- Как мы золото рыли
- Кто сделал?
- Работа пополам
- На работу!
- Первая борозда
- Убежал косой
- Кормилец
- Брат и сестра
- Тоже — работа
- Бобылка
Как мы золото рыли
Пахали мы с батей да боронили свою полосу; к вечеру, бывало, вернемся домой, сядем ужинать, бабушка и спрашивает:
— Соколик ты мой, Гаранюшка!.. Радетель!.. Умаялся, чай?
А я ей отвечаю:
— Умаялся, бабушка, страх!
Вот раз бабушка и говорит:
— Не пропадет работа-то… Пошли, Господи, радости. Работай, Гаранюшка, золото выроешь.
Я и есть перестал, ложку бросил и спрашиваю:
— А где же это, бабушка, золото можно нам повырыть? А?
Бабушка мне и говорит ласково:
— На полоске на нашей… Мало ли его, золота этого, запрятано в земле!.. Все нам достанется, погоди только малость. Никуда оно не уйдет, не попустит того Господь.
С той поры не выходят у меня из головы слова бабушки.
Работаем мы с батей, а я все под ноги смотрю, — где, мол, золото лежит, не видать ли его?
Однако, кончили пахать, а золото не вырыли.
Спрашиваю я бабушку:
— Бабушка, нету золота у нас! Не вырыли.
А бабушка успокаивает:
— Не тужи, Гаранюшка… Само оно, золото, наружу выйдет… Погоди малость.
Засеяли мы хлеб, а золота все нет, как нет. Зима прошла, весна настала, снег сошел, — не было золота нигде — и шабаш. А я все к бабушке пристаю:
— Бабушка, а бабушка, где ж оно, золото?..
А бабушка все, знай, свое твердит:
— Потерпи, мол, чуточку: оно теперь силы набирается… Пошлет милость Господь, само выскочит из-под земли; тогда только знай собирать, не оплошай.
Озими у нас густые, ровные были. Пошли дожди, стала рожь не по дням, а по часам расти, стало солнышко ярче припекать; выкинула рожь колос, потом зацвела, начала наливаться, а там как налилась, стала в колосе и стебле желтеть. Издали-то глянешь, — чистое золото.
Вот вышла раз бабушка за околицу, кликнула меня, рукой указывает на поле и говорит:
— Эвона, касатик, золота-то что. Собирать только не ленись, оно праведное — золото это. Наградил Господь за святой труд…
И закрестилась бабушка на сельскую церковь нашу, а сама от радости и заплакала.
Бабушка семьдесят годов прожила, а другого-то золота отродясь и не видывала. Да и не тужила она о том.
Кто сделал?
Говорит как-то раз мужик сыну, десятилетнему Гаврюшке:
— Слышь ты, Гаврюшка, давеча дров нарубил да пособирал валежнику. Нынче в город мне идти надо, недосуг домой дрова свезти. Ужо запряги лошадь да съезди в лес.
А Гаврюшка головой замотал и говорит:
— Я, тятька, ужо с ребятами гору ладить пойду. Ишь снегу-то навалило сколько. Коли ж мне с дровами возиться?
Ничего мужик не сказал на то, не посмотрел даже на Гаврюшку и сказал Гаврюшкиному деду:
— Батюшка, удосужься, съезди хоть ты в лес. Ишь Гаврюшка-то, вовсе от рук отбился. Ну, да пущай его балуется…
А дедушка и говорит:
— Ладно, что ж ужо съезжу…
А дедушка вовсе старый да слабый был. Лет ему девяносто было. Куда такому старику в лес ехать? Тоже не близко, да и снег глубок.
Пообедали, легли отдохнуть большие, а Гаврюшка с ребятишками на улицу побежал гору ладить.
Сам играет, а на душе у него больно нехорошо, совестно как-то. Все думает, как это дед в лес поедет. Замерзнет еще, пожалуй. И до слез ему старика-деда жаль стало. И ушел он от ребятишек, и играть не стал. «Надоело», — говорит.
Вот проснулся дед, оделся с трудом, пошел лошадь запрягать, — хвать-похвать, — ни лошади, ни саней, — нет ничего. А посреди двора ворох дров сложен. Что за притча такая? Кто привез?
