Даже маленькие рожки у жирафов и бивни у слонов были процветшими изумительными, невиданной красоты гладиолусами, орхидеями и еще какими-то неизвестными Пульхерии цветами.
– Вот, это мы и есть, – улыбаясь сказал ежик. – Но, конечно, здесь мы не все.
– А со всеми ты познакомишься тоже, конечно, но не сразу, – вдруг сказал другой, не менее дружелюбный, но с каким-то легким подвизгом голос.
Пульхерия обернулась и увидела . знакомую ей только по картинкам, садовую соню ( это, кто не знает, – тоже небольшой зверек подстать ежику).
– Соня, – представилась соня, шаркнула ножкой и поклонилась обезьяне. Потом она подошла к ежику, и они обнялись. Пульхерии так хорошо и радостно было среди этих ее новых друзей, что она почти напрочь забыла о своем детском саде и вообще обо всех своих страданиях. Но в это время ежик мягко и в то же время решительно, сделав серьезное лицо, сказал:
– Но ведь ты к нам по делу, Пульхерия, как мы понимаем?
У Сони лицо тоже исполнилось глубочайшего внимания.
– Да… – начала бормотать обезьяна. – Понимаете ли, видите ли, дело тут вот в чем… – И вдруг неожиданно для себя самой… зарыдала.
Надя с Соней с нежным вниманием и состраданием подошли к ней и бережно взяли за край сорочки – единственно до чего они могли дотянуться. Пульхерия, порыдавши некоторое время, смахнула слезы, громко и надрывно высморкалась в большой носовой платок, любезно предложенный ежиком, и начала свой рассказ.
Надя и Соня очень внимательно и серьезно ее выслушали.
– Ну вот, пошмыгивая носом, заканчивала свой рассказ Пульхерия. – Может быть, я дура какая-то необыкновенная, набитая… Другие, как мне кажется, в основном без такого уж трагизма провожают детей. Ну, ушел ребенок из детского сада… Жалко, конечно, но жить ведь можно, как все говорят… Может, я какая- то сумасшедшая, дура ненормальная … Но притом я не хочу и подавленная ходить, полусогнутая. Я ведь веселая обезьяна, жизнерадостная! Я плясать люблю! Я ведь, знаете, на многих инструментах умею играть, мечтаю на саксофоне, плету на коклюшках, немного по-французски знаю. «Рандеву», например, – это «встреча» по-французски. Вот, мы с вами встретились, – это рандеву, если по-французски сказать.
– Нет, ты не сумасшедшая, нормальная, веселая обезьяна и нам – друг, – сказала Соня. – Просто ты малограмотная, – продолжил ежик, – здесь французский не поможет. – Вот эти звери наши, ты видела? Они все исполнены очей! Понимаешь?
– Нет, не понимаю, – честно призналась Пульхерия. – Что это значит: исполнены очей? Я ничего не заметила такого, вроде у всех по два глаза.
Ежик с соней улыбнулись.
– Видишь ли, они не снаружи, они изнутри исполнены очей. Внешние глаза – это так, по хозяйству хлопотать, чтобы картошку в кастрюлю закинуть, не промахнуться, ну, конечно и красотой этой внешней – посюсторонней – любоваться можно, можно козявку всякую в микроскоп рассматривать – науку развивать, но в твоей ситуации такая наука не поможет. А очи сердца – это другое! Вот ушел ребенок из детского сада, а ты его можешь видеть глазами души: он тебе улыбается, а ты – ему, и вы оба рады. А еще обнять его можно как бы руками сердца. Понимаешь?
– Понимать-то понимаю, да только как же быть-то мне, когда их у меня нет – этих глаз? – Тебе придется сразиться с 48-ю бабоежками, сокрушить Кощея Бессмертного и еще многие другие подвиги совершить, – говорит Соня
Но Пульхерия замахала руками и запричитала:
– О-о-ой! Ой-ё-ёй ! Нет, нет, нет! Я ничего такого не могу, я – лирическая обезьяна, умею на коклюшках, немного пишу акварелью, знаю чуть-чуть по- французски, но сражаться ни с кем я не умею, а в особенности с бабоежками… Я их страсть как боюсь!
В это время ежик и соня подняли головы вверх, и Пульхерия опять увидела этого Всадника. Сердце ее замерло. От него веяло таким спокойствием и любовью, что Пульхерия вдруг страшно застыдилась того, что она такая трусливая. А Всадник тем временем приземлился (если можно так сказать) совершенно бесшумно на эту новую ее – обезьяньину – землю.
