Космология или Метафизическое учение о мире: (По B. Bownéy)

1. Космология, или метафизическое учение о мире, имеет своим предметом исследование основных законов космического обнаружения бытия и его процессов. Это обнаружение и его законы невозможно вывести чисто спекулятивным путем из онтологических идей. A priori нет перехода от онтологии к космологии. Для открытия как частных, так и общих законов и форм космического обнаружения реальности необходимо обращаться к опыту. Данные для построения космологии представляет та теория материального мира, которой люди придерживаются в обыденном и научном мышлении. Космология должна сделать предметом критического рассмотрения эту теорию, с целью видеть, может ли она, и если может, то в какой мере, стать достоянием рациональной системы мысли. Тщательный анализ этой теории покажет, какие в ней нужно произвести исправления, чтобы составные ее идеи сделать согласными между собою и с требованиями разума.

2. Основные идеи, которые входят в состав обычной теория материальных вещей, суть следующие: пространство, время, движение, материя, сила и связь явлений природы. Как должно понимать эти идеи, соответствуют ли они каким-либо свойствам и отношениям вещей в себе, или же представляют собою нечто призрачное, простые иллюзии нашего духа, вообще какой смысл и значение они имеют, – таковы главные проблемы космологии относительно этих идей. Наиболее общие из перечисленных идей суть пространство и время, так как никакое космическое обнаружение бытия не мыслится вне этих двух форм. Поэтому, космология должна прежде всего подвергнуть исследованию эти две идеи.

1. Постановка проблемы о пространстве. – 2. Три различные воззрения на пространство. – 3. Критика понятия о пространстве, как особого рода реальности. – 4. Воззрение на пространство, как на порядок отношений между вещами, и его критика. – 5. Пространство, как форма воззрения. Доказательства субъективности пространства. – 6. Сравнительная оценка различных взглядов на пространство. – 7. Отношение Бесконечного к пространству – 8. Доктрина о неопределенном числе измерений пространства. – 9. Единство пространственного воззрения.

1. По обычному воззрению, мир помещается в пространстве и имеет свою историю во времени. Пространство и время составляют нечто вроде предварительных условий или основных форм всякого космического проявления. Вещи, находящиеся в пространстве и времени, могут быть совершенно различными. В мысли возможны многие совсем особенные системы вещей; но для всех них одинаково пространство и время были бы обусловливающими принципами. Таково положение, которое пространство и время занимают в обыденной мысли. Сначала обратим внимание на пространство и именно займемся следующими двумя вопросами относительно его: какова метафизическая природа пространства, и как оно относится к вещам, которые считаются помещенными в нем? Мы оставляем в стороне вопрос о психологическом генезисе идеи пространства, как не относящийся к поставленной проблеме. Происхождение и история идеи ничего не решают относительно ее значения и ценности, после того как она уже явилась; значение идеи может быть определено только путем исследования ее содержания, как оно дано в сознании. Ни геометрические, ни метафизические свойства пространства не могут быть раскрыты посредством физиологического или психологического анализа идеи пространства.

2. Что же такое пространство, рассматриваемое, как объект? Возможны три воззрения на него: 1) Мы можем смотреть на него, как на нечто совершенно sui generis, независимое от всех вещей и от всего, что мы разумеем под бытием; 2) Мы можем смотреть на него, как на особенный порядок отношений между вещами, независимый ни от чьей мысли; т. е. мы можем мыслить его, как систему объективных отношений; 3) Мы можем смотреть на него, как только на форму воззрения. Последний взгляд представляет два видоизменения. Мы можем смотреть на эту форму, как на следствие умственного принципа, заложенного в самой природе души; но также можно смотреть на нее, как на продукт ассоциации, вызванной чувственным опытом. В последнем случае идея пространства не соответствует никакому объективному факту и не составляет следствия какого-нибудь закона мысли, а представляет чисто субъективное явление. Таков взгляд Милля, Бэна и Гербарта. Последний в особенности старается доказать, что всякое существо, способное иметь представления, должно выработать пространственное воззрение, как необходимый продукт психологического механизма. Другой взгляд, по которому пространство есть априорный принцип познания, принадлежит Канту. Но так как оба эти взгляда согласны между собою в утверждении субъективности пространства, то мы не будем рассматривать их отдельно, а обратим внимание на более общий вопрос касательно выбора между субъективностью и объективностью пространства.

3. На первый взгляд кажется верным первое из трех упомянутых воззрений. Пространство – не вещь, но место для вещей, и, как такое, оно составляет необходимое условие их существования; потому что вещи должны иметь место, чтобы существовать. Вместе с тем пространство не есть ничто, но особенный род существования, который может быть описав только чертами, ему самому принадлежащими. Нечто и ничто, в обыкновенном смысле этих слов, не составляют между собою полной противоположности, потому что между ними возможно нечто среднее, именно пространство. Таков взгляд здравого смысла, и этот взгляд, по-видимому, оправдывается самым простым наблюдением. Он находит свое выражение в часто употребляемой фразе, что если бы все бытие исчезло, пространство все-таки осталось бы неизменным со всеми своими свойствами. Наполненное или пустое, пространство остается одним и тем же неизменно и вечно; потому что хотя пространство обусловливает собою бытие, но бытие не обусловливает пространства. Пространство – не система отношений, потому что отношения изменяются, между тем как пространство неизменно. Оно не составляет и свойства вещей, потому что не зависит от вещей. Оно не может быть отожествляемо с какой-нибудь действительной формой, потому что скорее оно есть бесформенный принцип всякой формы. Оно представляет таинственную основу всех форм и отношений, но не тожественно ни с одной и ни с одним из них. По этому взгляду, составляющему воззрение громадного большинства людей, пространство представляется какой-то безграничной и независимой необходимостью, которой должно подчиняться все в мире.

На первый взгляд это воззрение кажется ясным, как день; по при более внимательном рассмотрении, оно оказывается полным затруднений. Начнем с того, что представление о пространстве, как о всесодержащей форме, есть метафора, заимствованная из нашего чувственного опыта Формы всегда должны быть формами чего-нибудь, и когда нет реальности, которая бы определяла собою форму, то форма существует лишь в воображении. Когда какой-нибудь сосуд содержит в себе воду, то не форма содержит воду, но сосуд, и если мы уничтожим реальность последнего, тогда не останется более ничего содержащего. Поэтому, пространство, как все содержащая форма, есть просто фикция. Бесполезно было бы указывать на то, что форма в данном случае есть форма пространства, потому что это значило бы признавать, что пространство, просто как форма, ничто. Далее, утверждаемая реальность пространства не может быть допущена без противоречия с самим пространственным воззрением, потому что пространство, как реальное, должно подлежать закону реальности вообще. Но в обыденной мысли от пространства отличаются, с одной стороны, вещи, а с другой – ничто, и в этом отношении здравый смысл гораздо более рационален, чем философия, которая утверждает, что пространство просто ничто, а потом отличает его от всякого другого ничто, приписывает ему атрибуты и признает его существование. Но если допустить это различение между пространством и ничем, то пространство должно быть способно некоторым путем утверждаться в качестве определяющего фактора в системе вещей. Какой бы безыменный или невыразимый субстрат мы не предположили для пространства, этого требования нельзя избежать. Напрасно кто-нибудь возразил бы, что нечто и ничто не составляют полной противоположности, потому что не может быть никакого основания для допущения в систему мысли реальностей, которые заведомо ничего не делают и потому могут быть познаны только посредством откровения, или чистым актом веры. Чтобы избежать этого абсурда, мы должны приписать пространству деятельность и смотреть на него, как на особенный род вещи, находящейся во взаимодействии с другими вещами. Без этого невозможно отличить пространства от чистого ничтожества, так что утверждение его существования становится нелепым. Если пространство реально, оно не может быть рассматриваемо, как бессильная пустота, а только как нечто деятельное. Но это заключение ставит идею пространства в противоречие с ней самой, потому что пространство не вещь, а место для вещей.