Да за ворота вышел, глядит, а по дороге воз ползет к их двору, а рядом с возом кто-то маленький такой, худенький идет, — так коропуз какой-то. Дед пошел навстречу. Так и есть. Гаврюшка это!
А Гаврюшка поровнялся с ним, лошадь приостановил да и говорит:
— А я, дедушка, вдругорядь оборотил. Тятя страсть сколько нарубил дров, в раз и не поднимешь!
Дедка по плечу его потрепал и словом не обмолвился, и пошли они вместе к дому, и дед все на плечо внучка опирался; и у того, и другого на душе хорошо было.
Работа пополам
Жили-были два брата; пошел старший дрова рубить, хлеб зарабатывать; рубил, рубил, хоть руки отмахал, зато большой ворох дров выложил.
А младший у крылечка сидит да покряхтывает.
— Ты-то чего кряхтишь? — спрашивают. А как же, — гляди, как брат устал-то!
— А ты бы помог.
Почесался тот да опять закряхтел.
Сели обедать. Старший брат придвинул чашку к себе да ест.
Младший говорит:
— Дай мне-то:
А старший отвечает:
— А ты и теперь заместо меня губы утирай да покряхтывай.
Засопел младший. Однако, старший пожалел его, придвинул ему чашку с хлебовом и говорит:
— Ну, ешь что ли! Это я так сказал.
С той поры, как оба наравне работать стали, оба и кряхтели, оба и ели досыта.
На работу!
Мне лет восемь было. Я по целым дням по деревне бегал с ребятишками; рыбу мы ловили, грибы, ягоды собирали, купались, играли, — кто во что горазд. Меня и дома-то редко видали. Раз, — на заре дело было, — разоспался я, а отец меня будит.
— Вставай, — говорит, — Гараська! Умойся поди.
Я пошел, умылся, опять в избу пришел. Отец за столом сидит, закусывает. Говорит мне отец:
— Садись, Гараська, поешь со мной…
Мы поели, встали; отец и говорит:
— Ну, теперь перекрестись! Будет тебе баловаться, пора и на работу.
Мне жутко стало, и я заплакал. А отец и говорит:
— Эх, Гараська! О чем ревешь-то? Всякому работать надо, — кто что может. Я вон пашу, а ты подсобляй по малости. Боронить поедешь.
Мы пошли на двор. Отец запряг нашу лошадь, «Машку» гнедую в соху, а другую лошадь — в борону. Подсадил меня на лошадь, а сам свою в поводу повел.
— С Богом, — говорит, — Гараська!
И стало мне весело. «Вот, — думаю, — я теперь словно вовсе большой…» Еду я по улице важный такой; ребятишки за мной гонятся, играть кличут, а я, знай, отмахиваюсь. «Недосуг, мол, с вами баклуши-то бить». Мать за ворота вышла, бабушка тоже; стоят, вслед глядят да крестятся.
А утро славное, светлое, — солнышко только что над лесом поднялось и ласково чуть греет, и еще радостнее на душе у меня стало.
— Тятька, — кричу я отцу, — а и больно хорошо, знать, работать!
А батя обернулся и говорит:
— Поработаешь, дай срок; оно тяжело, точно, а хорошо… Это ты, Гараська, правильно.
С той поры я и стал работником.
Первая борозда
Раз батя пахал, а я с бороной следом шел. Батя остановился передохнуть, а я и говорю:
— Батя, дай я за тебя борозду пройду.
Батя усмехнулся и говорит:
— Ну, что ж, попытай!
Я стал за сохой, взял за поручни, — у сохи ручки такие, — да на «Машку» крикнул.
Пошла «Машка» шагом, поволокла соху и меня вместе потащила. Соха тяжела была, а сил-то у меня нет. Я ее удержать хочу, а она шатается из стороны в сторону. А идти мне неловко: под ногами комья, спотыкаюсь я все. А «Машка» не ждет, идет себе вперед да вперед. Запыхался я, раскраснелся, бегу за сохой, а она все на бок, на бок и валится.
Подошел батя, остановил лошадь, а сам смеется.