Он склонился к ней и посмотрел ей в глаза. Пульхерия сразу же отвела их – свои глупые обезьяньи глаза, но этого взгляда она уже никогда не забывала. В нем было столько любви, и нежности, и мужества одновременно, столько радости при этом. На нее – рядовую, даже заурядную обезьяну – он смотрел так, как будто перед ним была какая-нибудь сказочная царевна, какая-нибудь Марья Моревна – непобедимая богатырша и невозможная красавица. Потом он улыбнулся Наде и Соне (видно было, что они очень коротко знакомы), снял с головы свой сияющий шлем, потом – меч, сверкающий украшениями, вручил их оторопевшей Пульхерии, поцеловал ее в лоб, развернул коня и скрылся опять в том же направлении, откуда так неожиданно и появился.
Все произошло так необычайно быстро, что обезьяна настолько оторопела, что только, заикаясь бормотала:
– Т-т-тут вкралась какая- то ошибка, я всего т-только лирическая обе-бе-обезьяна… – Знаем, знаем, – улыбаясь продолжила Надя, – ты лирическая обезьяна, умеешь плести на коклюшках, знаешь немного по- французски, пишешь акварелью…
– Да нет, – опять забормотала Пульхерия, – дело не в этом, а куда он поскакал? Может, там, где он живет, требуется нянька детям, обе-бе-обезьяна со стажем рабо-боты, ведь я способная, на работе меня хва-хва-хвалили, я ведь и в конкурсах п-побеждала, дети у меня всегда были ухо-хоженные, веселые… А что у меня французский не очень – так я могу и подучить, я пе-пе-перспективная, мое произношение все хвалят, вот недавно делегация приезжала из Гренобля…
– Подожди,Пульхерия, – осторожно остановила ее Соня. – Понимаешь ты, ведь он поскакал по той самой дороге, где и обитают эти самые бабоежки, их там просто тьма-тьмущая, не считая лешаков и прочей нежити, а ведь ты – обезьяна лирическая…
– Да что тут такого, ну – бабоежки, – продолжает бормотать Пульхерия (но заикаться уже перестала), что мы – про бабоежек не читали, что ли?… У меня и в младшей группе про это все дети знают. Все очень просто – сажаешь на лопату, запихиваешь в печку, и – «будь здоров, не кашляй». И с Кащеем тоже все известно: игла в яйце, яйцо – в утке, утка – в сундуке… – лепетала обезьяна, – разберемся как-нибудь, не маленькие, а если у него там дети неухоженные? А у меня все же – опыт работы, я и вымпела получала за победу в конкурсах «Лучшая по профессии», и в других… – говорила Пульхерия, надевая шлем.
Но уши внутрь шлема упорно не влезали, поэтому пришлось их оставить торчащими наружу. Влюбилась, короче, Пульхерия, вы уже поняли?
– Ты знаешь что, Пульхерия, – говорит ей ежик, – ты скачи за ним, раз ты такая отважная (да мы и не сомневались), скачи за этим Всадником, но попроси сначала очи у него. Это как раз он их и раздает, вернее, помогает их раскрыть в себе. И ты тоже будешь исполненной очей. И детей своих увидишь, и дорогу найдешь – куда всадник поскакал. – А вот тебе и конь, – ежик тихонько свистнул, и Пульхерия увидела, как со стороны востока к ним стало приближаться светлое пятнышко , которое скоро превратилось в очень красивую, просто сказочно красивую белую лошадку.
И все было, как в книжках и не как в книжках. Пульхерия мчалась быстрее ветра со своими развевающимися ушами, трепещущими на ветру, как боевые стяги. Так и мчалась – в ночной рубашке, в шлеме и с пламенным мечом на бриллиантовом поясе. Повстречала она и своих бабоежек и остальную нежить без счета, но никого, мы должны подчеркнуть – никого, она не погубила. Наоборот, все эти ошарашенные, заполошные и замотанные тетки, вся эта публика, как ярчайшее явление своей жизни вспоминали встречу с нашей пламенной, благороднейшей героиней, хотя и ей бока намяли весьма обстоятельно, и от нее были биты с великой любовью.