Далее, пространство называется условием вещей и их деятельностей. Но это выражение получает смысл только тогда, если пространство обладает способностью действия и таким образом подходит под понятие самой вещи; потому что всякая вещь, которая обусловливает другую вещь должна действовать на нее. Иногда делают попытку избежать этого заключения, провозглашая пространство отрицательным условием существования. Если бы не было никакого места для вещей, то они не могли бы быть созданы. Но это утверждение означает только то, что для того, чтобы вещь могла существовать, ее существование не должно быть предваряемо ничем, ее исключающим. Затруднение составляет вовсе не недостаток места, но присутствие положительного препятствия или сопротивления. Если бы последнее было устранено, все вещи могли бы сосуществовать в одном пункте. Говорят, что пространство не динамически, а только логически определяет собою вещи. Это понятно, когда пространство рассматривается как принцип познания, а не как объективная реальность, но не иначе. Логическое определение есть процесс мысли и в реальности должно быть заменяемо динамическим определением. Теперь, если пространство, как объективный факт, может оказывать какое-нибудь влияние на вещи, оно должно действовать на них и само быть предметом действия со стороны их. Но это делает его вещью в собственном смысле слова и уничтожает его характер, как пространства.

Заключение, что если пространство реально, то должно быть активным, получается и с другой точки зрения. Протяженное тело существует, только поскольку существуют его части, будем ли мы рассматривать тело, как состоящее из атомов, или как непрерывное (сплошное). Если тело состоит из атомов, истина высказанного положения очевидна сама собою; потому что тогда тело есть только агрегат частей и существует в них, точно так же, как число существует только в составляющих его единицах. Если же тело рассматривается как непрерывное, а не составное, то его существование в пространстве позволяет нам делить его величину на различные части, каждая из которых существует в своем собственном пространстве и отлична от всех других частей. Таким образом, тело, хотя и сплошное, оказывается интегралом своих частей и существует, только поскольку существуют эти части. Но оно не может существовать, как сумма этих частей, без допущения взаимодействия между ними. Чтобы часть B держалась между частями А и С, для этого она должна быть способной определять положение А и С относительно себя. То же самое верно и для всех других частей; и заключение выходит то, что протяженное тело, хотя и непрерывное, все-таки есть комплекс взаимодействующих сил. Это заключение остается в силе, даже если тело неделимо; потому что такая неделимость основывалась бы не на истинном единстве вещи, а только на силе сцепления между частями. Тело все-таки было бы системой взаимодействующих сил. Поэтому, никакое тело, существующее протяженным в пространстве, не может быть единицей. Всегда будет возможно различать отдельные пункты в величине вещи; и эти пункты могут держаться рядом и отдельно один от другого, только когда они делаются центрами притягивательной и отталкивательной сил. Но для того, чтобы вещь была настоящей единицей, она не должна допускать никакого различия частей и никаких деятельностей, которые суть деятельности только частей. Подобное соображение применимо и к пространству. Если пространство реально и протяженно, то отдельные его части также должны быть реальными, и пространство не может иметь истинного единства. Оно должно быть интегралом или суммой, а его части должны быть его реальными слагаемыми. Бесполезно было бы указывать на то, что пространство бесконечно и потому не может состоять из конечных частей; потому что если пространство реально, каждая наименьшая мера есть реальная часть пространства. Могут сказать, что пространство непрерывно и что наши единицы меры суть только произвольные деления; но между каждыми двумя пунктами есть известное продолжение пространства, которое отлично от пространства, находящегося между какими-нибудь другими двумя пунктами. Отношение этих частей постоянно и неизменно. Вещи могут переменять свое место; но каждый пункт в пространстве остается в неизменных отношениях к каждому другому пункту пространства. Пространство, подобно времени, не может быть ни изменяемо, ни заменяемо. Пункт В всегда будет находиться между А и С, и все они одинаково неподвижны. Но если пространство реально, этим предполагается, что различные пункты определяют положение один другого; и если это и значит занимать положение в пространстве, то предполагается взаимодействие между пунктами. Такое утверждение представляет абсурд; но мнение о реальности пространства необходимо приводит к нему. Реальность пространства предполагает реальность его частей; а невозможность взаимной заменимости этих частей может основываться только на их взаимном определении. Обыкновенно говорят, что это определение есть логическое; но логическое определение существует только в мысли. В объективной реальности определение должно быть динамическим.

Таким образом, с какой бы точки зрения мы ни стали смотреть на попытку сделать пространство реальным и все-таки отличать его и от вещей, и от ничего, – она оказывается одинаково неудачной. Мы должны либо сделать его чистым нулем в действительности, либо сделать его вещью, находящеюся во взаимодействии с самой собою и с другими вещами. Оба эти взгляда несостоятельны. Первый взгляд основывается вообще на игре словами, которая делает ничто равным никакой вещи. На вопрос: что осталось бы, если бы вещи исчезли? получается ответ: ничего. Но ничто в этом случае равно только никакой вещи, как видно из того факта, что мыслители, дающие этот мудрый ответ, потом не колеблясь приписывают этому ничто различные геометрические свойства и утверждают его существование. Они не допускают тожества ничего, как пространства, с отсутствием вещей или с математическим нулем; а это показывает, что, называя пространство ничем, они все-таки при этом мыслят некоторое неопределенное положительное существование, которое отлично от ничего и которое имеет свои особенные свойства. Но если мы смотрим на пространство, как на чистое ничто, тогда пет никакого основания для различения его от всякого другого ничего; потому что если допустить многие ничто, все они должны быть неразличимы между собою. Нет также никакого основания для приписывания ему каких-нибудь атрибутов или для утверждения его существования; и то и другое было бы одинаково абсурдом.

Другой взгляд, который делает пространство вещью, находящеюся во взаимодействии с самой собою и с другими вещами, так же далек от обычного представления о пространстве, как и учение об его идеальности. Пространство ничего не определяет; но вещи своим взаимодействием определяют одна другую. Вещи, конечно, находятся в пространстве; но пространство, занимаемое вещами, не действует на них, ни они не действуют на него. Вещи и пространство сосуществуют во взаимном и абсолютном безразличии. Это обычный взгляд на отношение пространства и вещей. Ничто не было бы дальше от этого взгляда, как учение о том, что пространство имеет деятельность и потому есть настоящая вещь. А наконец, если бы мы допустили такое странное мнение, мы сразу стали бы в противоречие с нашими обычными убеждениями касательно пространства и с другой стороны. Пространство есть место для вещей, и вещи не могут быть поняты без пространства. Поэтому, если мы делаем пространство вещью, мы имеем надобность в другом пространстве, в котором оно может существовать и которое уже не вещь. Когда мы мыслим пространство, как безыменное и невыразимое существование, мы не можем думать о его частях, предполагаемых его протяженностью, не допуская другого пространства, в котором первое существует. Но этот взгляд приводит нас к бесконечному ряду или к бесконечному регрессу; потому что для каждого пространства, рассматриваемого, как вещь, мы должны допускать пустое пространство, в котором первое могло бы находиться. Мы не можем, таким образом, смотреть на пространство ни как на чистое ничто, ни как на реальность. Первый взгляд представляет абсурд, а последний находится в противоречии с самим собою.

