Теперь мы опять вернемся к нашим героям,– а они стояли очень трогательной группой: Флегонт одной рукой гладил по голове Нюсю, другой – бабкоежика Мотьку. Ежик Надя стояла рядом и тихо вздыхала, а сестры сострадательно и недоуменно смотрели на своих новых друзей. Не забудем, что они совсем недавно попали в этот мир, где ежики разговаривают, царевич на крылатом коне носится по своему царству, бабкоежки воруют кенгурят. Но теперь их ждало еще одно необычайное и экзотическое зрелище.
– Знаете,– сказал Флегонт, нам надо срочно встретиться с Люсей. Люся это тоже кенгуру,– уточнил он. Но кенгуру, исполненная очей!
– Исполненная очей!?– прошептала Нюся.
– Да, исполненная очей,– повторил Флегонт. Она когда-то говорила: – Я тоже потеряла своего кенгуренка. – Но сейчас она уже так никому не скажет. Она теперь говорит: – Я никого не потеряла! Только приобрела!
– Но на чем же мы поедем?– продолжал он. Мотю я могу взять с собой в седло… Не волнуйся, малыш, мы обязательно найдем и спасем твою маму. Найдем и спасем!
– Найдем и спасем,– доверчиво прошептал бабкоежик,– ее обязательно нужно спасти… от себя самой.
– Ну, не от себя самой, а от того, что ей мешает стать по-настоящему собой,– мягко поправил его царевич.
– Так на чем же нам поехать?– спрашивает он опять как бы сам себя.
В это время Мотька сделал изумленное лицо и стал носом ловить воздух, а вскоре и все остальные почувствовали какое-то благоухание, а одновременно и треск. Кто-то явно не мелкий продирался сквозь кусты. Благоухание нарастало, треск усиливался и на поляну из кустов черемухи продралась огромная,– нет, не морда (язык не поворачивается это мордой назвать, и даже мордой лица),– а лицо, улыбающееся и дружелюбное лицо … динозавра! Причем, все рога на голове и шипы на спине, даже и по бокам – все было проросшим всевозможными гладиолусами, георгинами, астрами, хризантемами и еще какими-то неизвестными цветами. И весь этот динозавр походил скорее на какую-то гигантскую благоухающую клумбу.
Все были потрясены! Все, кроме Флегонта и Нади. Они очень радостно и с любовью смотрели на это живое чудо, как на старого друга. Они и действительно были очень давно знакомы.
– А, ну вот, и аэробус прибыл!– улыбнулся Флегонт.
Динозавр поклонился всем с милой, немного застенчивой улыбкой и шаркнул ножкой.
– Уляляй,– сказал он.
– В каком смысле? Вы что, иностранец?– спрашивает Паолина. Не умеете по-русски?
– Меня зовут Уляляй,– говорит динозавр.
– Да ты откуда взялся-то?– спрашивает Лиуба.
– Ну вот, вам же нужно ехать?! Флегонт вспомнил про меня. Я это почувствовал и прилетел!– опять улыбнулся динозавр.
– Нет, а откуда это Вы вообще взялись в таком-то виде?– спрашивает его Паолина. Я очень интересуюсь динозаврами, но о такой разновидности,– с процветшими цветами, о таких я нигде даже упоминаний не встречала! Да еще о таких чутких!
– Друзья мои, мягко сказал Флегонт, взглядом показывая на Нюсю,– я предлагаю всем сейчас отправиться к Люсе, а потом мы попросим Уляляя рассказать свою историю.
– Да, да, конечно, конечно!– тоже, глядя на зареванную кенгуру, сказала Лиуба.
– Ну, забирайтесь!– говорит Уляляй.
Бабкоежик вопросительно посмотрел на Флегонта. Тот улыбнулся, взял его осторожно одной рукой и вскочил с ним в седло. Мотька засиял совершенно счастливой улыбкой. Нюся, Надя и Лиуба с Паолиной забрались на Уляляя. К их удивлению на спине у динозавра они обнаружили очень удобные сиденья, похожие немного на лошадиные седла, но с ремнями безопасности, как и полагается летающему транспортному средству. Сиденья эти очень надежно закреплялись специальными ремнями и застегнуты на животе динозавра. Уляляй посмотрел с удовольствием на своих пассажиров, как бы говоря: – Ну что комфорт на уровне? Потом посмотрел внимательно и по-хозяйски,– застегнуты ли у всех ремни, мягко оттолкнулся от земли и взлетел на сильных и прекрасных своих крыльях.
