- Православный христианин
Последнее редактирование:
Отрывок из недописанной книги. Ваше мнение.
- Автор темы Константин Рок
- Дата начала
- Православный христианин
ОТРЫВОК 1
Тусклые фонари освещали серо-черную грязь безлюдного двора. Во мраке тонули голые деревья и скамьи, укрытые ковром преющей листвы. Можно даже было уловить тлетворный запах увядания. Казалось, природа гибнет, измученная холодом и пустотой. Она уже знает, что обречена, но принимает смерть без ропота и слезливого унижения. «Так уходят в вечность лишь непокоренные судьбой гордые дамы», - подумала Татьяна.
Женщину встретил промозглый ноябрьский ветер. Она поежилась и ступила на дорогу. По глазам резанул яркий свет фар. Мимо пронесся знакомый автомобиль. Батюшка обогнул двор, остановился у подъезда, вышел, поднял крышку багажника. Отец Константин. Родной и одновременно чужой, близкий и вместе с тем далекий. Появилась бессознательная решимость, которая толкнула Татьяну через озеро тягучей грязи. Утопая в разбитой дождем земле, она подошла к священнику. Пряди его вьющихся волос трепал ветер. Женщина долго не могла отвести от них взгляд. Она впервые заметила даже неровность кожи на скулах клирика. Но бугристость ничуть не портила лицо, ставшее уже дорогим.
Батюшка вздохнул, завел за ухо непослушный локон, положил руку на иерейский крест, пододвинул хозяйственную сумку и раскрыл пакет.
- Здравствуйте.
- Здравствуйте, - не глядя, отозвался отец Константин.
Образовалась пауза. Священник перекладывал картофель в пакет так, как собирают мозаику: старательно, неторопливо, задумчиво. Клубни ложились ровными рядами.
- Как Ваше здоровье? Как матушка Наталья, детки? Служение? – наконец спросила она.
- Все хорошо. Спаси Господи.
Священник поставил сумку на мокрый асфальт, прислонил к ней пакет. Он обошел автомобиль, смахнул листву с крыши, достал тряпочку и протер фары. От него веяло холодом. Татьяна почувствовала озноб. Боль сковала голову железными тисками.
- Помните, я готовила заявление в милицию по поводу кражи с Вашего садового участка? Какие новости?
- Помню. Все хорошо. Вы мне тогда очень помогли. Я сам никогда бы не составил заявление. Инвентарь мне вернули.
Отец Константин опустил крышку багажника и невольно взглянул на собеседницу. Перед ним стоял провинившийся испуганный ребенок, навсегда лишенный былого женского шарма. Стало не по себе. Батюшка взял в одну руку сумку, в другую – пакет. Когда он скрылся за тяжелой подъездной дверью, Татьяне показалось, будто ушла сама жизнь.
Священник поднимался по лестнице. Он чувствовал запах плесени. Ноша тянула. Робкое внимание соседки угнетало. Окажись она прихожанкой, отец Константин не растерялся бы. Он знал внутриприходские стереотипы относительно влюбленных женщин и пастырей. За годы служения эти принципы стали его личным непоколебимым мнением. Как только дама начинала заискивать, то сразу теряла индивидуальность, человеческое лицо, лишалась права на эмоции и занимала место орущей фанатки в портере концертного зала. Глубокие чувства? Трагедия? Священник должен быть польщен? Смеетесь? Поклонницы не люди. Они готовы лобзать ботинки пастыря до тех пор, пока не схлопочут удар и не отлетят к ногам другого. А благодарность за навязчивость оставьте убогим. Батюшка – нормальный человек. Он знает себе цену и не приедается одиночеством настолько, чтобы падать ниц перед случайными дамами. Такова уничижительная логика духовенства.
Татьяна еще не перешла в категорию фанаток, но уже оказалась на конвейере. Среди воцерковленных из рук в руки ходила книга, где протоиерей - образец христианской морали - раздражался влюбленными женщинами и как шкодливый подросток дразнил их рясофилками. Он открыто одобрял грубость пастырей. Ибо батюшки должны стоять на страже своей семьи и служения. Как тут поспоришь с Клавдией Ильиничной? Ради безупречного супружеского и профессионального статуса мужчины действительно «идут по головам других, играют чувствами, бросают, да еще и остаются правы». В делах ненужной противозаконной любви священник подобен холодному близорукому сапожнику. Он уже не направляет дитя словно отец. Для него утрачивают смысл даже евангельские слова: «если и впадет человек в какое согрешение, вы духовно исправляйте такового в духе кротости, наблюдая каждый за собою, чтобы не быть искушенным». Батюшка пускает женщину через решетку перемалывающего станка, а после искренне отрицает фарш как блюдо, состряпанное руками добродетели.
Нам неведома Божья воля. Может, Господь указывает даме путь к вере именно через запретные чувства и выбирает обожествляемого священника добрым проводником? Ведь у каждого грешника своя дорога. Чтобы взойти на последнюю ступень, нужно преодолеть первую – самую высокую, узкую, неровную, скользкую. Без поддержки легко упасть, а если тебя с силой ударят, то не мудрено и разбиться насмерть.
Священник переступил порог квартиры. Навстречу бросились девочки. Они радостно приветствовали его, заглядывали в сумки. Люба первая отыскала гостинец: сахарного петушка. Отец Константин обнял ребенка. «Ни одна экзальтированная особа не разрушит мой быт, мою семью, мою жизнь», - решил батюшка. Клирик вспомнил, как ему не терпелось уехать из деревни, как с матерью, тетками, бабками и настоятелем местной церквушки он – тринадцатилетний юноша - спасал от винопития отца, как ютился в комнате семинарского общежития и боялся распределения на село.
- Испытания завершились по милости Господа, - прошептал пастырь. – Слава Богу за все!
ОТРЫВОК 2
Клавдия Ильинична курила у окна. Перед ее глазами двор был как на ладони. Она видела мужчину, сгребавшего жухлую листву, первоклассника, спешившего в школу, сутулого жалкого деда Илью, который наверняка брел в молочную лавку. Прошли Анна Михайловна, Вера, Ирина Анатольевна. К ним присоединилась хромая бабушка Груня. Сплетницы радовались, что стих ветер, прекратился дождь, выглянуло тусклое солнце. За непогоду каждая собрала целый багаж вестей и теперь готовилась поделиться ими с товарками. Пересуды составляли весь смысл их уходящей жизни.