Вторая трудность в учении, признающем пространство реальным, независимо от вещей, та, что оно неизбежно приводит к дуализму первых принципов. Если пространство есть реальность, независимо от вещей, то оно есть нечто несотворенное и вечное. Никто не станет утверждать настоящего сотворения пространства, понимаемого, как бесконечная пустота, потому что никакого смысла нельзя соединить с этим выражением, и те мыслители, которые признавали сотворение пространства, большею частью оставляли обыкновенное понятие о нем, а смотрели на него, как на систему отношений между вещами или как на свойство вещей. В таком случае сотворение вещей было бы вместе сотворением и пространства. Но обычное понятие о независимом пространстве противоречит идее о его сотворении, потому что нас постоянно преследовала бы необходимость допускать предварительное пространство для принятия сотворенного пространства. Поэтому, в обыденном мышлении пространство всегда представлялось одной из вечных и независимых необходимостей, которой даже сам Бог не может избежать. Но этот взгляд противоречит необходимому единству основной реальности. Многие предлагали смотреть на пространство и время, как на взаимно независимые принципы, а равно независимые и от Бога. Материалисты смотрят на пространство, время и материю, как на взаимно независимые и вечные существования. Но все начала и всякое проявление должны одинаково проистекать от Абсолютного, которое должно быть одно. Если бы мы признали рядом с Абсолютным нечто от Него независимое, то последнее не могло бы обнаружиться в нашей системе вещей без взаимодействия с Абсолютным. Но это делало бы и то и другое зависимым и заставляло бы нас предположить некоторое другое существо, высшее двух первых, как их общий источник или основу. Мы не можем, поэтому, смотреть на пространство и бытие, как взаимно независимые; потому что в том случае, если пространство должно иметь какое-нибудь влияние на систему вещей, пространство и бытие должны быть во взаимодействии. Но это уничтожало бы независимость их обоих и в то же время делало бы пространство активною вещью, а не пространством. Конечно, могут найтись лица, которые скажут, что единственное отношение между пространством и бытием состоит в том, что бытие находится в пространстве; но если они взаимно независимы, то существование в пространстве не может иметь никакого значения для бытия. Бытие и пространство были бы совершенно индифферентны одно к другому, и не было бы никакой возможности для связи между ними. В этом случае никакого смысла нельзя соединить с положением, что бытие находится в пространстве. Но нелепо говорить о бытии, как зависящем от пространства; поэтому, мы должны смотреть на пространство, как зависящее от бытия; с другой стороны, невозможно считать пространство, понимаемое в смысле протяженной пустоты, сотворенным или зависящим. Поэтому, пространство не может быть рассматриваемо, как такая пустота, но должно быть в некотором смысле принципом бытия. Вместо того, чтобы говорить, что бытие находится в пространстве, мы должны скорее сказать, что пространство находится в бытии. Нельзя рассматривать пространство, как самостоятельную реальность, потому что невозможно допустить существования более, чем одной основной и независимой реальности. Все остальное есть следствие этой одной реальности или как творение, или как принцип деятельности и проявления. Но пространство; как оно вообще понимается, не допускает творения. Если, поэтому, популярная мысль правильно понимает содержание пространственной идеи, мы можем смотреть на пространство, только как на некоторый принцип в бытии.

Последнее возражение против реальности пространства, которое заслуживает внимания, основывается на единстве бытия. Если пространство имеет объективно реальное существование, тогда Абсолютное, или Бог, находится в пространстве и обладает протяжением; потому что все, что существует в пространстве, должно существовать или как пункт, или как протяженная величина, и так как никто не вздумал бы приписывать Богу существование в одном пункте, то ничего не остается, как приписать Ему протяженную величину. Но мы видели, что ничто, имеющее величину в пространстве, не может быть единицей. В величине такой вещи всегда могут быть различаемы пункты и слагаемые величины, и таким образом вещь оказывается составленною из частей. Но такое понятие, будучи применено к Абсолютному, уничтожает и Его единство, и Его вездеприсутствие. Что вездесуще в пространстве, то не может быть протяженным в пространстве, потому что такая протяженность означала бы только присутствие каждой части существа в соответствующей ей части занимаемого пространства. Философия не может примирить необходимого единства Абсолютного с существованием Его в пространстве, а богословие не может примирить своего понятия о непространственном образе божественного существования с существованием в пространстве. Но если пространство реально, оно должно быть бесконечным, и Бог должен существовать в пространстве; затем должны следовать указанные заключения. Эти заключения в особенности применимы к понятию о пространстве Ньютона и Кларка. Они сделали его атрибутом Бога; а Клярк построил на этом понятии теистический аргумент. Но этот взгляд просто утверждает протяженность Бога и ведет, к упомянутым трудностям.

На основании всех этих соображении необходимо признать, что пространство не имеет реального существования. Взгляд, по которому пространство реально и именно есть место, в котором находятся вещи, этот взгляд, казавшийся сначала ясным, как день, оказывается по исследовании в высшей степени неясным и несостоятельным.

4. Трудности, заключающиеся в обычном понятии о пространстве, заставили многих мыслителей заменить его вторым из упомянутых взглядов, по которому пространство есть известный порядок отношений между вещами. Они признают, что пространство, независимо от вещей, ничто, и что, поэтому, если бы вещи исчезли, тогда собственно ничего не осталось бы. Но вещи находятся в известных отношениях между собою, и сумма или система этих отношений составляет пространство. Вещи, поэтому, существуют не в пространстве, но в пространственных отношениях и с пространственными свойствами. Путем абстракции от этих отношений и свойств мы приходим к понятию об едином пространстве. Но хотя пространство, таким образом, зависит от вещей, эти отношения и свойства вещей совершенно не зависят от нашего мышления. Этот взгляд, следовательно, сходен с предшествующим в том, что считает упомянутые отношения независимыми от ума, а существующими объективно между вещами.

Рассматриваемый взгляд имеет различные формы, но во всех них он не может отделаться от предыдущего воззрения. – Когда пространство определяется, как взаимная обособленность вещей, то, чтобы понять, что это означает, мы должны обратиться к обыкновенному воззрению на пространство. Есть обособленность, которая не пространственна, именно обособленность индивидуальности. Можно представить себе, что различные элементы так должны относиться один к другому, чтобы сосуществовать в одном и том же пункте в пространстве; действительно, часто предлагали смотреть на химические соединения, как на такое именно проникновение. В таком случае была бы не пространственная инаковость индивидуальности. Взаимная отдельность или обособленность душ также, хотя обыкновенно представляется, как пространственная, собственно есть только отдельность личности. Если, теперь, мы хотим знать, что такое эта взаимная отдельность вещей, которая составляет пространство, мы должны смотреть на нее, как на отдельность различных пунктов в пространстве. Далее, пространственные отношения между вещами представляют отношение не вещей, но пространств, в которых вещи существуют; а вещи, существуя в этих пространствах, участвуют в неизменных отношениях, которые существуют между последними. Пространственные отношения не изменяются, но вещи изменяют свои пространственные отношения. В этом отношении вещи подобны бесформенной реальности Платона, которая переходит из формы в форму, между тем как формы и их отношения постоянны и вечны. Мы не можем, поэтому, отожествлять пространство с какой-нибудь действительной системой отношений между вещами, потому что это делало бы пространство постоянно изменяющимся. Это также исключало бы бесчисленное множество возможных пространственных отношений, которые не осуществляются. Пространство включает в себе все действительные отношения, но оно включает в себе также все возможные отношения. Оно не есть какая-нибудь частная фигура, расстояние или направление, потому что они индивидуальны и изменчивы; оно есть скорее основной принцип всякой фигуры, всякого расстояния и всякого направления, который все их одинаково обусловливают собою, но не может быть отожествляем с некоторыми из них или со всеми ими. Чтобы понять, что могут означать эти пространственные отношения, мы должны возвратиться к нашему обычному понятию о пространстве; и если эти отношения объективно реальны, пространство также объективно реально. Поэтому, мнение, что пространство есть только система объективных отношений между вещами, не соответствует цели своего изобретения, но implicite предполагает объективное и независимое пространство. Оно падает вместе со своей опорой.

