Распечатать
Скачать как mobi epub fb2 pdf Оригинал (pdf)
 →  Чем открыть форматы mobi, epub, fb2, pdf?


Александр Александрович Бронзов

Памяти проф. А.П. Лопухина

(22 августа 1905 г.)

   Сегодня (22 августа 1905 г.) истек первый год по смерти незабвенного профессора Спб. Духовной Акаде­мии и редактора журнала „Странник» — Александра Павловича Лопухина. Время пролетело быстро. Кажется, лишь вчера только покойный беседовал с нами, — так свежи еще воспоминания о нем у всех его знавших..., — но в действительности успел уже окончиться целый го­дичный круг времени. Проживи почивший еще год, — и он узнал бы о разрешении русско-японской войны, которою так горячо интересовался при жизни чуть ли не в самые последние её минуты... Да, мало ли что узнал бы он: так много событий огромной важности случилось в течение последних месяцев...
   Александр Павлович жил чрезвычайно скромно, почти все время проводя в стенах своего кабинета, из которого непрерывным потоком появлялись на свет многочисленные его творения, постоянно напоминавшие собою об этом диковинном ученом труженике — подвижнике, не знавшем и не желавшем знать отдыха. „Отдохнем в могиле», говаривал он... Скромно же протек и день первой годовщины по смерти его. Утром 22 августа взявши в руки „Новое Время», я искал объявления о месте совершения заупо­койной литургии по почившем. Но такого объявления не оказалось. Впрочем, зачем было его и делать? Богослужению естественно было совершаться в академическом храме, — там, где покойный столь долго и столь самоот­верженно служил. Это — раз. Объявлять о том, что истек год по смерти Александра Павловича, было, пожалуй, столь же излишне. Кто сохранил в своем сердце хоть каплю добрых к почившему чувств, тот, конечно, не нуждался в напоминаниях, а остальные и не стоили этих последних. Незавиден тот человек, который делает что-либо только по напоминаниям... Это — два. Да и сам почивший, при всеми известной скромности его, едва ли бы одобрил печатные приглашения к молитве о нем... Это — три.
   Заупокойное богослужение совершалось в самой скром­ной обстановка. Академический год учебный еще не на­чинался. По случаю ремонта академических зданий начало его отложено до 5 сентября. Поэтому студенты еще не приезжали. Да из числа и профессоров большинство нахо­дилось еще в отпуске. Отсюда из тех и других могли оказаться налицо лишь очень немногие. И действительно, их было более, чем немного... Двое — трое родных и знакомых, двое — трое сослуживцев почившего — вот почти и вся, присутствовавшая при богослужении, публика. Несколько бывших и настоящих студентов составили импровизи­рованный хор, певший просто, но задушевно. Литургию и панихиду своим тихим — тихим голосом совершал о. инспектор академии вместе с несколькими, носящими священный сан, студентами. Все было, словом, скромно, скромно очень. Казалось, присутствуешь при богослужении где-либо в сельском захолустье. Но с другой стороны, эта скромная обстановка, тихая служба теми более неотразимо действовали на душу молящихся. Их не развлекала пышность служения, их не развлекали какие-либо витиеватые и громкие напевы, не отвлекали их внимания и присутствовавшие в храме.. Молящийся не­вольно погружался в себя, невольно вслушивался в то, что говорилось и пелось, читалось священно-церковно-служителями. А было — к чему прислушаться... Вся служба совершалась чинно, полно, без намека на торопливость. Особенно обращала на себя внимание панихида. Редко, когда удастся в столице, да и вне ее услышать столь полный чин панихиды, какой был совершен сегодня в академическом храме. Он производил неотразимое, неза­бываемое впечатление. Зачем, думалось при этом, обычно столь сокращают, столь комкают иногда до неузнавае­мости этот бесподобный, этот прекраснейший, этот глубоконазидательнейший чин?! Куда спешат?! Простолюдин какой-то, случайно стоявший около дверей академического храма, искренно удивился совершенной панихиде и спрашивал меня: что это такое пели, — и очень изумлен был, узнавши, что служили обыкновенную панихиду. „Никогда», говорил он, „я не слыхал ничего подобного». Да, дей­ствительно, приходится слышать нечто таковое лишь редко, о чем, разумеется, можно только пожалеть... Люди, не желающие молиться, теперь часто и в печати поднимают вопросы о сокращении богослужения, находя его утомительным. Однако лучше бы им молчать об этом. Не хотят молиться, — так пусть не препятствуют другим. Не понимают всей высокой прелести православного богослужебного чина, представляющего собою единое органическое целое, — так пусть и не мешаются со своими суждениями...
