Архимандрит Агапит, настоятель Нило-Столобенской пустыни⁵

Память 4–го февраля

Архимандрит Агапит

Отец архимандрит Агапит родился в селе Мостье, Рязанской губернии, Сапожковского уезда, 10 марта 1805 г., и во св. крещении наречен Алексием. Отец его, священник и благочинный села Мостьи, был отлично добрый, умный и бескорыстный пастырь. Двери дома его всегда были отверсты для странника и пришельца, а для бедных и нищих всегда готова была в его доме трапеза, и никто из нуждающихся не отходил от него без утешения и помощи. Имя о. Карпа в окружности все знали, как имя особенно благочестивого пастыря.

Этот служитель церкви, избравший путь креста, окружен был со всех сторон бедствиями и скорбями. Сначала выкрали у него весь скот, потом пожар истребил все строение, хлеб и имущество, наконец и сам он впал в столь лютый недуг, что лежал скорченный и недвижимый около 3 лет, и в страдальческие уста его посторонние руки вливали пищу, которую он едва мог глотать. Доблестный страдалец переносил свою болезнь с удивительным терпением и мужеством, без смущения и ропота. В продолжение тех бедственных лет, убитая горем жена его, не отходившая от страдальца день и ночь, должна была пропитывать больного мужа и двух малолетних детей в чужом доме. Алексею шел только шестой год, когда он лишился родителя, а сестра его была еще моложе. В наследство после отца остался им пример благочестия, мужественного перенесения скорбей – они подверглись крайней нищете и не имели ни крова, ни одежды, ни насущного хлеба.

Малютка Алексей возрастал среди горя и нужды, нередко терпел и голод, и холод. Не имея порядочной обуви и теплой одежды, он не раз в зимнее время приходил домой с окоченевшими от стужи руками и ногами, которые мать ему оттирала снегом. Несколько подросши, и желая быть полезным своему семейству, начал он стараться трудами и услугами своим соседям облегчать нужды матери. Несмотря на такую почти невероятную нищету, попечительная и умная мать, занимавшаяся печением просфор и получавшая за свой труд небольшое жалованье, сберегала кое-какие крохи и платила за ученье сына, которого обучал русской грамоте живший в их селе отставной солдат. Мальчик, при Божьей помощи, успевал хорошо. Видя его способность к учению, попечительная мать отправила его в Сапожковское духовное училище.

Приходя на вакации к матери, и не желая быть праздным и бесполезным для родных, Алексей исполнял все грубые сельские работы: и пахал, и боронил, жал и молотил, и вообще трудился, как самый простой и усердный работник.

Чрез несколько времени семинарское начальство приняло его на казенное содержание, и он мог уже свободнее и беспрепятственнее продолжать учение и был в числе лучших учеников. Но как Алексей имел от природы пылкий, веселый и живой нрав, то несмотря на свою любознательность и чистоту сердца, часто предавался резвости, и был в семинарии если не вредным, то заметным шалуном. Он не любил, например, оставлять без возмездия сделанную ему обиду и находчиво забавлял товарищей своими шалостями. Посмеяться над кем, позабавиться на чей счет не было остроумнее Алексея Воинова. Когда он занимался делом, из его товарищей никто не смел уже развлекаться чем-нибудь другим, тем более шалить; а когда, по окончании занятий, сам начинал резвиться – никому невозможно было заниматься делом.

Мать Алексея усердно желала, чтобы кто-либо из ее детей поступил в монашество, и пламенно молилась о том Богу. Дочь была еще молода, а Алексей не думал о монашестве. Когда мать уговаривала его идти в монахи, он либо отшучивался, либо начинал говорить, что монашества вовсе не любит, что у него есть на примете невеста, которую возьмет за себя, и по окончании курса и заживет припеваючи. Подобные выходки и ответы весьма опечаливали бедную мать; она от просьб переходила к упрекам, слезам, и еще с большим усердием начинала молиться Богу, чтобы Он обратил сердце сына ее на путь, на котором она желала его видеть. Алексей оставался непреклонным, и давал уклончивые ответы матери, продолжая резвиться и шалить в семинарии. «Однажды» – так говорил впоследствии о. Агапит, доверив слова свои христианской дружбе – «мне было тогда около 16 лет, некоторые из лучших и благоразумнейших учеников, соединившись в группу, разговаривали между собою о своем будущем назначении. Вот долетают до меня слова: «а я так пойду в монахи – и хорошо, и спасительно». Едва эти слова коснулись моего слуха, или лучше – сердца, как я вздрогнул всем телом, обнял меня холод, за холодом следовал жар – сердце мое сжалось, и слезы хлынули рекой. Не знаю уже, что потом сталось со мною: упал ли я, сел ли – не помню, я ничего более не видел и не слышал, и был вне себя. Все грехи, шалости, сделанные мною с детства, в первый раз живо поразили меня. В таком состоянии душа моя находилась ровно 3 месяца, в продолжение которых я все плакал и молился. Нельзя, чтобы столь долгое время жизнь моя текла без сна и пищи, но поистине скажу, что не помню, ел ли я что-нибудь и спал ли я тогда»?