Этот взгляд несостоятелен еще и потому, что отношения, как такие, неспособны к объективному существованию. Если пространство есть только система отношений, оно необходимо должно быть субъективным. Заблуждение здесь понятно. Существуют многие отношения между объектами мысли, кажущиеся всеобщими, и так как они существуют для всех людей одинаково, то мы говорим, что они существуют независимо от ума. Мыслимые или немыслимые, одни и те же отношения существуют между реальностями. Но все, что мы можем разуметь под этим, состоит в том, что существование этих отношений всегда будет утверждаемо, как скоро будут воспринимаемы или понимаемы их объекты. Здравый смысл делает подобный вывод относительно внешних качеств вещей, утверждая, что они существуют независимо от того, воспринимаются или нет. Но вне всякого сомнения, что этот взгляд не верен. Мы знаем теперь, что о внешних качествах вещей нельзя сказать ничего более, как то, что они будут всегда воспринимаемы, как скоро будет на лицо соответствующий организм. Мы не можем сказать, что вещи сами в себе теплы или холодны, белы или черны и т. д., но только, что все эти качества всегда будут являться в сознании при известных условиях, которые не индивидуальны, но всеобщи. Получая восприятия, мы обыкновенно бываем уверены, что все воспринимающие существа будут утверждать существование одних и тех же отношений между объектами восприятия, и эту уверенность мы выражаем, говоря, что неизменные отношения независимы от всякой мысли. Но такой взгляд совершенно не состоятелен. Объективно существуют только вещи и их взаимодействия. Все остальное приписывается реальности умом. Ум сопоставляет свои объекты так, как он их понимает. Но акт сопоставления и установленное отношение чисто субъективны, и отношение существует только в сопоставляющем уме. Оно не представляет собою какого-нибудь онтологического предиката вещей, но только отражение их в мысли. Об отношениях вещей можно сказать то же, что и об отношениях чисел. Независимо от ума нет и не может быть никакого числа. Простая и безотносительная единица лишь может существовать сама по себе. Единица делается числом только чрез слагающий акт сознающего духа: и если число, как такое, существует лишь в сознании, то тем более свойства, которые ему приписываются, существуют только в сопоставляющем уме. Каждая вещь, поставляемая в известное отношение, должна существовать независимо от нашей мысли, а отношение ее существует лишь в мысли. Упущение из виду этого факта лежит в основе многих затруднений греческих софистов. Так, «больше» или «меньше» суть предикаты, которые принадлежат какому-нибудь предмету, только когда он сравнивается с другими предметами. Говорить о безотносительном больше или меньше совершенно нелепо. Софисты упустили из виду этот факт и потому были очень затрудняемы такими проблемками, как следующая: если B больше, чем А, и меньше, чем С, то В должно быть в одно и то же время и больше, и меньше. Отсюда каждая вещь представляет противоречие. Но самая блестящая диалектика такого рода лишается всякого значения, когда мы вспомним, что отношения существуют только в сопоставляющем вещи уме. Само по себе B ни больше, ни меньше, чем А или С; оно просто и только есть В. Вместе с тем оно может быть таково, что когда А, В и С понимаются совместно и сравниваются между собою, тогда во всех умах возникает суждение, что B больше, чем А, и меньше, чем С.

Эта необходимая субъективность отношений должна быть тщательно отличаема от учения, делающего их индивидуальными или произвольными. Она допускает возможность того, что объекты мысли так сопоставляются, что могут быть установлены только известные отношения между ними, как бывает с числами и геометрическими фигурами. Таким образом, отношения, хотя и субъективны, могут быть в то же время необходимыми. Равно возможно, что объекты мысли могут быть таковы, что всякий раз, как они понимаются каким бы то ни было умом, должны быть устанавливаемы одни и те же отношения. Таким образом, отношения, хотя и субъективны, могут быть вместе с тем всеобщими. Из этой субъективности следует только то, что нельзя говорить об отношениях, как объективно существующих. Что верно об отношениях вообще, то должно быть верно и о пространственных отношениях. Насколько пространство есть система отношений, оно имеет только субъективное существование. Если пространственные отношения имеют объективное существование, они должны быть более, чем отношениями; они должны быть рядом взаимодействий между вещами. Но в таком случае мы должны отрицать безразличие вещей к пространству и возвратиться ко взгляду, который делает пространство активным. Мы должны, таким образом, отвергнуть мнение, что пространство есть ряд объективных отношений между вещами. Пространство не есть ни реальная вещь, ни онтологический предикат вещей.

5. Так как два первые взгляда на природу пространства оказались несостоятельными, то мы, кажется, приводимся к третьему взгляду, по которому пространство есть форма воззрения, а не модус существования. Согласно с этим взглядом, вещи не существуют в пространстве и в пространственных отношениях, но кажутся существующими в нем. Сами по себе они совершенно не пространственны, но, вследствие их взаимодействий между собою и с умом, возникает видимость мира протяженных вещей в общем пространстве. Пространственные предикаты, поэтому, принадлежат только феноменам, а не вещам в себе. Но если мы приводимся к этому взгляду несостоятельностью других взглядов, то своей, по-видимому, поразительной нелепостью он отталкивает нас от себя. Главные трудности, соединенные с этим взглядом, состоят во множестве ложных представлений, относящихся к этой доктрине.

Этой доктрине обыкновенно дают такой смысл, что наше пространственное воззрение есть нечто произвольное. Смотрят на ум так, как будто он свои формы пространства налагает на реальность, не обращая никакого внимания на особенную природу или обстоятельства реальности. Эти формы суть как бы умственные очки, сквозь которые ум смотрит на мир; и можно предположить, что другие существа могут иметь другие, совершенно непохожие на них, очки. Это учение об очках предполагает абсолютное незнание или всеобщую относительность знания; потому что, разумеется, мы не можем показать ни того, какими вещи казались бы, если бы очки были устранены, ни того, какими вещи могут казаться другим существам, которые могут иметь особого рода очки. Но вредная черта этой доктрины состоит в том, что очки рассматриваются, как имеющие только произвольное отношение к реальности и потому способные изменяться. Даже Кант, первый провозвестник идеальности пространства, может быть обвинен в допущении этого странного заблуждения. Конечно, многие места его сочинений показывают, что он смотрел на порядок и последовательность феноменов, как объективно определенные; но при этом он был неверен своему собственному учению о причинности, которым отрицается, чтобы вещи были определены сами в себе. Его теория восприятия разбивается о попытку показать употребление умственных форм. Умственные формы совместны с самыми разнообразными применениями. Форма пространства сама по себе не определяет, должен ли данный предмет являться, как куб, или как другая какая-нибудь фигура; и в учении Канта не указывается никакого принципа различения, которым бы устранялась произвольность выбора между различными формами. Ученики Канта были еще более невнимательны относительно этой трудности, чем сам Кант, и предоставили применение умственных форм чистой случайности. Человеческий ум не может произвольно употреблять форм чувственности или рассудка. Положения и отношения вещей в нашем субъективном пространстве не зависят от нашей воли, и их пространственные перемены происходят без всякого согласия с нашей стороны. Источники их движений и основание их относительного размещения находятся не в нас. Субъективное представление вещей в каком-нибудь пункте пространства и времени неизменно. Мы не можем переменить правое на левое, верх на низ, далекое на близкое и т. д. Всего меньше можем мы устранить из нашего субъективного пространства идею расстояния и мыслить вещи, как равноотстоящие одна от другой. О субъективности пространства можно сказать то же, что и о субъективности внешних качеств. Очень нередко бывает, что когда лица, мало знакомые с психологией, узнают учение о субъективности чувственных качеств, они утверждают, что последние не что иное, как только душевные возбуждения, совершенно забывая тот факт, что будучи субъективными произведениями, качества вещей все-таки имеют объективную причину, которая, хотя и не похожа на них, тем не менее их собою определяет. Субъективность пространства можно утверждать только в этой форме. Отношение вещей к нам таково, что когда они действуют на наши чувства, они производят в нас чувственные ощущения света, звука, тепла и проч. Эти ощущения, однако-же, не суть копии чего-нибудь объективного, но субъективные символы или перевод известных фаз объекта. Подобным же образом вещи и их взаимодействия таковы, что производят в воспринимающих существах пространственное воззрение, которое не есть копия чего-нибудь объективного, а только субъективный символ или перевод в формы чувственного воззрения реальностей и их взаимодействий. – Воззрение, однако-же, не независимо от реальностей, но каждая перемена в последних вызывает соответствующую перемену в первом. Как увеличение или уменьшение числа колебаний сопровождается соответственным изменением слышимого звука или видимого цвета, так и всякое изменение в онтологических взаимодействиях вещей сопровождается соответственным изменением в видимых пространственных отношениях. Субъективное воззрение имеет свое объективное основание; но это основание, хотя и не похоже на его умственный перевод, все-таки находится в известных определенных отношениях к нему, так что данное состояние объекта допускает только один пространственный перевод, подобно тому, как данное число колебаний может быть слышимо только как один известный тон. Эта определенная связь между реальностью и ее пространственными феноменами позволяет нам обращаться с последними, как будто они имеют объективную реальность, и предсказывать их ход с такой достоверностью, как если бы они были вещи в себе. Это производит такое же точно царство закона среди феноменов и такую же точно возможность предвидения их, какая была бы, если бы феномены были вещами. Поэтому, вследствие субъективности пространства механика и астрономия не подвергаются никакой опасности потерять свое значение.

Итак, не совместны ли все вещи в пространстве? Нет, они существуют ни совместно, ни отдельно, потому что оба эти предиката подразумевают реальность пространства; а мы не должны молча предполагать то, что открыто отрицали. Но как вселенная, независимо от наших чувств, ни светла, ни темна, ни звучна, ни беззвучна, а такова, что кажется нам светлою или темною, так и вещи независимо от воззрения существуют ни вместе, ни отдельно, ни в пункте, ни вне его, но так, что кажутся существующими вместе или отдельно. Схоластическое заключение сделанное из непространственности духа, что множество ангелов могло бы поместиться на конце иглы, основывается на замаскированном удержании идеи пространства, потому что оно пространство отрицает пространственно.