Нечего и говорить, что Мотька почувствовал такую сыновнюю любовь ко Флегонту, что жизнь его с этой встречи совершенно переменилась. Хотя он и был, как мы заметили, очень чутким, ранимым и мечтательным бабкоежиком, но все же не будем забывать, что кроме бабкоежек в разных видах ему практически никто не попадался, так, что живого примера ему попросту не с кого было взять. Он в силу своей мечтательности часто и подолгу простаивал перед витриной с половой тряпкой в музее благотворительности и мечтал о том, как он когда-нибудь одарит всех своих знакомых чем-нибудь очень ценным, а может быть и спасет их от пожара или вытащит из морской пучины. Но ничего реального в голову не приходило и случаев подходящих не представлялось.
А тут вдруг ему открывается такая перспектива! Участвовать в спасении собственной мамы!
Лиубе с Паолиной не терпелось, конечно, расспросить Уляляя откуда он все же взялся такой красивый и деликатный, но, помня, что и водителя автобуса нельзя отвлекать во время движения, а уж динозавра во время полета,– и подавно, они мужественно молчали, тем более, что полет проходил над красивейшими местами, хотя, конечно, очень запущенными. Все-таки это были места компактного проживания бабкоежек,– не будем об этом забывать. Нюся глубоко задумалась, отогретая новыми друзьями и, конечно, она многого ждала от встречи с Люсей.
Но вот, Уляляй сделал знак, что идет на посадку и стал постепенно снижаться. У всех немного заложило уши. Уляляй оглянулся, сделал сострадательное лицо, умоляя взглядом потерпеть немного. Местность, между тем, под ними становилась все более и более благообразной. Совершенно дикий и даже, местами жутковатый лес, стал скорее напоминать городской парк. Видны были аккуратные дорожки, иногда и со скамеечками. Больше стало цветов и даже не только полевых, но и в клумбах.
Динозавр снижался и плавно приземлился около целого небольшого поселка из нескольких простых, но очень красивого дизайна, домиков. Он радостно улыбнулся и взглядом спрашивал, как бы так: – Ну, не очень тяжело было в полете? Девочки так же взглядом ответили Уляляю: – Спасибо, дружище! Отлично! Высочайший класс!
Не успели они сойти на землю, как перед ними оказалась молодая, бодрая, с лучистыми голубыми глазами кенгуру. Несомненно, это и была сама Люся. Вокруг нее скакали, бегали, возились и галдели всевозможные лисята, волчата, зайчата, тигрята, телята, бельчата и прочие зверюшки. Флегонт с Мотькой были уже здесь и с улыбкой махали им руками. Лошадка гуляла на солнечной лужайке, пощипывая свежую травку.
Как только Нюся сошла на землю, Люся обняла ее нежно, прижала ее голову к груди и погладила. Нюся заплакала, но какими-то другими слезами,– не такими горькими. Она чувствовала как утешение и мир входят в ее сердце. Тут она вспомнила за одно мгновение, что душа живая вмещает весь мир и что она больше всего космоса. Так ее учила мама. А маме можно было верить. Мама Нюси была астрономом и крупным философом.
– И тут же внутри,– думала она, и мой кенгуренок. Не может ведь весь мир быть во мне, а кенгуренок, которого я так люблю, где-то вне меня.
– Вот, думала она,– мне же мама говорила много раз, что есть такая надежда, в которой ты уже получаешь те блага, то хорошее, которое надеешься получить. Как же,– думала она, встретив этого удивительного ежика, эту Надежду, я почувствовала глубочайший мир в сердце! А какой мир может быть мамаше, потерявшей кенгуренка? Значит, что-то произошло со мной, что-то вошло в меня таинственное, а вместе с этим таинственным и сыночек вселился в меня и лежит тихо, свернувшись калачиком. А вот теперь – играет. Теперь – скачет и поет веселые песни. Сочиняет их на ходу. Да, он у меня такой!
– И эта Люся со своей любовью,– продолжала размышлять она, -так согрела меня, что и все внешнее уже не интересно стало, а все главное и самое интересное – внутри меня, и кажется, я сама исполнилась очей, и могу видеть всех,– и сыночка, и маму свою с папой, и бабушку с дедушкой, и братиков моих с сестричками. Я думаю – это видят мои очи сердца, очи мысленные.
