Как бы хотелось любому ребенку, наверное, весной, чтобы бабочка,– пусть даже простая капустница, прилетевшая после долгой зимы, села бы ему на ладошку и посидела бы на ней хоть совсем немножко. Но вряд ли кто-то может этим похвастаться. А представьте, если бы это была не бабочка, а маленький слоник с крыльями бабочки? А представьте, если бы он еще и заговорил? А представьте себе вот такую картину!
Сидят как-то раз Лиуба с Паолиной с родителями на кухне и пьют чай с облепихой. Вспоминают, конечно, дедушку с бабушкой, вырастивших и собравших эту необычайно полезную и веселую ягоду. Вспоминалось, как весело эти ярко-оранжевые ягоды, покрытые жемчужинками росы, блестели на утреннем солнце в окружении серебристых листочков в дедушкином саду. И вдруг! Вдруг в это время в форточку, легко прострекотав крылышками, влетел и приземлился прямо посреди стола … вот такой крохотный слоник величиной с крупную бабочку или с птичку колибри! Приземлился, аккуратно сложил необычайно яркой, и вместе с тем нежной расцветки, крылышки, и очень чистосердечно, дружелюбно улыбнулся.
Девочки, однажды видевшиеся с ним и подружившиеся, с изумлением всплеснули руками. Слоник, посмотрев на них таинственным и веселым взглядом, повернулся к родителям и слегка поклонился. Когда родители немного пришли в себя от изумления, папа сказал:
– Ну, вы, я вижу, знакомы с нашим гостем, представьте и нас, будьте так любезны!
Девочки представили родителей, а слоненок опять вежливо поклонился и сам представился:
– А меня зовут Вдруг!
– Как?– изумленно переспросил папа.
– Вдруг! Вдруг! Это уменьшенное имя! А полное – Виктории Друг. Конечно, у Виктории множество друзей, и у всех разные имена. Но меня так назвали, потому что я приношу неожиданные известия. Я друг Виктории и мне самому все происходящее содействует к умножению радости. И поэтому я могу всем своим новым друзьям только этого пожелать для полного счастья,– быть настоящим другом Виктории, любить ее по-настоящему и верить ей, верить в ее дружбу и в ее заботу о нас!
– Самим собой быть довольным – это глупо, но жизнью быть довольным можно и нужно! Тем, что удалось сделать хорошего, доброго и радостного с помощью Виктории и ее друзей! Дружбой Виктории быть довольным и ее любовью! Но это – высочайшее искусство! У нас говорят, что это наука выше всяких наук и искусство выше всяких искусств!
Мама тем временем взяла самую маленькую чашечку с самым маленьким блюдцем и налила чай. Потом она взяла терку и натерла немного моркови, приготовленной для супа.
– Вы любите морковь?– спросила она слоника, улыбнувшись.
– Я?! – воскликнул слоник очень звонким и детским голосом. Необычайно!
Все засмеялись, и даже папа, более всех, может быть изумленный. Неожиданный гость с аппетитом, но без жадности, деликатно и с достоинством стал угощаться. Всем своим видом: взглядом, мимикой, уморительными трогательными жестами и улыбкой он давал понять, как ему вкусно и радостно быть в гостях. Папа, подождав, пока слоник покушает, очень осторожно спросил:
– Может быть Вы немного расскажете о себе?
Слоник сделал очень внимательное и серьезное лицо, кивнул головой. Дожевал свою морковь и начал:
– Я прилетаю радовать,– он улыбнулся. Но это дело очень серьезное и ответственное. Можно, конечно, радовать детей шоколадом и мармеладом, но так можно незаметно превратить его в маленького обжорика. Все-таки нам хочется, чтобы он получал все больше и больше радости в жизни, и радости все более и более глубокой, настоящей.
– А кто это – «Мы»?– спрашивает мама. Вы сказали: «Нам хочется».
-Ну,– улыбнулся слоник, нас очень много, нас – огромная и дружная компания, семья если хотите. Вот, Виктория,– она художница! Изумительной красоты, силы и любви! Кто-то просто нарисованный выпрыгивает у нее с холста,– ведь она рисует волшебными кистями! А я появился из цветка, представляете?! Распустился цветок, а в нем нашли меня! Представляете? Все очень радовались, когда я появился.
Ну вот, прилетаю я, бывает и с шоколадкой, на первый случай. Это почти всегда неплохо для начала знакомства, но этим дело не кончается. Мы с Викторией хотим, чтобы ребенок учился всегда радоваться. Всегда,– понимаете? Сначала он радуется просто улыбке, веселой истории, веселому рисунку, который я нарисую хоботом. Да, да,– я немного умею рисовать! А потом я учу и своих новых друзей рисовать. Ребенок попыхтит, попыхтит и нарисует… цыпленка, например! Ведь эта радость новая для него и трудовая. Так он понимает труд как необходимое усилие перед получением радости.
– Да, говорит Паолина, первая радость, когда ты увидел веселый рисунок, а еще одна, и больше первой,– радость, когда ты нарисовал и порадовал другого.
– Ты – умница,– почти закричал слоник. Умница!
– Ну, говорит мама, нам главное понятно! Потом Вы приносите, например, приглашение на олимпиаду,– ребенок попыхтит, попыхтит и получит приз.
– А потом, глядишь, и победит на ней, как наша Паолина,– добавляет папа радостно. Паолина смущенно улыбается.