— Сноровки, — говорит, — у тебя, Гараська, мало. Авось, Бог даст, привыкнешь.
И «Машка» голову повернула, смотрит ласково, а мне кажется, — и ей на меня смешно. И совестно мне, а и радостно. Все ж-таки я пахал. Погладил батя меня по голове.
— Ладно, — говорит, — Гараська, привыкнешь, кормилец батькин даматкин будешь. Всякое дело сноровки требует. Без этого, малый, и мухи не словишь, а не то, что пашню пахать.
Мать подошла к нам, закусить картошки принесла, а отец ей и говорит:
— Гараська пахать зачал.
Мать глянула на меня и говорит:
— Ой, ли! Желанный ты мой!.. Заправский мужик теперь Гараська стал.
И хорошо стало мне, весело, — не то, что давеча совестно было. В тот день я по многу раз все к сохе прилаживался, да все дело не ладилось, — спасибо, батя меня учил.
Вечером, как легли мы спать, мне все и снилось: пашу я на «Машке», словно батя, сошники сами собой идут, и земля с палицы так и рассыпается, и борозда у меня идет ровная-разровная да прямая, как стрела.
Уж и обрадовался я, как крикну:
— Заправский мужик я теперь!.. — да и проснулся.
А уж утро светало. Пора было снова на работу выезжать.
Убежал косой
Сказала раз Арина своим ребятишкам, Тишке да Пете:
— Ребята, вчера отец две копны сена накосил; я смотрела, — высохло оно, сгребать пора: вон туча заходит, замочит сено. А мне самой-то недосуг. Вот возьмите грабли, сбегайте, сгребите его.
А ребята собрались, было, купаться идти. Однако, грабли взяли, пошли. Вышли за околицу, глядь, — маленький зайчонок во ржи, на меже сидит. Тишка бросил в него комком земли; зайчонок побежал да захромал. Комок-то ему в лапу угодил. Тишка его кафтаном и прикрыл.
Петька и спрашивает:
— Поймал?
Тишка говорит:
— Вот он.
— Давай его мне, я его понесу, — говорит Петя.
А Тишка не дает, говорит:
— Он мой. Я его поймал… Не дам… Петя не отстает.
— Давай добром, а то и драться стану. — Не дам, сказал. Отстань от меня. Слово за слово — стали ребята толкать друг дружку. Петя ножку подставил; упал Тишка и зайца выпустил. А заяц косой уж отдышался, встряхнулся, ушами передернул и — давай Бог ноги — пошел скакать.
Заплакал Тишка, а сам в драку лезет, да Петька вдруг говорит:
— Глянь, туча заходит, сейчас дождь пойдет, сено намочит.
— И то, намочит, — согласился Тишка, — Пойдем, сгребем, а подеремся на свободе.
Побежали ребята на лужайку, стали сено сгребать, в копну его складывать, а Тишка нет-нет да на небо и посмотрит, — близко ли туча или нет.
— Уберемся до дождя, успеем.
— Успеть-то успеем, а ты пошевеливайся, зря глазами не хлопай!
Собрали ребята сено в копну, успели до дождя. Сели рядышком у копны, дышат тяжело, раскраснелись. Тишка говорит:
— А жаль зайца-то косого!
Петя говорит:
— Куда жаль!.. А все ты, — нет, чтобы дать.
— Ан ты виноват. Драться-то будем, аль нет?
— Куда там драться, — уморился, я больно, да и ко дворам пора, ужинать время.
— Точно, что устали мы больно. Да и охоты прежней драться нет. Давеча-то хотелось, а за работой сердце-то охолодело и отошло.
Той порой надвинулась туча, стал дождь накрапывать. Вскочили ребята, взяли грабли да домой со всех ног пустились не плоше давешнего зайца.
Прибежали домой, а уж мать ужинать собирает.
— Что, — спрашивает, — родимые сгребли сено-то? Успели до дождя?
— Успели, — говорят ребята.
Усмехнулась мать и говорит:
— Вот спасибо, ребята! Ах, соколики, вот помощники!..
И смеется она, а на глазах слезы видны. Утешили ее ребята.