И в печку-то они ее запихивали, и в ступе-то они ее толкли, и Кощей – добрый в сущности, искренний дядька – изрубил нашу Пульхерию в капусту, но друзья поливали ее мертвой и живой водой… и она оживала. А подсвинок, переливаясь всеми цветами радуги, веселил ее, и она скакала еще быстрее и быстрее. А меч ее был такого свойства, что шандарахнет обезьяна бабоежку, и на теле – ни царапинки, а дури в голове у побитой существенно поубавится. Из глаз – искры сыпятся, а в голове светлые мысли появляются, и в изобилии.
И вот, достигла она, наконец, дворца самого прекрасного Всадника. Он встретил ее у самого входа в свое царство. А она, уже совершенно обессилевшая, еле сползла с коня и готовилась пролепетать давно ею заготовленную фразу, что она – хотя и умеет на коклюшках и чуть-чуть по- французски, но это все – лирика, что, в сущности, она… дурой дура, просто обезьяна косолапая и больше ничего, но если ей позволят привести себя в порядок, то она имеет опыт работы с детьми и т. д.
Но Всадник не стал ее слушать, а надел ей прекрасный перстень на безымянный палец, взял за руку и повел во дворец. Удивительно ясно стало в голове у Пульхерии.
– Вот посмотри, смотри во все свои глаза, – сказал он и улыбнулся ей: – Вот наш дворец.
Обезьяна увидела множество ликующих людей, встречающих ее и Всадника. И вот, этот великолепный Всадник поворачивается к ней и говорит:
– Дорогая Пульхерия, я тебя очень-преочень люблю! Выходи, пожалуйста, за меня замуж, я без тебя жить не могу, честное слово… – и покраснел…
Когда Пульхерия очнулась, она подумала: «Это прекраснейший, волшебнейший из снов в моей жизни, однако не пора ли мне на работу?» Она вскочила, как ненормальная, и кинулась к зеркалу… С зеркала на нее смотрела… невозможная красавица… Просто какая-то Марья Моревна – сказочная богатырша.
– Мама… – прошептала Пульхерия, – мамочка…
Послесловие
Сказочный пир и свадьбу нашей Пульхерии и прекрасного Всадника описать невозможно. Пульхерия в переводе с греческого, кстати, означает «прекрасная». В завершение нашей истории мы хотим сказать только, что она уговорила своего Возлюбленного разрешить ей приходить к детям в костюме обезьяны и веселить их. Она брала с собою обычно коробочку акварели и музыкальные инструменты, иногда – саксофон, иногда – банджо. Из Южной Африки ей прислали удивительно мелодичный инструмент – калимбу. Обезьяний костюм Пульхерия держала в специальном шкафу и часто пылесосила.
Если какой-нибудь ваш знакомый ребенок скажет вам, что к нему приходила веселая зеленая обезьяна, играла на африканской калимбе, пела и плясала и учила его акварели – не смейтесь над ним, пожалуйста, и не думайте уж так сразу, что он обязательно сочиняет.
Это могла быть Пульхерия.
Обезьяна некая (между прочим – коренная петербурженка) была девушкой невозмутимой и высокого полета – мы бы сказали, птицей. Одевалась она подчеркнуто небрежно и даже эпатажно, но за этим настоящий ценитель усмотрел бы тончайший, изысканнейший вкус. Притом (что, вообще-то, естественно) она была девушкой философического устроения, а на дворе, надо сказать, была осень. Как известно всенародно, это время года вдохновило целый ряд удивительных поэтов. Ну, и наша героиня – не исключение из этого ряда, а, может быть, самая вдохновенная в своем роде.
Вроде она была нянечкой в детском саду… а кто- то говорит, что она была экскурсоводом в Эрмитаже, водила детские группы. А еще говорили, что экскурсоводом на речном трамвайчике… –это нам доподлинно неизвестно. Известно точно, что работала с детьми. Вы можете даже услышать, что она, якобы, числилась на должности обезьяны в зоопарке. Вполне возможно – мало ли кто где числится… Достоверно известно только то, что она обожала детей. Именно – обожала!
У нее была ясная голова, высокий лоб, красивые большие карие глаза и жизнерадостная улыбка.
