П. Г. Проценко. Вергилий ада соловецкого (О. В. Второва-Яфа)

Соловецкому лагерю особого назначения своеобразно повезло: бывшие его невольники оставили о месте своих мучений много мемуарных свидетельств. Некоторые из них – люди экстраординарные и в силу своей учености и таланта, и в результате необычайной судьбы и силы личности.

Имена авторов, чьи воспоминания о лагерных Соловках издавались массовыми тиражами и уже вошли либо увидят свет в последующих томах настоящей книжной серии, – академика Д. С. Лихачева, филолога Б. Н. Ширяева, писателя О. В. Волкова, кадрового офицера, участника французского Сопротивления С. А. Мальсагова – сейчас широко известны.

Эти имена окружены плотным созвездием мемуаристов «второго ряда», о которых широкий читатель не ведает, но которые, тем не менее, запечатлели и свой взгляд на пережитое ими в красном лагере среди Белого моря, оставив потомкам свои напряженные раздумья от невольных путешествий по кругам Соловецкого ада.

На таком фоне имя скромного преподавателя математики и рисования Ольги Викторовны Второвой-Яфа совсем не затерялось. Более того, этого лагерного летописца следует признать величиной первостепенной, чьи воспоминания о пребывании на Соловецких островах смерти должны быть отнесены к классике жанра.

Об авторе до сих пор известно не много. Полная ее фамилия – Второва-Синакевич-Яфа (Синакевич – фамилия ее второго мужа). Для «самиздата» пользовалась литературным псевдонимом О. И. Ясевич.

Дочь купца I гильдии, уроженка уездного городка Богородска Московской губернии, с незаконченным высшим филологическим образованием, она в 1920-е гг. работала преподавателем в средних школах Ленинграда, накануне ареста – в «Советской школе № 157»²³⁶.

Арестована в ночь с 18 на 19 января 1929 г. по делу религиозно-философского кружка «Воскресение», организованного профессором А. А. Мейером. Полгода проведя в Доме предварительного заключения, постановлением Коллегии ОГПУ (т.е. во внесудебном порядке) от 22 июня 1929 г. на основании ст. 58–10 и 58–11 УК РСФСР заключена в концлагерь сроком на три года.

Ольга Викторовна, человек не партийный, не была знакома с номинальным руководителем «контрреволюционной церковно-монархической организации» и, по-видимому, даже кружок его не посещала. Ее обвиняли в «контрреволюционных» связях с ее подругой Верой Петровной Герман, дочерью известного педагога П. А. Германа, дворянина и действительного статского советника. Вера Петровна, преподаватель русского языка, участвовала в заседаниях религиозно-философского кружка А. А. Мейера и, по версии ОГПУ, занималась по месту работы антисоветской агитацией (якобы один из курсантов Военноартиллерийской школы вышел под ее влиянием из комсомола); она также снабжала руководителей «Воскресенья» эмигрантской периодикой. Ольге Викторовне приписали еще и хранение «антисоветских документов, литературы, нелегальной переписки с заграницей и белых газет», принадлежавших Герман. В этом пункте обвинения прослеживается нестыковка. Обвиняемая признала, что неоднократно получала от подруги «на хранение различные документы», но сами документы найти не смогли (более того, она отказалась «назвать место, где они были спрятаны»), а значит, резонно предположить, что подследственная просто пыталась поддержать близкого человека, подтвердив соответствующие показания Веры Петровны.

Фактически мемуаристка была осуждена за образ жизни, за общение с людьми своего круга, т.е. с представителями высокообразованной российской интеллигенции, на которую следственные органы навесили ярлык «правой» и «кадетской»²³⁷.

По делу проходило (и было осуждено) большое количество питерских интеллектуалов (не менее 70 человек), представителей, в основном, неофициальной культурной элиты умирающей бывшей столицы²³⁸.

Наиболее известные из них впоследствии – литературовед М. М. Бахтин, культуролог и краевед Η. П. Анциферов. В разные годы в деятельности кружка принимали участие философ и историк Г. П. Федотов, пианистка М. В. Юдина.