– А другому, наверное, Вы приносите приглашение на соревнования. Он попыхтит, попыхтит, потренируется и получит там хоть маленькую, но медальку. А потом и немаленькую!– добавляет Лиуба.
– И ты – умница!– улыбается слоник,– вы все умники! Все засмеялись.
А расскажите, пожалуйста, какие люди больше всего Вам запомнились? Кто из Ваших друзей и учеников больше вспоминается? – серьезно попросил его папа.
Слоник улыбнулся, потом стал очень серьезным. Папа с мамой потом вспоминали, как быстро на его лице менялись выражения,– просто стремительно. Хотя не могли вспомнить, чтобы хоть на мгновение лицо его могло стать унылым. И это было удивительным и непривычным. Слоник серьезно отпил чаю, видимо размышляя, о ком ему рассказать.
– Я со всеми очень дружу,– начал он, но вам мне хочется рассказать о двух моих друзьях. Думаю, что об их жизни вам будет интереснее всего узнать. У нас есть такой корабль, который путешествует под водой, по воздуху, и даже во времени. И вот, на него чудесным образом попал Александр Македонский! Да-да,– тот самый! Александр Великий! Его очень жалела одна девочка из школы творчества нашей Виктории. Ее зовут Маша.
– Ну что,– она говорит,– ему было делать там, – до нашей эры с его потенциалом, с его энергией, с его жаждой преобразований. Хорошо бы его сюда,– говорила она,– к нам! Он бы по-настоящему достиг всего, к чему стремился и несоизмеримо больше того! А Маша очень грустила (если не сказать больше) от того, что в новую эру такие возможности открываются человеку, а очень немногие это видят. Вот, она и считала, что Александр Македонский обязательно их увидит, оценит и воспользуется.
Так это и случилось. Но сначала ему было очень тяжело у нас. Он метался по кораблю, кричал:
– Я царь!!! Понимаете – царь!!! Я родился царевичем и готовился царствовать! Ничем другим я не могу заниматься и не хочу! Лучше бы я умер!
А его эвакуировали из 325 года до нашей эры из Вавилона за минуту до завершения его земной жизни. Туда была послана экспедиция с нашего корабля с муляжом – точной копией тела Александра. Отвлекли стражу, врачей, гетайров (это так друзей царя называли– гетайры), сатрапов разных и подсунули им этот муляж. А тело само вывезли к нам. И, конечно, наши врачи его очень быстро выходили. Ну вот, он когда еще совсем слабенький был, меня уже попросили к нему полетать. А я и рад, конечно! И мы подружились! Он изумился страшно (как и все обычно) когда увидел меня. Сразу стал вспоминать Индию. Ведь именно в Индии он первый раз увидел нас – слонов! Причем сразу боевых слонов!
– Это было ошеломляюще для всех,– говорил он. Индусы гордились ими и рассчитывали на них. И действительно! Все их враги приходили в ужас! И мы должны были мобилизовать все наши силы, все наше мужество, чтобы победить,– говорил он с жаром (еще даже и в буквальном смысле – ведь он был болен первое время,– у него была малярия).
– Ведь мы должны были объединить все народы в единое человечество, чтобы прекратились распри, раздоры,– об этом мы мечтали с друзьями – продолжал Александр.
– Ведь я – ученик великого Аристотеля,– говорил он. И считал, что рожден воплотить в жизни его великие идеи о человеке! А побеждать мы умели и любили – ведь мы были воспитаны на примерах великих героев Эллады, на подвигах великого Геракла и подражали ему. Я считал себя гераклидом – потомком Геракла. И это был мой идеал – через подвиги ради людей и страдания, как он, стать небожителем, – взойти на Олимп. Я чувствовал, что должен стать больше чем просто человеком!
Папа с мамой и девочки, замерев, слушали слоненка. Неожиданно это было и захватывающе!
– Такой,– как подумал папа,– пусявый, с виду слоненок, а какие великие страницы истории он листает перед нами! То же, примерно, думали и остальные.
– Да, ну вот,– отпив чаю, продолжал слоник,– Александр и говорит потом:
– А что мне делать сейчас здесь,– я не пойму! Просто не пойму!
Он очень ко мне привязался (а я-то само-собой). Ведь с остальными он практически не разговаривал. И вот, однажды, почувствовал я, что он готов к серьезному разговору (а он уже почитал кое-что из нашей корабельной библиотеки), и говорю ему:
– Понимаешь, Саша, ведь здесь у нас – в новую эру сокровищ несоизмеримо больше, чем в Индии, и в Персии, и во всей вашей древней ойкумене. И главное, что ты, завоевав их, сможешь одаривать ими не только греков. Но всех! Понимаешь, всех!!! Всех, кого способно вместить твое сердце! А сердце у друзей Виктории растет каждый день и умножает любовь и радость!
– Я читала, прошептала Паолина,– что после одной из побед, он подарил каждой женщине Греции по золотой монете! Это был поистине царский подарок!
– Да, конечно, я и сказал это, понимая, что одаривать других – в его вкусе.
– А помните,– сказал папа, известный случай. Когда в пустыне всех мучила жажда, а ему принесли воды в шлеме, он вылил ее и сказал: "Для одного слишком много, для всех – слишком мало".