– Пойдем, Нюся, я тебе покажу наш сад,– спокойно и радостно сказала Люся. Они улыбнулись друг другу и легко, мягкими прыжками поскакали в сторону благоухающего сада с цветущими яблонями, вишнями и персиками.
– Знаешь,– сказала Люся,– твой кенгуренок физически за стеной, отделяющей тридевятое царство от тридесятого, но любовь,– настоящая любовь разрушает все перегородки, все стены, и соединяет любящих воедино. Ты сейчас видишь и чувствуешь его внутри себя,– и это действительно так! Он действительно внутри! А то, что мы видим этими внешними глазами – это как бы отражение в воде, или как тень. Но ведь настоящее драгоценней отражения, тени!
Я когда-то тоже была в твоем положении и как же мне горько тогда было! Пропал мой кенгуренок,– я скачу и реву одновременно. Я никогда не думала, что можно одновременно скакать и реветь. Навстречу мне, мимо меня скачут и смеются другие кенгурята, и другие зверюшки, но того, моего, любимого нет среди них!
– Я сначала думала: – Ну что ты, Люська, противная какая, бессовестная! Вот, смотри, сколько других зверей и кенгурят,– они ничем не хуже твоего. Какая ты эгоистка! Но одни убеждения мало помогали. Боль все же оставалась, хотя иногда мне удавалось отвлекаться на что-нибудь другое. Иду как-то я по этой вот поляне с такими мыслями, вдруг вижу – все звери поразбежались, попрятались. Даже тигры забрались в свои логовища. И вообще, в целом ощущение какой-то бури надвигающейся, ощущение ужаса какого-то! Смотрю,– на опушку леса выходит ежик темнее тучи с насупленными бровями. А за ним из леса как бы гул какой-то. Я сразу поняла,– это ежик-шатун. Охотники знают как опасно и страшно встретить в лесу медведя-шатуна. Но это – детский сад по сравнению с ежиком-шатуном!
– Мне стало не по себе. Но потом я думаю: – Чего тебе, собственно, бояться,– тебе хуже не будет уже, как и этому ежику-шатуну. А они и действительно отчаянные были, эти ежики,– главным образом потому, что им терять уже нечего. Норка его разрушена, жить ему негде, спать негде. Бабкоежки от него шарахаются, но в их голову не приходит помочь устроить ему новую норку, или старую восстановить. Им легче еще изгородь построить вокруг своей избушки на курьих ножках и трястись за нею в страхе, обливаясь потом.
– Ну и дуреха же я была тогда! Сейчас я думаю – какое счастье, что есть такие дела, через которые мы можем получить драгоценную дружбу и любовь таких прекраснейших друзей и другинь нашего сказочного мира, как Виктория, Флегонт и других! А тогда! О, тогда я была горазда, скора и храбра на осуждение кого бы то ни было, а уж тем более на осуждение каких то там бабкоежек! Это дело нехитрое,– прости меня. Сейчас, когда мой кенгуренок и все любимые всегда со мной,– для меня жутко и абсолютно безумно осудить, хотя бы и про себя кого-нибудь, даже бабкоежку какую-нибудь несчастную.
Сразу чувствуешь отдаление себя от своих любимых, от своего кенгуренка. Этим осуждением как бы заново возводишь стену между собой и ими.
– Да, ну вот, вижу я этого молодца,– ежика-шатуна, и говорю себе: – Вот возьми и сделай для него,– этого неприятного и мрачного, в общем, типа то, что ты сделала бы для своего любимого сыночка. Я теперь понимаю, что в этом и есть разрушение стены вражды, стены, разделяющей людей между собой (ну, и кенгуру, конечно).
Подхожу я к нему (к нему,– от которого весь лес шарахается!) и говорю:
– Доброе утро! (А какое уж оно мне доброе и ему тоже?). Он просто опешил. Буркнул, правда, в ответ:
– Доброе! А я, что удивительно,– чувствую, что кенгуренок мой изнутри меня с интересом тоже смотрит на происходящее. Смотрит и как бы так говорит мне: – Что это такое, мамулечка, ты здесь затеваешь? И я хочу с тобою участвовать в этом деле! Мне тоже это очень интересно!
