25-е число

– Св. муч. Февронии.

– Свв. благоверных чудотворцев муромских – князя Петра и Супруги его княгини Февронии, наречённых в иночестве Давида и Евфросинии.

– Празднество Иоанна предтечи.

– (Память избавления от Срацын, по суше и морю обложивших Царьград. Преподобномучениц: Леониды, Левии и Евтропии. Преп. Симеона. Преп. Дионисия. Преп. Дометия. Преподобномученика Прокопия).

В Месопотамии отшельническая жизнь явилась рано. В горах, соседних с Низибией (иначе называлась Сиваполем или Совою, а также Антиохией мигдонийской), пещеры служили жилищами для отшельников и отшельниц. Древнейший из мужских монастырей Низибии находился под управлением преп. Маркела в 300 году. В то же время и тут же была община 50 девственниц. Основательницей низибийской общины дев была диаконисса Платонида, и она же была для неё примером богоугодной жизни. По правилам её образовались высокие подвижницы: Вриенна, Фомаида, Иерия. Самым же великолепным цветком в этом саду Божием была св. дева Феврония.

Феврония с детства жила в блаженной общине. Она была отдана на третьем году жизни тётке её блаж. Вриенне, которая надзирала за нею с нежной любовью. Красота Февронии была поразительная ещё в детском возрасте. Вриенна принимала все меры для сохранения своего цветка. Едва девочка достигла возраста, допускавшего воздержание, она стала, по совету тётки, принимать пищу через день. Входя в благочестивые мысли и намерения тётки и замечая, что здоровье её нисколько не страдает от поста, Феврония скоро стала употреблять самое малое количество хлеба и воды. К этому она присоединяла жизнь самую строгую: спала на узкой и короткой доске; если её тревожили ночью мечты, то она вставала и читала священное Писание или становилась на молитву.

Когда, по смерти Платониды, Вриенна сделалась начальницей общины, Февронии приказано было читать по пятницам священное Писание. А так как из города собиралось много посетительниц слушать Слово Божие, то Феврония читала за занавесью, чтобы скрыть свою красоту даже и от особ своего пола. Чтение обыкновенно сопровождалось кратким объяснением, и Феврония так ясно и отчётливо говорила о смысле того или другого отделения Писания, что в целом городе стали говорить об уме толковательницы. К этим слухам присоединялись похвалы сестёр добродетелям и красоте Февронии, возбуждавшие любопытство городских жительниц, которые стремились слушать Февронию. Особенно сильно заинтересована была Февронией Иерия язычница, вдова сенатора, лишившаяся мужа на восьмом месяце замужества. Благодаря сообществу Февронии, она обратилась в христианство, убедив к тому же и всё своё семейство²⁷⁶.

В 310 г. император Диоклетиан послал в Месопотамию Лизимаха, сына знаменитого Анфима, и Селения, брата Анфима, для преследования христиан. Селений был человек весьма жестокий и ненавидевший христиан не меньше, чем сам император. Лизимах был совсем другой человек. Мать его христианка на смертном одре завещала ему со всей настойчивостью – покровительствовать христианам. Диоклетиан, очень уважавший Анфима, не хотел, по уважению к отцу, лишать сына его почётного места, но вместе с тем, подозревая его в благосклонности к христианам, дал место в виде испытания: Селений был назначен скорее в руководителя нежели в товарища Лизимаху. С ними послан был ещё Примус, также родственник их. Город Низибия скоро узнал об ожидавших его ужасах. Низибийцы услышали о жестокостях, совершённых Селением в Месопотамии и Сирии пальмирской: он истреблял там христиан огнём и мечом, а оставшихся от пламени и железа предавал на растерзание диким зверям. Лизимах терзался от этих жестокостей.

Не раз он говорил наедине Примусу: «тебе известно, что мать моя была христианка и сильно склоняла меня к своей вере. Я удержался лишь из боязни прогневить императора и отца. Но при смертном одре её я дал ей слово не предавать смерти ни одного христианина и обращаться с ними дружелюбно. А что делает дядя с христианами, попадающими в его руки! Умоляю тебя не предавай их ему, но помогай им спасаться бегством».

Примус склонился на сторону добрых чувств, сдерживал преследование и давал знать христианам, чтобы они спасались бегством, кто куда может. Мучители приближались к Низибии. Пресвитеры, отшельники, сам епископ, услышав об этом, скрылись, где кто мог. Инокини монастыря Вриенны хотели последовать примеру их и просили дозволения настоятельницы.

«Враг далеко, – говорила Вриенна, – вы ещё не видели его, а уже хотите бежать. Борьба не началась, а вы уже падаете духом. Бедные дети мои! Будьте тверды. Останемся здесь, примем смерть из любви к Тому, Кто за нас пострадал и умер».

Увещание матери сначала подействовало на сестёр общины, но потом одна из сестёр сильно смутила их, и они трепетали грубых воинов. Настоятельница дозволила им скрыться. Они уговаривали и Февронию бежать вместе с ними; но св. девственница лежала больной и предала себя воле Божией. Оставшись с Февронией и Фомаидой, настоятельница молила Господа с воплем и слезами о защите. Фомаида успокаивала её надеждой на Господа, Который если не найдёт нужным избавить от смерти, то подаст силы и крепость пострадать для славы имени Его и для вечного блаженства. Вриенна несколько успокоилась. Но, смотря на больную племянницу, она опять заскорбела. Феврония спрашивала, о чём она скорбит.

«О тебе тоска её, – сказала Фомаида; – смотря на твою молодость и представляя себе жестокость мучителей, наша мать не может не содрогаться».