Товарищи, любившие Алексея, сперва старались вывести его из этого непонятного для них положения, но видя свою безуспешность, сочли его помешанным и оставили в покое. Он, чтобы удобнее предаваться молитве и богомыслию, уходил тихонько из дому и скрывался в густой, высокой крапиве, которая изобильно росла на дворе семинарском. Здесь, повергаясь в слезах пред Создателем Богом, просил он Его благость забыть содеянные им грехи юности и научить его путям спасения.

Чрез три месяца Алексей мог продолжать свое учение и в свободное от учения время, после усердной молитвы, заниматься чтением старческих книг, способных приготовить его к монашеству. Особенно любил он книгу Иоанна Лествичника, в которой, читая и перечитывая описание жизни подвижников Раифы Синайской, пленялся этою жизнью и пламенно желал посвятить себя такому же строгому покаянию. Чувствуя непреодолимое влечение к покаянному иночеству, он наконец решился объявить свое желание ректору семинарии, о. архимандриту Илиодору (впоследствии – архиепископу Курскому), и просил его содействия и помощи. Ректор, поняв его просьбу, как следствие неохоты и лености к учению, неблагосклонно выслушал его и, сделав ему строгий выговор, велел прилежнее учиться и до времени не думать о монашестве. Отказ ректора так опечалил сердце юного подвижника, что он заболел и отведен был в больницу, где пролежал в сильном расслаблении нервов и всего телесного состава довольно долго, не переставая и в постели молиться и днем, и ночью. Смотритель больницы долго наблюдал за больным и, видя необыкновенные его поступки, величайшее смиренье, горячую молитву и слезы, донес наконец о. ректору, что этот ученик или помешался в уме, или с ним совершается что-то особенное – «он беспрестанно молится и плачет», прибавил смотритель. Слова эти заставили ректора обратить внимание на больного, и он нарочно для него пришел в больницу. Подошедши к кровати его, ректор ласково сказал ему: «выздоравливай скорее и приходи ко мне, мы поговорим с тобою о монастыре». Ласковость начальника и слова его обрадовали и оживили слабого Алексея; и он в тот же день поспешил на столь отрадный призыв: к удивлению смотрителя и всех знавших телесную слабость больного, он встал и без всякой сторонней помощи пошел вслед за ректором. Долго добрый и попечительный ректор, желая испытать сердце Алексея, уговаривал его продолжать науки, представляя ему, что при его способностях он может далеко пойти и впоследствии занимать с пользою высокое духовное место. Но на все советы свои получал один ответ: «отпустите меня в монастырь, ради Самого Бога!» – «В какой же монастырь желаешь ты поступить?» – «В Раифу Синайскую, в темницу к подвижникам: там буду я плакать и молиться». – «Раифы Синайской больше нет, сказал о. ректор, пойди в мой монастырь». Юный подвижник, не умея скрывать своих мыслей и думая в простоте своего любвеобильного сердца, что монах лишь тот, кто, подобно подвижнику темницы Синайской, день и ночь проводит жизнь в слезах и покаянных воздыханиях, с удивлением посмотрел на ректора и спросил: «а разве вы монах?» Ректор смутился, счел слова невинного простосердечия за глас Божий, за внушение свыше, и после долгого молчания сказал, как бы рассуждая сам с собою: «да, подлинно, я не монах, но в моем монастыре есть монахи: поди к старцу Вениамину». Алексей был тогда в среднем отделении семинарии.

Наконец в 1822 году, по воле Божией и благословению о. ректора, Алексей вступил в Свято-Троицкий монастырь, лежащий в конце города Рязани, где по уставу обители, прошёл все степени иноческого послушания, и непрестанная сердечная молитва, сопровождаемая глубоким смирением и растворенная изобильными слезами, более и более просветляла и очищала его сердце от склонностей греховных, наполняя душу его сладостью благодати Божественной. О подвигах его рассказывал восприемный по монашеству отец Алексея, иеромонах Вениамин. «Часто видал я его», говорил благочестивый старец, «проводящего дни и ночи без сна и пищи, в слезах, в молитве, в коленопреклонениях. Первый удар колокола он встречал уже всегда близ храма Божия; в храме стоял в смиренном и поучительном для братии страхе Господнем, молился с усердием и многими слезами, как молится ищущий помилования грешник, услаждая между тем сердца наши благоговейным чтением и доброгласным пением (у него был прекрасный голос). Несмотря на юность его и новоначалие, – продолжает старец – «мы все уважали и любили его, – уважали и любили его за старческое его благочестие, за глубокое смирение, за младенческое незлобие и простоту сердца, за послушание к старшим, за снисхождение и ласковость к равным и низшим, за приветливую речь, за готовность быть всем слугою». Ревность его к служению Господу часто выходила, казалось, из пределов возможности. Если он чувствовал, что начинает ослабевать в молитве, или что смущает его помысл, возбуждаемый в душе его врагом спасения, то углублялся в снег и, зарыв в нем себя, стоял с непокрытою головою до тех пор, пока Господь, по сердечной молитве подвижника, не избавлял его от томившего душу помысла и телесного расслабления. В эту борьбу с диаволом и немощною плотью он вступал, вооруженный крепкою надеждою на Господа, и побеждал терпением и верою, смиренно исповедуя отцу своему духовному, что своею победой обязан единому Господу и святым отеческим его молитвам.