– Кто-то может сказать: – Ну, это неестественно для кенгуру,– обустраивать жизнь ежиков, да еще шатунов, и тому подобными делами заниматься, но я чувствую, что это и мне нужно, не только этому бедолаге! В этом близость моя с моим кенгуренком углубляется и возрождается! Нам с ним интересно! Вот так мы подружились неожиданно с этим ежиком. А это ему, как выяснилось, один лось, чрезвычайно упитанный, раздавил копытом норку. Так мы эту норку восстановили, укрепили, и даже сделали отдельно комнатку для гостей. Вокруг поставили предупредительные знаки с надписью «Осторожно, пожалуйста, здесь ежик спит!»
Ну, вот, а потом постепенно у меня таких друзей становилось все больше и больше, а самое главное,– мы познакомились и подружились с Викторией и ее друзьями. Ты знакома с ней?
Нюся простодушно отвечает: – Нет.
– Виктория – это Победа! Победа любви! Когда ты с ней подружишься по-настоящему, то увидишь, что все зло, всякая рознь, всякая разлука побеждаются, если мы с нею воедино. Мы все здесь учимся в воскресной школе, которую ведет она сама! И еще я почувствовала свое призвание вот в этом – чтобы возиться и помогать этим зверюшкам. И чувствую в себе умножение любви, умножение радости при этом. Конечно, приходится попыхтеть, но когда чувствуешь в себе эту ни с чем несравнимую любовь, то думаешь:– Господи, да я ничего практически не сделала, а такая счастливая! И буквально упиваешься любовью и радостью!
Но потом проходит праздник,– нужно действовать,– вот тут-то зачерпнешь полную душу скорбей так, что мало не покажется! Ведь после такого пира друзей, пира любви, какой у нас бывает, идешь в бабкоежкин лес и такое там видишь, такое! Сердце кровью обливается! Но все же важно в таких состояниях, когда уже доходишь почти до отчаяния, сознавать, что ты за любимых и для любимых сражаешься, скорбишь и трудишься,– и не бросаешь весла, гребешь изо всех сил, а потом – вот! Чувствуешь, как паруса наполняются ветром вдохновения, душа наполняется радостью, любовью, счастьем! И вместо скорби только любовь и радость! Вот, такая у нас богатая жизнь! Нет, все не те слова, не те… Да и никакими словами это не опишешь!– Люся улыбнулась.
– Посмотри, посмотри,– говорит она вдруг,– вот и сама Виктория летит с друзьями! И показывает на небо. И Нюся увидела в небе, во-первых, огромный прекрасный парусный корабль, рядом с ним небольшой вертолетик и отдельно колесницу, запряженную четверкой львов!
– Ну, пойдем, дорогая, я тебя со всеми познакомлю,– позвала ее Люся.
Когда они вернулись к месту посадки динозавра, то увидели, что с корабля, зависшего над поселением Люси и ее питомцев, кто по трапу, а кто и на своих крыльях спускаются многочисленные и разнообразные друзья Виктории. Она сама, увидев Нюсю, сошла со своей колесницы, подошла к ней и обняла ее. И в этот самый момент с грохотом обрушилась стена, разделяющая тридевятое и тридесятое царство! Невидимый вихрь подхватил бабкоежку Груню с кенгуренком, и пронеся их над полями и лесами, лугами и реками, поставил очень мягко на землю прямо перед Викторией, Нюсей и ее друзьями.
Нюся бросилась обнимать и кенгуренка и Груню даже от счастья, а та совершенно ошалевшая, стала говорить какую-то невозможную околесицу,– что будто бы она взяла кенгуренка, чтобы показать ему красоты тридесятого царства, будто бы она посмотрела по школьной программе, что во втором классе кенгурятам нужно писать сочинение про тридесятое царство! И как же он будет писать сочинение,– врала Груня, если он не видел хотя бы главных, основных его достопримечательностей!
Интересно, что пока она это все плела, никто из друзей Виктории не смеялся над ней, а тем более не укорял ни за что. Все смотрели с любовью на нее и на бабкоежика Мотьку, стоявшего рядом и обнимавшего свою любимую маму. Он так доверчиво смотрел на всех, что было совершенно ясно – любые слова здесь совершенно неуместны.
– А что, Уляляй, ведь мы сейчас можем рассказать уже откуда ты взялся,– такой красивый,– сказал Флегонт, обращаясь к динозавру,– Ведь мы обещали девочкам.