   Из академического храма молящиеся перешли на лавр­ское кладбище, где покоится Александр Павлович. Почивший любил когда-то море, по которому — бывало — катался на лодке. Безбрежное море уносит и мысли человека в безбрежную даль — к небесам... На берегу моря стоит и дача А. П-ча, на которой он большею частью жил летом, если только не уезжал за границу... И могила его находится на берегу лаврского пруда, который сегодня в чудный солнечный полдень выглядел особенно красиво. Как ни печально вообще само по себе всякое кладбище, а в частности и лаврское, — тем не менее видом, откры­вавшимся от могилы Александра Павловича, можно было невольно залюбоваться. Пока мы любовались картиной этой и рассматривали скромную могилу почившего, которую любящие руки родных (дочери и зятя Александра Павло­вича) обсадили красивыми цветами, подошли — о. инспектор со студентами и совершили литию. Трогательно было видеть, как молились о почившем служившие в конторе его редакции — рассыльные и пр., не забывшие гуманнейшего к ним отношения покойного. Это — высокая награда, им вполне заслуженная. Действительно, яркие достоинства личности почившего, его миролюбие, его доброе расположение к людям... — все это невольно привлекало к нему симпатии всех, — и забыть его было не только трудно, но даже невозможно.., по крайней мере, для людей с сердцем... Речей на могиле не произносилось... Да они были бы и не уместны, только нарушили б (как крикливая нота) тихую, тихую обстановку. Покойный в них, кроме того не нуж­дался. А присутствовавшие хорошо знали его и без речей...
   Вот прошел год со смерти Александра Павловича, — думалось при взгляде на скромный деревянный крест, по­ставленный над его могилою... Велик — ли это период..., но уже крепко забыт почивший, — забыт теми, кто всего бо­лее должен был бы о нем помнить. Разумею многочисленных читателей произведений почившего. Если б, — ду­малось, — изъять из употребления эти его произведения, то получилось бы обширное пустое место, сразу опустели бы значительно библиотеки любителей прекрасного, здорового религиозно-нравственного чтения. „Фаррар», на которого с пеною у рта нападают некоторые глубоко-невежественные критики, позабывшие при этом всякую меру, — „Мартенсен», Робертсон — Герцог», „Ульгорн», „История церкви христианской» за XIX век, „Богословская Энциклопедия“, Библейская История“, „Фома Кемпийский», „Толковая Библия“ и проч. и проч. — все это составляет обширную и многосодержательную библиотеку, подаренную русскому читателю почившим. Отнимите все это... и вы сразу обеднеете значительно и не будете в состоянии пополнить ваших огромных недочетов. Это — бесспорная истина, очевиднейший факт. Не сознавать этого, не видеть могут лишь слепые, да еще лица, беспричинная злоба которых к почившему простирается не только до гроба, но и дальше. „Беспричинная“... Пожалуй, причина-то и была. Это — обыч­ая человеческая зависть к ученой и вообще литературной производительности покойного. Но кто же мешал и всякому другому столь же ревностно трудиться, не спать ночей, наживать смертельные в буквальном смысле слова болезни?!. Разве производительность далась ему даром? Разве жил бы он цветущим среди нас и поныне, если б любви к труду не отдал себя всецело? Жил бы, конечно, и процветал бы... Но Господь с ними — недоброжелателями почившего, если таковые и ныне еще не перевелись... Если б, — думалось, далее — Александр Павлович жил среди нас и теперь, то сколькими новыми интересными по­лезными произведениями он обогатил бы нас за последний год?! И, однако, за все, что он дал, чем отблагодарили его многочисленные его читатели и почитатели? Ничем почти. Они не поставили на его могиле даже и скромного прочного памятника (роскошных, богатых, конечно, не зачем и вообще ставить). Они не украсили ее и благодарными венками. На ней тоже прошлогодние венки: от дочери по­чившего, от издателя его произведений, да от его almae matris! Это даже обидно. Конечно, покойный ныне не нуж­дается в венках и прочих тленных вещах, но это нисколько не оправдывает неблагодарности, черствости нас — живущих. Другие как-то умеют и ценить, и чест­вовать полезных тружеников науки, а мы умеем только в самом лучшем случае лишь забывать их, а то так и оплевывать, трепать их имя, как, напр., треплется имя одного почтеннейшего русского богослова — апологета, не­давно умершего..., благо он из могилы более не загово­рить, и, следовательно, ругатели могут рассчитывать на торжество и безнаказанность... Горько и обидно сознавать все это... Нет, не умеем мы ценить людей, подобных Александру Павловичу, — думалось при взгляде на могилу его и на нисколько лишь человек, собравшихся здесь в первую годовщину после его смерти. А еще через год?! Через пять лет?! Не придут и эти единицы..., и могилка запустеет, зарастет. Впрочем, если и не случится этого, то разве лишь потому, что после покойного остались близкие ему любящие родные..., но не потому, что у него было много учеников и читателей. Читателям этим, к сожалению, нет дела до автора или переводчика излюбленных ими книг, — до его трудов, до его бессонных но­чей, до его болезней, неусыпным трудом нажитых, до его души... Читатель большей частью безжалостен и равнодушен к личности авторов... При взгляде на скромную могилу Александра Павловича никто и не подумает и не может подумать, что за человек в ней скрыт, что за гигант труженик, что за преполезный деятель?!. Посто­ронний пройдет мимо и даже не заметить ее... Ничего ведь бьющего в глаза в ней нет. А вот иные мо­гилы — это совсем другое дело!..