Ну вот, а была осень. Листья с деревьев облетели, и вообще вся красота куда-то подевалась, и это было очень жалко. А жальче всего этой обезьяне (а ее Пульхерией звали) было детей. Особенно таких, которые сидели дома с завязанным горлом и с градусником подмышкой. Или лежали в больнице. Улетает куда-то вся красота. Куда – неизвестно. Вернется или нет – очень сомнительно. Хочется, конечно верить, но верится слабо. Да попросту сейчас что-то обязательно надо вместо этой улетевшей красоты!
А уж хуже всего ей было, когда ребенок уходил из детского сада, например в школу, и она уже не могла его видеть своими большими, красивыми, но все же такими слабовидящими обезьяньими глазами.
Вот в один из таких вечеров маялась, маялась наша Пульхерия – то в книжку уткнется, то рукоделием займется (а она мастерицей была вязать на коклюшках), и все не может найти себе места. Надо сказать, что она изрядно была начитавшись французских сказок, и вообще – порядочно знала по-французски.
– Ну, все, – говорит сама себе обезьяна, – пойду я, найду Надежду Николаевну, пусть она объяснит мне, как дальше жить.
А Надежда Николаевна была самая известная в Петербурге волшебница. Пульхерия познакомилась с ней на семинаре по арт-терапии. Надежда Николаевна преподавала там целебную пляску. А Пульхерия сама страшно любила плясать. Вот, они подружились там и долго еще гуляли по окончании семинара по вечернему Петербургу, перемежая беседу самыми причудливыми па, на радость прохожим.
Прибежала она к Надежде Николаевне со всех ног, а та говорит:
– Понимаю, понимаю тебя, вот тебе рассада в горшочке, посадишь себе под окном и польешь водой, потом увидишь, что будет.
А надо сказать, что Пульхерия как раз накануне прикатила с помойки огромную покрышку от трактора «Беларусь», положила в газон у себя под окном и раскрасила ярко масляными красками, посматривая на открытку с репродукцией картины художника Василия Кандинского.
Потом она насыпала внутрь колеса земли и разрыхлила хорошо. Как-то она почувствовала вдохновение к этому. А посадить – ничего не посадила. Ну вот, а тут такой подарок!
Обрадовалась Пульхерия, схватила горшочек, сердечно обняла Надежду Николаевну (у той даже несколько глаза округлились: обезьяна-то наша была, вообще говоря, здоровущая девица). И помчалась к себе домой во всю обезьянью прыть. Посадила рассаду под окно, хорошо полила, даже протерла колесо влажной тряпочкой. Умывшись перед сном с удивительным ощущением предчувствия чего-то таинственного и радостного, Пульхерия почистила зубы, смешно и старательно выпячивая губы и улеглась спать.
Утром она проснулась задолго до звонка будильника и поняла, что больше не заснет. Вскочила, побежала в одной ночнухе к окну, раскрыла его и… ахнула от изумления. Из ее рассады выросла удивительно густая, с переплетающимися, как у вьюна, стеблями, трава. Эта, как бы лестница в небо, была так близко, что допрыгнуть до нее смогла бы и менее спортивная обезьяна. А уж Пульхерия-то?! Зря ли она ежедневно упражнялась на турнике и на брусьях?! Зря ли мучила себя, садясь на шпагат, изнуряла растяжками?! Один прыжок – и Пульхерия вцепилась в густую зелень. И вот, она карабкается все выше и выше. А сердце стучит радостно и взволнованно. Вот она долезла до последнего этажа, вот забралась уже до чердачного окна, спугнув двух нежно воркующих кошек. И… тут ее взору открылся величественный и торжественный купол Исаакиевского собора. На озаренном уже утреннем небе еще мерцали звезды.
Вдруг она увидела мчащегося от одного края неба к другому прекрасного белого Всадника на белом коне. Пульхерия замерла в восторге и радостном изумлении. Такого ощущения она не испытывала никогда. Он был изумительно красив. Прекрасен. На сердце у нее было удивительное чувство света, радости и глубочайшего мира.
Неизвестно, сколько времени обезьяна сидела бы в этом своем восторженном состоянии, повернувшись к западу, где скрылся всадник, как ее тихо позвали очень нежным голосом: «Пульхерия!» Она подняла глаза и увидела прямо перед собой маленького кудрявого ежика. В руках ежик держал небольшую веточку с красивыми нежно-зелеными листиками и маленькими розочками.
– Забирайся сюда, – так же нежно и вместе с тем уверенно сказал он, – здесь уже можно стоять.