«Прошу вас, – отвечала Феврония, – молиться за меня грешную, дабы Бог обратил на меня милостивый взор свой; уповаю, что Он не откажет мне в помощи своей, при ваших молитвах».

Вриенна и Фомаида со всею нежностью уговаривали её приготовиться к твёрдой борьбе. Они говорили ей, что их схватят враги и предадут смерти, а её красота и молодость заставят их предлагать ей разные обольщения: и богатство, и молодого жениха, и роскошную жизнь, лишь бы она отреклась от Христа Господа.

«Но помни, Феврония, – говорила Вриенна, – что девство – дорогой дар Господу: страшно нарушать обет девства, а отрекаться от Христа ещё страшнее. Ты всегда была покорной дочерью моей, ты знаешь, что я взяла тебя с рук кормилицы и всегда берегла чистоту души твоей. Утешь же мою старость верностью Господу. Помни, как радостно страдали другие за Христа. Ливии отсекли голову, а другую сестру нашу, Леониду, сожгли; Евтропия на 12-м году замучена вместе с матерью. Ты сама восхищалась тем, что Евтропия в то время, как решили пронзить её стрелами, могла убежать, но предпочла пострадать за Христа, Феврония благодарила за наставления, внушавшие ей мужество».

«Господу Иисусу посвятила я девство моё, – сказала она, – Ему отдам и жизнь мою».

Ночь прошла в трогательных беседах. С восходом солнца город был взволнован. Многие христиане были схвачены и отведены в темницу. Язычники донесли Селению об общине Вриенны. Воины, придя в общину, выломали двери, схватили настоятельницу и подняли мечи над её головой. Феврония бросилась к их ногам, умоляя их умертвить сперва её, чтобы ей не видеть смерти матери воспитательницы. Явился Примус и велел воинам удалиться. Узнав, что отшельницы скрылись, он советовал и остальным спасаться бегством. Возвратившись из обители, Примус сказал Лизимаху, что в ней остались только две старухи и одна девушка.

«Клянусь богами, – прибавил он, – девушка такая красавица, что, если бы не была бедна, лучшей невесты не видать тебе во всю жизнь».

Лизимах напомнил, что, по наставлению матери, он не может деву обета отнимать для себя у её Господа. Он умолял Примуса спасти жизнь трёх дев. Один воин слышал разговор друзей и передал Селению.

Селений тотчас приказал захватить в обители Февронию и объявил в городе, что завтра Феврония будет судима. Воины надели на шею Февронии железное кольцо, сковали её оковами и повели из обители.

Вриенна и Фомаида упрашивали взять и их: но воины отвечали, что приказано представить в суд одну Февронию. Со слезами ещё раз умоляла Вриенна Февронию быть твёрдой для Господа. Все в городе скорбели о том, что схватили дорогую для них наставницу. Явились Селений и Лизимах. Феврония введена была со связанными за спиной руками и с железным ошейником. По желанию Селения, Лизимах стал предлагать вопросы.

– Свободная ли ты или раба? – был первый вопрос.

– Раба, – отвечала святая.

– Чья же раба?

– Раба Господа моего Иисуса Христа.

– Твоё имя?

– Я христианка и зовут меня Феврония.

Селений сказал св. деве:

– Клянусь богами, Феврония, что я не должен бы быть снисходительным к тебе; но твоя красота и скромность берут верх над моим гневом. Слушай же, дочь моя: боги свидетели, что брат мой Анфим и я избрали для Лизимаха богатую и знатную невесту; но я готов соединить твою руку с рукой Лизимаха. Посмотри на него: он молод, красив, знатен, богат всё состояние моё будет твоим приданым: детей у меня нет. Император прольёт милости на Лизимаха. Ты будешь самой счастливой женой. Но знай и то, что если ты не примешь моего предложения, клянусь всеми богами, ты не проживёшь долее трёх часов. Выбирай.

– Жених мой, – отвечала Феврония, бессмертен. На Него не променяю никого. Никакие лестные обещания и никакие угрозы не переменят моего решения. Не нужно вам и тратить слов.

Не ожидавший такого твёрдого ответа, гордый Селений приказал сорвать с Февронии одежды её и набросить на неё лохмотья; сквозь дырявую ветошь была видна нагота Февронии. Селений с хохотом сказал:

– Не стыдно ли тебе быть в таком виде пред нами?

– Если ты к этому оскорблению присоединишь пытки железом и огнём, я готова и на них, – отвечала Феврония.

– Бесстыдная девушка! – закричал Селений, – гордясь своей красотой, ты величаешься тем, что она выставлена напоказ всем

– Нет, – отвечала Феврония твёрдо, нет! Доселе ни одному мужчине я не дозволяла видеть лица моего; теперь же решаюсь терпеть и пытки – только для Господа моего.

– Хорошо! – закричал рассвирепевший Селений: пусть узнает пытки!

Он приказал привязать её между четырьмя столбами и разложить под нею огонь, и в то самое время, как её будет жечь огонь, осыпать её ударами. Это истязание производимо было с такой зверской жестокостью, что кровь полилась ручьями и тело падало клочьями. Многие из зрителей падали без чувств, другие громко требовали прекратить зверство. Но Селений был бесчеловечен. Он приказал остановить мучение только тогда, когда сказали, что Феврония умерла; но она лежала без чувств.

Страдалица приведена была в чувство водой. Судья сурово сказал:

– Удачен ли твой первый опыт, Феврония? Как находишь ты его?

– Ты можешь сам судить, – отвечала Феврония, – жестокость твоя победила ли мою слабость?

– Повесить её! – сказал мучитель, – драть бока её железными когтями и жечь до костей!