По прошествии года, Алексей пострижен был в ангельский образ с именем Агапита. Тогда же сделан был уставщиком церковного пения и довел его до возможного совершенства. Укрепляемый благодатью, юный монах возрастал и преуспевал в жизни духовной, усугублял молитву, пост, бдения и всякого рода душевные и телесные подвиги, мужественно ополчаясь на брань против мира, плоти и диавола. О. архимандрит Илиодор, видя его уготованным на всякое дело благое, представил его к сану иеродиакона, в который вскоре и был он посвящен епархиальным епископом. Каждодневное служение и приобщение Тела и Крови Христа Спасителя еще более укрепляло его в подвигах спасения.

Истинно чудесное приключение случилось с ним в бытность его иеродиаконом, которое он рассказывал так: «Я имел особенную любовь и веру к угоднику Божию Сергию, Радонежскому чудотворцу, и часто со слезами молился ему и призывал его на помощь, чем, конечно, подвигнул на благоволение к себе этого великого и скорого помощника христианам. Однажды, захватив где-то простуду, получил я сильную горячку, от которой лежал в беспамятстве несколько дней. В самый разгар моей болезни приехал к нам настоятель наш о. Илиодор и, узнав, что я болен, немедленно пришел в мою келью и нашел меня в сильнейшем жару и в положении опасном. Любивший меня о. архимандрит опечалился и, возвратившись к себе, думал послать за доктором. Но как удивился он, когда чрез час я вошел к нему бодрый и здоровый и начал убедительно просить отпустить меня в Троицкую Сергиеву Лавру, для поклонения преподобному чудотворцу и возблагодарения его за чудное мое исцеление, которое теперь совершилось: мне казалось, будто я иду по глубокой и быстрой реке, которая становилась все глубже и глубже под моими ногами, и наконец, вода начала заливать мне лицо. Видя такую опасность, я начал усердно молиться Богу и покаянием приготовлять себя к смерти, как вдруг вижу идущего по волнам старца, благообразного и светлого лицом, в одежде инока. «Не бойся чадо», сказал мне дивный старец, «не бойся»! и, протянув руку, меня, уже утопавшего, извлек на берег. – Кто ты, отче? спросил я с трепетом. «Я Сергий Радонежский; молюсь о тебе, помогаю тебе и люблю тебя,» – отвечал святой, и стал невидим. С радостно-трепещущим сердцем и теплотой души очнулся я и, почувствовав себя здоровым, пламенно возжелал облобызать мощи милосердого моего избавителя». По этому прошению Агапит уволен был епархиальным начальством для поклонения преподобному Сергию, Радонежскому чудотворцу и другим святым, просиявшим чудотворным целением всякого рода болезней страждущего человечества. Главною же целью его странствия было – поклонившись многоцелебным мощам преподобного Сергия, пройти потом в Саровскую пустынь к преподобному Серафиму.

Пришедши в Саровскую пустынь, Агапит немедленно отправился в келью преподобного Серафима и был принят им отечески. Прозорливый старец, сиявший как светильник духовной мудрости, тотчас же прозрел очами веры, что юный пришлец есть избранник Божий, и тут же, приветствуя его со слезами радости, предрек ему будущее его назначение и начальническое достоинство. Великий старец Серафим на несколько времени оставил его у себя, чтобы еще подробнее преподать ему правила строжайшей жизни иноческой. Возвратившись из странствия, Агапит недолго пробыл в Троицкой обители в сане иеродиакона. В 1828 г., к сердечному сожалению всего братства, он по воле Рязанского архиепископа Григория причислен к архиерейскому дому, где скоро возведен в сан иеромонаха и взят владыкою в С.-Петербург.