И действительно, хотя по видимости он ходил по воздуху, ясно было, что под его ногами что- то невидимое, но очень основательное, твердое. Обезьяна как-то сразу очень расположилась к этому ежику. Он был необычайно милым и трогательным. Пульхерия поднялась по траве до уровня этого симпатяги и, совсем не ощущая страха, ступила на эту новую землю.
– Надежда. Надя, – представился ежик.
– Пульхерия, – пролепетала Пульхерия, – ну, да ведь вы знаете...
– Конечно, знаю, – засмеялся ежик, – мы тебя давно знаем и любим! Давай на «ты»?!
– Давай, – изумленно прошептала обезьяна. – А кто это «вы»?
– Мы? – улыбнулся ежик и, повернувшись немного вбок, показал лапкой в сторону сияющего утренними звездами неба.
Опять у Пульхерии перехватило дыхание. Она увидела невообразимых, удивительных животных… Жирафы с лебедиными крыльями, едва помахивая ими, словно чутко улавливая потоки воздуха, величественно реяли в небе. Здесь же среди них порхали довольно упитанные, но очень грациозные в то же время слоны с цветными, как у бабочек, крыльями. Среди наиболее мелких выделялся во все цвета радуги окрашенный, невозможно ретивый подсвинок. Он носился как угорелый между величественными львом и леопардом, оленями и носорогами с процветшими удивительными цветами рогами. Даже маленькие рожки у жирафов и бивни у слонов были процветшими изумительными, невиданной красоты гладиолусами, орхидеями и еще какими-то неизвестными Пульхерии цветами.
– Вот, это мы и есть, – улыбаясь сказал ежик. – Но, конечно, здесь мы не все.
– А со всеми ты познакомишься тоже, конечно, но не сразу, – вдруг сказал другой, не менее дружелюбный, но с каким-то легким подвизгом голос.
Пульхерия обернулась и увидела . знакомую ей только по картинкам, садовую соню ( это, кто не знает, – тоже небольшой зверек подстать ежику).
– Соня, – представилась соня, шаркнула ножкой и поклонилась обезьяне. Потом она подошла к ежику, и они обнялись. Пульхерии так хорошо и радостно было среди этих ее новых друзей, что она почти напрочь забыла о своем детском саде и вообще обо всех своих страданиях. Но в это время ежик мягко и в то же время решительно, сделав серьезное лицо, сказал:
– Но ведь ты к нам по делу, Пульхерия, как мы понимаем?
У Сони лицо тоже исполнилось глубочайшего внимания.
– Да… – начала бормотать обезьяна. – Понимаете ли, видите ли, дело тут вот в чем… – И вдруг неожиданно для себя самой… зарыдала.
Надя с Соней с нежным вниманием и состраданием подошли к ней и бережно взяли за край сорочки – единственно до чего они могли дотянуться. Пульхерия, порыдавши некоторое время, смахнула слезы, громко и надрывно высморкалась в большой носовой платок, любезно предложенный ежиком, и начала свой рассказ.
Надя и Соня очень внимательно и серьезно ее выслушали.
– Ну вот, пошмыгивая носом, заканчивала свой рассказ Пульхерия. – Может быть, я дура какая-то необыкновенная, набитая… Другие, как мне кажется, в основном без такого уж трагизма провожают детей. Ну, ушел ребенок из детского сада… Жалко, конечно, но жить ведь можно, как все говорят… Может, я какая- то сумасшедшая, дура ненормальная … Но притом я не хочу и подавленная ходить, полусогнутая. Я ведь веселая обезьяна, жизнерадостная! Я плясать люблю! Я ведь, знаете, на многих инструментах умею играть, мечтаю на саксофоне, плету на коклюшках, немного по-французски знаю. «Рандеву», например, – это «встреча» по-французски. Вот, мы с вами встретились, – это рандеву, если по-французски сказать.
– Нет, ты не сумасшедшая, нормальная, веселая обезьяна и нам – друг, – сказала Соня. – Просто ты малограмотная, – продолжил ежик, – здесь французский не поможет. – Вот эти звери наши, ты видела? Они все исполнены очей! Понимаешь?
– Нет, не понимаю, – честно призналась Пульхерия. – Что это значит: исполнены очей? Я ничего не заметила такого, вроде у всех по два глаза.
Ежик с соней улыбнулись.