Палачи принялись за работу. Тело падало клочьями вместе с льющейся кровью, огонь проникал до внутренностей.

Святая сперва говорила: «Спаситель мой, не покинь меня в страшный час».

Потом страдала молча. Многие из присутствовавших поспешили выйти из судебной палаты. Другие говорили страшному судье, чтобы он приказал, по крайней мере, отнять огонь. Селений согласился и потом стал допрашивать мученицу. Феврония не в состоянии была отвечать. Судья велел за дерзость отрезать ей язык. Но судью остановили. Селений приказал вырвать у мученицы зубы, и это было исполнено.

«Поклонишься ли ты богам?» – кричал Селений. Он велел отрезать груди её.

Святая молилась: «Господи, Ты видишь, как я страдаю: прими душу мою к Себе».

Когда её отвязали от столба, она не могла держаться на ногах и упала.

Старица Вриенна оставалась в обители для молитвы. Ей дали знать, как тверда её питомица, и она благодарила Господа.

– Она умерла, – сказал Примус Лизимаху, когда Феврония лежала без чувств на земле.

– Нет, – отвечал Лизимах, – она ещё будет бороться за веру, для спасения других, ты увидишь. Такова христианская твёрдость!

После этого Селений велел отсечь Февронии руки и ноги, что и было исполнено.

– Довольно! – сказал Лизимах Селению, – пойдём обедать.

– Нет, пока не увижу последнего вздоха её, не уйду, – сказал Селений и велел отрубить Февронии голову.

Придя к обеду, Селений в припадке неистового бешенства размозжил себе голову об столб. Узнав о страшной смерти дяди, Лизимах просил Примуса устроить почётное погребение страдалицы Февронии. Останки мученицы были собраны и погребены в обители с почестями. Примус и Лизимах приняли христианство. В честь страдалицы начали строить храм в Низибии, освящённый на шестом году после её кончины. Мощи св. мученицы Февронии перенесены были в Царьград, вероятно, около 363 года, после взятия Персами Низибии. Житие и страдание Февронии описаны св. Фомаидой. У абиссинцев память девы Февронии или Афронии – 1 июля. Если славной смертью св. Февронии произведено было сильное действие на сторонних людей и на граждан Низибии, то понятно, как много значила эта смерть для сподвижниц сестёр её. В лучших из них, каковыми оказались и во время страшного испытания блаженная Вриенна и Фомаида, смерть Февронии усилила ревность к подвигам благочестия и одушевила надежду на всесильную благодать Божию. Блаженная старица Вриенна окончила свою подвижническую жизнь, спустя два года после освящения храма в честь мученицы-питомцы её²⁷⁷. После неё осталась настоятельницей блаженная Фомаида. В 322 году окончила свои подвиги св. Фомаида²⁷⁸.

Святой Пётр, в иночестве Давид, князь муромский, был второй сын князя Юрия Владимировича муромского. Старший брат его, Владимир Юрьевич, с 1170 г. наследовал после отца Муром. Вместе с этим князем и несколькими другими св. Пётр делал несколько походов и против других русских князей (рязанских), и против болгар – (магометан), нападавших на пределы муромские. Вообще, во время управления Муромом Владимира Юрьевича, св. Пётр относился к своему брату с уважением, как к старшему князю. Когда же в конце 1203 г. князь Владимир умер, то муромским князем сделался св. Пётр.

В самом начале княжения ему пришлось испытать сильную борьбу с собой, из которой он вышел победителем. За несколько времени до принятия правления княжеского он долго страдал опасной болезнью: тело его было покрыто струпьями. Дочь одного бортника (древолазца), славившаяся своим умом и красотой, вылечила его мазью, оставался только один струп, которого не коснулась мазь. Эта девушка, дочь простого крестьянина пчеловода, понравилась князю; по разговорам и поступкам он признал в ней высокие качества ума и сердца и дал слово жениться на ней. Но потом нашёл неприличным для князя супружество с девицей простого рода, дочерью лесного пчеловода.

Болезнь между тем возобновилась. Феврония, в иночестве Евфросиния, вновь вылечила князя, и признательный князь выполнил своё обещание: сочетался с нею браком.

Когда же после смерти брата, он вступил на престол княжеский, муромская знать объявила ему: «или отпусти жену, которая своим происхождением оскорбляет знатных боярынь, или оставь Муром».

Но князь, помня слова Господа: «что Бог сочетал, того человек да не разлучает», верный долгу христианского супруга, согласился лучше отказаться от княжества, чем разойтись с женой. Он остался после того с небогатыми средствами к жизни, и печальные мысли невольно приходили ему на ум.

Но умная княгиня говорила ему: «не печалься, князь, Бог милосерд и не оставит нас в бедности».

Между тем в Муроме скоро открылись непримиримые раздоры; искатели власти схватились за оружие, и многие вельможи потеряли жизнь. Бояре муромские принуждены были для прекращения беспорядков просить князя Петра и княгиню Февронию возвратиться на своё княжение.

Во время своего княжения, св. Пётр неоднократно принимал участие в событиях России. В 1207 году он является обличителем старших рязанских князей пред великим князем Всеволодом в их неверности великому князю и своими войсками помогает Всеволоду в войне с пронскими и рязанскими князьями. За такую услугу великий князь Всеволод отдал ему богатое пронское княжество. Но в следующем году пронские князья осадили его в Пронске.

Добродушный Пётр послал сказать им: «братья! я не сам собой занял Пронск: меня посадил тут Всеволод, Пронск-ваш».

После этого он спокойно возвратился в Муром. В 1214 г. князь Пётр ходил вместе с великим князем Георгием против ростовского князя, но на этот раз не было пролито крови: князья помирились. В 1220 г. войска князя Петра участвовали в славном походе против болгар (закамских).