Другое заблуждение относительно субъективности пространства состоит в том, будто она делает пространство иллюзией и таким образом уничтожает всякое доверие к уму. Это заблуждение возникает различными путями. Первый путь заключается в неумении различать разные формы умственной деятельности по их относительному значению. Второй путь состоит в смешении реальности в уме с иллюзией. Этому заблуждению способствует также тот факт, что слово видимость часто употребляется для обозначения иллюзии. Но реальность может иметь разные значения. Мы говорим о событиях, отношениях, мыслях, как реальных; а какой-нибудь слишком усердный моралист при случае может объявить, что добродетель есть единственная реальность в мире. И, конечно, никто не считает любви и справедливости не реальными, потому что они существуют только в свободном духе. Разумеется, они – не вещи, но от этого они не делаются иллюзиями. Возражение, которое мы рассматриваем, основывается на предрассудке не-критической мысли касательно отношения ума ко вселенной. Ум считается несущественным фактом во вселенной, не придающим ничего миру вещей и только копирующим реальность, которая осталась бы совершенно одинаковой, если бы исчез всякий ум. Это – предрассудок, потому что один из великих вопросов философии состоит в том, можно ли смотреть на ум, как на лишний, или, напротив, мир может иметь свое полное существование не иначе, как в уме? Чтобы этот вопрос казался менее странным, нужно только вспомнить полученное ранее заключение, что мир, как система отношений, не может иметь существования независимо от ума. Великое царство любви и справедливости, хотя оно и реально, может существовать только в душе. Царство мысли есть также царство только в мысли; но от этого оно не делается иллюзией; как субъективная сторона или проявление бытия, оно может быть необходимым и всеобщим. Субъективная реальность может быть реальной прежде всего; она может быть истинной вершиной и венцом бытия. Когда приходится разбирать сбивчивый синтез опытных данных, составляющий мировоззрение здравого смысла, вопрос не в том, реальна ли эти масса сырого материала, но в том, какого рода реальность может быть ей приписана. И это исследование имеет своим исходным пунктом не скептицизм, но полную уверенность в способности разума выделить различные факторы массы и назначить каждому его истинное положение в системе мысли. Продолжаемое в этом направлении, исследование неизбежно должно потревожить покой не-критической мысли. Весь мир чувственных качеств оказывается не имеющим объективного существования, но состоящим из возбуждений субъекта. Они от этого не делаются, однако же, нереальными и ложными, потому что все, что было истинно о них прежде, все-таки остается о них истинным. Их природа и отношения совершенно не нарушены. Мы узнали о них не то, что они не реальны, а что они имеют свою реальность только в уме. Но детская торопливость в этом пункте часто приводит нас к нелепости. Узнав, что объективную основу чувственных качеств составляет известный род колебаний, мы спешим объявить, что сами они не что иное, как колебания, как будто раскрытие этой объективной основы сделало их другими, чем они были. И мы воображаем, что устранили их из системы. Но свет и гармония звуков, подобно любви и справедливости, все-таки остаются фактами вселенной, хотя они имеют свое существование только в духе. Этот пример показывает, что есть различие между реальностью в духе и чистой иллюзией. И когда мы называем пространство модусом видимости, мы означаем этим не то, что оно есть иллюзия, но что оно есть форма, в которой бытие является в воззрении.

Теперь составляет общее убеждение, что чувственность не дает нам объективной действительности, но мы должны мыслить последнюю. То, что существует для здравого смысла, как окрашенный объект, для научной мысли существует, как соединение вибрирующих элементов. Что существует для здравого смысла, как фотосфера, для научной мысли ест только математическая функция колебаний. Но затем возникает вопрос: само чувственное восприятие дает-ли нам факт так, как он существует для разума? и есть основания для отрицательного ответа на этот вопрос. Пространство скорее есть умственный принцип, чем объективный факт. Но что было сказано выше о чувственных качествах, то должно быть повторено здесь. Пространство не становится от этого нереальной иллюзией. Все, что было истинно о пространстве, пространственных отношениях и объектах в пространственных отношениях, так и остается истинным. Мы только узнали, что есть нечто более глубокое, чем пространство, и что то, что является, не открывает действительности так, как разум должен понимать ее. Таким образом, мы приходим к заключению, что реальность не может быть воображаема, но должна быть мыслима; она должна быть постигаема в понятиях, а не в образах. Для чистого разума, поэтому, реальность существует без пространственных предикатов. В нашем воззрении она принимает формы пространства; в нашей чувственности она принимает форму чувственных качеств. Но ни одна из этих областей не противоречит другой; они скорее возвышаются в последовательном порядке одна над другой. Чувственность дает вещи, как они действуют на нас. Чувственность и восприятия вместе дают вещи, как они являются. Только чистый разум дает вещи, как они суть. Но это – не скептический процесс. Достигнутые заключения не навязываются нам вопреки разуму, но внушаются самим разумом. Мы не отрицаем истины явлений, как являющихся. Они составляют наш исходный пункт, но не предельный наш пункт; потому что мы находим в самых явлениях побуждение идти за пределы их к чему-то такому, что, хотя и составляет их основу, но уже не имеет предикатов, принадлежащих явлениям. Но мы не должны были бы идти далее явления, если бы ничто в нем самом не уполномочивало нас на то. В таком случае мы оставались бы при обычном взгляде не-критических умов и смотрели бы на мир так, как он кажется, именно как на глубочайший и конечный факт. Кто признает, что реальность, как она существует для разума, не противоречат реальности, как она является, тот увидит, что нет ничего скептического в сделанном заключении. Напротив, отказ признавать то, к чему приводит логический процесс мысли, есть настоящий и единственный скептицизм. Обвинение в скептицизме, которое постоянно делается против приверженцев изложенной доктрины о пространстве, основывается только на недоразумении. Предполагается, что если бы эта доктрина была верной, то мы могли бы видеть вещи в совершенно различных пространственных отношениях, что ставило бы ваше воззрение в противоречие с самим собою. Но воззрение никогда не может проникнуть за пределы самого себя. Только мысль может выходить за пределы явления и достигать того, что лежит за ним.

Это требование мыслить вещи без отношения к пространству не так чуждо нашему мышлению, как может показаться на первый взгляд. Стоит только обратить внимание на свое собственное психическое существование, чтобы видеть, что пространство применяется только к тем объектам, которые могут быть предметами воззрения. Но ни в каком нашем размышлении нам никогда не приходит в голову давать нашим мыслям пространственные предикаты. Мы не думаем о наших мыслях, ни как о находящихся в душе, ни как о находящихся вне ее, но только как о зависящих от нее. Мы никогда не мыслим о них, как о находящихся направо или налево, вверху или внизу одна другой, но только как о сосуществующих и следующих одна за другой в логических отношениях. Подобным же образом мы мыслим основное бытие, как не имеющее никаких форм: и мы мыслим вещи, существующие в нем, точно также беспространственными, как наши мысли и чувства беспространственно существуют в душе. И как душа и ее мысли не могут быть представлены в их подлинном существовании, так и Бесконечное и Его произведения не могут быть представлены в их подлинном существовании. Мысля о них, мы должны употреблять только понятия, а не образы. Мы видели, что если пространство считать реальным, то само Бесконечное должно быть мыслимо в пространстве с беспредельной окружностью; но если, напротив, мы не можем допустить этого понятия, тогда мы должны признать, что проявления Бесконечного, или вещи, существует также не в пространстве, но являются под формою пространства. В этом пункте популярная мысль не достигла до состоятельного понятия.