– В нем очень много настоящего человека великой души и настоящего царя, готового все сделать для своего народа – вот что я увидел,– продолжал с воодушевлением слоник. И Ваш пример говорит об этом! А сколько благородства! Сколько щедрости! Жажды облагородить, осчастливить человечество! Владеть миром и царствовать – это не обязательно, чтобы тебе служили! Вот Виктория у нас – царица и владычица. Но она сама в любви отдает себя всем! И, царствуя, всех делает царями!
Все задумались,– настолько неожиданна была мысль удивительного гостя. Потом, мама говорит:
– Да, это прекрасно! По-настоящему прекрасно! Но на счет Александра…, это в Вас друг, по-моему, говорит, который не хочет видеть недостатков своего друга,– улыбнулась мама. Стремления его благородны, конечно, но сколько случаев, когда он, мягко говоря, был не на высоте. Сколько тщеславия было, особенно в последние годы, гнева. И несправедливого! Что Вы скажете,– сатрапы виноваты, или он тоже все-таки?
– Не знаю я!– задумчиво сказал слоник. Конечно, сатрапы сатрапами, но мог ли он в его время, до новой эры быть другим? Об этом мы и думали с ним! Я ему говорю:
– Без помощи и дружбы Виктории доблесть обычно ведет к тщеславию, мужество превращается в жестокость, благородство – в высокомерие, превозношение над другими. Без Виктории неизбежно самодовольство, гнев, несправедливость! Знаешь,– говорю ему я, у Виктории множество славных друзей,– героев. Но они все свои подвиги приписывают ей,– ее помощи, и поэтому предельно скромны,– не превозносятся над другими. А значит, у них не может быть ни тщеславия, ни раздражения, ни гнева.
– Да он все это признавал и сокрушался, когда вспоминал свою жизнь! Страдал очень от того, что не мог забыть многого и, главное,– исправить в своем прошлом. А я думал,– ну совсем как ребенок, выбежал один во двор, может быть драку разнимать, сам дрался, и занесло его в драке! Вывалялся в грязи, а вымыть его некому,– мамы-то нет! И как он радовался, что все это изменить можно с помощью Виктории! Очистить эти авгиевы конюшни,– как он говорил. Это его просто окрылило. Вспоминаю, как радостным светом засияли его глаза, когда он узнал о такой возможности!
– Ну, вот,– счастье, что Маша его своей любовью спасла, извела его из дремучих времен! Конечно, без Виктории у нас никто не может творить ничего. Изумительный мир, все-таки она задумала и создала! Где все ее друзья соучаствуют в ее творчестве! Точнее в океане единого нашего творчества! Вот в чем чудо и радость!
– Ему бы может сказок наших почитать нужно было бы, русских!– говорит мама,– Вы не пробовали?
– Да как же, конечно! Я и читал! И про котел с кипятком, куда окунаешься дурак-дураком, а выходишь царевичем, и про живую и мертвую воду,– когда тебя, изрубленного в капусту, поливают друзья, и ты воскресаешь! Об этом – в первую очередь! Но в основном, все-таки, я ему на близких ему образах старался объяснить. Говорю:
– У нас тут свой Минотавр есть, которого нужно победить, но он внутри нас! И свой Полифем, свой циклоп, которого нужно поразить,– спастись самому и друзей освободить от смерти! Говорю:
– Понимаешь, Саша, вот мы говорим о сокровищах жизни несметных и неслыханных, которые ты можешь завоевать с твоей решимостью,– а в ней как раз все и дело. Ее обычно людям новой эры не хватает – решимости!
Тут я стал ему рассказывать о нашей Виктории – непобедимой нашей Победе, о ее дружелюбии и о ее радости. О радости дружить с ней! Мы стали читать с ним кое-что вместе из библиотеки с нашего корабля. И часто не то чтобы спорили, но очень бурно обсуждали. Чувствовалось, что он ученик Аристотеля – великого мыслителя,– мужественный и энергичный. И настоящий царь! Царь, готовый в бою умереть за свой народ, за своих людей! Готовый сражаться до конца, чтобы осчастливить всех! Он начал постепенно понимать, что в Новую эру ему и любому человеку открываются безграничные возможности!
– Да, ну вот, Александр нашел выражение из одной книжки: "Великое приобретение быть довольным и благочестивым". Спрашивает меня:
– Что это за слово странное – благочестие?
Я ему говорю:
– Ну вот, освободить свой народ – это честь?
– Конечно честь! Еще какая!
– А ты посмотри взглядом царя на то, что на земле делается. Представь,– ты завоевал всю землю, объединил народы, но ведь сколько другого зла на земле. И, вот от всякого, зла, понимаешь, – от всякого освободить своих людей? Представь, что ты взошел на Олимп как Геракл, и всем своим людям открыл путь туда? Вот в этом и благочестие – видеть все горе земли, все беды и сражаться за счастье людей! Сражаться и победить! Но только на вашем Олимпе нормальному человеку, по–моему жутко было бы – среди всех этих дрязг, зависти и склок бесконечных олимпийских. Да еще и вечно там пребывать! Просто жуть! Кошмар какой-то!
– Что поделаешь, вздохнув, говорит он, другого у нас не было.