В Муроме правление св. князя Петра было правдолюбивое, но без суровой строгости, милостиво, но без слабости. Умная и благочестивая княгиня помогала супругу советами и делами благотворительности. Оба жили по заповедям Господа, не любили ни гордости, ни неправедной корысти; покоили странников, облегчали участь несчастных, чтили иноческий и священнический чин, ограждая его от нужд. Оба вели жизнь постническую, чистую и целомудренную.

Один женатый распалялся нечистыми помыслами, смотря на прекрасную княгиню.

Однажды во время катанья по реке Оке, княгиня сказала ему:

– Почерпни воды из реки с этой стороны судна!

Тот почерпнул.

– Попробуй, – какова она? – сказала княгиня.

Приказание исполняется.

– Теперь почерпни воды с другой стороны судна и попробуй её, – сказала княгиня.

И когда тот выполнил волю её, она спросила:

– Находишь ли ты разницу между той и другой водой?

– Никакой, – отвечал тот.

Тогда княгиня сказала:

– Точно так одинаково естество женское; напрасно, поэтому, ты, оставляя свою жену, думаешь о чужой.

Достигнув глубокой старости, князь и княгиня в одно время облеклись в иноческое одеяние; один – с именем Давида, а другая – с именем Евфросинии. На пасхальной неделе 1228 г. умер сын князя Петра, потом на той же неделе преставился сам князь²⁷⁹, а в один день с ним почила и блаженная Евфросиния. Князь и княгиня, согласно завещанию, положены были в одном гробе.

В начале XVI в. «по всем странам прошла весть, что в городе Муроме явились славные чудотворцы, дарующие исцеления приходящим к ним».

Поэтому, собором 1547 г. положено местно праздновать память князя Петра и Февронии; тогда же написана и служба им. Впоследствии празднование их стало повсеместным, – вероятно вскоре после того, как царь Иоанн IV Васильевич, на походе против Казани в 1552 г., благоговейно поклонялся в Муроме сродникам своим великим чудотворцам, кн. Петру и кн. Февронии. Мощи святых Петра и Февронии почивают в муромской соборной церкви.

Блажен. Пётр и Феврония в жизни своей были образцом христианского супружества, готовые на все лишения для евангельской заповеди о ненарушимом союзе. И ныне они молитвами своими низводят небесное благословение на вступающих в брак. Так показывают многие опыты загробной жизни их²⁸⁰.

Преподобный Дионисий родился близ гор Касторийских, в селении, называемом Корица. Родители его были незнатного рода и, при довольстве сельской жизни, вели себя благочестиво. Несмотря на простое своё происхождение, Дионисий, при родительской попечительности, получил начатки классического образования, и наконец, при содействии благодати Божией, достиг до такой степени рассудительности, что восхотел оставить всё чувственное, чтобы приобрести духовное и вечное, и всего себя посвятил на служение Богу. Бог, видя пламенную его к Нему любовь и желание спастись, устроил спасение его следующим образом.

У Дионисия был старший брат, именем Феодосий. Будучи 18 лет от роду, Феодосий захотел видеть Константинополь, чтобы там между благочестивыми иноками найти себе опытных руководителей на жизненном пути и принять от них необходимые в таком случае наставления. Оставив отчизну, родителей и брата своего, Дионисия, бывшего тогда ещё дитятей, он отправился в царственный град, и прежде всего явился в патриархию, как в исключительное место и пристанище иноков испытанной жизни. Испросив позволение поселиться там, он с одной стороны усвоял себе начатки подвижнической жизни, с другой обучался всему, что необходимо знать в отношении внешнего образования. При отличных способностях, Феодосий в удовлетворительной степени изучил священное Писание и догматы веры, вследствие чего и сделался предметом всеобщего уважения и любви; тем более, что был нрава кроткого, в обхождении и беседах со всеми ласков, в жизни подвижнической удивителен и, сверх того, самый вид его был увлекателен и благороден. Такие свойства души Феодосия не могли утаиться и от самого патриарха. Услышав о добродетельной жизни его, он обратил на него особенное внимание, и рукоположил его сначала в диакона, а потом, как сильного в слове и искусного в знании священного Писания, и во священника.

По принятии священства, Феодосий повёл жизнь гораздо строже и возвышеннее прежнего, что и было причиной сердечного влечения его к пустынной тишине и безмолвию. В таком стремлении духа к уединению, мысль Феодосия остановилась на святой афонской горе, куда и удалился он из Константинополя. По прибытии сюда, посетив монастыри и некоторые из келий, он вступил в число братства обители Филофеевской. Здешняя братия, соответствуя во всех отношениях названию обители боголюбивая, сначала служили для Феодосия образцом подражания и соревнования в подвижнической жизни, а потом он превзошёл всех, и сам сделался для других примером и украшением своего боголюбивого братства. Между тем, как Феодосий таким образом преуспевал в подвигах иноческой жизни, скончался игумен Филофеевской обители. Вся братия на его место просила Феодосия, как опытного и достойного быть вождём духовного стада. Помня священные свои обеты, данные пред алтарём в присутствии братий, которым предал себя в безусловное повиновение, Феодосий принял жезл настоятельского правления и так мудро руководил всех и каждого порознь по стезям иноческого жития, что славой имени его наполнилась святая гора, и многие стали приходить к нему для душевной пользы.