В «нелегальный» кружок А. А. Мейера входила еще одна давняя подруга Ольги Викторовны – Т. Н. Гиппиус (сестра знаменитой поэтессы). Художник, она также работала на ниве народного просвещения. Принадлежа к рафинированной, изысканной петербургской интеллигенции либерального направления, стремящейся послужить народу, она давно, через свою сестру, была знакома с профессором Мейером, организатором религиозно-философского кружка. Срок ей дали такой же, как и автору опубликованных ниже воспоминаний – три года Соловков. Но с большей частью своих подельников Яфа познакомилась уже в тюрьме, на этапе и в самом концлагере, что красноречиво говорит о надуманности обвинений.

В августе 1929-го Ольга Викторовна прибыла в город Кемь, бывший в тот момент воротами на Соловки. Здесь ей «повезло». Получив по состоянию здоровья «вторую категорию» трудоспособности, она всего лишь на месяц была направлена «на торф», на каторжную работу под открытым небом (от которой к тому же ее освободили), а затем, как художница, работала в «кустарке», на ремесленном производстве, где заведовала вышивальным цехом. Пережила на островах страшную эпидемию тифа. 9 декабря 1930 г. в связи с «разгрузкой» Соловецких лагерей была освобождена и этапом отправлена в Вологду, отбывать оставшийся срок в ссылке. При этом – уникальный случай – заключенной удалось вывезти свои записки. В 1934 г. Ольга Викторовна вернулась в Ленинград. Пережила здесь блокадный год, вернулась сюда из эвакуации. В своем родном городе она умерла в 1964-м, а по некоторым источникам – в 1959 г.

За три десятка лет бывшая узница написала основательные воспоминания о своей жизни: более чем тысячу машинописных страниц. Часть мемуаров посвящена ее опыту Соловецкого сидения и имеет характерное название: «Авгуровы острова». Историк и архивист А. Б. Рогинский считает, что корпус своих воспоминаний Ольга Викторовна создавала незадолго до смерти²³⁹. По-видимому, это верно в отношении каких-то частей общего мемуарного полотна. Однако в рукописи «Авгуровых островов» есть ряд датировок, указывающих на то, что этот текст был написан в начале 1941 г.

Подлинник мемуаров хранится в Отделе рукописей Российской национальной библиотеки в Петербурге²⁴⁰. Впервые они были опубликованы более 10 лет назад в сборнике «Мироносицы в эпоху ГУЛАГа»²⁴¹.

Автор так определяла жанр своих воспоминаний: наброски, «довольно случайные и неполные, объединенные под общим названием». «Очерки эти, – писала она, – приоткрывают узкую щель в наше недавнее прошлое – но ведь иногда и в самую узкую щелку можно подглядеть многое...»

Через эту временную щель («в неполных два года») мемуарист рассматривает подневольную соловецкую жизнь на крохотном пространстве – острове Анзер, со всех сторон омываемом водами Белого моря, когда время «великого перелома» (1929 – начало 1930-х гг.) неумолимо стремилось к своему апогею.

Фактически О. В. Яфа описывает картины соловецкого лагерного ада, созданного советскими карательными органами по заданию партийных идеологов. Рисуя человека на краю физической, а чаще всего одновременно и духовной, гибели, она показывает процесс расчеловечивания, охвативший всю страну. Благодаря особенностям своего внутреннего видения, она схватывает главные черты новой эры, надвинувшейся не только на просторы СССР, но и на весь XX в.

Мемуарист смотрит на события, захватившие ее в свой беспощадный водоворот, словно несколько отстраненно и поэтому отмечает типологические черты и характеристики нарождающейся эпохи. Оптические зеркала авторского взгляда настроены христианской верой, гуманистическим опытом русской и европейской культур, и оттого столь внятными оказываются воспроизводимые мемуаристом картины из жизни зеков, их личного выбора перед лицом разбушевавшегося зла. Стихия зла поглощает всех: от представителей высшего света до выходцев из народных низов; кажется, нет от нее защиты. Даже место, освященное многовековыми подвигами православных подвижников, не спасает. На бывших монастырских островах, куда столетиями стекались тысячи паломников, воцарилось царство смерти.