– А у нас такой Олимп, если можно только так сказать, такая радость, такая любовь, что не видел глаз и не слышало ухо человеческое! И довольным в нашем мире ты будешь, если сражаешься каждый день изо всех сил и побеждаешь с помощью Виктории, благодаришь ее за все, понимая, что только ее это победа, только благодаря ей побеждаешь! И наслаждаешься радостью любви ее! Как Персей, победив Медузу горгону и змея, освободив Андромеду, наслаждался радостью победы и любви царевны! Вот и будешь довольным и благочестивым.
– В том-то и дело,– говорю, что у вас там не было таких возможностей! Поэтому тебя Маша и пожалела. Потому что у нас на корабле, на корабле Новой эры живет Виктория – Непобедимая победа, дарующая нам свою дружбу, свою любовь, свою радость, свою мощь на одоление всякого зла и все свои сокровища любви!
– Это потрясающе!– задумчиво говорит папа после некоторого молчания, а расскажите, пожалуйста, теперь немного про Машу.
– Да, улыбнулся слоник, и Саша мне говорит: "Расскажи, пожалуйста, про Машу".
– С Машей мы познакомились в детском санатории. Я тоже носил ей конфетки, мармеладки, краски, кисти и фломастеры, и мы с ней тоже очень подружились. Да с ней и невозможно было не подружиться. Мы очень долго ее готовили к той радости, которую она теперь имеет. После одной операции – очень сложной и тяжелой, она сказала своим папе и маме:
– Кто много терпит, у того душа растет. И она понимала, конечно, что для получения радости растет. Она очень долго лежала в больницах, но старалась всех веселить и радовать. И вот, однажды сама Виктория прилетела к ней прямо в палату. Остановила четверку своих белоснежных коней прямо у Машиной палаты, на уровне четвертого этажа, проходит к ней прямо сквозь окно, сквозь стекло. Села к ней на кровать, взяла фломастер и нарисовала поросенка. И улыбаются обе! А Маша нарисовала суслика. И тоже обе смеются. Вот так они и провели целый вечер. А мама Машина очень крепко спала и ничего не слышала и не видела. А больше в палате в этот день никого не было. Всех детей выписали домой.
Виктория и говорит ей:
– Мне хочется что-нибудь подарить тебе. Чего бы тебе хотелось?
Маша улыбается скромно так и говорит:
– Да мне немного надо, многого я не попрошу.
И Виктория улыбается,– понимает, что Маша не мороженого и пирожного попросит.
– Мне бы хотелось, чтобы если я посмотрю, например, на увядший цветок, то он расцвел бы и никогда не вял.
– И все? – улыбается Виктория.
– Конечно нет,– ты же знаешь. Еще я хочу, чтобы, если я посмотрю на какого-нибудь зверюшку – на собачку, например, больную, или кошечку, чтобы у нее лапка сразу зажила, если лапка болит.
– И все?– опять улыбается Виктория
– Нет, ты же знаешь,– улыбается Маша. Еще чтобы если я посмотрю на старушку,– старенькую и слабенькую,– чтобы она стала невозможной красавицей,– песенницей и затейницей. Ну, и премудрой, конечно.
– Это – само собой.
– И еще я хочу, чтобы все люди, кого я вижу, становились счастливыми,– не по-дурацки счастливыми, а по-настоящему! Не обязательно так все это моментально у меня на глазах! Ведь я тогда нарушу все твои планы? Правильно?
– Правильно,– улыбается Виктория.
А Маша продолжает:
– Ну вот, становились бы все счастливыми и жили бы всегда, вечно! И чтобы не только все люди и дети, но и все игрушечные мишки и коалы плюшевые,– ну, все игрушки, которых любили дети, тоже чтобы все ожили и разговаривали, и дружили со своими детьми и со всеми дружили бы, и в гости ходили бы друг ко другу. И в первую очередь чтобы у тех детей ожили игрушки, которые здесь, в этой больнице, и в других больницах лежали и плакали, отвернувшись к стенке, и рисовали на ней иконки и молились.
– Ну, у этих-то конечно – в первую очередь. Теперь все?
– Конечно же нет,– с улыбкой отвечает Маша,– ты же знаешь.
– Чего же еще?
– Еще чтобы все люди и звери, и все живое, что когда-то жило на земле,– все жило бы всегда, включая и всяких динозавров сопливых, но так, чтобы все были бы хорошими по-настоящему, веселыми и счастливыми! Носы всем утереть, конечно!
– Ну, это понятное дело! А где же они все будут жить по-твоему?
– А кто из нас всемогущий и всеведущий, разве я?– смеется Маша. И Виктория вместе с ней смеется.
Вот, такой у них был разговор однажды,– говорит с улыбкой слоник. Помолчал немного, потом взял аккуратно ложечкой тертой морковки. Пока он жевал все сидели в тишине. Потом он посмотрел внимательно на своих новых друзей и говорит:
– Какая замечательная у вас морковь!– и повернулся с улыбкой к маме.
– Да? Вы находите?– говорит она.
– Необыкновенно!– подтвердил он.
– Ах,– говорит мама,– как бы хотелось быть настоящим другом Вам, Виктории, Маше и всей вашей компании. Она раскрыла ладонь, как будто прося кого-то об этом, и стала очень внимательно смотреть то ли вдаль, то ли в саму себя. Слоненок серьезно вытер салфеткой рот, расправил крылышки, взлетел… и сел к ней прямо на ладошку, улыбнувшись своей лучезарной улыбкой. Мама удивленно посмотрела на него и с изумлением почувствовала глубочайший мир, непередаваемый свет и радостный покой в душе.