По отбытии Феодосия в Константинополь, малолетний Дионисий мало-помалу мужал, и, следуя тайному влечению мысли, особенно при известиях о брате Феодосии, проходившем со славой иноческую жизнь, пламенно желал посвятить себя также на служение Богу. Слыша, что брат его на святой горе Афонской, и что там находится много старцев высокой жизни, решился и он отправиться туда же. Но когда узнал тамошнее положение не принимать в монастыри слишком юных и что за нарушение этого наказываются строго, решился отложить своё намерение до совершенных лет. Наконец, кончив такой искус терпения, он отправился на святую гору, чтобы там постричься в монахи. Притом ему сильно хотелось не только пустынных подвигов, но и свидания с братом, о котором уже знал, что он игуменствует в Филофеевской обители.

Трудно выразить радость братского свидания! Вся обитель была тронута, и всё братство радовалось прибытию Дионисия. Через несколько дней, игумен постриг Дионисия, и он благодарил и прославлял Господа, совершившего с ним то, чего желал он от всего сердца. Под мудрым руководством брата своего Феодосия, начал он преуспевать в подвигах, подражая, по своим силам, благочестивым старцам. Вместе с тем Феодосий стал занимать Дионисия особенно чтением священного Писания и изучением божественных догматов церкви, а наконец сделал его сначала эклесиархом, – каковое послушание исполнял он весьма прилежно, – а потом через эрисского епископа рукоположил его в диакона, по достижении же 30-ти лет в пресвитера. Тогда-то особенно Дионисий начал возвышаться чистотой мысли и сердца, смирял себя пред Богом и, при помощи Божией, восходил от силы в силу и успешно боролся с искушениями и страстями. Но стремясь к более высшим подвигам поста, молитвы и совершенной нестяжательности, как один из древних богоносных отцов, св. Дионисий чувствовал, что среди множества братий, с коими нужно, по необходимости, иметь общение, а иногда и неприязненные столкновения, трудно вести себя так, как бы желал. Вследствие этого и вознамерился, он удалиться в глубокую пустыню, где бы, при совершенном безмолвии и невозмутимой тишине, можно было заниматься умной молитвой и беседовать только с одним возлюбленным Спасителем и Богом. Впрочем, чтобы и в этом отношении не увлечься своеволием, он обратился к опытным старцам, открыл им свою мысль и требовал на неё совета. Получив от них благословение на такой подвиг, он вышел из обители тайно, чтобы не остановили его и, поднявшись почти на самый верх малого Афона, нашёл в южной части его пещеру и близь неё источник прекрасной воды, так что всё способствовало ему там к безмолвной жизни. Обрадованный этим, Дионисий благодарил Господа и остался там, не имея даже существенных потребностей жизни от хлеба и иной одежды, кроме той, которую носил и то изорванной. Как истинный подражатель бесстрастной ангельской жизни, блаженный не обращал внимания ни на немощь природы, ни на её требования. Пищей для него служили каштаны и дикие травы, а когда приходило желание вкусить хлеба, он спускался для того или к какой-нибудь келье, или являлся в монастырь, а потом опять погружался в пустынную свою пещеру. Так протекло три года. Постоянно очищая молитвой и постом чувства душевные, Дионисий наконец достиг совершенства. Тогда наставляемый Богом явился к нему один из опытных и благочестивых подвижников святой горы и просил благословения поселиться возле его пещеры. С большим трудом упросил он строгого в этом отношении Дионисия. За ним вскоре пришёл другой брат, и оба они, построив себе каливы (шалаши), подчинили себя Дионисию с безусловным послушанием старческой его воле.

Но как град не может укрыться, стоя вверху горы, так и подвиги Дионисия огласились всюду, и славой его имени наполнилась святая гора. Вследствие этого многие, приходя к нему для наставления и советов, изъявляли желание остаться под старческим его водительством и управлением. Дионисий сначала не соглашался на это, но, когда те настоятельно просили и умоляли его, он отвечал: «братие возлюбленные! я уклоняю вас от себя и уклоняюсь от вас не почему-нибудь другому, а единственно потому, что место здешнее дико и строго.

Если же непременно хотите быть при мне, то поднимитесь на гору выше и там найдёте место удобное; понравится, живите, а я даю слово навещать вас и, по силам моим, помогать вам в сердечных ваших нуждах». Согласившись на это, они построили в северной части горы кельи, с церковью во имя Крестителя Иоанна, которая называется и ныне древним Предтечей. Таким образом, вокруг преп. Дионисия составилось избранное общество пустынной братии, и он являлся к ним по субботам для литургии, при совершении которой приобщал их Святых Таин и оставался с ними в течении двух дней, для назидания и утешения их, а вечером в воскресенье, взяв у них хлеба и пустынных растений, уходил в свою пещеру. Но так как на горе, в течении зимы, особенно в северной части, слишком холодно, и иноки страдали от холода, то с благословения старца, они спустились вниз, на западную сторону, и, построив себе каливы, развели там виноградники.

Вместе с тем они построили себе небольшое судно, потому что, при умножении братства, стали иметь нужду в жизненном продовольствии и в общении с другими местами святой горы. Если случалось им выгружать пшеницу или другие какие-либо вещи, святой, как образец трудолюбия, сам участвовал с братиями в послушаниях, – тем более, что от природы был силён.

Он говорил при этом, что начальствующий должен быть во всех отношениях примером для братин. Часто преподобный проводил ночи в прибрежной каливе, а когда иноки, по обыкновению, вставали в полночь для отправления утрени, и он также, в течении всей службы, стоял на открытом воздухе, возносясь мыслию и сердцем к Богу.