Появился батюшка в черном мешковатом китайском пуховике. Полы его подрясника тащились по грязному непросохшему асфальту. Священник то и дело поправлял сползающую на лоб скуфью. Рядом семенила Наталья. Голова матушки была покрыта зеленым шерстяным платком. Он никак не гармонировал с однотонным красным пальто, так неприглядно топорщившимся на животе. Клавдии Ильиничне показалось, что жена пастыря обута в калоши. Но присмотревшись, она различила кожаные ботинки на широком низком каблуке. Перед ее глазами возникла точеная фигурка, добрые заплаканные глаза Татьяны. Дама потушила недокуренную сигарету. На душе было тяжело и мрачно.
Клавдия Ильинична решила прогуляться. Она как всегда была элегантна и необыкновенно привлекательна для своих лет. У молочной лавки женщина прошла мимо улыбающегося деда Ильи, во дворе не поприветствовала сплетниц и заняла пустую скамью.
Дама вспомнила, что сегодня семнадцатое ноября. Ровно сорок шесть лет назад она осознала свое положение среди других женщин. В этот день от нее отказалась лучшая подруга. Если девчата молча избегали общения с несчастной, то Раиса открыто сказала: «Я выхожу замуж, а ты кинута женихом. Мы теперь по разные стороны баррикад». Клаве тяжело было принять очередное предательство. Тогда она еще не знала, что семейные часто поворачиваются спиной к свободным.
Только малознакомые люди радушно встречали женщину, сажали за стол, развлекали песнями, вином, непозволительными ласками и отпускали лишь тогда, когда она переставала чувствовать себя брошенной. Сейчас Клавдия Ильинична даже не помнит их имена, но за некоторые моменты до сих пор продолжает испытывать легкий стыд. Неловко, что однажды приехала домой в блузке наизнанку. Отец удрученно покачал головой, мама заплакала: «Позор! Через весь город в трамвае! Какой позор! Ох, уж и дочка». Спустя время Клавдию разбирал партком за утерянный пропуск. Конечно, она не рассказала, что лишилась документа, когда предавалась утехам на опушке леса. Юркий воришка стащил сумочку прямо из-под носа разгоряченной пары. А новогодняя ночь пятьдесят третьего года? Поутру Клава заметила рядом пожилого мужчину. Он громко храпел и пускал слюни. Молодая женщина скатилась на пол. Она не могла понять, как оказалась в одной постели с таким неприглядным человеком. «Надо заканчивать гулянки», - блеснула тогда мысль.
Кто знает, о чем еще думала увядающая любовница, однако из ее глаз не выходил простецкий образ матушки Натальи. Ей действительно вдруг начало казаться, будто священник увлекся симпатичной Татьяной. При такой жене не могло быть иначе. Как ни крути, отец Константин все же мужчина. Душа пастыря наверняка просить страсти и огня.
Клавдии Ильиничне требовалась поддержка. Одиночество чересчур уж тяготило женщину. Дама не выдержала и пересела к ненавистным злословкам. Они не решились ее прогнать, но многозначительными паузами дали понять, что пятая – лишняя. Отстраненностью соседки лишь подогрели негодование женщины.
- У нас беда. Сын, наверное, будет разводиться, - вдруг сказала бабушка Груня. - Представляете, прожил в браке пятнадцать лет, а теперь, говорит, влюбился на стороне. У меня душа разрывается. Он хочет связаться с женщиной, которая никогда не знала семьи. Разве можно бросить жену и дочь ради потаскухи?
- А что значит «потаскуха»? – громко спросила Клавдия Ильинична.
Соседки переглянулись. Ирина Анатольевна покачала головой. Худощавая Вера вздохнула. Анна Михайловна поежилась. Снова назревал скандал.
- Потаскуха? – растерялась бабушка Груня. – Клава, потаскухой я назвала женщину без чести и совести, которая прыгнула в постель к женатому мужчине.
- Груня, душа моя, а разве твой сын безвольная и бессловесная тварь? Он парализован? Почему женатый мужчина не выскочил из постели, куда невзначай запрыгнула потаскуха?
- Клава, она его совратила.
- Ты еще скажи, что она его приворожила.
- Может, и приворожила. Он как будто разума лишился. Бежит к ней и с работы, и из дома. Постоянно улыбается. Постелил матрас на кухне. С женой больше не спит.
- Груня, да твой сын счастлив. Такой шанс дается человеку раз в жизни. Не вставай на его пути и не клейми одинокую женщину, которая тоже имеет право на любовь.
- Потаскуха не должна разрушать семью. Запрещено вторгаться в чужие владения.
- Человек остается свободен в чувствах, хоть и женат. Почему ты говоришь о сыне как о вещи? Не повезло ему с матерью. А женщину ты не должна судить, Груня. Если она любит, то я рада. Не все же вам, наседкам, пировать. А если не любит… Не от большой радости связываются с женатыми, поверь.
- Нет, мы с невесткой будем бороться.
- Есть ли смысл? Может, виновата сама невестка. От хорошей бабы мужик не гуляет. Или, предположу, так карта легла: встретились две половинки. Но любовница точно ни при чем… Все! Песенка жены спета. Пусть отойдет в сторону и не мешает.
- Это как раз она, потаскуха, должна отойти в сторону. Нельзя рушить чужую семью!
- На какой хрен ей сдалась ваша семья? Что за глупое самопожертвование? Ты сама место в трамвае не уступишь инвалиду, а она должна уступить свою жизнь какой-то там жене.
- Груня, Клава, вы не понимаете друг друга. Прекратите, - вмешалась Анна Михайловна.
- Я-то очень хорошо понимаю. Залили глаза и прут: «Семья! Семья!». А в итоге оказываются собакой на сене. Да еще и жизни калечат, - произнесла Клавдия Ильинична.
- Почему собакой на сене? Почему калечат жизни?– спросила бабушка Груня.