Кормилец
Шел я мимо поля, засеянного горохом. Горох — лакомая вещь: его и птицы любят, и скотина, и люди охочи, рвать да шелушить. На горохе всегда караульный сидит.
Я и шел проведать караульного. У него был на гороховом поле шалаш; в шалаше он и жил.
Подошел я к шалашу, сидит около мальчуган лет десяти, — это сам сторож, а рядом с ним его мать, пожилая женщина.
— Здравствуй, Никита, — говорю мальчику.
Он говорит:
— Здравствуйте! — и шапку снял и поклонился. И мать его поклонилась мне.
Я говорю ему:
— Устал я, Никита, да и жарко. Принеси мне воды напиться.
— Ну, что ж, сейчас…
Взял Никита котелок, пошел к реке.
Пока Никита ходил, мы разговорились с его матерью.
— Кормилец он мой, — сказала мать Никиты. — За то, что сторожит горох, двенадцать рублей ему положили. А деньги эти для нас большие. Сперва говорили, — не справится, мол, Никита; какой он сторож? А Никита лучше большого мужика сторожит: ни днем, ни ночью отдыха не знает, ходит да караулит. Птиц трещеткой гоняет. А ежели человек озорничает, горох рвет, подойдет к нему Никита и скажет: — «Не тронь, добрый человек, я караулить приставлен. Взыщут с меня…» Посмотрят на мальчика, и жаль его станет. Гороха-то и не трогают. Паренек он хозяйственный, нет, чтоб себе на баловство что оставить. Он всякую копейку в дом несет. Кормилец сердечный, даром, что еще ребенок.
И она утирала слезы на глазах, а сама улыбалась так ласково и радостно.
Подошел Никита, принес мне воды.
Я выпил и говорю ему:
— Спасибо!.. А не боишься ты ночью-то один караулить?
Улыбнулся Никита и говорит:
— Чего там бояться? Все одно, что днем, что ночью.
Стала мать прощаться с ним, он и говорит ей важно, словно большой:
— Намедни я сапоги шить хотел. Да нонче тепло, сухо, — на кой они мне? Возьми деньги-то, по хозяйству пригодятся. А мне пускай дедка лапти новые сплетет, — в лаптях-то важно ходить, мягко.
Я пошел своей дорогой и долго вспоминал веселое, славное лицо этого мальчугана и его деловитый вид. Совсем настоящий мужик, только ростом маленький.
Бог на помощь маленькому работнику!
Брат и сестра
Пришла Катя с поденной работы и говорит семилетнему брату:
— Вот, Яша, гривенник заработала да хлеба коровашечку.
А семья была бедная. Иной раз у них и хлеба не вдоволь было.
Увидал Яша хлеб, потянулся к нему, говорит сестре:
— Дай хлеба, с утра не ел…
Катя говорит:
— Сейчас, умоюсь только… — А как стала умываться, и пораздумалась: — «Яша маленький, а я старше. Ишь, он наголодался как. Пусть его один закусывает…»
Вот умылась она, взяла коровашку, подала Яше и говорить:
— На, Яша, ешь, родимый…
— А ты-то что ж? — спрашивает Яша.
Потупилась Катя.
— Я, — говорит, — закусывала.
Слова Яша не сказал, а понял, что сестра его обманывает, что не ела она с обеда. Легла Катя спать, заснула; а брату не спится. Он хлеб-то весь не доел, половину оставил, подошел к Кате да под изголовье его и подсунул.
Утром Катя проснулась, стала подстилку свою прибирать, хлеб и вывалился. Подивилась она, да и обрадовалась. Съела немного и вспомнила брата. «Дай, — думает, — ему снесу».
Пошла к нему, положила ему ломоть в руки, а Яша глаза и открыл. Увидал сестру, увидал хлеб и понял, что хитрит она, и говорит он ей:
— Ты смотри, не хитри, а то я вовсе есть не стану. Что, право, работаешь день-деньской, а сама и не ужинаешь. Нечего хлеб-то мне тайком совать. Это я и сам умею делать.
И обняла сестра брата; закусили они, чем Бог послал, и пошла девушка на работу до вечера.