– Господи, как же хорошо! – подумала она про себя. А слоник посмотрел ей прямо в глаза своим чистым детским взглядом и сказал:
– Мы согласны!
Сидят как-то раз Лиуба с Паолиной с родителями на кухне и пьют чай с облепихой. Вспоминают, конечно, дедушку с бабушкой, вырастивших и собравших эту необычайно полезную и веселую ягоду. Вспоминалось, как весело эти ярко-оранжевые ягоды, покрытые жемчужинками росы, блестели на утреннем солнце в окружении серебристых листочков в дедушкином саду. И вдруг! Вдруг в это время в форточку, легко прострекотав крылышками, влетел и приземлился прямо посреди стола … вот такой крохотный слоник величиной с крупную бабочку или с птичку колибри! Приземлился, аккуратно сложил необычайно яркой, и вместе с тем нежной расцветки, крылышки, и очень чистосердечно, дружелюбно улыбнулся.
Девочки, однажды видевшиеся с ним и подружившиеся, с изумлением всплеснули руками. Слоник, посмотрев на них таинственным и веселым взглядом, повернулся к родителям и слегка поклонился. Когда родители немного пришли в себя от изумления, папа сказал:
– Ну, вы, я вижу, знакомы с нашим гостем, представьте и нас, будьте так любезны!
Девочки представили родителей, а слоненок опять вежливо поклонился и сам представился:
– А меня зовут Вдруг!
– Как?– изумленно переспросил папа.
– Вдруг! Вдруг! Это уменьшенное имя! А полное – Виктории Друг. Конечно, у Виктории множество друзей, и у всех разные имена. Но меня так назвали, потому что я приношу неожиданные известия. Я друг Виктории и мне самому все происходящее содействует к умножению радости. И поэтому я могу всем своим новым друзьям только этого пожелать для полного счастья,– быть настоящим другом Виктории, любить ее по-настоящему и верить ей, верить в ее дружбу и в ее заботу о нас!
– Самим собой быть довольным – это глупо, но жизнью быть довольным можно и нужно! Тем, что удалось сделать хорошего, доброго и радостного с помощью Виктории и ее друзей! Дружбой Виктории быть довольным и ее любовью! Но это – высочайшее искусство! У нас говорят, что это наука выше всяких наук и искусство выше всяких искусств!
Мама тем временем взяла самую маленькую чашечку с самым маленьким блюдцем и налила чай. Потом она взяла терку и натерла немного моркови, приготовленной для супа.
– Вы любите морковь?– спросила она слоника, улыбнувшись.
– Я?! – воскликнул слоник очень звонким и детским голосом. Необычайно!
Все засмеялись, и даже папа, более всех, может быть изумленный. Неожиданный гость с аппетитом, но без жадности, деликатно и с достоинством стал угощаться. Всем своим видом: взглядом, мимикой, уморительными трогательными жестами и улыбкой он давал понять, как ему вкусно и радостно быть в гостях. Папа, подождав, пока слоник покушает, очень осторожно спросил:
– Может быть Вы немного расскажете о себе?
Слоник сделал очень внимательное и серьезное лицо, кивнул головой. Дожевал свою морковь и начал:
– Я прилетаю радовать,– он улыбнулся. Но это дело очень серьезное и ответственное. Можно, конечно, радовать детей шоколадом и мармеладом, но так можно незаметно превратить его в маленького обжорика. Все-таки нам хочется, чтобы он получал все больше и больше радости в жизни, и радости все более и более глубокой, настоящей.
– А кто это – «Мы»?– спрашивает мама. Вы сказали: «Нам хочется».
-Ну,– улыбнулся слоник, нас очень много, нас – огромная и дружная компания, семья если хотите. Вот, Виктория,– она художница! Изумительной красоты, силы и любви! Кто-то просто нарисованный выпрыгивает у нее с холста,– ведь она рисует волшебными кистями! А я появился из цветка, представляете?! Распустился цветок, а в нем нашли меня! Представляете? Все очень радовались, когда я появился.
Ну вот, прилетаю я, бывает и с шоколадкой, на первый случай. Это почти всегда неплохо для начала знакомства, но этим дело не кончается. Мы с Викторией хотим, чтобы ребенок учился всегда радоваться. Всегда,– понимаете? Сначала он радуется просто улыбке, веселой истории, веселому рисунку, который я нарисую хоботом. Да, да,– я немного умею рисовать! А потом я учу и своих новых друзей рисовать. Ребенок попыхтит, попыхтит и нарисует… цыпленка, например! Ведь эта радость новая для него и трудовая. Так он понимает труд как необходимое усилие перед получением радости.
– Да, говорит Паолина, первая радость, когда ты увидел веселый рисунок, а еще одна, и больше первой,– радость, когда ты нарисовал и порадовал другого.
– Ты – умница,– почти закричал слоник. Умница!
– Ну, говорит мама, нам главное понятно! Потом Вы приносите, например, приглашение на олимпиаду,– ребенок попыхтит, попыхтит и получит приз.
– А потом, глядишь, и победит на ней, как наша Паолина,– добавляет папа радостно. Паолина смущенно улыбается.
– А другому, наверное, Вы приносите приглашение на соревнования. Он попыхтит, попыхтит, потренируется и получит там хоть маленькую, но медальку. А потом и немаленькую!– добавляет Лиуба.
