Александр Сергеевич Пушкин в отношениях к западноевропейским поэтам-классикам (Данте, Шекспиру, Гёте) и, сравнительно с ними, как народный русский поэт-гений

(Речь, произнесенная 27 мая в актовом зале С.-Петербургской Духовной Академии, в торжественном собрании в память столетия со дня рождения А. С. Пушкина)

Вчера и сегодня, здесь, в Петербурге, в свято-престольной Москве и в бесчисленных, близких и дальних местах нашей широкой и многоязычной Руси происходили и происходят торжественно-мирные и высоко-поучительные собрания, посвященные юбилейным воспоминаниям о поэте-гении – представителе и изящном выразителе возвышеннейших и благородно-прекраснейших начал, стремлений и проявлений в отдельном человеке, в обществе, в народе и в целом человечестве. И мы собрались здесь за тем же, за тем, чтобы почтить память нашего великого поэта, по случаю исполнившегося столетия со дня его рождения – почтить память А.С. Пушкина, а в этом почтении его памяти, хотя бы на мгновение, сосредоточиться и отдохнуть душою под возможностью и действительным общим признанием превосходства и (рано или поздно) торжества на земле начал правды, добра и идеально-чистой красоты и благородства в слове, в мысли и в жизни…

Не в первый раз с этой дорогой для нас академической кафедры раздается слово о Пушкине. Семнадцать лет тому назад, покойный профессор нашей академии, Владимир Васильевич Никольский, на торжественном академическом акте, 17-го февраля 1882 года, в многочисленном и высокоименитом собрании присутствовавших, произнес речь об идеалах Пушкина, в которой старался, с помощью продолжительного изучения и внимательного художественно-психологического анализа его поэтических произведений, представить возвышенно-благородную личность поэта, с его религиозно-нравственными, политическими и общественными идеалами, в разные моменты и переходы его последовательного развития и духовного роста. Кроме собственных литературно-поэтических и историко-биографических произведений Пушкина, покойный профессор не имел и не мог располагать тогда другим более или менее достаточным историко-литературным материалом для уяснения и подтверждения сделанных им наблюдений и выводов. Я счастлив, что мне, сотоварищу и преемнику покойного профессора по кафедре, выпало на долю, спустя семнадцать лет, с этой же кафедры, и в такие торжественные для памяти великого поэта дни – дни его столетнего юбилея, – заявить, что обнародованные за это время многочисленные материалы – письма самого Пушкина, записки, письма и воспоминания разных лиц из числа его современников, – вполне оправдали и подтвердили мастерски сделанную им характеристику светлой и гуманно-возвышенной личности нашего поэта, с его идеальным миром и общим нравственно-философским миропредставлением. Так, еще на днях появился обширный сборник переписки между двумя самыми близкими к А.С. Пушкину лицами – князем П.А. Вяземским и А.И. Тургеневым, даровитыми и просвещеннейшими людьми его времени, – целый громадный и драгоценный том писем (всего 255), за время 1812–1819 годы, первый из четырех, составляющих полное собрание. И вот, в этом ряде писем находим еще и еще новые данные для изучения русского общества времен Пушкина и его духовного развития за первый и самый бурный период юношеских лет его жизни и невольных шалостей и прегрешений среди окружавшего его столичного общества (по выходе из Лицея до 1820 г., когда он был отправлен на юг России, на службу). Словом, в настоящее время не может быть и речи о том, что Пушкин был не только великий народно-русский поэт-гений, но и возвышенно-благороднейший человек, как нравственно-самоопределенная личность, истинный рыцарь «без страха и упрека» относительно долга и чести: он и пал, погиб преждевременно, как «невольник чести», по словам другого великого русского поэта, его современника, в мелодически-грустных аккордах стиха оплакивавшего горестную его кончину (Лермонтов). Между тем, по-видимому, ни родная семья Александра Сергеевича, воспитавшая его, ни общество, среди которого ему пришлось жить и вращаться в жизни, не только не представляли вполне благоприятных условий для искания и выработки нравственно-идеальных представлений и высоких художественно-поэтических созданий творческой мысли гения, но и прямо, на каждом шагу, тянули его в сторону обыденной, неприглядной и пошлой рутины (извините за это иностранное слово, но заменить его русским пока нельзя), составлявшей тогдашний жизненный обиход, на самом видном фоне которого стояло тогдашнее полу-французское, полу-татарское крепостническое барство, за которым невидны были ни «народ порабощенный», ни жалкое чиновничество и все другие слои многоводного русского моря – народа. Откуда же взялись у него эти богатырские – «сила гордая, мощь высокая» – и для борьбы с неприглядным мертвенно-гнетущим, но все-таки родным окружавшим его миром, и в могучем стремлении вперед, к свету и свету, в искании и в провозглашении «любви и правды» высоких и «чистых учений»? Кто и как помог ему стать тем вещим пророком, который, исполнившись божественной воли, дерзал «обходя моря и земли, глаголом жечь – воспламенять сердца людей» (стихотворение «Пророк»)? Как происходило и произошло это? Вопрос очень обширный и сложный, но тем не менее я хотел бы дать хотя бы некоторый ответ на него, но для этого я должен прежде всего просить высокопочтенное собрание дозволить мне маленькую экскурсию в область западноевропейской истории и литератур, дозволить небольшое уклонение от прямого объекта – предмета моей речи, на несколько минут отдаляющее нас непосредственно от того поэта-гения, бюст которого находится пред нами (Пушкина)... Как увидим, такое отклонение, по существу, необходимо, я же постараюсь быть возможно кратким, не подвергая испытанию ваше просвещенное внимание.