В 1831 году, во время холеры кроткий подражатель Христа Спасителя и мужественный служитель веры не испугался смерти и ужасной ее предвестницы: испросил он дозволение у своего архипастыря посвятить жизнь свою на службу страждущим и, во все продолжение эпидемии, неутомимо подавал жителям столицы духовную и телесную помощь. Каждый день, очистив совесть свою смиренным исповеданием грехов пред отцом духовным и приготовившись таким образом к возможной смерти, юный пастырь выходил из архиерейского дома на улицы Петербурга с дароносным крестом на груди, и с необходимым лекарством для скорого подаяния помощи несчастным. Ходя по улицам и посещая без разбора дома богатых и бедных, знатных и незнатных, он везде встречал страждущих, которые малодушно оставлены были ближними без помощи и умирали в корчах и судорогах. Умирающие простирали к нему свои дрожащие руки, силились выразить ему свою благодарность и передать предсмертное желание. Весь погруженный в Боге, обливаясь слезами сострадания, кроткий и любвеобильный пастырь приветствовал умирающего словами мира и любви, и всячески старался в угасающую жизнь его вдохнуть дух веры и упования. И как радовалась, как ангельски радовалась смиренная его душа, когда удавалось ему наконец извлечь слезу раскаяния из очей умирающего грешника или вырвать вздох сожаления о худо проведённой жизни! Повергшись тогда на колени, весь в слезах и внутренне молясь Богу Спасителю, возле ложа умирающего страдальца, достойный пастырь принимал последний вздох его и, совершив над ним литию за упокой души, шел далее на богоугодное свое дело. Часто удавалось ему, по совершении над больным таинства евхаристии, возвращать его к жизни посредством трения и согревания леденевших уже членов, спиртами или лекарствами, даваемыми внутрь, коими, с одобрения доктора, он всегда запасался. Часто также, не имея довольно физических сил, чтобы помочь больному, он отыскивал родных его, думавших укрыться от заразы и воли Божией в дальние комнаты домов. Голосом веры изгнав из них греховный страх, вдыхал в них страх Божий, и таким образом доставлял больному необходимую для него помощь.

С переходом архиепископа Григория в Тверь, перешёл туда и смиренный, кроткий Агапит. Скоро получил он должность эконома архиерейского дома и сделан был настоятелем монастыря, называемого Малица и находящегося в 7 верстах от г. Твери. В обители он выстроил каменную часовню на большой дороге, приносящую порядочный доход обители, и большой братский корпус.

Послужив с честью пред лицом своего архипастыря и оправдывая делами его доверие, он был перемещён в сане строителя в Троицкий Селижаров монастырь, и там, по прошествии года, произведен во игумена. В этой уединенной обители, бывшей совершенно по духу и сердцу смиренного ее настоятеля, согревалась и укреплялась высокая душа его для любви к Богу и служения людям.

О. Агапит переместился в Троицкий Селижаровский монастырь в то скорбное время для жителей Селижарова, когда к ним прислана была военная экзекуция для взыскания с них казенных податей. Соболезнуя их скорби, и не имея у себя наличных денег, он продал свои часы, книги, рясы и прочие вещи, чтобы внести долг за бедных крестьян, которые с слезами благодарности благословляли его пришествие к ним и полюбили его всем сердцем своим.

Впоследствии он сделался духовным отцом, наставником, другом и примирителем большей части жителей Селижарова и многих окрестных помещиков, так что без его благословения не совершались ни брак, ни раздел, ни другое какое-либо важное предприятие. Не имея больших средств, он только с помощью одного Бога, собрал более 20 человек братства и составил стройный хор из преданных ему обывателей, которых сам и обучил. Каждый воскресный и праздничный день говорил он поучения к народу, заставляя своим простым, но вдохновенным словом, многих плакать и исправлять погрешности, а нередко и переменять образ жизни к цели спасительной. Одежда его была из простого крашеного холста или грубой шерстяной ткани; пища скудная и простая, постель – голые доски, а для высших подвигов он облек себя в этой обители в тяжёлые железные вериги, которых уже не снимал до последнего дня блаженной своей кончины.

О. игумен Агапит в Троицкой Селижаровой обители был настоятелем около 7 лет и достроил там большую прекрасную колокольню, начатую его предместником, да на свой счет соорудил гостиницу. После семилетнего управления его обителью, Святейший Синод возвел его в сан архимандрита и сделал настоятелем Ниловой пустыни. Перемещение его из Селижарова монастыря в Нилову пустынь сопровождалось необыкновенными выражениями народной любви к нему. Когда он совершал последнюю литургию в Троицком соборе, как настоятель обители, все жители Селижарова от старца до ребенка собрались в храм проститься с своим отцом. Окончив богослужение и сказав прощальное слово к народу, смиренный пастырь поклонился в землю, прося простить его и отпустить на новое служение с миром. Народ громко плакал, и все пали ему в ноги, а преданные ему певчие со слезами и рыданием не могли докончить начатого ими стиха: «ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко, по глаголу Твоему с миром». При выходе из храма народ окружил его, теснился, плакал и долго не пускал его в келью. Каждый усердный к нему житель хотел принять его благословение и услышать слово привета. Плакал о них и отец Агапит.

Жизнь о. Агапита в Ниловой пустыни была одним девятилетним, тяжелым и непрестанным мученичеством, которое он выносил с христианским терпением и самоотвержением. Отрешившись душой от всего земного, поставив целью всей своей жизни собственное спасение и спасение ближних, вверенных ему Самим Богом или вверивших себя, он смотрел на людей, как на детей Божиих, на семейство Божие, и для приведения их к Богу всегда принимал их у себя без различия звания и пола. Гнусная клевета немилосердно чернила его всячески. Ближе знавшие о. Агапита духовные дети его не могли не видеть нравственной его чистоты и совершенно были уверены, что он чист душою и телом, как младенец; но некоторые верили клевете и соблазнились ею.