Хотя Ольга Викторовна формально не входила в религиозно-философский кружок «Воскресения», но по духу она, безусловно, принадлежала к тому поколению российской интеллигенции, которое в «серебряные» годы России полюбило свою родину «новой любовью»²⁴², не как страну социальных противоречий, а как землю, озаренную великой Богочеловеческой драмой преображения.

На тот момент автору воспоминаний было 53 года, она имела сложившееся мировоззрение, а в своем поведении руководствовалась четкими этическими принципами. Весь круг ее знакомых (а она была арестована именно за знакомства) стремился к воплощению ценностей Евангелия в своей жизни. Это были люди, желавшие обновить русскую действительность и культурно, и духовно, сделать ее по-настоящему, не формально только, христианской.

Благодаря внутреннему настрою, Ольге Викторовне удалось найти путь жизни среди мрака лагерного быта и бытия. Обращаясь к будущим читателям, она еще в начале 1920-х гг. подчеркивала в дневнике, что хочет передать им знание о своем времени, о стремлении людей ее настроения и круга возвыситься над низменными началами, разрешить «проклятые вопросы» в Боге и «увидеть небо в алмазах» любящего сердца, благословляющего все сущее.

Соловкам новой властью была уготована участь своего рода полигона для перекройки природы человека. В этом тюремном «государстве несчастных» (поразительно точное определение) установилась опасная игра, которую можно обозначить двумя словами: покайся – отпустят. Аборигены из образованных, «перевоспитавшись», могли оказаться на свободе, а для того чтобы исправиться, они должны были особым образом изменить свой взгляд на жизнь, на людей, на понятия о чести и долге. Они должны были признать, что заключение в Соловки – это благо, искупление греха неприятия коммунистических идей, надеясь, что новая власть их простит и позволит стать «своими». До той же поры «бывшие» люди считались «социально-опасными», «неустойчивыми» элементами, заслужившими те муки, что на них обрушились. Двойная, тройная «классовая» мораль царствовала на Соловецком лагерном архипелаге. Его новые хозяева культивировали взгляд на человека как на прах, на гной, которым надо обильно удобрять русскую землю для возведения на ней социалистического царства.

Отражая этот темный мир в своих зарисовках, Ольга Яфа не только раскрывала его звериный нрав, но сумела за бытом, пусть и бесчеловечным, за внешностью различить и обозначить духовные силы, действующие в истории и в сердцах людей. Она постоянно подчеркивает иконописный фон лагерно-соловецкой действительности, на котором происходит трагический, кровавый карнавал из узников и их палачей. Через десять лет после освобождения бывшая узница СЛОНа описывает места своего заточения не как «Адские острова» (как их припечатал С. А. Мальсагов), не как пыточный застенок, а поэтической многозначной, отсылающей к Римской истории метафорой: «Авгуровы острова». Авгуры, – жрецы, гадающие о будущем и из-за различных сиюминутных выгод вводящие в заблуждение доверчивых слушателей. «Обманчивые острова» – так определила Соловецкие лагеря особого назначения православная интеллигентка, стремившаяся унаследовать дух первохристианской Церкви. Ее словесные зарисовки Соловецкого концлагеря, расположившегося на территории древнего монастыря, ценны авторскими размышлениями над метафизическим смыслом увиденного.

Ольга Викторовна упорно спрашивает свою совесть: почему «Святая Русь» превратилась в антихристов застенок, в котором отчаявшийся одинокий человек отказывается от себя? Отчего на святом месте молитв и подвижнического труда воцарилась мерзость предательства, пыток и хулы?

Ответственность за нравственное одичание, считала она, несут и те верующие, которых можно назвать современными церковными фарисеями. Они легко судили мир, с радостью соглашаясь быть его путеводителями и учителями, а в действительности оставляя его в тени безверия. На страницах текстов периодически встречаются монашки, легко осуждающие своего ближнего, опутанные привычкой к лицемерию и неискренности. Автор спорит с глянцевыми представлениями о благочестии и правоверии, созданными в недавнюю эпоху идеологами православной империи. Постепенно сквозь словесную ткань «Авгуровых островов», сквозь толщу воспоминаний из жестокого прошлого, встающего со страниц книги, проступают иконописные линии подлинного опыта личного возрождения.