В 80-е годы XIV столетия, в одном скромном монастыре – в монастыре Св. Духа во Флоренции, в отшельнической келье достопочтенного августинского монаха Луиджи Марсильи происходили частые собрания небольшого учено-литературного кружка, среди выдававшихся членов которого были такие влиятельные лица из мирян, как, напр., канцлер флорентийской республики Коллючо Саллютато, знаменитые впоследствии гуманисты Раберто ди Росси, Никколо Никколи и др. Душою собраний был сам гостеприимный хозяин, ученый богослов и глубокий знаток латинских классиков, поражавший в его застольных беседах неистощимым запасом познаний, красноречием и остроумием, веселостью и вообще необычным для того времени и окружавшей обстановки жизнерадостным настроением и непринужденностью. На собраниях этих широко и свободно обсуждались и дебатировались самые разнообразные вопросы богословия и философии, древностей и литературы, начинавших становиться предметом живейшего интереса в обществе. Подобные же непринужденные собрания и кружки с целями философски-просветительными и литературно-художественными все больше и больше распространяются по Италии в следующем затем веке, пока не появляются настоящие так называемые платоновские академии во Флоренции и в других местах, в век Медичисов. Академии и кружки этого рода в Италии XV–XVI веков были первыми и надежными этапами на пути того движения, которое, развиваясь постепенно, мало-помалу охватило всю Италию, перешло затем в Германию, Францию, Англию, коснулось даже Испании, при всей консервативности ее в охранении средневековых учреждений и строя жизни. Движение это, первый толчок которому был дан тремя славными корифеями новой итальянской литературы – Данте, Петраркой, Боккаччо, известно в истории под названием «гуманизма» и «возрождения – renaissance». Характерную черту этого движения в Западной Европе составляло то, что, начинаясь в той или другой стране подражанием и прямым заимствованием чужеземно-иностранного, и слепым, нередко страстным увлечением в распространении, расширении и пропаганде заимствований, – оно, это просветительно-гуманитарное возрождение, постепенно теряло свой иноземный характер, усвоялось и претворялось в плоть и кровь того или другого народа, становилось его собственным, последующим достоянием и проявлялось блестящими успехами в самостоятельно-народном и самобытно-независимом развитии в области науки, искусств, литературы и общественной жизни, при чем снова происходил быстрый обмен между отдельными народами относительно сделанных ими самостоятельных открытий и приобретений в области науки, философии, литературы и искусства и дальнейшее такое же движение вперед и вперед. Так было в самой Италии, так было в Германии, Франции и Англии. Правда, для Италии эпоха возрождения и гуманизма началась возвращением к ее же собственной родной старине (почему это движение впервые началось и совершилось именно в Италии), которая к тому же никогда собственно и не замирала в ней в продолжении всех средних веков, как это неопровержимо доказывают многочисленнейшие факты минувшего и настоящего времени. Но только с конца XIV по XVI век древность создает Италию, как самостоятельно-определенную национально-бытовую величину, со своей наукой, философией, искусством, литературой и языком. XVI век – расцвет искусств в Италии, и как раз в этот же век вместе с первыми европейскими гуманистами для Запада Италия дает и нам, в лице Максима Грека – первого, хотя и не русского по происхождению и воспитанию – «нового человека на Руси», заложившего семена умственного и общественного развития, которым однако пришлось довольно долго покоиться в девственной почве нетронутой еще целины русского средневековья. Италии возрождение дало блестящее искусство, богатую поэзию, чудный, неподражаемо звучный язык и – надежду, рано или поздно, стать государством независимым от непогрешимого Ватикана, что действительно и совершилось в наши дни. Из Италии гуманизм и возрождение переходят в Германию, где они сливаются с самостоятельно начавшимся реформационным движением и, пережив время страшных гражданских и религиозных потрясений, последовательно приводят немецкий народ к блестящему, классическому периоду их национальной поэзии и философии, с именами Лессинга, Гердера, Шиллера, Гёте, Канта и т. д. Гёте и Кант – совершеннейшее воплощение немецкого гения и наивысшее выражение западно-европейского возрождения в Германии, в конце XVIII и в первой половине XIX в. Во Франции возрождение делает свои первые завоевания в XVI век, в XVII в. Франция имеет уже свою настоящую классическую поэзию и свою философию, начавшуюся скептическим вопросом «Essais – Опытов» Монтеня: «que sais-je? что я знаю»? – философию, продолженную философской математикой Декарта и Паскаля и продолжавшую развиваться, отчасти под английским уже влиянием, до последних столбов и выводов скепсиса и отрицания, погубивших Францию времен Людовиков, всколебавших весь Европейский мир страшными опустошениями и опозоривших человечество невероятными кровавыми зрелищами господства диких страстей. В Англии – Шекспир, Бэкон, Локк – наивысшее выражение благ и приобретений времен возрождения, в области же государственной и общественной жизни – могучая правительственная организация, всесвятое господство и как прямое последствие этого – богатства, просвещение и превосходное воспитание в чисто народном духе ведут свое начало от тех же времен – времен возрождения в век Елизаветы...