Сосредоточив все свои болезни в сердце, о. Агапит терпеливо нес крест свой и, как мученик, молился за врагов своих и благословлял своих мучителей. После двухлетнего тяжкого суда, он из этой грязной бездны вышел пред судом Святейшего Синода чистым и непорочным. В то скорбное время никто не слышал его жалоб, никто не видел его недовольным, печальным или гневным. Казалось, глубокий мир обитал в добром его сердце, ибо душа его светлела, лице его сияло радостной, приветливой улыбкой, и скорбь только сближала его теснее с Богом, источником радости. Когда разные неблагоприятные слухи, выдуманные и распускаемые врагами его, встревожили и опечалили богобоязненных братий, он сам с веселым видом утешал их и подкреплял надеждою на милость Божию. Один из них, встревоженный слухом об удалении о. Агапита из монастыря, пришел к нему в слезах, но о. Агапит, встретив его с веселым и радостным лицом, улыбнулся и спросил, не обидел ли кто его? Когда же тот объяснил причину своей скорби, сказал: «ты знаешь, что мы служим Господу. А кто служит Господу, тот никогда не погибает. Буди воля Господня всегда с нами... И если Господь, по молитвам Пречистой Матери и преподобного отца нашего Нила, оставит меня многогрешного послужить в сей святой обители, то слава неизреченному Его милосердию! А когда Господу угодно удалить меня куда-либо, и то буди имя Господне благословенно во веки»! Потом обратился он к образу Спасителя и, воздев руки, произнес: «слава Тебе, Господи, слава Тебе! Благодарю Тебя, Господи, что не оставляешь меня грешного, по милости Своей». А брату сказал: «видишь, брат, как Господь-то любит меня грешного? Другому не пошлет такого крестика, какой мне, грешному, послал». Вот образ его мыслей, которых держался сам он и которые передавал требующим утешения в скорби. После оправдания его на суде церковном, когда суд Божий постиг клеветавших на него врагов, он сам с кротостью и смирением приходил к ним, увещевал их, утешал и старался оказывать им всевозможную помощь, как духовную, так и материальную.

Вскоре, как бы в награду за свое терпение, о. Агапит получил наперсный золотой крест. Рассказывают, что один важный чиновник, приехавший в пустынь для дознания дела, как тогда думали, узнал из местных рассказов о строгой жизни о. Агапита и поспешил принять его благословение. Принимая же благословение, он с чувством обнял подвижника и, ощутив тяжёлые вериги на его теле, тогда же обещал ходатайствовать за него пред высшим начальством. Суд, по доносу на него клеветников до совершенного его оправдания, продолжался два года. Но чем более созревал и обновлялся внутренний его человек, тем заметнее тлел внешний. О. Агапит терял здоровье свое без возврата, и жизнь его с того времени видимо склонилась к западу.

В продолжение подвижнического своего служения в Ниловой пустыни, он отделал огромный корпус с архиерейским домом и братскими кельями, сделал новую каменную пристань и каменную же водолейню. Особенные его добродетели были: нестяжательность, пост, молитва, милосердие, смирение.

Все свои деньги о. Агапит употреблял обыкновенно на братство, на бедное и сирое все родство, и на людей всякого рода, как скоро они требовали его помощи. Он подавал всякому просящему, никому не отказывал, и часто доходил до того, что, раздав все свое жалование до последней копейки, просил у духовных своих детей рубля для подаяния нищим, которые всегда толпились вокруг него. Когда было много нищих, он брал в карман соответствующее числу их количество серебряных и медных монет разного достоинства, но подавал их не разбирая, какая кому вынется, и предоставлял Промыслу указать более нуждавшегося. Многие семейства избавлены им от нищеты, либо от разорения, нередко с пожертвованием значительных сумм. Случалось, что нуждавшемуся в приличной одежде он предоставлял выбрать себе одежду из собственного гардероба, какой бы тот ни захотел, не возбраняя, если бы он выбрал и лучшую. Один житель города О., весьма умный и благочестивый старец, сказывал, что не было у них истинно бедного семейства, которому бы не помогал и не благотворил отец Агапит, тайно посещая бедные жилища и тюрьмы, и оставляя за собою везде мир и слезы благодарности. Если духовные его дети или друзья дарили ему от усердия какую-либо значительную вещь, от которой ему было нельзя отказаться, не оскорбив их, то он скоро забывал о ней. Даже и книг, которые были для него дороги, и которых многие не возвращали ему, он никогда назад не требовал. Поистине, это было одно из чудных его свойств, о котором он часто сам говаривал близким к себе отцам: «нет у меня ничего заповедного, и вы, чада мои, или не давайте мне ничего, или не оскорбляйтесь, если ваш подарок скоро перейдет в другие руки».

