Алексеи Иродионов

«Несть пророк без чести, токмо во отечествии и в дому своем»,[1599] Матфей, зачало 56.

Гремит повсюду слава сладкоглаголиваго Филона,[1600] яко изшедшая от источника медоточных уст его благоречивая река во вся концы земли пролияся, еяже струи всежелателно пиют и доныне афинейскаго любомудрия отроцы.[1601] Но аз вам инаго ныне хощу явити Филона, не басненно, ниже ложно, мудра убо и мудрее того паче. И толико чуднейша, елико свет тмы белее и солнце искры яснее. И вем убо, яко видети скоро сего и вы желаете и от радости сердца ваши в персех ваших ликуют. Но точию удивляюся, яко толь долговременно валяющияся любве вашея искры от пепела гробопокрывателныя пещеры не иземлете и крыющагося под спудом молчания благочестия вашего светилника не износите¹⁹⁹⁸. И таковых ради ваших неприлежаний теснит мя ныне отвсюду недоумение, яко далныя запады мысль вашя облетающи ищет, где бы обрести крайнее¹⁹⁹⁹ учение Платоново,[1602] где бы услышати благогласие Фемистиево,[1603] где бы пояти память Димосфенову,[1604] где бы послушати благоязычия Полемонова.[1605] Во своих же недрех сих всех превосходящаго мужа имуще, напрасным гладом томите своя души.

Прочее же упокойте, молю вас, перо мысли вашея от далных летаний, терпеливо же ухо ваше благоволите подставити к приятию падающия от уст моих повести. Вашего бо мужа вам представляю. Вашея любви искру моими устнами пред вами раздуваю. Вашего благочестия светилника языка моего десницею на столе вашея памяти ставлю. Вашего и моего тоземца²⁰⁰⁰ на среду кроткия вашея беседы к вам привожу – Леонтия, глаголю, обонежскую славу и всего христианства бодрое око.

Ибо той от самыя юности

Отвержеся хулныя буести,

Удалися мирския сладости,

Да найдет будущий радости.

Отбежа временныя суеты,

Да получит вечныя красоты.

Что же его на сицевыя пути созва, слышите.

Егда убо потрясоша новины Россию, егда древния церкви обнажени Быша от древних преданий, егда новости на древних седалищах седоша, тогда христианския крове не капли, но реки по улицам каждого града потекоша, тогда мучителная пещь не изгребми и лозием²⁰⁰¹, но телесами исповедническими разжигашеся и не на четыредесять и девять лактей в высоту восхождаше,[1606] но в самое небо к престолу всех Царя и Бога достизаше. Не Батый[1607] убо и Темир Аксак[1608] Россию тогда мечем мучителства пожинаше, но держай патриаршеский жезл[1609] на сия градоправителей подвизаше.

И кое тогда не деяшеся лютое! Родителие, зряще детей страждущих, утробами разседахуся²⁰⁰², и дети, видяще родители мучимы, неутешно рыдаху. Не почитахуся тогда маститою старостию сияющия старцы, не ущедряхуся тогда красною лепотою цветущии юноши. Презираема тогда бяше девственная некрадомая²⁰⁰³ целость, уничтожашеся мужей и жен честное сопряжение. ⁷⁰⁰²Вместо грязи вменяшеся²⁰⁰⁴ возвращающееся к первой чистоте вдовственное желание. Над всех бо выями висяше тогда немилостивый мучителства мечь. И не щедроты убо и милосердие на таковыя изливахуся, но горкия муки и небывалыя пытки готовляхуся.

Яже вся видяще тогдашнии Исааки, не требоваху Авраамовы десницы, шибающия ножем,[1610] но сами себе бываху жертва и заклатели. Тогдашний Фомаиды не ждаху свекра, сыновню ложу лютаго разбойника,[1611] но сами на одр огня вскакаху и в баню речных струй вметахуся и тако в небесный чертог ко всесладчайшему Жениху Христу убегаху.[1612]

Тогда у всех новолюбителей на хранящия древлеотеческое благочестие оживе Христовою смертию закланный глас: «Возми, возми, распни его».[1613] Тогда збысться реченное Господемь: «Но приидет час, да всяк, иже убиет вы, мнится службу приносити Богу».[1614]

Таковая лютая слышав, некоторая же и видети сподобися, Леонтий, текомь, емлется пути, водящаго в кротчайшее стадо Богомь избраннаго пастыря кроткаго Даниила. В неже пришед, сосвязует свою душю союзою христианския любве ко Андрею, паче же к Симеону, премудрым самобратии.[1615] С ними же живый, всякому труду их сообщник бывает. И тако в телесных, яко в духовных неленостен сподвижник является.