Мы, русские, долгое время стояли не только в стороне от этого просветительного движения, но как будто даже и не подозревали о нем. Правда, еще с XVI века мы начали подготовляться к сближению с Западом – к принятию и усвоению его просвещения и его строя жизни. Но, по несчастному стечению разного рода обстоятельств, движение вперед из Москвы, хотя и начиналось уже, но приостановилось, и мы, разбираясь в своих московско-великорусских делах, должны были предварительно узнавать и принимать к себе западное просвещение задним числом, в том его виде и в тех формах и проявлениях, какие на западе тогда уже отжили свой век, или, вернее – свои века. Я разумею латино-польскую схоластику, пересаженную к нам в Москву из юго-западной России. Иначе, впрочем, и быть не могло: требовалось отстоять православие, против которого направлялись все силы этой именно схоластики, с ее испытаннейшими и самыми фанатичными деятелями – иезуитами, а это единственно и возможно было под условием – умно и умело воспользоваться их же оружием – той же схоластикой, с латынью, диспутациями, виршами и проч. И юго-западная Русь – честь и слава ей – отстояла, оберегла и сохранила православие. Центр тяжести всего дальнейшего умственного и общественного развития Руси переносится затем не только в Москву, но еще дальше на Север, к нам, сюда, в град, созданный Петром. На сцену выступает Петр Великий: – «полубог» или «божество, в подобии человека», как называли его наши поэты XVIII в., воспевшие его поразительную личность. Окно в Европу – и в Европу «новую», а не средневековую схоластическую, – теперь было открыто, и открыто настежь, во всю ширь и простор. Но мыслимо ли было, без школы, без продолжительной и серьезной подготовки, не только разом стать наряду с просвещеннейшими народами Западной Европы, уже пережившей ранние и средние века возрождения, но и просто осмотреться и суметь разобрать и отличить наружную, показную сторону образования и общественности от действительной и глубоко серьезной основы и сущности, скрывавшейся за нею? А между тем нужна была и имела действительно возрождающую и оплодотворяющую силу жизни именно только последняя. И целый XVIII век ушел для нас на безразборчивое и юношески-поспешное перенимание последних слов и форм жизни Запада этого века, не справляясь и не имея возможности справляться с теми началами, от которых они исходили, и оставляя в полном пренебрежении и свое вековое историческое прошлое, и условия современной русской действительности. Не говоря уже о русской науке, начало которой все-таки положено было Ломоносовым, собственно настоящей художественно-народной литературы за этот век у нас не существовало, несмотря на обилие всяческих пиитов и книгописателей, разных чинов и званий по общественному положению и литературным достоинствам. Наша литература XVIII века до Жуковского и Пушкина включительно была таким же пересаженным и к тому же увядавшим уже произрастением Запада тех времен, каким были, напр., табель о рангах или педагогические прожекты и «Наказ» императрицы Екатерины II, и потому в ней господствовали и последовательно сменялись господствовавшие и вновь появлявшиеся тогда на Западе разные направления, сообщавшие нашей литературе сначала характер франко-немецкого классицизма, затем англо-германско-французского сентиментализма, который потом начал переходить в конце XVIII и в начале XIX в. почти исключительно в немецкий романтизм. Все эти направления имели на Западе свою продолжительную историю, связаны были теснейшим образом с внутренним ростом западно-европейского самосознания и общественности, со времен первых начатков западно-европейского возрождения, и носили на себе неизгладимые черты национальных особенностей тех народов, от которых они перенимались нами. Возьмите, напр., так называемый ложный классицизм: перенесенное во Францию в XVI в. из Италии, в пору раннего французского renaissance, – это направление до такой степени прониклось истинно французским духом и особенностями французского народного гения, что самые видные, классические представители этого направления – Корнель, Расин, Мольер, даже Вольтер считаются и всегда будут считаться самыми национальными, самыми выразительными представителями французов, как определенной, исторически и этнографически обособленной национальности. А наши поэты XVIII в. хотели быть не чем иным, как российскими Расинами и господами Вольтерами и, занимаясь одописанием и т. под., по разным случаям и вызовам, добровольно и по приказу начальства, трепетали отступить от азбучных правил и предостережений, продиктованных законодателем тогдашнего Парнаса – французом Буало́ (в его «L'Art poétique»), у которого, оказывалось, поэтическое творчество было введено чуть ли не в пределы математически-философских расчислений и расчленений по методам Декарта и Паскаля. И это направление господствовало у нас почти целый век – от Кантемира и Ломоносова до поздних лет жизни «певца славных дел Екатерины» Державина. Что же могло дать для нашего действительно народного возрождения и художественного развития подобное перенимание таких чуждых нам литературных направлений? Конечно, была и полезная сторона в этом перенимании: на нем мы упражнялись, проходили годы своего ученичества в школе западно-европейской науки и литературы, – но – от ученичества до полной зрелости самостоятельно-народного развития и творчества – расстояние очень большое. И вот это расстояние до Пушкина никто у нас на Руси не сумел и никто не в силах был перейти. Пушкин перешел его. Он сразу явил себя истинным носителем и выразителем Европейского возрождения, сам и – быстро прошел все стадии его развития и занял место в одном ряду с великими поэтами-художниками культурных народов, как истинно-национальный поэт и мировой гений.