– И ты – умница!– улыбается слоник,– вы все умники! Все засмеялись.
А расскажите, пожалуйста, какие люди больше всего Вам запомнились? Кто из Ваших друзей и учеников больше вспоминается? – серьезно попросил его папа.
Слоник улыбнулся, потом стал очень серьезным. Папа с мамой потом вспоминали, как быстро на его лице менялись выражения,– просто стремительно. Хотя не могли вспомнить, чтобы хоть на мгновение лицо его могло стать унылым. И это было удивительным и непривычным. Слоник серьезно отпил чаю, видимо размышляя, о ком ему рассказать.
– Я со всеми очень дружу,– начал он, но вам мне хочется рассказать о двух моих друзьях. Думаю, что об их жизни вам будет интереснее всего узнать. У нас есть такой корабль, который путешествует под водой, по воздуху, и даже во времени. И вот, на него чудесным образом попал Александр Македонский! Да-да,– тот самый! Александр Великий! Его очень жалела одна девочка из школы творчества нашей Виктории. Ее зовут Маша.
– Ну что,– она говорит,– ему было делать там, – до нашей эры с его потенциалом, с его энергией, с его жаждой преобразований. Хорошо бы его сюда,– говорила она,– к нам! Он бы по-настоящему достиг всего, к чему стремился и несоизмеримо больше того! А Маша очень грустила (если не сказать больше) от того, что в новую эру такие возможности открываются человеку, а очень немногие это видят. Вот, она и считала, что Александр Македонский обязательно их увидит, оценит и воспользуется.
Так это и случилось. Но сначала ему было очень тяжело у нас. Он метался по кораблю, кричал:
– Я царь!!! Понимаете – царь!!! Я родился царевичем и готовился царствовать! Ничем другим я не могу заниматься и не хочу! Лучше бы я умер!
А его эвакуировали из 325 года до нашей эры из Вавилона за минуту до завершения его земной жизни. Туда была послана экспедиция с нашего корабля с муляжом – точной копией тела Александра. Отвлекли стражу, врачей, гетайров (это так друзей царя называли– гетайры), сатрапов разных и подсунули им этот муляж. А тело само вывезли к нам. И, конечно, наши врачи его очень быстро выходили. Ну вот, он когда еще совсем слабенький был, меня уже попросили к нему полетать. А я и рад, конечно! И мы подружились! Он изумился страшно (как и все обычно) когда увидел меня. Сразу стал вспоминать Индию. Ведь именно в Индии он первый раз увидел нас – слонов! Причем сразу боевых слонов!
– Это было ошеломляюще для всех,– говорил он. Индусы гордились ими и рассчитывали на них. И действительно! Все их враги приходили в ужас! И мы должны были мобилизовать все наши силы, все наше мужество, чтобы победить,– говорил он с жаром (еще даже и в буквальном смысле – ведь он был болен первое время,– у него была малярия).
– Ведь мы должны были объединить все народы в единое человечество, чтобы прекратились распри, раздоры,– об этом мы мечтали с друзьями – продолжал Александр.
– Ведь я – ученик великого Аристотеля,– говорил он. И считал, что рожден воплотить в жизни его великие идеи о человеке! А побеждать мы умели и любили – ведь мы были воспитаны на примерах великих героев Эллады, на подвигах великого Геракла и подражали ему. Я считал себя гераклидом – потомком Геракла. И это был мой идеал – через подвиги ради людей и страдания, как он, стать небожителем, – взойти на Олимп. Я чувствовал, что должен стать больше чем просто человеком!
Папа с мамой и девочки, замерев, слушали слоненка. Неожиданно это было и захватывающе!
– Такой,– как подумал папа,– пусявый, с виду слоненок, а какие великие страницы истории он листает перед нами! То же, примерно, думали и остальные.
– Да, ну вот,– отпив чаю, продолжал слоник,– Александр и говорит потом:
– А что мне делать сейчас здесь,– я не пойму! Просто не пойму!
Он очень ко мне привязался (а я-то само-собой). Ведь с остальными он практически не разговаривал. И вот, однажды, почувствовал я, что он готов к серьезному разговору (а он уже почитал кое-что из нашей корабельной библиотеки), и говорю ему:
– Понимаешь, Саша, ведь здесь у нас – в новую эру сокровищ несоизмеримо больше, чем в Индии, и в Персии, и во всей вашей древней ойкумене. И главное, что ты, завоевав их, сможешь одаривать ими не только греков. Но всех! Понимаешь, всех!!! Всех, кого способно вместить твое сердце! А сердце у друзей Виктории растет каждый день и умножает любовь и радость!
– Я читала, прошептала Паолина,– что после одной из побед, он подарил каждой женщине Греции по золотой монете! Это был поистине царский подарок!
– Да, конечно, я и сказал это, понимая, что одаривать других – в его вкусе.
– А помните,– сказал папа, известный случай. Когда в пустыне всех мучила жажда, а ему принесли воды в шлеме, он вылил ее и сказал: "Для одного слишком много, для всех – слишком мало".
– В нем очень много настоящего человека великой души и настоящего царя, готового все сделать для своего народа – вот что я увидел,– продолжал с воодушевлением слоник. И Ваш пример говорит об этом! А сколько благородства! Сколько щедрости! Жажды облагородить, осчастливить человечество! Владеть миром и царствовать – это не обязательно, чтобы тебе служили! Вот Виктория у нас – царица и владычица. Но она сама в любви отдает себя всем! И, царствуя, всех делает царями!