Однажды, во время утрени, Дионисий на том месте, где впоследствии устроен монастырь, вдруг увидел светильник, ярко горевший до самого рассвета. Сначала, полагая, что это действие неприязненной силы, святой никому не рассказывал о своём видении, но так как оно продолжало повторяться многие ночи сряду, то он передал днём одному прозорливому и богодухновенному старцу – иеромонаху Дометию, жившему при храме Пресвятые Богородицы. Чтобы проверить видение, мудрый Дометий пошёл сам к святому Дионисию: видение трижды повторилось в присутствии Дометия. Убеждённые таким образом в действительности божественного чуда, они открыли об этом всем братиям. Все собрались к камню, где являлся необычайный свет, освидетельствовали, нет ли тут какого-нибудь светящегося тела, и когда ничего не открыли, Дометий пророчески изрёк божественному Дионисию:

«Богу угодно, чтобы здесь построена была святая обитель, куда соберутся иноки и прославится в них Бог; поэтому не медли начать оную, не заботясь о потребностях вещественных; всемогущий Бог пошлёт тебе всё нужное, и я со своей стороны буду содействовать, чем могу».

То же сказали и иноки, обещаясь помогать своему старцу в устроении обители. Помолившись, они очистили место и прежде всего постарались воздвигнуть башню, чтобы оградить себя и впоследствии обитель от морских разбойников. Что же касается до продовольствия и денег, необходимых в подобном случае на многочисленные нужды и расходы, то слава имени Дионисия и высокая жизнь его привлекали к нему не только от мест святой горы, но и из отдалённого мира людей, жаждущих его слова, утешений и старческих советов. Эти-то духовные чада щедрой рукой сыпали ему деньги и всё необходимое для возникающей обители. Между тем брат Дионисия Феодосий, игумен Филофеевский, однажды перед праздником Благовещения, вышел с другими братиями ловить рыбу.

Во время ловли, ночью напали на них турки-разбойники, захватив в плен, отвезли в Бруссу, где продали (в неволю) тамошним христианам, которые, купив их, даровали им полную свободу, предоставляя им идти, кто куда хочет. Тогда как иные возвращались на святую гору, божественный Феодосий, по устроению Божию, прибыл в Константинополь.

Патриарх и прочие, знавшие его прежде, весьма обрадовались его прибытию, тем более что одна из византийских обителей не имела игумена. Впрочем. Феодосий оставался там не долго. Вслед за тем, как прибыл он в Константинополь, в Трапезунде скончался митрополит. На ту пору в этом городе находился император Алексей Комнен, повелением которого было предписано патриарху избрать на осиротевшую кафедру трапезундской церкви достойного пастыря. Жребий этого высокого служения, волей Божией и избранием как патриарха, так и клира, пал на смиренного Феодосия, который, кроме чистоты сердечной и святости жизни, славился притом силой и сладостью слова, и приветливостью в обхождении. Но что всего важнее, он имел обширные и глубокие сведения о церкви в догматическом и каноническом отношениях. Итак, не внимая извинениям Феодосия, отрицавшегося от столь высокого звания под предлогом собственного недостоинства и трудности церковного правления, патриарх рукоположил его и возвёл на степень митрополита. Таким образом, Феодосий должен был отправиться к своей пастве в Трапезунд, где и был принят торжественно и с радостью императором и всей церковью. Услышав об этом, радовался и божественный Дионисий, что брат его возведён на степень митрополита. Зная, по слухам, что Феодосий пользуется особенной внимательностью и расположением императора, Дионисий впоследствии предпринимал путешествие в Трапезунд к брату, через ходатайство которого ожидал для своей, только что возникшей, обители царственных пособий и обеспечения. Впрочем, не полагаясь в этом случае на своё собственное суждение, он обратился к преп. Дометию за советом. Дометий благословил его намерение, и Дионисий, в сопутствии учеников своих, отправился в Трапезунд.

Свидание братьев было трогательно. Дионисий рассказал Феодосию о начавшемся строении обители, объяснил ему побуждения к столь важному делу и наконец просил братских его пособий, а особенно ходатайства его пред императором. Феодосий с участием выслушал его и представил его лично государю. После милостивых расспросов со стороны императора о положении святой горы, Дионисий ободрённый внимательностью его и снисхождением, решился изложить пред ним собственные свои нужды и наконец предложил ему быть ктитором возникающей обители, в подражание державных его предкам, основавшим на святой горе обители, через что и хранится память их и переходит из рода в род, из века в век, с молитвой о спасении душ их. Император с удовольствием принял его предложение и, обеспечив обитель из царских своих сокровищ данной ей грамотой, обязал и преемников своего престола иметь о ней попечение. И притом, кроме отпущенных сумм Дионисию, император той же грамотой предписал выдавать монастырю ежегодно по тысяче серебряных монет из царских сокровищ, что и было исполняемо долгое время. Таким образом Дионисий, пробыв несколько времени у брата своего и обласканный императором, весело отправился от них, прославляя промысл Божий, так дивно устроивший дела его. Но, находясь в Чёрном море, вдруг и он, и прочие заметили несколько турецких кораблей, нёсшихся к ним навстречу.

При виде варваров, на всех напал страх; но Дионисий, твёрдо уповая на Бога сказал спутникам: «не бойтесь ничего, подождите немного, и вы увидите силу Божию; возложим всю надежду на Бога, и Он отклонит от нас опасность».

Между тем варвары открыли ружейный огонь. Тогда преподобный, воздев руки свои к небу, со слезами помолился так: «Господи Иисусе Христе, Боже наш, прославляемый присно со Отцом и Духом! услышь меня, недостойного раба Твоего, и, ради предстательства Пречистой Твоей Матери и Предтечи и Крестителя Твоего, избавь нас от врагов наших».