Пушкин, как сказочный богатырь, рос и вырастал не по дням, а по часам. К 18 годам жизни он уже в известной степени всецело владел всем умственным и литературно-художественным содержанием нашего общественного развития за XVIII в., а там, не останавливаясь, он идет вперед и вперед – к тому, на чем покоится и что действительно составляет основу западно-европ. просвещения, начиная веками возрождения, и в то же время он все больше и больше выясняется и в своем народно-русском и мировом значении. Здесь именно невольно вспоминаются и выступают пред нами имена трех великих поэтов-мыслителей, которых высоко ценил и на которых в конце концов довершил свое литературное образование Пушкин – имена Данте, Шекспира, Гёте. Есть даже поразительное и несомненное сходство в его литературной жизни и в жизни этих поэтов. Юношески-страстные, хотя и меланхолические канцоны и сонеты молодого Данте, пламенные, можно сказать, огненные, захватывающие массой света, веселостью и жизнерадостным настроением, первые стихи и поэмы Шекспира, Гётевский Вертер и его стихи времени Sturm-und Drangsperiode – все эти произведения молодости великих поэтов и – стихи Пушкина до отъезда на Юг России (в 1820 г.), а также и поэма «Руслан и Людмила», относящаяся к этому времени, до того сходны, что как будто исходили из одного и того же поэтического настроения и вдохновения, несмотря на несоизмеримую разность времени, культуры и условий общественной жизни. Но Пушкин работал над собою, работал быстро и неустанно, как работали и названные великие поэты. Характерной особенностью последних в их личном развитии было то, что, начиная подражанием и продолжением господствовавших в то время литературных направлений, исходя из определенных, до них существовавших школ, – они быстро, с помощью деятельнейшей работы над собою, переходили к самостоятельному творчеству и создавали совершенно новый мир, поражающий оригинальной самобытностью. Так, ведь за юношескими стихами, в которых Данте воспевал идеальный образ своих молодых увлечений (ср. в его «Vita Nuova»), великий итальянский поэт задумывает и весь отдается колоссальной работе над его вечнодневным, чарующим созданием «Divina Commedia», – Шекспир, оставив переделку чужих и старых драматических пьес, чем началась его художественно-драматическая деятельность, выпускает классическую трагедию «Тит Андроник», несколько комедий и задумывает уже величайшее свое произведение «Гамлета», – Гёте, пережив страстный период «натиска и бури» и Вертеровских увлечений, берется прямо за Фауста, хотя и кончает его (и все-таки не вполне) не раньше как спустя много лет. Так было и с нашим Пушкиным...