Груня, обнимавшая своего бабкоежика, и отчаянно вравшая со страху, ни на минуту не умолкая, как-то обмякла сразу, понимая, что она совершенно прощена, перестала нести околесицу и … заплакала. Мотька достал платок и стал вытирать ей слезы. Все деликатно перевели взгляды на Уляляя.
– Ну, что обо мне!?– смущенно улыбнулся динозавр. Впрочем, чтобы никто не отчаивался (он сделал паузу на этом месте и откашлялся) – я готов рассказать. Жили мы среди своих папоротников и хвощей,– хотя жизнью это называть неправильно! Может так,– были мы примитивными, дикими до невероятности, до умопомрачения среди наших хвощей! Какой там музей благотворительности! (он опять сделал паузу на этом месте). Об этом и речи быть не могло! Бегу я, обозленный как скотина … э-э-э, простите,– он оглянулся на прекрасных животных, стоявших вокруг него и с интересом слушающих,
– То есть, простите, бегу я, обозленный как …, как незнамо кто! Ну вот, бегу я за своей едой,– Уляляй обвел всех виноватым взглядом и опять откашлялся. – А она,– эта еда, улепетывает от меня во все лопатки! И вдруг… подлетает ко мне, буквально пикирует на меня как «мессершмидт», кто бы вы думали? Собачонка малюсенькая такая, крохотная совсем и, представьте, …на крылышках! И лизнула меня в нос!!! Я просто сел на месте! И совершенно забыл зачем я бежал! А она,– эта собачка, села напротив меня и улыбается! Потом опять подошла, и опять лизнула в нос! И еще раз!
– Я подумал, что если она еще раз меня лизнет, то произойдет что-то невозможное,– я умру, наверное! А она сидит и смотрит с любовью! С любовью, понимаете!? А я-то ведь знаю, что на меня так смотреть нельзя! Это не ко мне, как говорят, с такими чувствами! Ведь я – динозавр, монстр, скотина (простите)! А она опять подошла и опять лизнула! Ну, что ты будешь делать!? Тут что-то во мне на самой глубине моей души как-то прорвалось и я стал рыдать, как ненормальный. А она сидит и смотрит на меня по-прежнему с такой любовь, как будто я – герой какой-нибудь невозможный, красавец писанный, принц крови, к тому же спасший человечество от каких-нибудь…, каких-нибудь жутких пришельцев, каких-нибудь крокодилов невообразимых, инопланетных!
– Я рыдаю и чувствую между тем, что мои колючки лопаются, как весенние почки, и из них прорастают во все стороны вот эти цветы, которые вы и видите сейчас на мне. Благоухание совершенно невозможное от них! Какие-то райские ароматы! Тут, конечно, постепенно открывается мне дикость моя вся беспробудная. Горько мне, динозавру, горько! Но это уже не важно! Чувствую, что как бы расплавляется в этих воспоминаниях моя душа и очищается! Меня любят! Неважно, что это всего-то собачонка какая-то! Ты любим – вот что важно!
А это оказывается Машу в воскресной школе наградили волшебными кистями, и все, нарисованное такой кистью оживало! А Маша как раз читала накануне книжку про нас – динозавров и ужасно ей нас,– скотов… ой, простите, нас – динозавров жалко стало. Вот она сидит, рисует собачек с крылышками, а они уносятся стремительно, вслед за ее мыслью, туда, куда она их направит. К тому, кого она жалеет и любит! Ну вот, откуда я здесь взялся,– такой красивый! Уляляй откашлялся, замолчал… и покраснел.
Все стали искать взглядом Машу и увидели, что она стоит невдалеке со спасенным ею в очередной раз Пуфиком, рядом с какой-то козой и львом и что-то обсуждает с ними очень активно.
– Какая у вас удивительная воскресная школа!– восхищенно говорит Паолина.
– Да, это правда, говорит Флегонт,– ею руководит Виктория,– и он с любовью посмотрел на нее саму, стоящую здесь же. А Виктория говорит:
– Вот, кстати, мы и еще об одной нашей ученице можем рассказать,– о Ксении. И она в свою очередь с огромной любовью посмотрела на царевича.
– Можно, Флегонт?
– Конечно, дорогая! Я и обещал девочкам рассказать, какая у меня связь с Беллерофонтом. Впрочем,– улыбнулся он, это точное повторение истории с Уляляем!