- Да потому что нельзя насильно заставить любить. Если удастся вынудить сына жить с опостылевшей женой, то потом расскажешь, чем дело кончится. Я думаю, он так и будет спать у холодной стены, пока не сдохнет от пневмонии. Хороша мамаша! Собственного ребенка в гроб загоняет. Ну-ну… У меня такая же была.
- Клава, они воспитывают дочь! Ей всего десять лет!
- Ну, раз дочь, раз десять лет, то пусть смотрит, как родители мучают друг друга.
- А что ты можешь предложить?
- Опять за рыбу деньги… Груня, не мешайте им… Она не потаскуха, не женщина без чести и совести. Она человек, который имеет равные с вами права быть счастливой. И радуйся, милая, что судьба не повела тебя ее дорогой. Ты бы сломалась. Такие как ты не выдерживают схватку со сворой щенных сук и не умеют зализывать раны.
- Пройдет время, и она окажется в положении моей невестки, - упавшим голосом произнесла бабушка Груня. - Все возвращается бумерангом.
- Если твой сын бабник, то, безусловно, женщина окажется в положении невестки. Только это не бумеранг, а зашкаливающая мужская полегаемость. Но, думаю, все-таки не стоит загадывать наперед. Как говорят, хоть день да мой. Иногда даже кратковременное доброе общение способно поднять человека со дна, что дорогого стоит.
- Опять дед к нам пожаловал! – воскликнула Анна Михайловна, заметив Илью.
- Принесла нелегкая, - тихо отозвалась Клавдия Ильинична.
Старик откашлялся, поздоровался и занял место подле яркой соседки. Разнесся терпкий запах лесного одеколона. Женщина не взглянула на него, лишь подалась в сторону. Он снял фуражку, словно невзначай коснулся козырьком ее рукава. Вздохнул.
- Не знаю, - произнесла Ирина Анатольевна. – Ох, девочки, не знаю. Может, и правда разные бывают ситуации. Даже венчаться дозволяется трижды. Главное только не потворствовать греху блуда. Если почувствовал, что твой человек, решайся, уходи. Оставайся честным перед собой, перед ним и перед Богом. Не обманывай.
- О чем я и говорила, - подхватила Клавдия Ильинична.
- На улице Урицкого есть небольшой храм, - продолжила женщина. – Клирик прихода недавно ушел в расстриги, потому что встретил любовь. Он развелся с матушкой и женился на прихожанке.
- Безобразие. Падший поп, - отозвалась Вера.
- Ну-ка замолчи! – вскипела задетая Клавдия Ильинична. – Лучше порадуйся.
- Да что ж ты такая низкая! – отозвалась старушка. – Батюшка должен быть крепок в вере и беречь свою семью. Некоторые прихожанки специально норовят совратить священников. Для них это игра. Как только пастырь снимает рясу, он делается неинтересен.
- Откуда ты знаешь, игра или нет? Почему ты судишь незнакомых женщин?
- Откуда я знаю? Брошюру читала! Забыла, кто ее автор.
- Ныне уж покойный протоиерей Глеб Каледа, - ответила Ирина Анатольевна.
- Да, сам протоиерей Глеб Каледа, - утвердительно кивнула Вера. – Он велел их выдворять палками из храма. Храм Божий открыт для всех. Исключение составляют лишь совратители батюшек. Другой наш знакомый священник не повелся на блудливые намеки распутницы. Сделал все так, как советуют отцы. Он ее хорошенько отчитал и прогнал. Дай Бог ему здоровья.
- Вера, как тебе не стыдно! Он же ее убил! – воскликнула Клавдия Ильинична, как будто в точности знала историю несчастной Маши. – Разве так поступают?!.. Может, падре к ней равнодушен, не спорю. Но где его человеческое сердце? Отеческое покровительство?
- А что ему прикажешь делать? Пускаться в блуд?
- Нельзя унижать! Ударить презрением за любовь во всяком ее проявлении способен лишь изверг. Священник должен поблагодарить женщину и мягко направить ее чувства к другим берегам. Прежде чем убить, он наверняка вольно или невольно провоцировал бедную. Я бы такому попу сказала: или не начинай, дорогой, или доводи дело до конца. Если уж оказался в неуместной ситуации, то думай, не как самому выйти сухим из воды, а как спасти душу, которая повелась на твою гнилую притворность. К священникам идут как к докторам люди с глубокими душевными травмами. А доктор-то, получается, держит за спиной топор. В каком храме он работает? Как его зовут?
- Не работает, а служит, - поправила Вера.
- Ильинична! – раздался мужской голос. - Ильинична!
Дама подняла голову. Рядом стоял выпивший Николай. Тридцатилетний мужчина был худощав и неуклюже сложен. Его длинный крючковатый нос, казалось, ползал ящерицей по широкому плоскому лицу и никак не мог отыскать место. Износившийся спортивный костюм, потертая куртка соседа хранили пятна засохшей извести и цемента.
- Ильинична! – снова крикнул Николай.
- Чего заладил? - отозвалась дама. – Говори.
- Я и говорю, что позавчера хотел бежать к тебе. Час был поздний.
- Тебя только и не хватало, - усмехнулась женщина и покосилась на старика.
- Меня не заботит, чего тебе не хватало, - продолжил мужчина. – Но другого выхода я не видел. Татьяна ревела пять часов. Пять часов! Я разнорабочий. Мне нужен отдых. Попробуй месить цемент лопатой, если всю ночь не спал и слушал какофонию.
Клавдия Ильинична внимательно смотрела на Николая. В ее глазах одновременно читались и боль, и укоризна. Соседки переглядывались. Они старались поймать каждое слово.
- Коля, - наконец подала голос дама. – Ты считаешь себя хорошим человеком?
- Да. А чем я плох?
- Хотя бы тем, что распускаешь сплетни. Каждая из них, - женщина указала пальцем на товарок. – Да, каждая жаждет получить пищу для пересудов. Ты сейчас полностью удовлетворил их аппетиты. Где твоя тактичность?.. Таня плачет. Этим не попрекают. Ты лучше расскажи о себе. Расскажи, как баб водишь, как покупаешь самогон в частном секторе у алкашихи, как воруешь кирпичи со стройки и продаешь на дачи. Мы послушаем.