Еще в Петербурге, до отъезда на Юг России, – а в Петербурге, за это время жизни, он работал, в общем, не больше одного года и 8 месяцев, – он уже вполне расстается, как я сказал, с наследственно переданной ему галломанией, относя божество русских пиитов и бар-галломанов XVIII в. – Вольтера – к числу «выдохшихся болтливых шутов», а по переезде на Юг, во время четырехлетнего пребывания в Бессарабии, на Кавказе, в Крыму и в Одессе – не только переживает новое и модное тогда Байроновское увлечение, но и создает за эти четыре-пять лет ряд превосходнейших лирических стихотворений и поэм и пишет большое классическое произведение «Евгений Онегин», обнаружив в нем и почти полную зрелость таланта, и настоящую самобытность художественного творчества. Впрочем, сближения этого рода, которые можно бы провести дальше и дальше в литературном развитии названных поэтов и нашего Пушкина, – могут считаться лишь внешними и случайными; между ним и названными поэтами существуют отношения, близость и родство внутреннего и более интимного характера.

Прежде всего, конечно, Пушкин в своем творчестве стоял вне прямого, непосредственного воздействия или зависимости от них, даже и от Шекспира, и если трагедия «Борис Годунов» задумана и составлена под несомненным влиянием последнего, то Пушкин в этом случае брал у него лишь систему драматического построения пьесы – ту систему, которая представляла и представляет верх совершенства в развитии новейшей драмы, и пред которой все другие теории старой и новой драматической поэзии являлись жалким анахронизмом. Пушкин родствен и близок к названным поэтам-классикам во всем его миропредставлении, в творчестве, во взгляде на искусство, в его нравственном самоопределении и в отношениях к людям и к обществу. Мировоззрение и миропредставление их можно выразить двумя немецкими словами, с которыми Гёте окончил жизнь и которые составляют девиз западно-европейского просвещения, с первых же лет эпохи возрождения: «Licht, Mehr Licht», или такие же предусмотренные слова нашего Пушкина: «Выше, выше поднимите, туда, выше» т. е. «свету больше», свету, простору и свободы для личного всестороннего развития дарованных человеку сил и способностей. Природа, во всем разнообразии ее красот, человек, в его иногда богоподобном величии, иногда же в диком клокотании бурных страстей, любовь, дружба, правда человеческого существования, разумность в социальных, общественных и международных отношениях, и – выше всего – горячая любовь к родной стране – к ее благу и преуспеянию на пути развития и усовершенствований: вот идеальный мир их дум, их созданий и творчества. В этот мир вводил и вводит нас и Пушкин. И, при этом, у него, как и у названных поэтов, всюду – жизнерадостное настроение здоровой и мощной души, сила, энергия, трепетание и размахи широкой жизни.