Другое заблуждение тесно связано с этим. Когда мы говорим, что пространство, как нечто кажущееся, есть только форма воззрения, мы в то же время испытываем искушение сказать, что оно есть только форма человеческого воззрения; таким образом, возникает мнение, что, может быть, есть существа, которые видят вещи независимо от пространства. Но это не составляет необходимого следствия из изложенной доктрины. Субъективностью пространства ничего не решается касательно его универсальности, точно также, как субъективностью умственных и нравственных принципов ничего не решается относительно их универсальности. Пространство может быть формой всякого воззрения – и человеческого, и божественного. В этом пункте одно любопытное противоречие часто преследует нас. Ходячее понятие о бесконечном существе, даже когда оно признается разумным, состоит в том, что оно есть чистый разум без способности воззрений и ощущений или чувствительности. Такое понятие зависит от старого учения, что эти способности суть низшие и несовершенные формы разума, и, как такие, не могут иметь места в совершенном. Но мы видели, что они не исключаются взаимно, а просто суть различные формы духовной деятельности, каждая из которых дополняет остальные, не противореча им. Но если так, тогда мы не можем отрицать этих форм от бесконечного, не ограничивая его, так что то, что возможно для человека, было бы невозможно для Бога. Мы думаем, поэтому, что Бог есть не только чистая мысль, но что Он есть также абсолютная интуиция и абсолютная чувствительность. Он не только обладает реальностью в своей абсолютной мысли, но Он видит ее в своей абсолютной интуиции и наслаждается ею в своей абсолютной чувствительности. Наше понятие о Боге, как только чистой мысли, исключало бы из Его знания гармонии света, звука и формы и ограничивало бы Его знанием остова вселенной, вместо ее живой красоты. Понятие о Боге, как чувствующем, кажется антропоморфическим только вследствие умственной путаницы. Для некритической мысли чувствительностью предполагается тело; в действительности же она есть также чисто духовное возбуждение, как и самая абстрактная мысль. Все, что тело делает для нас в отношении чувствительности, это – вызывает ее, во ни в каком смысле не производит ее, и совершенно понятно, что она могла бы существовать в чисто духовном существе независимо от всякого тела. Едва ли возможно более нерациональное понятие о божественном знании, чем то, которым предполагается, что оно постигает реальность, только как она существует для чистой мысли, и совсем упускает из виду наружность и жизнь вещей. Напротив, как свой разум мы считаем слабым образом божественного разума, так и свои воззрения на вещи мы считаем слабыми отображениями абсолютной интуиции, а гармонии ощущений и чувствований – слабыми образами абсолютной чувствительности. Эта универсальность и постоянство пространственной интуиции приводят наш взгляд в близкое согласие с обычным взглядом. Пространство, хотя существует только в уме, все-таки не зависит от одного только конечного ума, но имеет свой существенный источник в духе и мысли Бесконечного.

Некоторые последние недоразумения могут быть скоро устранены. Не следует думать, что обыденное словоупотребление должно быть изменено в соответствие с этим взглядом; если бы это было сделано, то, без сомнения, допущена была бы ошибка, потому что в ежедневной жизни приходится иметь дело с вещами, как они даны в воззрении; а пространство есть форма воззрения. Только когда мы входим в сферу чистой мысли, мы должны оставлять наши пространственные представления. Было бы нелепым педантизмом отказываться от выражений, что солнце восходит и заходит, и только когда дело доходит до окончательного объяснения, мы должны оставлять феноменальную точку зрения и обращать свое внимание на истинное положение вещей. Было бы крайне скучно и безрассудно, если бы, вместо того, чтобы называть вещь красною или зеленою, мы стали говорить, что она производит вибрации известной длины. Пока мы имеем дело с феноменами, уместен лишь феноменальный язык. Но даже и здесь иногда необходимо оставлять наши феноменальные выражения и употреблять абстрактный язык. Так, и в метафизике мы употребляем и должны употреблять язык пространства, имея дело с феноменами; но когда мы ищем окончательного их объяснения, мы вынуждены оставлять этот язык, как имеющий только феноменальную применимость.

В конце всего могут возразить, что изложенный взгляд совершенно чужд видимости. Конечно, это так, и никто не отрицает этого. Пространство, как форма видимости, никогда не может быть изъято из видимости. Предполагать, что мы пытаемся смотреть на вещи вне пространства, значит совершенно не понимать нашего взгляда. Далее могут сказать, что реальность производит совершенно иное впечатление на здравый смысл. Но что из этого? Здравый смысл имеет дело с вещами, как они кажутся, и пространство реально в сфере явлений. Изложенная теория устраняет его из реальности, как она мыслится, а не из реальности, как она кажется. Кроме того, принятие этой доктрины едва ли более трудно для так называемого здравого смысла, чем общепринятое учение о внешних качествах. Вполне ясно, что солнце светит, видимо оно, или нет, и что звук звучит одинаково, слышен ли он, или нет. Но физиология совершенно дискредитировала эти понятия. В самом деле, пора уже оставить попытки решать глубочайшие вопросы философии посредством обращения к здравому смыслу. Чувства даны нам для практических целей. Они открывают нам, как вещи действуют на нас и как они кажутся. Насколько они делают это хорошо и верно, они составляют условия нашего умственного и эмоционального существования; и a priori нет основания требовать от них большего. Не следует вмешивать божественную истинность в истину чувственного опыта. В противном случае эта истинность была бы совершенно опровергнута, потому что все научные исследования показывают, что вещи не то, чем они кажутся. Атомическая теория материи и современные теории звука и света находятся в совершенном противоречии с явлениями. Это возражение есть уловка со стороны известных приверженцев здравого смысла, посредством которой они надеются положить конец всякому исследованию и замаскировать свой собственный недостаток доказательств. Оно основывается на недоказанном предположении, что чувства предназначены открывать нам метафизическую истину вещей, а не явлений. Но по размышлении делается очевидным, что чувства дают нам нечто лучшее. Мы обязаны им всеми чудесами мира, всей его красотой и гармонией, так что они являются необходимыми помощниками разума в его старании облечь жизнью нагой скелет бытия и сообщить ему смысл и способствуют объяснить самому разуму, что содержится в тех таинственных основаниях, которые заложены в бытии. Получилась бы невыгодная и жалкая замена, если бы мы принуждены были отказаться от наслаждений гармонией звука и прелестью цвета, для того, чтобы созерцать неизмеримое море механических вибраций. Тогда только было бы справедливое основание жаловаться, если бы сам разум был недостоверен в своих показаниях, и если бы нравственные инстинкты и стремления были обманчивыми блуждающими огоньками.

Остается сделать еще одно педагогическое замечание. Всякая попытка объяснить изложенное учение для воображения необходимо должна оказаться неудачной, потому что пространство есть форма воображения. Мы не можем выйти из пределов пространства с помощью воображения, которое ограничено формами пространства, и показать, какой вид имеют непространственные реальности в своем непространственном существовании. Они совсем не имеют никакого вида. Только чистая мысль может проникнуть в это невообразимое царство и посредством своих непространственных категорий определить, как мы должны мыслить те вещи, которые своими взаимодействиями дают основу всем отношениям и всем явлениям.