Ельма убо новолюбителный мечь, погрузивыйся в крови страдалчестей, не ктому²⁰⁰⁵ можаше играти по России, якоже прежде, но мало установися²⁰⁰⁶, вместо же себе просыпа не крове, но силлогических пестрых увещаней капли, имиже не мнее мучителства нача закалати²⁰⁰⁷ простаго народа множество.

Еже видевше преждепомянутии самобратия и союзный им Леонтий, возревноваша противу таковых козней ополчитися. Но не имеяше тогда пустыня такова згромаждения книжнаго, яково же ныне видится. Темже, таковою нуждею и усердиемь движими, сии трие излетеша из пустыннаго отишия²⁰⁰⁸ на всероссийское поле, яко орли, и всеосмотрителными своими очесы тако во градех и в селех, яко митрополиах и монастырех во всех книгохранителницах осмотреша книжнаго сокровища богатство.[1616] Отнуду же наполниша себе и всю Выгорецыю дражайшаго дражайших писаний бисера.[1617] Оттуду Леонтий почерпа премудрость, яко губа воду, и толико всеосмотрителен бяше между разгласиями, имиже претыкашеся новолюбителный сонм пред древнею Церковию, яко многажды чрез задание дилиммы²⁰⁰⁹ мног труд и премудрым самобратии дати можаше[1618] и, на противныя хитрословесною ирониею силне надвигаяся, ²⁰¹⁰творяше им безответную тесноту²⁰¹⁰.

Егда же многотрудное книг чтение и прочия пустынныя труды повредиша тела его здравие, тогда он, отлучився пустыннаго молчания,[1619] позна паки путь, водящий по градом и селом, по нимже ходя и влачася, сеяше всюду божественныя проповеди слово, утвержающее древлецерковныя святоотеческий обычаи, и, яко налиянный водою облак, окропляше всякое любомудрых слышателей сердце.

В та же времена случися славному Пскову граду смертоносныя язвы мечь во своих персех погрузити.[1620] Егда же тлетворный ветр псковскаго народа здравые чювства в гной недуга поверже, тогда во всякий дом смертный серп зубы своя разсея и лютая человеческих составов пожинателница коса на каждую главу зелне наострися и посекаше без милости псковскаго народа множество. Ельма убо посещением Божия казни по улицам псковским огнепалною яростию дышущей и броздами мороваго поветрия каждые самоволства и преступления челюсти востягающей²⁰¹¹, и бяше видети тогда дивен позор²⁰¹² и жалости полн, ибо мнози домы сладких своих жителей лишися и не бяше в тех красных псковских жилищах живущаго. Елицы же манием божественныя державы для сказания таковаго наказания будущему роду от таковаго смертнаго посечения щедро оставлени Быша, тии, ходяще, плакаху любезных своих клевретов горкия скорыя кончины.

О таковом Пскова града бедном бедствии скоролетателная ведомостей молния всю Россию скоро облете, коснуся таковое уведомление и Леонтьева слуха. Он же, яко прехитрый ловец, скоро потече на сладкий полезнаго приобретения лов. И егда бысть во граде Пскове, поступи всеусердно во глубину моря псковскаго народа. И что не деяше тамо искусный сеи Петровой хитрости рыбарь,[1621] распространяюще бо мрежу²⁰¹³ сладковещателных своих словес, еюже уловляше человеческих сердец теплейшую к Богу и к странным любовь. Еюже распалившеся, напужаннии смертным страхом псковстии людие мнози прияша проповеди его о древлецерковном благочестии слово горящею желания их верою, юже и позлатиша пресиятелною дарования их милостынею. Наполниша бо руце Леонтиевы множеством имения, еже он взем и странствующим за благочестие в Выгорецком общежителстве сиротам скоро посла. Сам же и еще таковых деяний остася искати, да не помрут гладом изгнаннии правды ради. И сице сему новому страннику Иеремии,[1622] доволствующу собранными от христолюбцев богатствы Выгорецкое Даниилово стадо.

Случися паки от июдоподражателей бедствовати бедне гонимой за древлеотеческое благочестие Церкви. Егда убо союзный Леонтию Симеон[1623] чрез предания некоего злодея, тождеименнаго званием, а не нравом, впаде в руце новолюбителнаго архиерея Иова,[1624] тогда которыя болезни не сламляху ног у сионских чад, которые ножи не пререзоваху составов у древлецерковных сынов, которыя стрелы не пронзаху сердец у содержателей отеческаго благочестия! Не остася бо тогда в древлецерковном христанстве ни едино око без слезных каплей, не появися ни едино лице неоплаканное исходищами²⁰¹⁴ водными. Отцы убо рыдаху того, яко подпора старости своея; предводители плакаху – яко добраго своего сревнителя; равнии слезяху – яко всеразсуднаго им руководителя, и вси печалию стисняхуся, яко о избоденном²⁰¹⁵ от чела их сладковращателном оце²⁰¹⁶, яко о изъятом из персей их всежалостном сердце, яко о унесенном от главы их всеразсудном разуме.