– Видишь ли, они не снаружи, они изнутри исполнены очей. Внешние глаза – это так, по хозяйству хлопотать, чтобы картошку в кастрюлю закинуть, не промахнуться, ну, конечно и красотой этой внешней – посюсторонней – любоваться можно, можно козявку всякую в микроскоп рассматривать – науку развивать, но в твоей ситуации такая наука не поможет. А очи сердца – это другое! Вот ушел ребенок из детского сада, а ты его можешь видеть глазами души: он тебе улыбается, а ты – ему, и вы оба рады. А еще обнять его можно как бы руками сердца. Понимаешь?
– Понимать-то понимаю, да только как же быть-то мне, когда их у меня нет – этих глаз? – Тебе придется сразиться с 48-ю бабоежками, сокрушить Кощея Бессмертного и еще многие другие подвиги совершить, – говорит Соня
Но Пульхерия замахала руками и запричитала:
– О-о-ой! Ой-ё-ёй ! Нет, нет, нет! Я ничего такого не могу, я – лирическая обезьяна, умею на коклюшках, немного пишу акварелью, знаю чуть-чуть по- французски, но сражаться ни с кем я не умею, а в особенности с бабоежками… Я их страсть как боюсь!
В это время ежик и соня подняли головы вверх, и Пульхерия опять увидела этого Всадника. Сердце ее замерло. От него веяло таким спокойствием и любовью, что Пульхерия вдруг страшно застыдилась того, что она такая трусливая. А Всадник тем временем приземлился (если можно так сказать) совершенно бесшумно на эту новую ее – обезьяньину – землю.
Он склонился к ней и посмотрел ей в глаза. Пульхерия сразу же отвела их – свои глупые обезьяньи глаза, но этого взгляда она уже никогда не забывала. В нем было столько любви, и нежности, и мужества одновременно, столько радости при этом. На нее – рядовую, даже заурядную обезьяну – он смотрел так, как будто перед ним была какая-нибудь сказочная царевна, какая-нибудь Марья Моревна – непобедимая богатырша и невозможная красавица. Потом он улыбнулся Наде и Соне (видно было, что они очень коротко знакомы), снял с головы свой сияющий шлем, потом – меч, сверкающий украшениями, вручил их оторопевшей Пульхерии, поцеловал ее в лоб, развернул коня и скрылся опять в том же направлении, откуда так неожиданно и появился.
Все произошло так необычайно быстро, что обезьяна настолько оторопела, что только, заикаясь бормотала:
– Т-т-тут вкралась какая- то ошибка, я всего т-только лирическая обе-бе-обезьяна… – Знаем, знаем, – улыбаясь продолжила Надя, – ты лирическая обезьяна, умеешь плести на коклюшках, знаешь немного по- французски, пишешь акварелью…
– Да нет, – опять забормотала Пульхерия, – дело не в этом, а куда он поскакал? Может, там, где он живет, требуется нянька детям, обе-бе-обезьяна со стажем рабо-боты, ведь я способная, на работе меня хва-хва-хвалили, я ведь и в конкурсах п-побеждала, дети у меня всегда были ухо-хоженные, веселые… А что у меня французский не очень – так я могу и подучить, я пе-пе-перспективная, мое произношение все хвалят, вот недавно делегация приезжала из Гренобля…
– Подожди,Пульхерия, – осторожно остановила ее Соня. – Понимаешь ты, ведь он поскакал по той самой дороге, где и обитают эти самые бабоежки, их там просто тьма-тьмущая, не считая лешаков и прочей нежити, а ведь ты – обезьяна лирическая…
– Да что тут такого, ну – бабоежки, – продолжает бормотать Пульхерия (но заикаться уже перестала), что мы – про бабоежек не читали, что ли?… У меня и в младшей группе про это все дети знают. Все очень просто – сажаешь на лопату, запихиваешь в печку, и – «будь здоров, не кашляй». И с Кащеем тоже все известно: игла в яйце, яйцо – в утке, утка – в сундуке… – лепетала обезьяна, – разберемся как-нибудь, не маленькие, а если у него там дети неухоженные? А у меня все же – опыт работы, я и вымпела получала за победу в конкурсах «Лучшая по профессии», и в других… – говорила Пульхерия, надевая шлем.
Но уши внутрь шлема упорно не влезали, поэтому пришлось их оставить торчащими наружу. Влюбилась, короче, Пульхерия, вы уже поняли?