Соловецкие воспоминания этого автора, включающие мемуарные очерки «Авгуровы острова» и художественную повесть «Мать Вероника», охватывают период с августа 1929 г. по 1 января 1931 г. Название «Авгуровы острова» является также общим для всего текста, состоящего из двух тетрадей.

Первая тетрадь в рукописи озаглавлена «1929–1930» и представляет собой собственно мемуары Второвой-Яфы, ее впечатления не только от увиденного на Соловках и случившегося с ней, но и от услышанного от других узниц концлагеря. В первую тетрадь входят восемь мемуарных рассказов, включая три миниатюры. На титульном листе первой тетради автором нарисован контур Соловков.

Вторая тетрадь носит название «Мать Вероника» и представляет собой повесть, созданную по личным впечатлениям от лагерной жизни. Повесть состоит из 17 главок и «Эпилога». Задачу, которую ставила перед собой Ольга Викторовна, создавая это беллетристическое произведение, можно сформулировать как попытку реконструкции типичной судьбы интеллигентки-каторжанки в послереволюционную эпоху. Автор показывает духовную эволюцию русской интеллигенции после 1917 г. На Соловках заканчивался петербургский период русской истории. Здесь претерпевали мучения и внутренне преображались все основные культурные типы русской послепетровской цивилизации. Что обещало в будущем для судеб России это преображение в лагерных страданиях ее дочерей и сыновей? На этот вопрос автор пытается дать ответ и в первой тетради своих мемуаров, и во второй, где воспоминания трансформированы в художественные образы.

С повестью «Мать Вероника» существует определенная путаница. Некоторые публикаторы отрывков из нее в советском «самиздате», а также российские издатели начала 1990-х гг. считали, что речь идет о действительно жившем человеке. Это недоразумение. История бывшей петербургской институтки Веры Александровны Языковой, после большевистского переворота ставшей монахиней и погибшей в концлагере, – литературный образ, сочиненный автором. Конечно, Ольга Викторовна, создавая повесть, отразила в облике своей героини черты христианок из русского культурного общества, встреченных ею в заключении²⁴³. Но одновременно текст воспоминаний носит демонстративно полемический характер с литературной традицией дореволюционной «женской прозы», ассоциировавшейся у широкого читателя с именами Лидии Чарской и Анастасии Вербицкой. Эти некогда невероятно популярные авторы несли в массы образы идеальных современных женщин, воспитанных «христианской цивилизацией» и способных «исправить» мир.

Героиня повести проходит путь от типичной русской «институтки», утопически и часто вздорно относящейся к прозе жизни, до смиренной монахини, заключенной в концлагерь и там научившейся служить ближним. Читатель эпохи, в основном из «бывших людей», которому могла попасть рукопись «Матери Вероники», мгновенно воспринял бы ее содержание как выстраданную христианскую антитезу дореволюционным, как правило «идеологическим», представлениям о подлинной религиозности, о культурной женщине, об идеале женственности.

19 января 1929 г., в первое утро своей арестантской жизни, Ольга Викторовна ощутила себя словно в могиле «под свежей насыпью». Но в итоге стоически перенесенных (и, что немаловажно, сравнительно счастливо окончившихся) испытаний автор создала мемуары, в которых оставила для последующих поколений свидетельство о возможности духовного воскресения на кругах ада, создаваемого падшей природой человека.

***

Ниже приведены тексты документов, подтверждающие и дополняющие воспоминания Ольги Викторовны, которая, согласно постановлению ОГПУ от 22 июля 1929 г., была приговорена к заключению в концлагерь на три года²⁴⁴.

24 мая 1930 г. В. И. Синакевич обратился к Е. П. Пешковой, возглавлявшей организацию «Помощь политическим заключенным», с просьбой походатайствовать о свидании с О. В. Яфа.

«Екатерина Павловна!