- Хватит мозги пудрить! Если еще раз повторится такая какофония за стеной, я вызову психиатрическую службу. Сама будешь вызволять ее из мягкой комнаты!
Николай повернулся на одном каблуке и, спотыкаясь, удалился.
- Клава, - произнесла Груня. – Таня действительно часто плачет. Весь двор знает. Ты не живешь с ней в одном подъезде. А каково нам? Я через этаж слышу. Хотя последние полтора месяца было затишье, врать не стану.
- Ох, да Таня всегда была ненормальная, - махнула рукой Вера. – Мать-покойница рассказывала, что она еще десятилетней девочкой бегала к отщепенцу.
- К отщепенцу? – удивленно переспросила Анна Михайловна.
- Да. При заселении наших домов исполком выделил квартиру семье, где был больной дед. Он часто караулил ребят у школы и показывал свой…
Вера собрала пальцы в кулак и красноречиво посмотрела на женщин. Ирина Анатольевна перекрестилась. Анна Михайловна охнула. Дед Илья смутился, откашлялся.
- Так вот, - продолжила старушка. – Дети бежали, а Таня вдруг начала с ним общаться.
- И твоя мать знала, – то ли спросила, то ли отметила Клавдия Ильинична.
- Да, знала. Все бабки знали и удивлялись, откуда в маленьком ребенке столько разврата.
- Вера, ты меня упрекала в низости, - опустив глаза, сказала дама. – А святого отца, который имел дерзость влюбиться, назвала падшим. Охарактеризуй теперь свою мать.
- Моя мать - участник войны. У нее десять орденов. Она воспитала троих детей, успела поднять внуков. На парад Победы ее приглашал градоначальник. О ней писали в газетах. Мать наизусть читала акафисты, хотя время было атеистическое.
- Послушай, душа моя. Она ниже самой последней потаскухи и в тысячу раз гаже того отщепенца. Ваш Каледа допустил описку в брошюре. Твою мать – пособницу растлителя - надо было гнать палками из храма, да еще и хлестать плетками по бесстыжей морде.
Вера захлебнулась немым возмущением, поднялась. Анна Михайловна ухватила ее за подол пальто. Бабушка Груня стеной стала между женщинами. Дед Илья отвернулся.
- Прекратите, - запричитала Ирина Анатольевна. – Господь рассудит. Дело прошлое.
- Моя мать тоже была в курсе, - сказала Груня. – Таня по доброй воле бежала к деду.
Клавдия Ильинична почти ничего не знала об отношениях названной дочери с отщепенцем, но она чувствовала себя виноватой. Груз неразделенной материнской боли уже готов был обрушиться на соседок потоком нецензурных ругательств и чередой тумаков. Но дама понимала, что нельзя изменить былое. Миновало несколько десятков лет. Извращенец почил. За ним ушли подлые укрыватели с ангельскими лицами. Может, добрый отец Константин исправит чужие ошибки? Татьяна открыла ему свое сердце. Батюшка не подведет.
Клавдия Ильинична нащупала в кармане пачку сигарет.
- Огонька не найдется? - спросила она.
Женщина громко расхохоталась, закинула ногу на ногу. Дед Илья дрожащими руками чиркнул спичкой по невесть откуда взявшемуся коробку. Дама закурила, пустила дым в лицо Веры. Разбивая осенний холодный воздух, он казался чересчур уж ядовитым. Товарки испугались столь вызывающего поведения, осуждающе покачали головами. Они не знали, что Клавдия Ильинична так выражала протест и маскировала боль.
- Илья, споем врагам назло? – предложила женщина.
- Я не против. Начинай, Клава, - отозвался старик.
- Черный ворон, черный ворон, что ты вьешься надо мной? Ты добычи не дождешься, черный ворон, я не твой! – затянула дама.
Соседки встали. Ирина Анатольевна хотела что-то сказать, но бабушка Груня не позволила. Товарки пошли вдоль дома. Набежала туча, заморосил мелкий дождь, а Клавдия Ильинична продолжала петь, поддерживаемая сиплым голосом мужчины как фальшивым аккомпанементом поломанной гитары. Она пела точно в последний раз, жестоко распиная свою душу унылым мотивом. Тихая скорбь ложилась могильной плитой на всех, кто ее слышал.
- Ах, дай я тебя поцелую, – вдруг сказала дама.
Женщина прижалась губами к теплой морщинистой щеке деда Ильи. Тот растерялся. Она уходила, а он не мог понять, почему слезы режут глаза. Сердце старика еще хранило отголоски юношеского летнего зноя, а в спину уже дышала безмятежная холодная зима.
Тусклые фонари освещали серо-черную грязь безлюдного двора. Во мраке тонули голые деревья и скамьи, укрытые ковром преющей листвы. Можно даже было уловить тлетворный запах увядания. Казалось, природа гибнет, измученная холодом и пустотой. Она уже знает, что обречена, но принимает смерть без ропота и слезливого унижения. «Так уходят в вечность лишь непокоренные судьбой гордые дамы», - подумала Татьяна.
Женщину встретил промозглый ноябрьский ветер. Она поежилась и ступила на дорогу. По глазам резанул яркий свет фар. Мимо пронесся знакомый автомобиль. Батюшка обогнул двор, остановился у подъезда, вышел, поднял крышку багажника. Отец Константин. Родной и одновременно чужой, близкий и вместе с тем далекий. Появилась бессознательная решимость, которая толкнула Татьяну через озеро тягучей грязи. Утопая в разбитой дождем земле, она подошла к священнику. Пряди его вьющихся волос трепал ветер. Женщина долго не могла отвести от них взгляд. Она впервые заметила даже неровность кожи на скулах клирика. Но бугристость ничуть не портила лицо, ставшее уже дорогим.
Батюшка вздохнул, завел за ухо непослушный локон, положил руку на иерейский крест, пододвинул хозяйственную сумку и раскрыл пакет.
- Здравствуйте.
- Здравствуйте, - не глядя, отозвался отец Константин.
