Одна бабкоежка взгрустнула немножко
И высунула из окна свой глупый длинный нос.
Глядит, а на опушке,– сам Вася Ватрушкин,
А у него в руках – букет из свежих майских роз.
О, как она завыла, – увидела в Василии
Любви преизобилие, себя щипнула в нос.
Он любит,– это ясно, я буду прекрасна!
И все о чем мечтать не смела в сердце пронеслось!
О, как это мило! Ты, жизнь бабкоежке открыла:
В избушке на курьих ножках есть счастье для бабкоежки,– отдельно взятой!
И даже такой помятой!
И вспомнила как Вася,– теперь такой прекрасный,
Приехал к ней когда-то явно выбившись из сил.
Он был озабочен, взлохмачен и всклокочен,
И у нее,– у бабкоежки робко помощи просил.
Но она была неимоверно зла.
Все, что могла и видела,– все под себя гребла
Из всех бабкоежских сил!
О, как она,– акула, его обманула!
Ни баньки, ни покушать, – ничего не предложила!
А он искал сестрицу, просил воды напиться.
Она же, – каракула, Васю в печку запихнула!
О, как она была неимоверно зла.
Все, что могла и видела, все под себя гребла из всех бабкоежских сил!
Но Вася все предвидел, он знал, что из этого выйдет,
Его друзья спасти сумели из бабкоежских рук.
О, как это мило! Ты, жизнь, бабкоежке открыла,– в избушке на курьих ножках есть счастье для бабкоежки,– отдельно взятой!
И даже такой помятой!
Вот так любовь Василия бабкоежку преобразила! Теперь она прекрасна и румяна, и бодра!
Цветов понасадила, весь лес преобразила.
Все сыты и довольны до последнего бобра.
Василий с друзьями в Москве и на Фудзияме,
И в море, и на суше,– он спасёт живые души!
Он видит, он знает, как бабкоежка страдает,
Он видит, он знает, как зверюшка страдает,
Он видит, он знает, как каждый страдает!