Что же тогда не хотяше страдати связавый свою душю с Симеоновою душею! Не Симеона бо мняше в лавиринфе Орловыя[1625] быти, но себе самого. Которыми стоскнениями не тосковаше, которыми жалостьми не сокрушашеся, которыми теснотами себе не мучаше! Наносимая бо томления Симеону томяху Леонтиеву душю, придаемыя узнику страхи колебаху в свободе живущаго сердце, привметаемыя исповеднику коварства облагаху сетованием дружню мысль, и скорби во узах держимаго сушаху жилы по домом скитающаго старца. И яковы седины во узникову главу влепишася, не чернее тех и в Леонтиеве браде власы извишася. И совокупив, рещи: яко ни лжицею моря изчерпати, ни моею тростию Леонтиевых ко узнику теплейших и дружелюбных свойств исписати. Но едино вем и имею истиннейшее любве его к Симеону знамение – святую древлецерковную христианскую веру, яже единому до уз и томлений, другому же и до самыя смерти бысть всежелателна.

Егда же узнику райскаго позаратая²⁰¹⁷ Павла путем от уз свобождену бывшу,[1626] тогда и Леонтий позна паки отишие пустынное. В немже пребыв не зело продолженное время, усмотряет убо нужду сирот и паки исходит в Великий Новград, иже его от юности даже до старости упокой и странствия его не постыдеся.

Пребыв же в том мало времени, похити сердце его мати градовом российским Москва, в нюже пришед, источи от рая уст своих медвенный слова Божия Ефрат,[1627] имже напои землю сердец христианских. С ними же к сладости словес его привязаша ухо свое посреде веры и слабостей живущим человецы, их же он, яко чадолюбивый отец, приемля к слышанию медоточных его словес. Они же, видевше доволное ведение мужа, молиша его, да приложит труд ко изысканию писаний, имиже естественнаго жития их нужда помощь обрести себе возможет.

Он же яко прехитраго ловца Андрея хитрый ученик бяше,[1628] аще и ведяше суетныя мысли их, скачущыя достигнути в нынешния времена недостигаемое, но пути их терном отречения не застилаше. Аще и зряше море помысла их, туманом смущения огустевшее, но ветра запрещения на ня не веяше. И того ради на несогласном христианства Генисарете точию мрежю учения своего мещет, но и в противную мудрования тивириадскую пучину поступает,[1629] да и тамо уловит рыбы, недоумением блудящия.[1630] Но аще и совершен бяше ведатель божественнаго закона, обаче да не явится прелагатель отеческих пределов, взирая на писанное: «Горе глаголющим горкое сладко, а сладкое горко».[1631] Темже подлагает тех мыслем хитроплетенную мрежу и якобы весь к сих намерению склонен является, ово да их сердца ласкавыми словесы во свою любовь пленит, овоже негли и во стезя пустыни пространный благочестия путь обрящет. И убо к неодолеемой адовыми вратами матери Церкви[1632] притекает и трудит многоученыя Выгорецкаго общежителства мужи, паче же союзнаго себе Симеона,[1633] задает им вопросы, вагою²⁰¹⁸ ответы покрывающыя.

Но той, иже во ополчении всероссийский духовныя борбы слова своего ногу заносити навыкнувый, разрешает того вопросы доволными писаний свидетелствы. Но Леонтий и еще на пути словотечения Симеонова всаждает терны лицепритворныя, яко да привметаемым словоискушением усветлит паче учения его злато. На которыя вооружается Симеон не слабейши Давыда, воюющаго древле на противнаго Голиафа.[1634] Полны бо бяху Симеоновых уст недра крепких каменных словес, побивающих противныя.

И яко вооружися точию ополчитися противу Леонтиева натрижнения, внезаапу Божий предусмотрителный предел отъемлет мирно Леонтиеву душю от сего временнаго века во упокоение некончаемыя жизни. И тако Симеоново слово упокойся в молчании, зане не похвална бывает рать без противника.

Ельма убо древлеправославныя Церкве матере чада, ощутивше преставление сладкословеснаго отца, не слезами, но крове каплями обрыдоваху отца лишение.

Дойде же в слухи сея печали известие и плавающим между брегами древлеправославия и житейских слабостей людей. И что убо не творяху тии!