Образовалась пауза. Священник перекладывал картофель в пакет так, как собирают мозаику: старательно, неторопливо, задумчиво. Клубни ложились ровными рядами.
- Как Ваше здоровье? Как матушка Наталья, детки? Служение? – наконец спросила она.
- Все хорошо. Спаси Господи.
Священник поставил сумку на мокрый асфальт, прислонил к ней пакет. Он обошел автомобиль, смахнул листву с крыши, достал тряпочку и протер фары. От него веяло холодом. Татьяна почувствовала озноб. Боль сковала голову железными тисками.
- Помните, я готовила заявление в милицию по поводу кражи с Вашего садового участка? Какие новости?
- Помню. Все хорошо. Вы мне тогда очень помогли. Я сам никогда бы не составил заявление. Инвентарь мне вернули.
Отец Константин опустил крышку багажника и невольно взглянул на собеседницу. Перед ним стоял провинившийся испуганный ребенок, навсегда лишенный былого женского шарма. Стало не по себе. Батюшка взял в одну руку сумку, в другую – пакет. Когда он скрылся за тяжелой подъездной дверью, Татьяне показалось, будто ушла сама жизнь.
Священник поднимался по лестнице. Он чувствовал запах плесени. Ноша тянула. Робкое внимание соседки угнетало. Окажись она прихожанкой, отец Константин не растерялся бы. Он знал внутриприходские стереотипы относительно влюбленных женщин и пастырей. За годы служения эти принципы стали его личным непоколебимым мнением. Как только дама начинала заискивать, то сразу теряла индивидуальность, человеческое лицо, лишалась права на эмоции и занимала место орущей фанатки в портере концертного зала. Глубокие чувства? Трагедия? Священник должен быть польщен? Смеетесь? Поклонницы не люди. Они готовы лобзать ботинки пастыря до тех пор, пока не схлопочут удар и не отлетят к ногам другого. А благодарность за навязчивость оставьте убогим. Батюшка – нормальный человек. Он знает себе цену и не приедается одиночеством настолько, чтобы падать ниц перед случайными дамами. Такова уничижительная логика духовенства.
Татьяна еще не перешла в категорию фанаток, но уже оказалась на конвейере. Среди воцерковленных из рук в руки ходила книга, где протоиерей - образец христианской морали - раздражался влюбленными женщинами и как шкодливый подросток дразнил их рясофилками. Он открыто одобрял грубость пастырей. Ибо батюшки должны стоять на страже своей семьи и служения. Как тут поспоришь с Клавдией Ильиничной? Ради безупречного супружеского и профессионального статуса мужчины действительно «идут по головам других, играют чувствами, бросают, да еще и остаются правы». В делах ненужной противозаконной любви священник подобен холодному близорукому сапожнику. Он уже не направляет дитя словно отец. Для него утрачивают смысл даже евангельские слова: «если и впадет человек в какое согрешение, вы духовно исправляйте такового в духе кротости, наблюдая каждый за собою, чтобы не быть искушенным». Батюшка пускает женщину через решетку перемалывающего станка, а после искренне отрицает фарш как блюдо, состряпанное руками добродетели.
Нам неведома Божья воля. Может, Господь указывает даме путь к вере именно через запретные чувства и выбирает обожествляемого священника добрым проводником? Ведь у каждого грешника своя дорога. Чтобы взойти на последнюю ступень, нужно преодолеть первую – самую высокую, узкую, неровную, скользкую. Без поддержки легко упасть, а если тебя с силой ударят, то не мудрено и разбиться насмерть.
Священник переступил порог квартиры. Навстречу бросились девочки. Они радостно приветствовали его, заглядывали в сумки. Люба первая отыскала гостинец: сахарного петушка. Отец Константин обнял ребенка. «Ни одна экзальтированная особа не разрушит мой быт, мою семью, мою жизнь», - решил батюшка. Клирик вспомнил, как ему не терпелось уехать из деревни, как с матерью, тетками, бабками и настоятелем местной церквушки он – тринадцатилетний юноша - спасал от винопития отца, как ютился в комнате семинарского общежития и боялся распределения на село.
- Испытания завершились по милости Господа, - прошептал пастырь. – Слава Богу за все!
ОТРЫВОК 2
Клавдия Ильинична курила у окна. Перед ее глазами двор был как на ладони. Она видела мужчину, сгребавшего жухлую листву, первоклассника, спешившего в школу, сутулого жалкого деда Илью, который наверняка брел в молочную лавку. Прошли Анна Михайловна, Вера, Ирина Анатольевна. К ним присоединилась хромая бабушка Груня. Сплетницы радовались, что стих ветер, прекратился дождь, выглянуло тусклое солнце. За непогоду каждая собрала целый багаж вестей и теперь готовилась поделиться ими с товарками. Пересуды составляли весь смысл их уходящей жизни.
Появился батюшка в черном мешковатом китайском пуховике. Полы его подрясника тащились по грязному непросохшему асфальту. Священник то и дело поправлял сползающую на лоб скуфью. Рядом семенила Наталья. Голова матушки была покрыта зеленым шерстяным платком. Он никак не гармонировал с однотонным красным пальто, так неприглядно топорщившимся на животе. Клавдии Ильиничне показалось, что жена пастыря обута в калоши. Но присмотревшись, она различила кожаные ботинки на широком низком каблуке. Перед ее глазами возникла точеная фигурка, добрые заплаканные глаза Татьяны. Дама потушила недокуренную сигарету. На душе было тяжело и мрачно.
Клавдия Ильинична решила прогуляться. Она как всегда была элегантна и необыкновенно привлекательна для своих лет. У молочной лавки женщина прошла мимо улыбающегося деда Ильи, во дворе не поприветствовала сплетниц и заняла пустую скамью.
Дама вспомнила, что сегодня семнадцатое ноября. Ровно сорок шесть лет назад она осознала свое положение среди других женщин. В этот день от нее отказалась лучшая подруга. Если девчата молча избегали общения с несчастной, то Раиса открыто сказала: «Я выхожу замуж, а ты кинута женихом. Мы теперь по разные стороны баррикад». Клаве тяжело было принять очередное предательство. Тогда она еще не знала, что семейные часто поворачиваются спиной к свободным.