Да, Пушкин вполне и всецело ввел нас в семью культурных народов Запада и дал нам истинное сокровище красот высоко-художественной поэзии – родной, русской. Настоящим, русских красот севера и юга запечатлены все создания Пушкинского гения. И нужно ли называть, для подтверждения и иллюстрации, те дивные картины Севера и Юга и то бесконечное разнообразие живых образов, картин и видов, цветов и тонов, которыми поражаешься в его стихах, которые оглушают, ослепляют нас и так близки и дороги нам! Кавказ, Крым, Бессарабия, Киев и Москва, море и степи, родные леса, мхи и болота, крестьянские лачужки и боярские хоромы, серая «армяжная» Русь, с ее лаптями и сапогами-скороходами, с ее – горем-нуждой и веселым, широким разгулом-раздольем, и тут же, бок о бок, и столичная знать, с ее барством, фиглярством и скукой, «преданья старины глубокой» и – живая, животрепещущая, голая и неподкрашенная общественно-бытовая правда и современность тогдашней Пушкинской Руси, и т. д. и т. д. А эти вечно живые образы, иссеченные гениальной рукой поэта-мастера: Кавказский Пленник, Алеко, Петр Великий и другие герои «Полтавы», Борис Годунов, Пимен, Евгений Онегин, или – чарующей красотою души, образы русских женщин-красавицы: Марии, Татьяны, Ксении и проч.! Это целое море жизни, с неподкрашенной и не подрумяненной пейзанами и пейзанками (как было в обычае у франко-русских поэтов XVIII века) природой родной нашей страны, ее прошлым и настоящим, ее добром и лихом, с живыми людьми на первом плане, с биением и трепетанием могучего русского сердца! И вся эта жизнь создана творческой мыслью великого поэта, выношена его грудью, согрета его любовью, освящена его художественным светочем, мягким, ласкающим взор... Он открывает пред нами эту жизнь, вводит нас в нее, и – от нас уже, от нашей восприимчивости и художественной подготовки зависит, созерцая эту жизнь, творчески созданную им, самоуглубляться и вместе – восторгаться истинным восторгом художественного наслаждения. А язык – чудный Пушкинский язык, и его стих, преодолевавший всякие преграды и хитрости метрики и стихосложения, – разве не доводят он родную нашу речь до такой высоты художественной обработки, какая только возможна для нее?!..¹.

Но довольно. Позвольте лишь в заключение моей речи обратить ваше внимание на знаменательное совпадение, отмеченное, между прочим, и вчера на торжественном акте Академии Наук (26 мая). По великодушному и благороднейшему почину нашего миролюбивого Государя, там, далеко от нас, в столице небольшого государства, искони служившего мирным и гостеприимным приютом для принятия и охраны носителей и выразителей великих, благотворнейших и гуманнейших идей человечества, происходят в небольшом «лесном домике» совещания всех почти народов культурной земли – совещания о мире всего мира, о чем так усердно всегда молила и молит Бога наша святая Православная Церковь, – здесь, на святой Руси, подавшей призыв к этим совещаниям, в этот же самый момент всенародно празднуется торжество одного из представителей и выразителей таких именно великих и плодотворнейших идей человечества – торжество идей мира, правды, добра, красоты и свободы, торжество тех возвышенных, идеально-радостных желаний и мечтаний, которыми только живет и жив человек на земле. Самой благороднейшей и возвышенной мечтой Пушкина было видеть – «рабство, падшее по манию Царя». И оно – это рабство на Руси, страшное крепостное право, по манию Царя-Освободителя, пало... Теперь предстоит пасть всесветному рабству, в котором, как в стальной броне, так называемый вооруженный мир держит все народы земли, ежеминутно угрожая целые просвещеннейшие страны превратить в пустыню. Будем же надеяться и ожидать, что и эта наша молитва о мире всего мира, которой, без сомнения, всей своей отзывчивой и благороднейшей душой отдался бы и наш великий народный певец любви и высших благ мира – рано или поздно, молитва эта будет услышана. Как раз именно у первого же из Западно-Европейских представителей новой гуманно-просвещенной Европы, у великого итальянца Данте идеально-возвышеннейшей и священной мечтой было – водворить мир на земле, на основе Евангельского учения: «воздадите Кесарево Кесареви и Божие Богови» – мир и мирно-культурное развитие всех и каждого на основе Христова учения об отношениях между духовными и земными владыками и народами земли. А великий и суровый Данте был постоянным духовным сопутником и нашего великого поэта А.С. Пушкина, был для него в некотором роде тем же, чем для Данте поэт-классик Виргилий, с тем различием, что для Данте классическая литература древности в лице Виргилия представляла то же, что для Пушкина новые, западно-европейские, в лице их лучших представителей и вождей, хотя, как и Данте, наш Пушкин всегда был и оставался глубоко-национальным поэтом и человеком с истинно-народной прекраснейшей русской душою, которую он и передал потомству в своих созданиях, в чем – все его величие и красота, в чем для нас он то же, что Данте для Италии, Шекспир для Англии, Гёте для Германии...

Закончу словами, с которыми вчера Августейший президент Академии наук обратился к присутствовавшим в блестящем торжественном собрании столичной интеллигенции, посвященном памяти великого поэта: «Да живет во веки в русских сердцах имя Пушкина – любовь, гордость и слава нашей России»!...

Профессор А. Пономарев