   После литии разбрелись по сторонам и те немногие лица, что сегодня отыскали могилу Александра Павловича в обширном лаврском некрополе. И могилка снова опустела и осталась сиротливою... Скоро ли навестят ее?! Последний раз поклонившись ей, ушел и я. Однако, как-то не хотелось тотчас же покидать тихое лаврское кладбище. С грустью, навеянной всем виденным и слышанным сегодня во время богослужения в храме академическом и у могилы покойного, как-то не хотелось выходить на шумные городские улицы, от которых отдает только грубым, материальным, земным, — с которых слышен только шум и крик борьбы за существование. Побрел я по кладбищу между могилами и невольно на них засматривался.. Стран­ное явление бросалось в глаза... Дело в том, что лавр­ское кладбище переполнено многочисленными — многотысяч­ными надгробными памятниками. И чем новее памятники, тем более они роскошны. В прежнее время строители знали некоторую меру, за нее большею частью и не пересту­пали, о чем свидетельствуют, напр., памятники старого лаврского кладбища. Но новые... Они стараются перещего­лять друг друга. Сплошь и рядом встречаете памятники, на каждый из которых можно было бы выстроить несколько простых сельских храмов, каковых у нас так мало, напр., в Сибири, да и не в ней одной. А сколько можно было бы на эти мертвые и бесполезные памятники накор­мить голодных, призреть сирых, бездомных? Сколько можно было бы призреть раненых, — какие можно было бы выстроить корабли?!. Конечно, честь родственникам умерших, что они заботятся о последних, честь бесспорная и огромная. Но эти заботы всегда и непременно должны быть разумны. А при взгляде на многотысячные памятники этой разумности-то и не видим. В самом деле, не доста­точно ли было бы поставить лишь прочные, но простые памятники — кресты? А то строят целые огромные здания с комнатами, в которых и ковры, и диванчики и пр.! Зачем? Да и прилично ли это? К чему? Ведь все равно пройдут два — три поколения, и эти дорогостоящие мавзолеи превратятся в прах, никому, решительно никому (почившим всего менее) не принеся и малейшей пользы. Деньги, потраченные на их сооружение, окажутся безумно брошенными на ветер. На старом лаврском кладбище я как- то невольно остановился перед одним памятником кото­рый когда-то был, по-видимому, весьма грандиозным и многоценным. Увы! Беспощадное время совсем сокру­шило его. Умерли родные, близкие... Некому стало о нем более заботиться..., и в результате — одни жалкие, жалкие развалины: памятник почти упал, — от стоявшего на вер­хушке креста не осталось и следа, — основание потрескалось и расползлось во все стороны... Более печальное зрелище, словом, трудно себе и представить. Кто же, спрашивается, скрыт под этим памятником? Едва — едва можно прочитать: „действительный тайный советник, кавалер ордена св. Анд­рея Первозванного»... Фамилия же умершего стерлась уже окончательно. Такова судьба и всех мавзолеев... А между тем кругом много бедности, нужды... Вот куда напра­вить бы деньги родным умерших, если они действительно заботятся о душах последних. В выстроенной на эти деньги какой-либо сельской церкви постоянно молились бы пастыри о „создателях» храма... Согретые и накормленные предстательствовали бы с успехом пред Судией небесным за умерших... Да, — это была бы истинно-разумная забота о почивших. А вместо того видим одно безумное тщеславие, полнейшую пустоту. В самом деле, переведите на деньги стоимость только памятников одних лаврских кладбищ... и вы ужаснетесь людскому безумию, не ведающему, что оно творит. И когда только поумнеют люди? Если б можно было, то они и теперь не прочь бы, кажется в запуски строить хеопсовы пирамиды... Богачи забрались в первые разряды, а скромные труженики в роде незабвенного Александра Павловича — эти истинные „перворазрядники» — довольству­ются и последними местами. И благо им! Не эта показная сторона важна, а сторона внутренняя, истинное и непрехо­дящее богатство почивших, в сравнении с которым ничто всякое материальное богатство, особенно неразумно тратимое... Господь на небесах воздаст каждому по делам, разберет и отличить погремушки от истинно ценного, фальшивые драгоценности от подлинных... Этим мы утешаемся при виде скромной могилки Александра Пав­ловича. Пусть она, пожалуй, и останется таковою, — пусть даже и мы все, увлеченные в житейский водоворот, забудем ее, — пусть она зарастет, сравняется с землей... Не в этом дело. Дело в той бесспорной пользе, какую почивший приносил православно — христианской истине, — приносил, не щадя даже своей жизни... И вот за этот-то его подвиг, — верим и надеемся, — Судия — Господь возведет покойного в райских жилищах на подобающую ему высоту... Ей, буди!..
    22 августа 1905г. Проф. А. Бронзов


Источник: Странник, 1904, 9, с. 289-303.

Помощь в распознавании текстов