Во время молитвы вдруг предстал великий Предтеча с жезлом в правой руке и успокоил всех, бывших с Дионисием, варварам же грозил смертью, если они осмелятся приблизиться и не уйдут назад. И угрозы Предтечи сопровождались действительной казнью варварам: руки у них внезапно потеряли силу и оцепенели. Видя столь славное чудо и скорую помощь свыше, все, находившиеся с преподобным, благодарили Господа, вопия: «слава Тебе, всемогущий Царю, через Крестителя и Предтечу Своего избавившему нас от смертной опасности!»

Спасённые таким образом, Дионисий и ученики его благополучно прибыли к святой горе, в свою обитель. Когда братия узнали, как Господь помог им, все радостно прославляли божественный Его промысл. А Дометий заметил при этом преподобному, что всякому благому делу нужно только начало, равно как и основанию обители, в остальном же Господь помощник. Итак, начинай теперь строение с усердием, продолжал он. Тогда преподобный приступил к созданию обители, и воздвиг в честь святого Предтечи великолепный храм; устроил водопроводы и всё, что входит в состав монастырских зданий. Таким образом возникла обитель: Предтечи Господня в 1380 году от Рождества Христова.

Впрочем, отпущенными из царских сокровищ суммами здания обители были исправлены не во всех отношениях: святой Дионисий, со своей стороны, считал исключительной потребностью стенную живопись в соборном храме, что и вызвало его снова в Трапезунд. Император, как и прежде, благосклонно выслушал уважительные просьбы старца и исполнил их с сердечной радостью и удовольствием. Но когда преподобный, радуясь о новых пособиях своей обители, весело спешил к своему братству, судьба готовила жестокий и чувствительный удар для его сердца. По прибытии к святой горе, святой никого не нашёл в монастыре, потому что набежали туда турки и взяли всех иноков в плен, забрав с ними и церковные драгоценности.

Увидев это, св. Дионисий предался великой скорби и плачу; но ни одного оскорбительного и ропотного слова не произнёс на Господа. Через несколько времени, как истинный пастырь расхищенного стада, он выкупил всех своих пасомых, и они снова собрались воедино. Но такой чадолюбивый подвиг дорого стоил Дионисию: истратив данные от царских щедрот суммы на искупление чад своих и на окончательное устройство обители, он остался по-прежнему без средств, как в отношении жизненных продовольствий, так касательно и прочих нужд церковных. В таком затруднительном положении снова обратился он к божественному Дометию и требовал его совета, что делать в такой крайности: идти ли опять к императору, или оставить дело на произвол неисповедимых судеб Божиих. Когда же Дометий положительно изрёк, чтоб отправиться ещё раз к императору, Дионисий, несмотря на множество путевых неприятностей и трудов, принял совет его с безусловной покорностью и, оставляя монастырь, поручил его старческому надзору и попечительности Дометия.

– Тебе, отец мой, – сказал он прощальным голосом, по Господе Боге и после великого Предтечи, – тебе обитель эту поручаю: предчувствую, что мне не видать ни её, ни тебя, отец мой!

– Да, – отвечал вдохновенный старец, – мы уже не узрим друг друга на земле; зато там, в небесах пред лицом Божиим, блаженствуя бесконечно, не расстанемся вовеки.

Так и сбылось.

По прибытии в Трапезунд, преподобный рассказал брату своему, а потом, представленный к императору, передал и ему о случившемся несчастии и смиренно испрашивал царственных пособий для своей обители.

Император с участием выслушал старца и утешил его надеждой на возможную помощь с царской его стороны. Но святой Дионисий не дожил до того дня, когда император предположил исполнить своё слово, наступил преподобному последний день жизни на земле.

Призвав брата своего и попросив императора, он поручил заботливости их обитель свою и при них же обратившись с молитвой о них к Богу, тихо испустил последний вздох жизни, отойдя ко Господу на 72-м году от рода. Это было 25 июня. Брат его, митрополит трапезундский, торжественно отдал последний долг преподобному: с должной честью и благоговением совершил погребение тела его, от коего впоследствии истекло много чудес для призывающих молитвенно преподобного в помощь себе. Между тем иноки, сопутствовавшие преподобному, были облагодетельствованы богатой милостыней как от императора, так и от митрополита и потом отправились на Афонскую гору. Когда весть о кончине преподобного была передана ими монастырю, все рыдали о лишении такого отца. А святой Дометий, утешавший их поначалу, хотел было уйти от них на безмолвие; но всё братство со слезами пало к ногам его и просило не оставлять их совершенными сиротами, но заступить место преподобного Дионисия.

Послушливый Дометий тронулся слезами их и принял на себя правление обителью до тех пор, пока не отошёл ко Господу в глубокой старости²⁸¹.

Святой Дометий был сподвижником и другом святого Дионисия, ктитора обители честного Предтечи, а после кончины его – пастырем и игуменом этой обители^{282 283}.