Глазам сторонних не всегда удобно, даже возможно было заметить его воздержание и пост. В кругу людей чужих и посещавших его богомольцев, он обыкновенно делал вид, что кушает все монаху дозволенное. Но лишь брал на тарелку и почти не тронутое отдавал назад. Дома же наедине он только раз в сутки принимал пищу и питие, и то в такой мере, в какой требовала нужда подержать телесные силы, чтобы не ослабеть в служении Богу и человекам. Чай пил он только тогда, когда у него кто-нибудь был, а один не пил. Да и принимая богомольцев, он ослаблял пост единственно для того, чтобы не вострубить пред собою и не показать себя постящимся пред человеки; а поста незаметного для людей и спасительного воздержания не ослаблял никогда, а потому всегда алкал и жаждал (и был чрезвычайно сух телом). Вообще жизнь его была одно сокровенное, молчаливое внутреннее делание о Господе. Первую и последнюю седмицу Великого поста он почти не принимал пищи, и в положенные Церковью дни сам литургисал, продолжая литургию от четырех до пяти часов и говоря поучения.

Молитва есть дыхание святой души, и потому она почти необъяснима. Он всегда являлся первый к церковным службам и нередко, упреждая чередного, сам читал за него полунощницу или часы пред аналоем. Благочиние, великолепие и продолжительность его служб утешали души богомольцев. Древнее трогательное столповое пение, которое он воссоздал тогда, располагало к молитве и извлекало слезы. Вся личность его выражала кроткое, святое, благодатное чувство· – по лицу его часто струились слезы, и он как бы отрешаясь от всего земного, погружался в невидимое, но дивное созерцание. И нельзя было смотреть на него без глубокого чувства умиления. Особенно же умилительно было служение его в Страстную седмицу и преимущественно, когда он среди церкви читал святое Евангелие – в эти минуты по лицу его струились обильные слезы, и от плача прерывался его голос.

Что касается до молитвы его келейной, то нередко, простояв на молитве целую ночь, он, при первом ударе им заутрени, весело и бодро шел в храм, облачался для церковных выходов, читал и пел, и никому в голову не приходило, что он во все ночное время не смыкал глаз. Всенощная продолжалось до 5 часов. От ночных стояний на коленях его были затверделости; страдальческие ноги его, черные и постоянно отёкшие, покрыты были ранами. Но, несмотря на видимую их боль, он стоял иногда в служении Богу и человекам по восьми и более часов сряду, не садясь, не опираясь и не прислоняясь к стенке своего места. Этот последний подвиг он усвоил себе, подражая препод. Сергию Радонежскому, и исполнял его до конца своей жизни. Страдал он также от вериг, но не говорил о том никогда; только прислуживавшие ему видали кровь на белье его. Вообще он слабел телом и часто молча страдал, не прекращая своего служения Богу и человекам. Видя молитвенные его подвиги, добрые и благочестивые люди благоговели к нему, а злые называли его лицемером. Бесноватые не могли терпеть его, и страшно томились, и мучились в тот день, в который он имел намерение посетить места их жительства, наперед говоря, что он придёт.

При выслушивании исповеди кающихся он плакал, и от страха Божия изнемогал телом. Детей духовных было у него много, потому что он с пастырскою кротостью и любовью принимал всякого желавшего принести чрез него покаяние Богу.

Ревностно занимаясь душами чад своих, он назначал им по силе каждого молитвенные и другие правила для жизни христианской, строго требуя исполнения их. Но никогда и ничего не заповедовал им этот любвеобильный отец, не изведав прежде на себе самом трудности и возможности исполнить заповеданное. Вообще он учил более примером, и горько ему было, если дети его не исправлялись или впадали в какой грех.

Велика была любовь его ко всем людям, сердобольным другом которых был он во все течение смиренной своей жизни; не разделяя врагов от друзей, он не тесно вмещал всех их в сердце своем и благотворил, кому чем мог. Ему присуща была благодать Утешителя Духа, и он осенял ею каждого приходящего, и надолго укреплял дух его в подвигах спасения, в терпеливом несении креста, часто весьма тяжкого. В дни служения он бывал весел более обыкновенного, и самое лицо его выражало благоговейную радость, которая как бы отражалась и на всех приходящих к нему; не щадя своего достояния для ближних, он не щадил для них и ничего другого – ни здоровья, ни самой жизни. Всегда и без малейшего опасения оскорбить его, всякий мог прервать слабый и краткий его сон, отвлечь от трапезы, лишить покоя, заставить идти или ехать при нездоровье, недосуге или в дурную погоду стоять на больных и без того опухших от стояния ногах, взять у него нужную ему вещь или лишить его чего-нибудь необходимого и, что наконец всего больнее, извлечь у него улыбку, завязать с ним разговор, когда душа его была полна тоски и сердце обливалось кровью! Так страдал он для посторонних; более же близкие к нему и ближе его знавшие, в эти часы самоотречений, болели за него душой и роптали на людей, не понимающих его страданий, как бы забывая, что они первые были самым тяжким, самым острым железом, поражающим кроткое его сердце.