– Ты знаешь что, Пульхерия, – говорит ей ежик, – ты скачи за ним, раз ты такая отважная (да мы и не сомневались), скачи за этим Всадником, но попроси сначала очи у него. Это как раз он их и раздает, вернее, помогает их раскрыть в себе. И ты тоже будешь исполненной очей. И детей своих увидишь, и дорогу найдешь – куда всадник поскакал. – А вот тебе и конь, – ежик тихонько свистнул, и Пульхерия увидела, как со стороны востока к ним стало приближаться светлое пятнышко , которое скоро превратилось в очень красивую, просто сказочно красивую белую лошадку.
И все было, как в книжках и не как в книжках. Пульхерия мчалась быстрее ветра со своими развевающимися ушами, трепещущими на ветру, как боевые стяги. Так и мчалась – в ночной рубашке, в шлеме и с пламенным мечом на бриллиантовом поясе. Повстречала она и своих бабоежек и остальную нежить без счета, но никого, мы должны подчеркнуть – никого, она не погубила. Наоборот, все эти ошарашенные, заполошные и замотанные тетки, вся эта публика, как ярчайшее явление своей жизни вспоминали встречу с нашей пламенной, благороднейшей героиней, хотя и ей бока намяли весьма обстоятельно, и от нее были биты с великой любовью.
И в печку-то они ее запихивали, и в ступе-то они ее толкли, и Кощей – добрый в сущности, искренний дядька – изрубил нашу Пульхерию в капусту, но друзья поливали ее мертвой и живой водой… и она оживала. А подсвинок, переливаясь всеми цветами радуги, веселил ее, и она скакала еще быстрее и быстрее. А меч ее был такого свойства, что шандарахнет обезьяна бабоежку, и на теле – ни царапинки, а дури в голове у побитой существенно поубавится. Из глаз – искры сыпятся, а в голове светлые мысли появляются, и в изобилии.
И вот, достигла она, наконец, дворца самого прекрасного Всадника. Он встретил ее у самого входа в свое царство. А она, уже совершенно обессилевшая, еле сползла с коня и готовилась пролепетать давно ею заготовленную фразу, что она – хотя и умеет на коклюшках и чуть-чуть по- французски, но это все – лирика, что, в сущности, она… дурой дура, просто обезьяна косолапая и больше ничего, но если ей позволят привести себя в порядок, то она имеет опыт работы с детьми и т. д.
Но Всадник не стал ее слушать, а надел ей прекрасный перстень на безымянный палец, взял за руку и повел во дворец. Удивительно ясно стало в голове у Пульхерии.
– Вот посмотри, смотри во все свои глаза, – сказал он и улыбнулся ей: – Вот наш дворец.
Обезьяна увидела множество ликующих людей, встречающих ее и Всадника. И вот, этот великолепный Всадник поворачивается к ней и говорит:
– Дорогая Пульхерия, я тебя очень-преочень люблю! Выходи, пожалуйста, за меня замуж, я без тебя жить не могу, честное слово… – и покраснел…
Когда Пульхерия очнулась, она подумала: «Это прекраснейший, волшебнейший из снов в моей жизни, однако не пора ли мне на работу?» Она вскочила, как ненормальная, и кинулась к зеркалу… С зеркала на нее смотрела… невозможная красавица… Просто какая-то Марья Моревна – сказочная богатырша.
– Мама… – прошептала Пульхерия, – мамочка…
Послесловие
Сказочный пир и свадьбу нашей Пульхерии и прекрасного Всадника описать невозможно. Пульхерия в переводе с греческого, кстати, означает «прекрасная». В завершение нашей истории мы хотим сказать только, что она уговорила своего Возлюбленного разрешить ей приходить к детям в костюме обезьяны и веселить их. Она брала с собою обычно коробочку акварели и музыкальные инструменты, иногда – саксофон, иногда – банджо. Из Южной Африки ей прислали удивительно мелодичный инструмент – калимбу. Обезьяний костюм Пульхерия держала в специальном шкафу и часто пылесосила.
Если какой-нибудь ваш знакомый ребенок скажет вам, что к нему приходила веселая зеленая обезьяна, играла на африканской калимбе, пела и плясала и учила его акварели – не смейтесь над ним, пожалуйста, и не думайте уж так сразу, что он обязательно сочиняет.
Это могла быть Пульхерия.