Тоже — работа
Никитка с утра по дому помогал: дров наколол, в кухню матери снес, печь растопил, воды наносил, а потом отцу бредень зачинивать пошел.
А братишка его, Фока, тоже с утра работал: все голубей гонял. Уж чего он ни делал: и на крышу за ними лазил, и на дерево, и шестом махал, — пугал их. Уморился так, что пот градом льет, весь красный, едва дышит.
За обедом стал отец Никишку хвалить.
— Молодец, мол, мужик растет.
А Фока и говорит:
— Чай, и я не зря мотался по двору, — сколько голубей разогнал, сколько скликал!.. Али все это, батя, по-твоему не работа? Я вон устал как, — ног под собой не чую.
Усмехнулся отец и говорит.
— Работал ты до устали, да работа работе рознь. От твоей хлопотни только тебе потеха, да время зря потеряно.
Бобылка
Жила-была. в деревне Прокшине старушка-бобылка, бабушка Аксинья. Все родные у нее попримерли, — она одна-одинешенька осталась. Только тем и жила и кормилась, что по людям на поденную работу ходила. Что заработает, то и съест. И опять нет ничего. И все жила себе потихоньку бабушка Аксинья, не жаловалась, не горевала, а всегда говорила: — «Все у меня идет по-хорошему, славу Богу…»
Все хозяйство, всю живность распродала бабушка Аксинья на нужду свою, и ни души у нее, ни в избе, ни на дворе не осталось. Даже кошка от нее сбежала к соседям, где молоко было.
Жили рядом с бабушкой Аксиньей зажиточные люди, и была у них только одна дочка Машута. Баловали они Машуту всячески, — все в угоду ей делали.
Была у Машуты своя собственная курица: курица яйца несла, Машута их продавала да ленты, бусы, платки себе на них покупала. Вот раз пропала курица у Машуты; искала она ее, искала, — нет нигде. Однако, услыхала, что кудахчет где-то курица, узнала ее по голосу и пошла на двор к бабушке Аксинье. Пришла и говорит ей:
— Так и так, бабушка Аксинья, курица-то моя тебе яичко снесла.
Засмеялась бабушка Аксинья и молвила:
— И, полно, касатка! Нашла яичко, и Бог с тобой. Бери его себе.
Закачала головой Машута, отвечает:
— Ни за что не возьму. Твое оно… Курица тебе его снесла.
Да на том и убежала. А курица-то словно подслушала ее, — на утро опять на дворе бабушки Аксиньи яичко снесла. Опять Машута прибежала к бабушке Аксинье и говорит:
— Бабушка Аксинья, а ведь курочка-то опять у тебя яичко снесла.
Бабушка Аксинья опять не согласна.
— Бери, Машута, — твои они. На что мне?
Закачала Машута головой и отвечает:
— Нет, нет, бабушка, они твои.
Так день за днем курочка все у бабушки в клети яички несла, хоть ты что хочешь, делай с нею. А потом и вовсе пропала надолго. Машута искала ее, искала и искать бросила. Так и решила, что либо ее собаки задавили, либо хорек ее заел.
Только пошла раз бабушка Аксинья на чердак, а там кто-то клохчет, попискивает: пии, пии… Пошла бабушка в уголок… Батюшки мои! Машутина курочка то восемь штук цыплят вывела, — да цыплята все хорошенькие, желтые, молодец к молодцу.
Пошла бабушка Аксинья к Машуте и говорит:
— Поди, возьми наседку свою и цыплят.
А Машута и отнекивается:
— И, полно, бабушка, на что они мне? Твои они теперь: курочка-то твой дом облюбовала… И то — курочка тебе подспорье не малое, а мне она на кой нужна.
С той поры веселее стало у бабушки Аксиньи дома, да еще что: она по осени цыплят продала, да еще курицу прикупила да поросенка, а сама смеется и говорит:
— Домком, хозяйством обзаводиться буду полегоньку да помаленьку. Ах, Машута, ах, проказница, вот как меня, старуху, разутешила! Да и курочка-то эта пришлась, знать, ко двору: на ноги меня, человека бедного, поставила.
Комментировать