Замечательна была в о. Агапите еще одна добродетель: он никогда никого не осуждал, даже поносителей и врагов своих, и не любил слушать, когда другие при нем судили кого-либо. Если необходимость и заставляла его слушать, как раздиралось имя ближнего, или пересуживались слова, дела и самые мысли человека, как бы то ни было, то облако скорби покрывало кроткое лицо его, и он сердечно сокрушался этим, не оставляя в душе своей ни малейшего дурного впечатления относительно осуждаемых, так что, казалось, начинал любить сильнее, как людей, потерпевших за свой ум злословие. Перенося сам бездну лжи, клевет и поношений, он всегда болел сердцем о поносимых, и, хотя знал уже сам, что оказанное ему зло было действительно справедливо, это нисколько, однако ж не мешало ему любить грешника и сострадать ему, как больному.

Однажды решились заметить ему, что он напрасно не высылает из обители людей, живущих слабо. «Я не люблю говорить об этом», отвечал о. архимандрит, «но как подобные речи доходит до моего слуха уже не раз, то спрошу вас в свою очередь: чем вы убедите меня, что высланный из обители брат будет лучше, когда я не захочу терпеть его немощей и врачевать его грехов»? Слыша подобные ответы, некоторые из ревнующих о строгости старцев говаривали: «у него только и есть один порок – то необычайная доброта сердца».

Кроткий и смиренный, как ангел, доверчивый, общительный и простой душою и сердцем, как дитя незлобивое, он всех любил, всем прощал, всем был слугою, но и при этой простоте оставался мужем, имея твердый, основательный и непоколебимый характер. Уже ничто в свете не могло изменить его решений, если однажды, по воле Божией, принимал он на себя, для собственного спасения или для пользы человека, какое-нибудь иго, хотя бы оно оказалось тяжким и неудобоносимым.

Агапит со слезами говорил и писал друзьям своим, что «он грешнее всех человеков, что Господь только премудро скрыл от них грехи его, дабы они не соблазнялись ими и, потеряв к нему доверие, не пошли блуждать по непроходимым дебрям самости, да не сделались добычею врага». Он молился, «чтобы умереть ему под гнетом страданий, и, считая себя «недостойным христианского погребения», хотел, чтобы псы или звери растерзали мертвое тело во очищение его души», и, когда говорил все это, у него струились слезы, а когда писал, листок был влажен и носил следы смиренного его плача.

Не было столь бедного и низкого по состоянию, не было столь презренного, по суду мира, которого бы о. Агапит не принял с отеческою приветливостью и любовью. В его гостиной, за его трапезой, в его экипаже часто видели нищих или странников в лаптях и грязном одеянии, которых он принимал с любовью и делался духовным их отцом, как скоро они сами того желали. Если случалось кому из бедных и незнатных оставаться у него между почетнейшими его гостями, то бедняку, смущавшемуся от непривычного положения, оказывал он особенное внимание, чтобы успокоить и ободрить его. Так поступал он сам, так учил поступать и духовных своих детей, мнящихся быть и почитаемых от людей великими и благородными.

Более чем за полгода до своей кончины о. Агапит стал часто напоминать о ней близким к себе. Собираясь ехать в Тверь, о. Агапит письменно пригласил некоторых близких к себе лиц приехать к нему проститься, чего прежде никогда не делал. Изготовившись совсем в путь, он прощался с одним любезным ему братом так, как бы уже не надеялся больше видеть его, заходил в келии братий и просил многих молиться о нем и поминать его. Потом пошел к двум гостившим тогда у него родным своим сестрам и, прощаясь с ними, говорил: «молитесь, чтобы я не умер, если не умру теперь, то буду жить долго». Из экипажа он снова возвратился в свои комнаты, взять какую-то нужную вещь, и, по выходе оттуда, положив на себе крестное знамение, сказал: «вот, слава Богу, и еще сподобил меня Господь взглянуть на обитель и быть в моей келии».

Дорогой он несколько простудился, но перемогал себя и, до 2 февраля живя в архиерейском доме, несколько раз служил соборно с преосвященным архиепископом Гавриилом. Февраля 2 дня, в праздник Сретения Господня (в среду), преосвященный снова назначил его служить с собою в кафедральном соборе.