Только малознакомые люди радушно встречали женщину, сажали за стол, развлекали песнями, вином, непозволительными ласками и отпускали лишь тогда, когда она переставала чувствовать себя брошенной. Сейчас Клавдия Ильинична даже не помнит их имена, но за некоторые моменты до сих пор продолжает испытывать легкий стыд. Неловко, что однажды приехала домой в блузке наизнанку. Отец удрученно покачал головой, мама заплакала: «Позор! Через весь город в трамвае! Какой позор! Ох, уж и дочка». Спустя время Клавдию разбирал партком за утерянный пропуск. Конечно, она не рассказала, что лишилась документа, когда предавалась утехам на опушке леса. Юркий воришка стащил сумочку прямо из-под носа разгоряченной пары. А новогодняя ночь пятьдесят третьего года? Поутру Клава заметила рядом пожилого мужчину. Он громко храпел и пускал слюни. Молодая женщина скатилась на пол. Она не могла понять, как оказалась в одной постели с таким неприглядным человеком. «Надо заканчивать гулянки», - блеснула тогда мысль.
Кто знает, о чем еще думала увядающая любовница, однако из ее глаз не выходил простецкий образ матушки Натальи. Ей действительно вдруг начало казаться, будто священник увлекся симпатичной Татьяной. При такой жене не могло быть иначе. Как ни крути, отец Константин все же мужчина. Душа пастыря наверняка просить страсти и огня.
Клавдии Ильиничне требовалась поддержка. Одиночество чересчур уж тяготило женщину. Дама не выдержала и пересела к ненавистным злословкам. Они не решились ее прогнать, но многозначительными паузами дали понять, что пятая – лишняя. Отстраненностью соседки лишь подогрели негодование женщины.
- У нас беда. Сын, наверное, будет разводиться, - вдруг сказала бабушка Груня. - Представляете, прожил в браке пятнадцать лет, а теперь, говорит, влюбился на стороне. У меня душа разрывается. Он хочет связаться с женщиной, которая никогда не знала семьи. Разве можно бросить жену и дочь ради потаскухи?
- А что значит «потаскуха»? – громко спросила Клавдия Ильинична.
Соседки переглянулись. Ирина Анатольевна покачала головой. Худощавая Вера вздохнула. Анна Михайловна поежилась. Снова назревал скандал.
- Потаскуха? – растерялась бабушка Груня. – Клава, потаскухой я назвала женщину без чести и совести, которая прыгнула в постель к женатому мужчине.
- Груня, душа моя, а разве твой сын безвольная и бессловесная тварь? Он парализован? Почему женатый мужчина не выскочил из постели, куда невзначай запрыгнула потаскуха?
- Клава, она его совратила.
- Ты еще скажи, что она его приворожила.
- Может, и приворожила. Он как будто разума лишился. Бежит к ней и с работы, и из дома. Постоянно улыбается. Постелил матрас на кухне. С женой больше не спит.
- Груня, да твой сын счастлив. Такой шанс дается человеку раз в жизни. Не вставай на его пути и не клейми одинокую женщину, которая тоже имеет право на любовь.
- Потаскуха не должна разрушать семью. Запрещено вторгаться в чужие владения.
- Человек остается свободен в чувствах, хоть и женат. Почему ты говоришь о сыне как о вещи? Не повезло ему с матерью. А женщину ты не должна судить, Груня. Если она любит, то я рада. Не все же вам, наседкам, пировать. А если не любит… Не от большой радости связываются с женатыми, поверь.
- Нет, мы с невесткой будем бороться.
- Есть ли смысл? Может, виновата сама невестка. От хорошей бабы мужик не гуляет. Или, предположу, так карта легла: встретились две половинки. Но любовница точно ни при чем… Все! Песенка жены спета. Пусть отойдет в сторону и не мешает.
- Это как раз она, потаскуха, должна отойти в сторону. Нельзя рушить чужую семью!
- На какой хрен ей сдалась ваша семья? Что за глупое самопожертвование? Ты сама место в трамвае не уступишь инвалиду, а она должна уступить свою жизнь какой-то там жене.
- Груня, Клава, вы не понимаете друг друга. Прекратите, - вмешалась Анна Михайловна.
- Я-то очень хорошо понимаю. Залили глаза и прут: «Семья! Семья!». А в итоге оказываются собакой на сене. Да еще и жизни калечат, - произнесла Клавдия Ильинична.
- Почему собакой на сене? Почему калечат жизни?– спросила бабушка Груня.
- Да потому что нельзя насильно заставить любить. Если удастся вынудить сына жить с опостылевшей женой, то потом расскажешь, чем дело кончится. Я думаю, он так и будет спать у холодной стены, пока не сдохнет от пневмонии. Хороша мамаша! Собственного ребенка в гроб загоняет. Ну-ну… У меня такая же была.
- Клава, они воспитывают дочь! Ей всего десять лет!
- Ну, раз дочь, раз десять лет, то пусть смотрит, как родители мучают друг друга.
- А что ты можешь предложить?
- Опять за рыбу деньги… Груня, не мешайте им… Она не потаскуха, не женщина без чести и совести. Она человек, который имеет равные с вами права быть счастливой. И радуйся, милая, что судьба не повела тебя ее дорогой. Ты бы сломалась. Такие как ты не выдерживают схватку со сворой щенных сук и не умеют зализывать раны.
- Пройдет время, и она окажется в положении моей невестки, - упавшим голосом произнесла бабушка Груня. - Все возвращается бумерангом.
- Если твой сын бабник, то, безусловно, женщина окажется в положении невестки. Только это не бумеранг, а зашкаливающая мужская полегаемость. Но, думаю, все-таки не стоит загадывать наперед. Как говорят, хоть день да мой. Иногда даже кратковременное доброе общение способно поднять человека со дна, что дорогого стоит.
- Опять дед к нам пожаловал! – воскликнула Анна Михайловна, заметив Илью.
- Принесла нелегкая, - тихо отозвалась Клавдия Ильинична.