6. Мы теперь должны сделать выбор между изложенными тремя взглядами на пространство. Во всяком случае пространство должно быть формою воззрения. Единственный факт, который делает объективность пространства столь бесспорною для ненаучной мысли, состоит в том, что мы, по-видимому, имеем непосредственное восприятие его существования, так что наше восприятие пространства есть такое же прямое и непосредственное, как и наше восприятие вещей. С другой стороны, против субъективизма делается возражение, что им предполагается такой умственный механизм и такая деятельность, которых мы совершенно не сознаем в себе. Оба эти положения не имеют никакого значения, как аргументы. По-видимому, непосредственное восприятие пространства во всяком случае есть результат непространственных деятельностей. Существование пространства не объясняло бы его восприятия. Мы должны каким-нибудь образом воспринимать действие со стороны его. Но пространство не действует на душу; только вещи действуют на нее. Поэтому, наше знание о пространстве есть умственное истолкование действия вещей на душу. В этом действии пространственные свойства заменяются различными степенями интенсивности деятельности, и эти изменения переводятся душой на пространственные термины. Поэтому нет ни малейшей надобности допускать объективное пространство для объяснения нашего пространственного опыта. И утверждая объективность пространства, мы не избегаем необходимости допустить посредствующую умственную деятельность, против которой возражают. Если пространство есть принцип воззрения, тогда его необходимость в воззрении совершенно объясняется, и невозможность видеть вещи вне его становится очевидною. Нет надобности допускать объективное пространство для объяснения каких-нибудь фактов. Идеалист справедливо возражает, что объективные существования не должны быть умножаемы сверх необходимости. Объективное существование пространства есть такая же теория, как и субъективный его характер; и когда оно рассматривается, как теория, ее состоятельность должна быть доказана. Что оно общепризнано, это – факт, а не доказательство, точно также, как общее убеждение в движении солнца вокруг земли было фактом, а не доказательством. Мы не имеем надобности, однако-же, основывать свое заключение только на том факте, что реалист не может доказать объективности пространства. Мы видели, что реалистический взгляд несостоятелен, а по исследовании оказывается даже немыслимым. Он колеблется между следующими альтернативами: сделать пространство или чем-нибудь, или ничем, а оба эти взгляда нелепы. Он находится также в противоречии с единством бытия и заставляет нас смотреть на бесконечное, как на сложное из частей. Наконец, он предполагает совершенный дуализм первых принципов, потому что требует существования двух необходимых и взаимно независимых принципов. Но этот взгляд положительно невозможен, и всякое учение, которое ведет к нему, должно быть отвергнуто. Попытка объяснить пространство, как систему отношений между вещами оказывается невозможным компромиссом между субъективным и объективным взглядами. Невозможно объяснить объективные отношения, не прибегая к нашему обычному воззрению на пространство, и наконец невозможно во всяком случае смотреть на отношения, как объективно существующие. Объективное существование пространства, поэтому, не только не доказано, но оно само в себе не ясно, несостоятельно и невозможно. Пространство есть принцип воззрения, во-первых, и модус видимости, во-вторых. Но хотя оно субъективно, оно не произвольно или индивидуально. Данное состояние бытия может допускать только один пространственный перевод, и этот перевод может быть универсальным и неизменным во всяком воззрении, и в божественном, и в человеческом. Чем бы, однако-же, они ни были, пространственные свойства и отношения, приписываемые вселенной, могут существовать только в уме, который не только принадлежит к системе мира, но составляет и основание, и венец ее.

Представленные аргументы субъективности пространства, как можно видеть, очень значительно отличаются от доказательств, предложенных Кантом. По его взгляду, решительное основание для утверждения субъективности пространства заключается в антиномиях чистого разума в отношении пространства. Эти антиномии касаются ограниченности или неограниченности мира в пространстве и бесконечной делимости материи. И тезис, и антитезис антиномий, по мнению Канта, могут быть доказаны с одинаковою убедительностью; поэтому, мы должны приписать пространству чисто субъективное значение. Но этого заключения нельзя принять, пока не доказано, что противоречие исчезает, когда пространство признается феноменальным, а такое доказательство не представлено. В самом деле, специальная трудность, заключающаяся в пространственных антиномиях, никоим образом не устраняется вследствие предположения феноменальности пространства. Если бы тезис и антитезис были доказаны с одинаковою убедительностью, чего, к счастью, вовсе нет, тогда нужно было бы заключить, что пространственный принцип находится в противоречии с самим собою, и следствием был бы не феноменализм, а скептицизм. И вообще, когда существует противоречие между результатами равносильных умственных процессов, тогда не может быть никакого выхода в феноменализм. То или другое из заключений было ложно достигнуто; в противном случае неизбежен скептицизм. Поэтому, Кантовы доказательства субъективности пространства оказываются ненадежными в логическом отношении и сомнительными в принципе. В отличие от доводов Канта, вышеизложенные доказательства субъективности пространства основаны не на противоречии, присущем пространственному принципу, но на несовместности объективной реальности пространства с необходимым единством бытия и на невозможности допущения более, чем одного основного и необходимого бытия. Эти факты, вместе с необходимою субъективностью отношений и невозможностью привести пространство, когда оно признается реальным, в какое-нибудь ясное отношение к вещам, помещаемым в нем, составляют основание для отрицания объективной реальности пространства.

Но не внесли ли мы в ум сомнение и недоверие в такой степени, что единственным следствием должен быть скептицизм? Думаем, что нет. Мы, конечно, подвергли сомнению некритическое мышление, но только во имя самого разума. Мы нашли различные противоречия в наших обычных представлениях о пространстве и старались устранить их, предлагая субъективный взгляд на пространство. Практическое значение этого взгляда, конечно, довольно слабо. Он не открывает никакой новой сферы и не ведет ни к какой новой точке зрения. Единственное его значение состоит в устранении противоречий, в которые запутан обычный взгляд на пространство. Он дает нам возможность удержать единство бытия и единство основной реальности. Он дает нам возможность избежать всех трудностей касательно отношений вещей к пространству, которые неразрешимы, пока пространство признается реальным. Кроме того, как принцип воззрения, он имеет все то значение и всеобщность, какие могло бы иметь пространство, как реальность.

7. Отношение Бесконечного к пространству требует краткого замечания. Мы утверждали, что пространство, как принцип воззрения, может существовать и для Бесконечного также, как и для конечного, а это легко может быть ошибочно принято за ограничение Бесконечного. Но это значило бы смешивать пространство, как принцип, с пространством, как ограничением. Пространство, как ограничение, может существовать только для конечного; и это ограничение единственно в том факте состоит, что наше непосредственное действие на реальность ограничено. «Далеко» и «близко» суть термины, которые всецело зависят лишь от величины средств или продолжительности времени, необходимого для того, чтобы подействовать на какую-нибудь реальность. Где мы действуем непосредственно, там мы сами находимся; так что вместо того, чтобы говорить, что мы можем действовать только там, где мы находимся, мы должны скорее говорить, что мы там, где мы действуем. Но большею частью, чтобы действовать на вещи, мы должны употреблять известные средства. Поэтому мы ограничены. Бесконечное же не нуждается ни в каких средствах. Оно прямо действует на реальность, и потому Оно везде. Под вездеприсутствием мы не должны разуметь ничего иного, кроме этого непосредственного действия на каждую реальность. Понятие о вездеприсутствии, как о беспредельном, наполняющем пространство, объеме, есть противоречие, потому что то, что находится в пространстве и наполняет пространство, не может быть вездесущим в пространстве, но различные части его должны быть в различных местах. Каждая часть в таком случае находится в своем собственном месте и нигде более. При таком взгляде единство и вездеприсутствие Бесконечного отрицаются.

8. В связи с вопросом о природе пространства находится спорный вопрос об измерениях пространства. В последние годы между математиками возникло мнение, что пространство, может быть, не ограничивается тремя измерениями. Были произведены сложные исследования касательно свойств неэвклидовского пространства. Сделаны были очень интересные заключения относительно того, что было бы истинно о таком пространстве, и убеждение в ошибочности понятия о пространстве, имеющем три измерения, сделалось очень распространенным. Мы должны теперь рассмотреть, необходимо ли, чтобы принцип пространства ограничивал его тремя измерениями. Изложенная теория пространства, как только формы воззрения, по-видимому, благоприятствует новому взгляду, по крайней мере, кажется более вероятным, что пространство должно являться в неопределенном числе измерений, чем то, что оно должно существовать в неопределенном числе измерений. Если пространство существует так, как оно кажется, тогда, по-видимому, конец всякому спору, между тем как идеалистический взгляд оставляет вопрос открытым. Действительно ли это так, это еще требуется обсудить.

Принцип пространства не имеет такой всеобщности, как законы формальной логики. Последние обусловливают собою все наше мышление, а принцип пространства обусловливает собою только наше воззрение на предметы. Мы должны, далее, признать, что не все формы внешнего опыта одинаково побуждают ум реагировать посредством представления своих объектов в пространстве. Мы должны также допустить, что наша природа может содержать таинственные возможности, которые в настоящее время еще скрыты от нас. Поэтому, возможно, что при некоторых формах внешнего опыта ум никогда не пришел бы к пространственному воззрению. Равно возможно, что при других формах чувственного опыта ум размещал бы свои объекты согласно с каким-нибудь совершенно отличным принципом, так что мы имели бы новую форму воззрения. Эта новая форма была бы, однако-же, не пространством, а чем-нибудь совершенно особенным. Как такая, она относилась бы к пространственному воззрению так же, как напр. наши звуковые ощущения относятся к световым. Разумеется, это – чисто логическая возможность, но, конечно, нет никакого основания говорить, что пространственное воззрение есть только единственно возможное в природе бытия. Если бы было какое-нибудь основание утверждать существование такой новой формы, тогда a priori не было бы ничего невероятного в ней. Вполне возможно, однако-же, наряду с этим допущением, думать, что пространственное воззрение не может изменяться в своих существенных законах и природе.