Посылая официальное заявление в О.Г.П.У., я хочу указать Вам на те мотивы, которые побуждают меня просить свидания с Ольгой Викторовной Яфа, хотя я с ней не имею никаких родственных связей. Дело в том, что я овдовел в 1923 г., причем на моем попечении осталась (кроме других детей) моя дочь, которой тогда было всего 2 года.

Будучи почти весь день занят на службе, я не мог бы не только воспитывать свою дочь, но даже и вообще позаботиться о ней. О. В. Яфа тогда же взяла на воспитание мою дочь, и последняя жила с нею до самого дня ареста О. В. Яфа. Таким образом моя дочь была, хотя и не официально, приемной дочерью Яфа и всегда пользовалась ее большой заботливостью и любовью.

Ввиду всего этого я хотел бы доставить О. В. Яфа возможность повидаться с ее приемной дочерью.

Надеюсь, Екатерина Павловна, что Вы походатайствуете перед О.Г.П.У. о том, чтобы моей дочери дали возможность поехать со мною в Соловки»²⁴⁵.

Формально в свидании должны были бы отказать, так как Синакевич не был родственником заключенной, но, благодаря ходатайству Пешковой, исход дела оказался положительным. 19 июля 1930 г. «гр-нам Синакевич В. И. и. Н. В.», то есть Владимиру Ивановичу и его дочери Наташе, было выслано «разрешение за № 8181 на свидание с ЯФА О. В. в УСЛОНе на июль-август н.г.»²⁴⁶.

Для Ольги Викторовны это свидание было событием чудесным, и она впоследствии, когда подходил к концу срок ссылки, сама обратилась за помощью к Е. П. Пешковой:

"9.01.32

Глубокоуважаемая Екатерина Павловна!

Препровождая при сем мое заявление на имя Московского ОГПУ, обращаюсь к Вам с просьбой переслать его по назначению и, если возможно, посодействовать моему своевременному освобождению.

Ольга Яфа"

Далее в деле текст самого заявления:

«Москва ОГПУ

административно – ссыльной

Яфа Ольги Викторовны,

проживающей в г. Кадникове

Свердлово-Сухонского района

по Советской ул., д. 30

Заявление

Я была арестована 18-го января 1929 г. в г. Ленинграде (ул. П. Лаврова, 11, кв. 1) и 5 августа того же года получила приговор по ст. 58.11 три года заключения в Конц. Лагерь. 11-го августа того же года я прибыла в Соловецкий лагерь и, по отбытии карантина, поступила работницей в Анзерскую Кустарно-Художественную мастерскую, где и проработала все время своего заключения по день моего досрочного освобождения – сначала работницей, а с декабря того же года инструктором рукодельного цеха. Когда я приняла этот цех, в нем было около десяти работниц, а когда меня освобождали, число это возросло до 30-ти. Кроме уже имевшихся в цехе отделов белошвейного и кукольного, мною организован отдел куст.-худож. вышивок, который к осени 1930 г. уже принимал из Кеми крупные заказы (последний при мне был на 1200 скатертей и 12000 детских нагрудников по моим рисункам). В ноябре 1930 г. я была выставлена кандидаткой на красную доску от острова Анзера. 1-го декабря того же года я была по инвалидности своей (миокардит и атериосклероз) досрочно освобождена и вывезена из Соловецкого лагеря. 12 января 1931 г. на ком. «Сеннуха» я расписалась в получении, взамен лагерного заключения, вольную высылку в Вологодский Округ, а 28-го февраля была направлена в Свердлово-Сухонский район, где и проживаю в г. Кадникове. Сроком высылки было указано 18.01.1932 г. Ввиду приближения этого срока, обращаюсь к Вам с просьбою разрешить мне, по окончании мною срока моего наказания, вернуться в мой родной город (Ленинград), где у меня есть родные, которые поберегут мою старость: мне 55 лет, до ареста я 33 года учительствовала в средней и низшей школах г. Ленинграда (математика и ручной труд), из них 5 лет (с 1900 по 1905) в вечерних классах для взрослых рабочих села Смоленского за Невской заставой, о чем имеется справка в моих бумагах в Ленинграде.

24.12.1931

О. Яфа"²⁴⁷.