Преподобномученик Прокопий происходил из мест смежных с Варной и был сын благочестивых родителей. Достигнув двадцатилетнего возраста, он возжелал иноческой жизни, а потому, оставив родителей, отечество и сродников, удалился на святую Афонскую гору. Прибыв сюда, решился он сначала присмотреться к существующим здесь различных родам жизни; испытав же все их, избрал наконец жизнь аскетическую и подчинился одному старцу, именем Дионисию из скита св. Иоанна Предтечи; через несколько времени, принял от него образ иноческий, которого так давно желал. Св. Прокопий от природы был незлобив, отличался простотой права и многих удивлял своей добротой, послушанием своему старцу и терпением в трудах аскетической жизни. Но диавол, не терпя видеть в юноше такие добродетели, восстал на него своей духовной бранью и ежедневно навевал на душу его помыслы уйти в мир. Не устоял Прокопий против этих тёмных наветов и решился удалиться из места своих подвигов. Он оставляет гору афонскую и является в Смирну. По прибытии сюда, вражьим действием, ему приходит в голову другой помысл хуже прежнего, именно: так как он оставил подвиги покаяния и не пребыл в терпении до конца, но удалился в мир, то непременно должен подвергнуться мучению. Смущение души его особенно увеличивалось, когда он вспоминал, что многие проклинали удаление его из скита. Как при мысли об удалении из скита не подумал он искать старческих наставлений, забыл взять отеческое благословение, так и теперь не размыслил открыть кому-нибудь мрачную свою мысль, попросить у кого-нибудь доброго совета, следствием чего было горькое и жалкое его падение. Итак, не объявив никому своего намерения, в один день приходит он к городскому судье.

Увидев его, стражи спрашивают:

– Чего ты желаешь, разве намерен принести какую-нибудь жалобу судье, или хочешь сделаться мусульманином?

– Да, – отвечает им Прокопий.

Стражи, в полной радости и торжестве, тотчас же представили его судье. Судья, обрадовавшись этому не менее своих стражей, спрашивал Прокопия:

– Истинно ли хочет он обратиться в их веру?

– Да, истинно, – отвечал ему несчастный отверженец, забыв и строгие свои обеты, и обещания вечных радостей, и угрозы вечных мук.

Видя его не в монашеском одеянии, а в мирском, судья спросил:

– Для чего носит он бороду?

Отступник отвечал:

– Я давно решился переменить веру, поэтому отпустил бороду прежде времени.

Это ещё более обрадовало судью, так как из этого он увидел, что отверженец обращается в их веру от души. Тогда же нечестивец – судья огласил его своим оглашением, велел ему произнести некоторые хульные слова (что отступник и сделал) и советовал ему пребывать твёрдым в своей решимости, а через 15 дней турки наложили на него и печать своего нечестия (обрезали).

Но лишь только отступник принял на себя эту гнусную печать, как мысль его изменилась, совесть начала укорять его, и он решился искать непременно душевного исцеления. Улучив удобное время, он тайно приходил к прежнему своему другу-духовнику, который знал его ещё в ските. Духовник, видя его в мусульманском платье, изумился и спросил: что такое сделалось с ним? Зачем он в таком достойном слёз и рыдания положении? Тогда отступник рассказал всё, происшедшее с ним, и присоединил с этому, что он имеет намерение смыть с души своей ужасный грех отречения пролитием своей крови.

Духовник сказал ему на это: «брат! хорошо, без сомнения, и свято даже то, что ты говоришь мне, но подумай о великих и лютых мучениях, какие внушит нечестивцам отец их диавол! Размысли хорошенько, как бы тебе вместо победителя не сделаться побеждённым и вместо искателя венца не явиться достойным слёз! Если ты пришёл посоветоваться со мной, как с духовником, то говорю тебе с искренностью друга и отца, что милость Божия к нам грешным беспредельна и что нет греха, побеждающего человеколюбие Божие: поэтому, советую тебе возвратиться туда, откуда ты пришёл и там оплакивать свой грех; надеюсь, Бог явит тебе Свою милость».

Но кающийся отступник отвечал ему: «знаю и я, что мне нужно будет терпеть от нечестивцев бесчисленные и лютые мучения, но я несомненно уповаю, что помощь Божия, всегда укреплявшая и укрепляющая мучеников, поможет и мне вынести все страдания за имя Христово».

Духовник, видя твёрдость его мысли, благословил его намерение. С этого времени мученик начал чаще бывать у друга своего духовника, но делал это с великой осторожностью до 15 дней, пока не исцелилась несколько рана беззаконного обрезания.

Когда же получил он облегчение от болезни, то однажды, придя к духовнику, говорит ему: «этот день есть последний нашего свидания с тобой, ибо я решился сегодня же предстать пред нечестивцев и пришёл проститься с тобой».

Тогда оба они пропели молебен Госпоже Богородице и, поцеловав друг друга в последний раз, вышли из дома духовника, который, издали следуя за ним, проводил его до самого судилища. Мученик, придя к судье, сбросил с головы своей сарик (зелёную повязку) и с великим дерзновением начал обличать их религию и поносить основателя её. Нечестивцы сначала думали переженить мысль его побоями и заключением в темницу, но не видя с этой стороны успеха, обратились к обещаниям ему всевозможных благ, высоких должностей и чинов.

«Если бы вы дали мне даже весь мир, и тогда не могли бы переменить моего расположения», – отвечал им на их льстивые обещания мученик.

Турки, видя твёрдость его мысли и следуя с точностью вновь полученному тогда фирману, который извещал их, что Оттоманская империя находится в опасности и повелевал решать скорее все великие и малые дела, чтобы приняться за отвращение опасности, – пришли в великое смущение и, не находя времени заниматься муками, положили немедленно отсечь ему голову. Когда мученик приведён был на место казни, его спокойствие, смелость, мужество при вели в изумление находившихся там турок, так что никто из них не смел обезглавить его; варвары, как бы устыдившись сами себя, стали побуждать друг друга, но тут никто из них не решился обезглавить мученика. Наконец нашёлся один отступник от Христа, известный всем своей свирепостью и превосходивший других в злобе; его привели на место казни, и он, бывший христианин, исполнил то, чего не могли сделать турки и таким образом препроводил душу страдальца к Судии праведнейшему для получения от Него венца мученического. Это было в Смирне в 1810 году, 25 июня, в субботу²⁸⁴.