Мимишка мудро положила себе за правило никогда не докучать никому со своими советами. Но, бывало, что ее просили и очень! Что было ей делать? Да, это и не советы, скорее были, а слова утешения, слова любви.
– Друг мой, Мимишка,– прибежала к ней Афина вся в слезах,– так мне хорошо с тобой было кормить твоих зайчиков бездомных,– такой радости чистой и любви в сердце я никогда не чувствовала! Но теперь мне вспомнилась,– представь себе,– Арахна,– ты читала, может быть? Помнишь? Ведь я ее в паука превратила! Представляешь! Какой ужас! А ведь я ее почти забыла совсем! Если и вспоминала,– то не особо и переживала. А сейчас совершенно невмоготу!
Мимишка с живым состраданием и любовью смотрела на Палладу. Ей очень хотелось погладить ее по голове.
– Понимаешь, она прекрасно пряла и вызвала меня на соревнование. Вот, мы обе стали изображать в своих работах разные картины,– кто что хотел. Я (такая скромница!) выткала картину одной из своих побед, а она изобразила нас – олимпийских богов (так называемых богов) в самом неприглядном виде,– со всеми нашими страстишками. Но ведь это было правдой! Какие мы боги! Жулье одно! А спеси сколько! Самодовольства! Я сейчас поражаюсь ее мужеству! А тогда я была в негодовании,– как она посмела! Ну, вот, и превратила в паука! Это ужасно! Ужасно!
Афина села на стул и опустила голову. Мимишка с завидным проворством забралась на стол, к которому присела Паллада, достала большой платок и стала утирать ей слезы. Потом нос,– прекрасный греческий нос богини, столько раз воспетый великими художниками и скульпторами человечества.
– Не плачь , деточка, не плачь, Палладушка!– прошептала она ласково. Это любовь наполнила твое сердце,– вот ты и ужасаешься и это нормально,– а как же к этому можно относиться? Но мы пойдем с тобой к Виктории, помчимся вместе на ее колеснице и расколдуем Арахну! Да, расколдуем!
– Да?– всхлипывала Афина,– расколдуем? Виктория сможет?
– Ну, конечно! Конечно! Она все может!
– А простит меня Арахна, как ты думаешь, Мимишка, друг мой? Простит? Ведь это невозможно! Я бы не смогла!
– Ты бы не смогла и Арахна не смогла бы, но Виктория – это Победа любви! Вот, я уже вижу вас обеих, как вы обнимаете друг друга, радуетесь, что разрушена вражда и зависть и вообще всякое зло! И вы будете вместе с ней сочинять прекрасную одежду для всех людей! И одевать всех! Это же счастье, счастье! Не плачь, голубушка, не плачь, деточка!
– Да, всхлипывая и улыбаясь сквозь слезы, повторяла Афина,– всех людей и всех зверюшек, правда, Мимишка? Вот тебе мы могли бы, и я хотела бы,– красивое платье вечернее соткать, и для твоего ребенка Максимилиана, и для всех твоих зайчиков! Утром бы ты ходила в легких голубых и нежно-зеленых одеждах, днем – в золотисто-оранжевых, солнечных, а вечером… Нет , мы тебе много разных замечательных платьев сошьем,– самых разных! На любое настроение, на любую погоду!
– Конечно, конечно!– улыбается Мимишка. Знаешь, я когда пошла первый раз кормить этих своих зайчиков,– тоже вскоре вспомнила, как на бабушку сердилась и ребенка своего назвала поросенком,– так мне стыдно стало! Но теперь я понимаю, что это любовь Виктории во мне высветила все, что мешает нашей любви – моей и ее. Высветила, а значит – мы с ней можем это уничтожить! Иначе она не показала бы этого мне! Понимаешь? Понимаешь ты это своей прекрасной головою?
– Ты сейчас можешь пролететь в мою прошлую жизнь и увидишь, что на бабушку я не обижалась и ребенка поросенком не называла. Это все благодаря Виктории! Она изгладила все это! Этого нет! Нигде нет! И у тебя то же будет! Но важно чтобы у нас не чувство вины умножалось перед Викторией, а любовь, любовь к ней умножалась! Она этого хочет,– чтобы мы любовь в себе умножали! А ей – счастье освобождать нас от всего этого! От всего, что мешает любви! Ведь только любовь нас по-настоящему вдохновляет на творчество!
– Смотри, смотри, Мимишка,– улыбнулась сквозь слезы Афина,– малыш-то наш Максимилиан тоже тянется слезы мне утирать, какой милый!
– Это ты милая, Афина, ты милая!
– Я – милая? Так меня еще никто не называл!
Мимишка замолчала и с материнской нежностью стала, любуясь, смотреть на Палладу. Это было прекрасное, изумительное зрелище – видеть рождение в слезах настоящей и живой Богини.