Старик откашлялся, поздоровался и занял место подле яркой соседки. Разнесся терпкий запах лесного одеколона. Женщина не взглянула на него, лишь подалась в сторону. Он снял фуражку, словно невзначай коснулся козырьком ее рукава. Вздохнул.
- Не знаю, - произнесла Ирина Анатольевна. – Ох, девочки, не знаю. Может, и правда разные бывают ситуации. Даже венчаться дозволяется трижды. Главное только не потворствовать греху блуда. Если почувствовал, что твой человек, решайся, уходи. Оставайся честным перед собой, перед ним и перед Богом. Не обманывай.
- О чем я и говорила, - подхватила Клавдия Ильинична.
- На улице Урицкого есть небольшой храм, - продолжила женщина. – Клирик прихода недавно ушел в расстриги, потому что встретил любовь. Он развелся с матушкой и женился на прихожанке.
- Безобразие. Падший поп, - отозвалась Вера.
- Ну-ка замолчи! – вскипела задетая Клавдия Ильинична. – Лучше порадуйся.
- Да что ж ты такая низкая! – отозвалась старушка. – Батюшка должен быть крепок в вере и беречь свою семью. Некоторые прихожанки специально норовят совратить священников. Для них это игра. Как только пастырь снимает рясу, он делается неинтересен.
- Откуда ты знаешь, игра или нет? Почему ты судишь незнакомых женщин?
- Откуда я знаю? Брошюру читала! Забыла, кто ее автор.
- Ныне уж покойный протоиерей Глеб Каледа, - ответила Ирина Анатольевна.
- Да, сам протоиерей Глеб Каледа, - утвердительно кивнула Вера. – Он велел их выдворять палками из храма. Храм Божий открыт для всех. Исключение составляют лишь совратители батюшек. Другой наш знакомый священник не повелся на блудливые намеки распутницы. Сделал все так, как советуют отцы. Он ее хорошенько отчитал и прогнал. Дай Бог ему здоровья.
- Вера, как тебе не стыдно! Он же ее убил! – воскликнула Клавдия Ильинична, как будто в точности знала историю несчастной Маши. – Разве так поступают?!.. Может, падре к ней равнодушен, не спорю. Но где его человеческое сердце? Отеческое покровительство?
- А что ему прикажешь делать? Пускаться в блуд?
- Нельзя унижать! Ударить презрением за любовь во всяком ее проявлении способен лишь изверг. Священник должен поблагодарить женщину и мягко направить ее чувства к другим берегам. Прежде чем убить, он наверняка вольно или невольно провоцировал бедную. Я бы такому попу сказала: или не начинай, дорогой, или доводи дело до конца. Если уж оказался в неуместной ситуации, то думай, не как самому выйти сухим из воды, а как спасти душу, которая повелась на твою гнилую притворность. К священникам идут как к докторам люди с глубокими душевными травмами. А доктор-то, получается, держит за спиной топор. В каком храме он работает? Как его зовут?
- Не работает, а служит, - поправила Вера.
- Ильинична! – раздался мужской голос. - Ильинична!
Дама подняла голову. Рядом стоял выпивший Николай. Тридцатилетний мужчина был худощав и неуклюже сложен. Его длинный крючковатый нос, казалось, ползал ящерицей по широкому плоскому лицу и никак не мог отыскать место. Износившийся спортивный костюм, потертая куртка соседа хранили пятна засохшей извести и цемента.
- Ильинична! – снова крикнул Николай.
- Чего заладил? - отозвалась дама. – Говори.
- Я и говорю, что позавчера хотел бежать к тебе. Час был поздний.
- Тебя только и не хватало, - усмехнулась женщина и покосилась на старика.
- Меня не заботит, чего тебе не хватало, - продолжил мужчина. – Но другого выхода я не видел. Татьяна ревела пять часов. Пять часов! Я разнорабочий. Мне нужен отдых. Попробуй месить цемент лопатой, если всю ночь не спал и слушал какофонию.
Клавдия Ильинична внимательно смотрела на Николая. В ее глазах одновременно читались и боль, и укоризна. Соседки переглядывались. Они старались поймать каждое слово.
- Коля, - наконец подала голос дама. – Ты считаешь себя хорошим человеком?
- Да. А чем я плох?
- Хотя бы тем, что распускаешь сплетни. Каждая из них, - женщина указала пальцем на товарок. – Да, каждая жаждет получить пищу для пересудов. Ты сейчас полностью удовлетворил их аппетиты. Где твоя тактичность?.. Таня плачет. Этим не попрекают. Ты лучше расскажи о себе. Расскажи, как баб водишь, как покупаешь самогон в частном секторе у алкашихи, как воруешь кирпичи со стройки и продаешь на дачи. Мы послушаем.
- Хватит мозги пудрить! Если еще раз повторится такая какофония за стеной, я вызову психиатрическую службу. Сама будешь вызволять ее из мягкой комнаты!
Николай повернулся на одном каблуке и, спотыкаясь, удалился.
- Клава, - произнесла Груня. – Таня действительно часто плачет. Весь двор знает. Ты не живешь с ней в одном подъезде. А каково нам? Я через этаж слышу. Хотя последние полтора месяца было затишье, врать не стану.
- Ох, да Таня всегда была ненормальная, - махнула рукой Вера. – Мать-покойница рассказывала, что она еще десятилетней девочкой бегала к отщепенцу.
- К отщепенцу? – удивленно переспросила Анна Михайловна.
- Да. При заселении наших домов исполком выделил квартиру семье, где был больной дед. Он часто караулил ребят у школы и показывал свой…
Вера собрала пальцы в кулак и красноречиво посмотрела на женщин. Ирина Анатольевна перекрестилась. Анна Михайловна охнула. Дед Илья смутился, откашлялся.
- Так вот, - продолжила старушка. – Дети бежали, а Таня вдруг начала с ним общаться.
- И твоя мать знала, – то ли спросила, то ли отметила Клавдия Ильинична.
- Да, знала. Все бабки знали и удивлялись, откуда в маленьком ребенке столько разврата.
- Вера, ты меня упрекала в низости, - опустив глаза, сказала дама. – А святого отца, который имел дерзость влюбиться, назвала падшим. Охарактеризуй теперь свою мать.