Отправляясь к служению, он заехал в дом соборного священника, своего родственника. Заметив смертную бледность на лице о. Агапита и холод рук, бывшая там духовная дочь его со слезами умоляла его отказаться от служения и лечь в постель. «Нет», отвечал о Агапит,·«я желаю и буду служить; ты сама знаешь, как благоговею я к служению архипастыря, а эта литургия, может быть, последняя в моей жизни». В этом святом настроении совершил он последнее богослужение, посвящая ему и последние силы. После литургии он возвратился к тому же священнику, и в ту же минуту слег в постель: у него открылся жестокий тиф. Как вся земная жизнь его была одно тихое, молчаливое перенесение страданий, так тихо и молчаливо кончил он и последние дни свои: не произнёс ни одного нетерпеливого слова, не показал даже знака нетерпения и не требовал ничего у служивших, но лежал, молчал и молился. Он не сделал и не хотел делать никого распоряжения насчет оставшегося после него имущества, хотя оставлял сирот – родную свою сестру с детьми, о коих всю жизнь сильно заботился более, чем отец. Поручая всех их попечению Промысла, сам он весь устремился к небу и Богу.

Наконец потребовали доктора, чтобы он снял вериги. «Завтра снимете», сказал им страдалец, не хотевший и при кончине снять бремя, возложенное им ради Господа и спасения души своей. – «Завтра будет поздно», говорили ему родные и друзья: «позволь нам снять теперь». – «Ну, как хотите», – согласился он наконец на мольбу их. Но вериги были заперты. На вопрос, как отпираются они, больной отозвался незнанием, желая тем остановить бесполезную операцию, и не допуская их к делу для него тяжкому и болезненному. Но это не остановило усердия желавших помочь ему; призвали слесаря, и слесарь распилил железо. Вериги были сняты, или лучше сорваны с кровью и с кусками тела, в которое как бы вросли они. Ужас и жалость овладели предстоящими, не исключая и врачей, привычных к кровавым операциям, даже на лице кроткого послушника святой любви изобразилась горесть, и он тяжело вздохнул, прося, чтобы вериги положены были с ним в гроб (что и исполнено). Так прошел четверок.

В пятницу, 4-го февраля, он исповедался и приобщен св. Таин, принесенными из храма после литургии Дарами, причём, как и во все течение смиренной своей жизни, обнаружил пребывающий в нем страх Божий. В пять часов пополудни совершено над ним таинство Елеосвящения. По какой-то особенной воле Провидения, к этому случаю неожиданно прибыли многие духовные его дети, преданные ему душой жители Селижарова и многие, уважавшие его добродетели. Все они присутствовали при совершении таинства и, за свою любовь к духовному своему отцу, приняли предсмертное его благословение. После соборования и испрошения прощения у священнослужителей, больной обратился к предстоящим и, осенив всех знамением креста, сказал: «Бог да благословит вас всех», потом опустился на постель и начал тихо кончаться.

Торжественно и благолепно было погребение в Бозе почившего о. Агапита. Слух о смерти великого подвижника вскоре распространился повсюду, и множество народа стекалось поклониться почившему, помолиться у гроба его и прикоснуться к его веригам. Обширный кафедральный собор, в котором происходило отпевание его тела преосвященным Гавриилом, со множеством духовенства, от бесчисленного множества народа оказался тесным. В день, назначенный для выноса его тела из Твери в Нилову пустынь, казалось, сама природа облеклась в торжественный вид: с утра погода была мрачная, туманная, с сильною вьюгой, но, когда ударили в колокол к панихиде, солнце ярко просияло и в продолжение всего остального дня на дворе было тихо и ясно. Кафедральный протоиерей со множеством духовенства шли ходом до городской заставы, а эконом архиерейского дома провожал гроб до Малицкого монастыря (в 7 верстах от Твери), где в соборной церкви над гробом усопшего в продолжение ночи читали Евангелие; колокольный звон во всех церквах продолжался до конца шествия.

По всей дороге от Твери до могилы встречали и провожали тело усопшего местное духовенство и народ. В г. Торжке (60 в. от Твери) игуменья, духовная дочь почившего, вышла с сестрами встретить и принять его останки в свою обитель, где стояли они в монастырском соборе более суток, и продолжалось над ними чтение Евангелия. После заупокойной литургии и панихиды, процессия двинулась далее и была провожаема более, нежели 20-ю священнослужителями, игумений с сестрами и едва ли не всеми гражданами, за город до кладбищенской церкви.

За 20 в. от Могилёвского монастыря процессия была встречена о. строителем с братией и провожаема до обители, где в соборе гроб был поставлен на ночь, и продолжалось чтение Евангелия. За 30 в. до Осташкова ждал его уже о. благочинный осиротевшей пустыни с монахами, и здесь он был покрыт другим покровом, присланным из обители.

По дороге от Осташкова начали встречать процессию плачущие по о. Агапите духовные его дети. После литургии и панихиды, при стечении множества народа, был несен гражданами до Селигера; по всему озеру встречали его толпы усердных крестьян. На пристани Ниловой пустыни встретили тело усопшего все братии, с хоругвями и крестами, и приехавший для отдания ему последнего долга игумен Селижарова монастыря Виталий, родственник и друг его, и множество любивших и уважавших его окружных помещиков. В 12-й день по кончине о. Агапита тело его погребено было в склепе соборным храмом пустыни, в котором почивают мощи преподобного Нила.