– Да, да,– расскажите, пожалуйста!– запросила Лиуба,– мы ведь Вас сначала именно за Беллерофонта приняли!
– Здесь все, я думаю,– начал Флегонт,– знают историю Беллерофонта?
Он обвел взглядом собеседников. Кто-то старательно закивал, кто-то стеснительно опустил глаза (как Мотька, например). Груня кивала своей кудлатой головой так старательно, и с таким важным выражением лица, как будто она не просто знает про Беллерофонта, но целый ряд диссертаций на тему древнегреческих мифов защитила.
– Конечно, вы все знаете, продолжал Флегонт, но я немного напомню,– я был некогда древним греком (да-да,– это меня звали Беллерофонтом!) Лиуба с Паолиной при этих словах сделали изумленное лицо.
– Это было в какой-то другой, прошлой жизни – продолжал царевич. И тоже я, как и Уляляй вполне жизнью это не могу назвать. Я рвался, конечно, совершать невероятные подвиги, и даже кое-что совершил,– без этого мы жизни не мыслили там, у нас – в Древней Греции. И это нормально! Но мы все рвались на Олимп, к богам. Ну,– к так называемым богам! Хотелось бессмертия, хотелось быть больше, чем просто человек, мы жаждали вечности, славы и любви! Но, мало того, что и на Олимпе этого, как оказалось, не было, да еще и олимпийцы не желали нас там возле себя видеть никого. И вообще,– ребята они оказались прижимистые и маломощные при ближайшем рассмотрении. А поскольку я на крылатом коне все же поднялся туда, то Зевс меня оттуда низверг на землю!
– Ой, ой,– бедненький,– запричитала Груня,– больно было? Больно и обидно ведь как, наверное? Ах, сердешный!
– Не то слово,– продолжал Флегонт, я уж не буду вам всего пересказывать! Скажу только, что Ксения очень меня жалела, когда читала про меня в книжке. Мало того, она жалела даже Химеру, которую я победил. А эта зверюга состояла, представьте, изо льва, козы и змея!
– Ох, батюшки мои!– всплеснула руками Груня. Страх-то какой! Ой, родненькие!
– Да, ну вот, и она по любви своей упросила Викторию и других наших друзей,– Флегонт опять с любовью посмотрел на Викторию,– упросила меня преобразить и спасти! И даже Химеру спасти! И теперь,– смотрите, это три очень дружные и мирные зверюшки! И он показал рукою на Машу и льва с козою, которые, что-то по-прежнему радостно обсуждали и резвились вместе с Пуфиком.
– Ой, эвон!– воскликнула Груня, а смотрите-ка, у этой Маши на руке-то,– змея! Ой, держите меня, держите!– запричитала она. Но сынок держал ее крепко!
– Да Вы не бойтесь! Это добрейшей души существо,– эта змейка!– говорит Флегонт. Можно подойти, взять в руки и погладить!
– Ну, спасибо!– не удержалась и съехидничала бабкоежка,– А можно не гладить?
– Можно, можно,– засмеялся Флегонт.
– А скажите, пожалуйста, вдруг тихо спросил все это время молчавший Мотька,– почему Викторию и ее друзей нужно просить спасать кого-то? Они разве сами не знают, что зверюшке так ужасно живется в таком виде, да еще если она злодействует беспрерывно! Ведь это же тяжело ужасно самому злодею! Не говоря уже о героях, которых с неба скидывают на землю! Ведь это даже бабкоежику понятно, что их спасать надо!
– Ну, понимаешь, малыш,– говорит ему сама Виктория. Вот ведь, ты поучаствовал немножко в спасении своей мамы, это же счастье!?
Мотька улыбнулся и кивнул головой.
– Мы и хотим, чтобы все были соучастниками этой великой радости – устроении счастья мира. Это же обидно, если тебе скажут: – Без сопливых обойдемся. Вот, ведь даже эти слоники, которых Маша с друзьями разводит в горшочках,– они тоже совершают свои подвиги, и тоже страдают, сражаются для того, чтобы сказать:– Да, и мы сражались за счастье и радость мира! Конечно, нам и подарили победу, но, вместе с тем, и мы, хоть немного, но сражались! Ведь это ценнее!?