- Моя мать - участник войны. У нее десять орденов. Она воспитала троих детей, успела поднять внуков. На парад Победы ее приглашал градоначальник. О ней писали в газетах. Мать наизусть читала акафисты, хотя время было атеистическое.
- Послушай, душа моя. Она ниже самой последней потаскухи и в тысячу раз гаже того отщепенца. Ваш Каледа допустил описку в брошюре. Твою мать – пособницу растлителя - надо было гнать палками из храма, да еще и хлестать плетками по бесстыжей морде.
Вера захлебнулась немым возмущением, поднялась. Анна Михайловна ухватила ее за подол пальто. Бабушка Груня стеной стала между женщинами. Дед Илья отвернулся.
- Прекратите, - запричитала Ирина Анатольевна. – Господь рассудит. Дело прошлое.
- Моя мать тоже была в курсе, - сказала Груня. – Таня по доброй воле бежала к деду.
Клавдия Ильинична почти ничего не знала об отношениях названной дочери с отщепенцем, но она чувствовала себя виноватой. Груз неразделенной материнской боли уже готов был обрушиться на соседок потоком нецензурных ругательств и чередой тумаков. Но дама понимала, что нельзя изменить былое. Миновало несколько десятков лет. Извращенец почил. За ним ушли подлые укрыватели с ангельскими лицами. Может, добрый отец Константин исправит чужие ошибки? Татьяна открыла ему свое сердце. Батюшка не подведет.
Клавдия Ильинична нащупала в кармане пачку сигарет.
- Огонька не найдется? - спросила она.
Женщина громко расхохоталась, закинула ногу на ногу. Дед Илья дрожащими руками чиркнул спичкой по невесть откуда взявшемуся коробку. Дама закурила, пустила дым в лицо Веры. Разбивая осенний холодный воздух, он казался чересчур уж ядовитым. Товарки испугались столь вызывающего поведения, осуждающе покачали головами. Они не знали, что Клавдия Ильинична так выражала протест и маскировала боль.
- Илья, споем врагам назло? – предложила женщина.
- Я не против. Начинай, Клава, - отозвался старик.
- Черный ворон, черный ворон, что ты вьешься надо мной? Ты добычи не дождешься, черный ворон, я не твой! – затянула дама.
Соседки встали. Ирина Анатольевна хотела что-то сказать, но бабушка Груня не позволила. Товарки пошли вдоль дома. Набежала туча, заморосил мелкий дождь, а Клавдия Ильинична продолжала петь, поддерживаемая сиплым голосом мужчины как фальшивым аккомпанементом поломанной гитары. Она пела точно в последний раз, жестоко распиная свою душу унылым мотивом. Тихая скорбь ложилась могильной плитой на всех, кто ее слышал.
- Ах, дай я тебя поцелую, – вдруг сказала дама.
Женщина прижалась губами к теплой морщинистой щеке деда Ильи. Тот растерялся. Она уходила, а он не мог понять, почему слезы режут глаза. Сердце старика еще хранило отголоски юношеского летнего зноя, а в спину уже дышала безмятежная холодная зима.
Последнее редактирование:
- Православный христианин
Лучше всего стереть, как не бывшее. Как сказал бы модератор.
- Православный христианин
В том-то и беда, что события имеют под собой реальную основу. В свое время я открывал на форуме тему о том, как моя племянница поверила в искренность священника и построила иллюзии о его чувствах. Потом оказалось, что многие обиженные жизнью женщины оказываются в подобных обстоятельствах. Ситуация стала для нее очень серьезной психотравмой.
Елена Анатольевна
Участник, заслуживающий доверия
- Православный христианин
ДДа, Константин, я помню эту тему.
Что сказать о написанном. Как прием, помогающий пережить психотравму - да. Как книга для читателя, скорее, нет. Литературный дар дан не всем. Можно, конечно, посоветовать девушке поработать над текстом, но это очень серьезная и непростая работа. Наши классики по 5-7 раз перписывали тексты, но там и изначально тексты были другими. Готова она работать, есть те, кто поможет - стоит работать. Нет таких условий - оставить на уровне личного дневника, дописать его так, как пишется.
Елена Анатольевна
Участник, заслуживающий доверия
- Православный христианин
Константин, на досуге перечитала, написанное Вашей племянницей. Сразу скажу, что я не психолог, мое мнение может быть очень далеким от правды, поэтому отнеситесь к нему "приблизительно". Мне показалось, что текст говорит о том, что его автор находится в губокой клинической депрессии. Всё и все вокруг видятся грязным и грязными, противным и противными, отношения между людьми искаженными, патологическими, просвета автор не видит. Такое состояние очень опасно, оно может довести до самого большого греха. Мне кажется, что Ваша девочка нуждается в помощи хорошего психолога и, конечно, в поддержке близких. Простите за мое мнение, но Вы просили высказаться. Помощи Божией Вам и Вашей племяннице.
- Православный христианин
Спаси Господи! Да, Вы правы. Мы стараемся ее поддерживать, но уговорить пойти к психологу очень сложно.
- Православный христианин
Попробуйте не так прямо в лоб. Само предложение "пойти к психологу" звучит для многих уже как некий диагноз, особенно, если человек находится в стрессовой ситуации. Не каждый готов признать, что с ним не все в порядке. А даже, если он это понимает, публично согласиться с этим не может.
- Православный христианин
Это точно. Можно посоветовать хитрость. Предоставить возможность пройти специальные опросники по определению наличия и/или уровню выраженности тревоги и депрессии. Чтобы человек сам осознал важность ситуации. (HADS, Спилбергера - Ханина)
- Православный христианин
У меня есть окололитературное образование - журналистика. Текст посредственный. Но похвалите, пусть пишет, пусть все уйдет на бумагу...
Сколько ей лет? Если 17-20, то способности определенно есть, нужно учиться, развивать....но если 20 и более, то писателем ей , увы, не стать...
Сколько ей лет? Если 17-20, то способности определенно есть, нужно учиться, развивать....но если 20 и более, то писателем ей , увы, не стать...
- Православный христианин
Спаси Господи! Честно признаться, ей тяжело писать. Я бы не советовал ей становиться на писательское поприще.