Все задумались,– настолько неожиданна была мысль удивительного гостя. Потом, мама говорит:
– Да, это прекрасно! По-настоящему прекрасно! Но на счет Александра…, это в Вас друг, по-моему, говорит, который не хочет видеть недостатков своего друга,– улыбнулась мама. Стремления его благородны, конечно, но сколько случаев, когда он, мягко говоря, был не на высоте. Сколько тщеславия было, особенно в последние годы, гнева. И несправедливого! Что Вы скажете,– сатрапы виноваты, или он тоже все-таки?
– Не знаю я!– задумчиво сказал слоник. Конечно, сатрапы сатрапами, но мог ли он в его время, до новой эры быть другим? Об этом мы и думали с ним! Я ему говорю:
– Без помощи и дружбы Виктории доблесть обычно ведет к тщеславию, мужество превращается в жестокость, благородство – в высокомерие, превозношение над другими. Без Виктории неизбежно самодовольство, гнев, несправедливость! Знаешь,– говорю ему я, у Виктории множество славных друзей,– героев. Но они все свои подвиги приписывают ей,– ее помощи, и поэтому предельно скромны,– не превозносятся над другими. А значит, у них не может быть ни тщеславия, ни раздражения, ни гнева.
– Да он все это признавал и сокрушался, когда вспоминал свою жизнь! Страдал очень от того, что не мог забыть многого и, главное,– исправить в своем прошлом. А я думал,– ну совсем как ребенок, выбежал один во двор, может быть драку разнимать, сам дрался, и занесло его в драке! Вывалялся в грязи, а вымыть его некому,– мамы-то нет! И как он радовался, что все это изменить можно с помощью Виктории! Очистить эти авгиевы конюшни,– как он говорил. Это его просто окрылило. Вспоминаю, как радостным светом засияли его глаза, когда он узнал о такой возможности!
– Ну, вот,– счастье, что Маша его своей любовью спасла, извела его из дремучих времен! Конечно, без Виктории у нас никто не может творить ничего. Изумительный мир, все-таки она задумала и создала! Где все ее друзья соучаствуют в ее творчестве! Точнее в океане единого нашего творчества! Вот в чем чудо и радость!
– Ему бы может сказок наших почитать нужно было бы, русских!– говорит мама,– Вы не пробовали?
– Да как же, конечно! Я и читал! И про котел с кипятком, куда окунаешься дурак-дураком, а выходишь царевичем, и про живую и мертвую воду,– когда тебя, изрубленного в капусту, поливают друзья, и ты воскресаешь! Об этом – в первую очередь! Но в основном, все-таки, я ему на близких ему образах старался объяснить. Говорю:
– У нас тут свой Минотавр есть, которого нужно победить, но он внутри нас! И свой Полифем, свой циклоп, которого нужно поразить,– спастись самому и друзей освободить от смерти! Говорю:
– Понимаешь, Саша, вот мы говорим о сокровищах жизни несметных и неслыханных, которые ты можешь завоевать с твоей решимостью,– а в ней как раз все и дело. Ее обычно людям новой эры не хватает – решимости!
Тут я стал ему рассказывать о нашей Виктории – непобедимой нашей Победе, о ее дружелюбии и о ее радости. О радости дружить с ней! Мы стали читать с ним кое-что вместе из библиотеки с нашего корабля. И часто не то чтобы спорили, но очень бурно обсуждали. Чувствовалось, что он ученик Аристотеля – великого мыслителя,– мужественный и энергичный. И настоящий царь! Царь, готовый в бою умереть за свой народ, за своих людей! Готовый сражаться до конца, чтобы осчастливить всех! Он начал постепенно понимать, что в Новую эру ему и любому человеку открываются безграничные возможности!
– Да, ну вот, Александр нашел выражение из одной книжки: "Великое приобретение быть довольным и благочестивым". Спрашивает меня:
– Что это за слово странное – благочестие?
Я ему говорю:
– Ну вот, освободить свой народ – это честь?
– Конечно честь! Еще какая!
– А ты посмотри взглядом царя на то, что на земле делается. Представь,– ты завоевал всю землю, объединил народы, но ведь сколько другого зла на земле. И, вот от всякого, зла, понимаешь, – от всякого освободить своих людей? Представь, что ты взошел на Олимп как Геракл, и всем своим людям открыл путь туда? Вот в этом и благочестие – видеть все горе земли, все беды и сражаться за счастье людей! Сражаться и победить! Но только на вашем Олимпе нормальному человеку, по–моему жутко было бы – среди всех этих дрязг, зависти и склок бесконечных олимпийских. Да еще и вечно там пребывать! Просто жуть! Кошмар какой-то!
– Что поделаешь, вздохнув, говорит он, другого у нас не было.
– А у нас такой Олимп, если можно только так сказать, такая радость, такая любовь, что не видел глаз и не слышало ухо человеческое! И довольным в нашем мире ты будешь, если сражаешься каждый день изо всех сил и побеждаешь с помощью Виктории, благодаришь ее за все, понимая, что только ее это победа, только благодаря ей побеждаешь! И наслаждаешься радостью любви ее! Как Персей, победив Медузу горгону и змея, освободив Андромеду, наслаждался радостью победы и любви царевны! Вот и будешь довольным и благочестивым.