– Да, конечно!– говорит Мотька. Только простите меня, пожалуйста,– это ведь я совсем чуть-чуть поучаствовал в спасении мамы,– почти ничего и не сделал! А я хотел бы настоящих подвигов! Хотел бы стать настоящим героем, настоящим победителем! Все заулыбались при этих мотькиных словах.
– Ну конечно! Ты станешь настоящим героем и настоящим победителем, малыш!– говорит ему Виктория. Ведь наша дружба только начинается, только тебе надо немножко поучиться! Хочешь поступить в нашу школу?
– В вашу школу?– изумился Мотька. Вы можете принять меня в свою школу? Меня – бабкоежика?
– Да,– а что ты так удивляешься?– говорит Виктория. – Тебя, бабкоежика.
На этом мы должны закончить эту нашу историю, потому что подробно обо всех дальнейших событиях в ней одной рассказать невозможно. Мотька действительно поступил в школу Виктории и стал одним из лучших учеников в своем классе. А мама его, не смейтесь, пожалуйста,– стала прекрасной и нежнейшей царевной и встретила своего царевича – папу Мотьки! Представьте, как он сам-то рад был – наш Мотька! Хотя не без его участия все это счастье было устроено. А ведь он,– этот папа, был уже напрочь сбабкоежившимся! Но любовь царевны Груши (бывшей бабкоежки и мотькиной мамы) и самого Мотьки совершенно преобразили его. Конечно, все они понимали, что без Виктории не могут творить ничего. Но и для Виктории – счастье дарить свою любовь и свою победу друзьям.
Нюся осталась поработать нянечкой в младшей группе у Люси и зверюшки ее очень полюбили. Их часто навещал Флегонт с Уляляем и брали с собой покататься, в том числе и на экскурсии в Петербург. Уляляя, конечно, ни в какой музей не впускали (впрочем он отнюдь не унывал), но в Эрмитаже, например, разрешили открыть окно на втором этаже и рассматривать картины с улицы. И он, очень довольный, просовывал голову в окно и любовался живописью. Ему особенно понравились импрессионисты. После нескольких посещений музея наш динозавр построил себе студию рядом с домиком Люси и очень скоро пригласил всех на небольшую выставку.
Нам тоже с детьми удалось на ней побывать. И мы можем с уверенностью сказать, что Уляляй показал очень сильную, сочную живопись, хорошего, непровинциального уровня! Он с его характером сразу стал писать не робко, по-ученически, а вполне самобытно, энергично и тонко вместе с тем. Он оказался вообще невероятно талантливым! Сам мэтр даже подарил нам небольшую картину – автопортрет с Люсей и Нюсей на фоне заката. Мы повесили ее в столовой и всегда показываем гостям.
Там же, на этой выставке, мы встретились со всеми нашими друзьями,– даже и Лиуба с Паолиной сумели вырваться, несмотря на загруженность в учебе. Конечно, огромным и радостным сюрпризом для всех было появление на вернисаже прекрасной царевны Груши с ее царевичем и Мотькой,– сияющим, причесанным, хорошо умытым, в новенькой школьной форме и красивым школьным ранцем за спиной.
После вернисажа Люся пригласила всех на концерт в большой и красивый зал. Симфонический оркестр играл «Воздух» Баха. Маша играла на флейте, Ксения на виолончели. Сам Иоганн Себастьян Бах сидел в первом ряду со всеми своими детьми и, судя по выражению его лица, был очень доволен исполнением произведения. Он тоже никого не потерял,– ни одного ребенка. Только приобрел. Потому что и он очень дружил с Викторией.
После исполнения произведения все захлопали и его попросили выйти на сцену. Он очень стеснялся, но вышел, раз уж народ так его просил. Пожал руку дирижеру, (а дирижировала в этот раз корова Анфуса в красивом бордовом вечернем платье), потом пожал руку первой скрипке,–кому бы вы думали? Прекраснейшей и нежнейшей царевне Груше! Да, да – Груше, Груше! И мы были поражены не меньше вашего! Раздал цветы всем музыкантам из охапки, которую ему подарили благодарные слушатели. А это Уляляй состригал со своих боков цветы и раздавал всем (у него же самого тут же на обстриженных местах на глазах у всех вырастали другие).
Если вы, дети, никогда не слышали «Воздух» Баха,– обязательно послушайте. Это действительно удивительное произведение, исполненное божественной нежности и любви.