– В том-то и дело,– говорю, что у вас там не было таких возможностей! Поэтому тебя Маша и пожалела. Потому что у нас на корабле, на корабле Новой эры живет Виктория – Непобедимая победа, дарующая нам свою дружбу, свою любовь, свою радость, свою мощь на одоление всякого зла и все свои сокровища любви!
– Это потрясающе!– задумчиво говорит папа после некоторого молчания, а расскажите, пожалуйста, теперь немного про Машу.
– Да, улыбнулся слоник, и Саша мне говорит: "Расскажи, пожалуйста, про Машу".
– С Машей мы познакомились в детском санатории. Я тоже носил ей конфетки, мармеладки, краски, кисти и фломастеры, и мы с ней тоже очень подружились. Да с ней и невозможно было не подружиться. Мы очень долго ее готовили к той радости, которую она теперь имеет. После одной операции – очень сложной и тяжелой, она сказала своим папе и маме:
– Кто много терпит, у того душа растет. И она понимала, конечно, что для получения радости растет. Она очень долго лежала в больницах, но старалась всех веселить и радовать. И вот, однажды сама Виктория прилетела к ней прямо в палату. Остановила четверку своих белоснежных коней прямо у Машиной палаты, на уровне четвертого этажа, проходит к ней прямо сквозь окно, сквозь стекло. Села к ней на кровать, взяла фломастер и нарисовала поросенка. И улыбаются обе! А Маша нарисовала суслика. И тоже обе смеются. Вот так они и провели целый вечер. А мама Машина очень крепко спала и ничего не слышала и не видела. А больше в палате в этот день никого не было. Всех детей выписали домой.
Виктория и говорит ей:
– Мне хочется что-нибудь подарить тебе. Чего бы тебе хотелось?
Маша улыбается скромно так и говорит:
– Да мне немного надо, многого я не попрошу.
И Виктория улыбается,– понимает, что Маша не мороженого и пирожного попросит.
– Мне бы хотелось, чтобы если я посмотрю, например, на увядший цветок, то он расцвел бы и никогда не вял.
– И все? – улыбается Виктория.
– Конечно нет,– ты же знаешь. Еще я хочу, чтобы, если я посмотрю на какого-нибудь зверюшку – на собачку, например, больную, или кошечку, чтобы у нее лапка сразу зажила, если лапка болит.
– И все?– опять улыбается Виктория
– Нет, ты же знаешь,– улыбается Маша. Еще чтобы если я посмотрю на старушку,– старенькую и слабенькую,– чтобы она стала невозможной красавицей,– песенницей и затейницей. Ну, и премудрой, конечно.
– Это – само собой.
– И еще я хочу, чтобы все люди, кого я вижу, становились счастливыми,– не по-дурацки счастливыми, а по-настоящему! Не обязательно так все это моментально у меня на глазах! Ведь я тогда нарушу все твои планы? Правильно?
– Правильно,– улыбается Виктория.
А Маша продолжает:
– Ну вот, становились бы все счастливыми и жили бы всегда, вечно! И чтобы не только все люди и дети, но и все игрушечные мишки и коалы плюшевые,– ну, все игрушки, которых любили дети, тоже чтобы все ожили и разговаривали, и дружили со своими детьми и со всеми дружили бы, и в гости ходили бы друг ко другу. И в первую очередь чтобы у тех детей ожили игрушки, которые здесь, в этой больнице, и в других больницах лежали и плакали, отвернувшись к стенке, и рисовали на ней иконки и молились.
– Ну, у этих-то конечно – в первую очередь. Теперь все?
– Конечно же нет,– с улыбкой отвечает Маша,– ты же знаешь.
– Чего же еще?
– Еще чтобы все люди и звери, и все живое, что когда-то жило на земле,– все жило бы всегда, включая и всяких динозавров сопливых, но так, чтобы все были бы хорошими по-настоящему, веселыми и счастливыми! Носы всем утереть, конечно!
– Ну, это понятное дело! А где же они все будут жить по-твоему?
– А кто из нас всемогущий и всеведущий, разве я?– смеется Маша. И Виктория вместе с ней смеется.
Вот, такой у них был разговор однажды,– говорит с улыбкой слоник. Помолчал немного, потом взял аккуратно ложечкой тертой морковки. Пока он жевал все сидели в тишине. Потом он посмотрел внимательно на своих новых друзей и говорит:
– Какая замечательная у вас морковь!– и повернулся с улыбкой к маме.
– Да? Вы находите?– говорит она.
– Необыкновенно!– подтвердил он.
– Ах,– говорит мама,– как бы хотелось быть настоящим другом Вам, Виктории, Маше и всей вашей компании. Она раскрыла ладонь, как будто прося кого-то об этом, и стала очень внимательно смотреть то ли вдаль, то ли в саму себя. Слоненок серьезно вытер салфеткой рот, расправил крылышки, взлетел… и сел к ней прямо на ладошку, улыбнувшись своей лучезарной улыбкой. Мама удивленно посмотрела на него и с изумлением почувствовала глубочайший мир, непередаваемый свет и радостный покой в душе.
– Господи, как же хорошо! – подумала она про себя. А слоник посмотрел ей прямо в глаза своим чистым детским взглядом и сказал:
– Мы согласны!