Утверждая, что измерений пространства необходимо три и только три, важно предварительно признать, что плоскости измерений, перпендикулярны каждая к двум другим. Без этого предположения измерений пространства может быть сколько угодно. Но вместе с этим предположением необходимо признать, что положение какого-нибудь пункта в пространстве может быть определено прямыми линиями, проведенными от него к каждой из этих плоскостей. Эти прямые линии называются координатами пункта; они показывают, как далеко отстоит пункт от каждой из плоскостей. Три указанные плоскости представляют собою измерения пространства.

Учение об n-ых измерениях пространства до сих нор оказывается чисто гипотетическим или же смешивает измерения вещей в пространстве с измерением самого пространства. Первая категория его доказательств состоит всецело из принципов, извлеченных из аналитических формул. Известно, что формулы аналитической геометрии независимы от геометрических начертаний. Насколько простирается аналитическое вычисление, мы свободны избирать n плоскостей измерения, если не пытаемся представить их пространственно. Эти формулы, однако-же, допускают пространственное осуществление, когда принимаются только три взаимно перпендикулярные плоскости измерения: и если бы n-ое число плоскостей было возможно, тогда формула, которою предполагается n-е число плоскостей, также была бы способна к геометрическому воспроизведению. Но это предположение довольно далеко от того, чтобы могло доказывать возможность n-ого числа плоскостей; оно только выводит следствие из предположенной возможности. Но нет надобности прибегать к сложным формулам, чтобы вывести это незначительное заключение. Для непосвященного в высшую математику представляется что-то таинственное в трансцендентальной формуле со многими степенями и в особенности в формуле касательно «псевдо-сферической» поверхности: эта формула может производить импонирующее впечатление на не логический ум; но доказательство, выведенное из такой формулы, ничем не лучше следующего: в алгебре а может быть представлено в пространстве линией, а² – плоскостной поверхностью, а³ – кубом; а⁴ и все высшие степени не доступны для пространственного изображения. Что касается алгебры, это – чистое совпадение, что а, а² и а³ могут быть пространственно представлены; алгебраический анализ производится совершенно независимо от пространства. Он имеет дело с числами и их отношениями, а они имеют логическую, а не пространственную природу. Но было бы очень легко сказать, что если пространство имеет n измерений, тогда аⁿ может быть точно так же представлено пространственно, как и а, а² и а³, и доказательство имело бы такую же силу, как и большая часть того, что было высказано по этому предмету. На самом же деле, в отношении данного вопроса математики сделались жертвой своей собственной терминологии. Желая дать наибольшую общность своим аналитическим формулам, они вычислили их без всякого отношения к действительному пространству. Впоследствии они заметили, что для того, чтобы сделать эти формулы способными к геометрическому воспроизведению, необходимо принять некоторые ограничения. Таким образом, действительное пространство стало представляться специальным случаем и названо было простым пространством, эвклидовым пространством и т. п. Но употребляя эти прилагательные при слове «пространство», они внушили сами себе мысль о возможности других пространств, и поэтому всякий данный ряд аналитических выкладок стали относить к пространству n-ого порядка. С этого времени иллюзия сделалась полной, и всякое требование доказательств того, что эти пространства п-ого ряда представляют что-нибудь иное, а не просто аналитические предположения, стало казаться слишком строгим.

Другая категория доказательств смешивает измерения вещей в пространстве с измерениями самого пространства. Если мы упускаем из виду необходимость трех перпендикулярных плоскостей измерения, тогда вещь может иметь множество измерений. Различные суждения касательно сфероидальности пространства представляют примеры такого смешения. Что именно разумеется под сфероидальностью самого пространства, это не поддается никакому пониманию. Предполагается, что в случае такой сфероидальности прямые линии наконец должны были бы возвращаться сами в себя; но тогда был бы простой факт, что данные линии непрямые, но кривые, а не то, что самое пространство сфероидально. Это было бы вполне понятно, тогда как учение о криволинейном пространстве совершенно непонятно. Если говорится, что прямые линии никогда не встречаются в действительности, мы ничего не имеем возразить против такого утверждения, лишь бы оно было доказано; но это положение отличается от утверждения, что прямые линии на самом деле не прямые, а кривые. Геометр не предполагает ничего относительно реальности линий; для него достаточно показать, что было бы истинно о таких линиях, если бы они существовали. Его единственная задача – определить содержание и следствия наших пространственных воззрений; зная, что эти воззрения суть чисто умственные произведения, он совершенно свободен от сомнения, не могут ли эти принципы терять свое значение в каких-нибудь сферах, лежащих вне пространства. Так как пространство находится в уме и пространственные фигуры суть умственные построения, то эти принципы всегда будут иметь смысл, который ум приписывает им, и потому никогда не могут быть лишены свойственного им значения. Принципу сфероидальности пространства предназначается спасти вселенную от окончательного израсходования ее энергии. Если пространство сфероидально, тогда расходуемая энергия должна наконец восстановиться, и система мира может поддерживаться в движении. Но нет никакой надобности в непонятном предположении сфероидальности пространства, чтобы выразить этот результат. Мы можем просто сказать, что если природа реальности такова, что расходящаяся радиусами энергия движется по кривым линиям, тогда она должна наконец возвратиться к своей исходной точке. Конечно, чтобы сделать это предположение сколько-нибудь полезным, нам нужно сделать еще несколько других; но взятое, как оно есть, оно представляет нападение не на наше пространственное воззрение, а на первый закон движения. Короче сказать, все объяснения пространства n-ых измерений могут быть приведены в совершенное согласие с нашим пространственным воззрением посредством замены сфероидальности пространства сфероидальностью в пространстве и n-х измерений пространства п-ыми измерениями вещей в пространстве. Эта часть доктрины, кажется, в значительной мере обязана своим происхождением обычаю смотреть на прямые линии, как на сегменты кругов с бесконечными радиусами. Это обыкновение, вместе с другим, связанным с ним, обыкновением считать параллельные линии встречающимися на бесконечном расстоянии, имеет свои практические выгоды; но когда оно ведет к смешению всех определений и к совершенной бессмыслице, то можно спросить, не слитком ли дорого куплены эти выгоды.

Плохой аргумент, хотя и составляет подозрительное обстоятельство, не есть еще, однако же, опровержение доказываемой мысли. Доктрина об п-ых измерениях может быть испытана только посредством прямой попытки реализовать ее предположения. Где же может быть найдено п-ое измерение? Zöllner, в своем объяснении исчезновения материальных тел на спиритических сеансах, предполагает существование четвертого измерения пространства, в которое тела бывают удаляемы спиритами. Если бы были существа, которые могли бы видеть только два измерения пространства, тогда тело, которое двигалось бы в третьем измерении, исчезло бы из их поля зрения. Если, теперь, есть четвертое измерение, то спириты должны только втиснуть тело в четвертое измерение, чтобы сделать его невидимым. Казалось бы, поэтому, что четвертое измерение проникает собою известные три измерения. Твердое тело, которое исчезало, было не вне пространства, но вне своих трех измерений. И однако же не было такого пункта в пространстве, которого нельзя было бы определить с помощью трех измерений. Четвертое измерение, поэтому, не есть нечто присоединенное вновь к трем измерениям, но нечто совпадающее с ними; т. е. оно вовсе не есть пространственное измерение, но если оно есть что-нибудь, то лишь такое состояние материи, в котором она каким-то образом становится невидимой. Необходимость поместить четвертое измерение внутри трех измерений лишает его всякого права на название измерения пространства. В конце всего, невероятно, чтобы фокусы шарлатанов много способствовали успехам философии.

Отношение рассматриваемой доктрины к геометрии неясно сознается ее адептами. Некоторые смотрят на нее просто, как на расширение нашей настоящей геометрии, между тем как другие считают ее опровержением последней. Если мы представим себе существа, обитающие на плоскости и ограниченные понятиями о линиях на плоскости, то возможно, что такие существа выработали бы себе состоятельную плоскостную геометрию; и если бы после этого они дошли до понятия о третьем измерении пространства, их прежняя геометрия была бы только расширена и оставалась бы столь же состоятельной, как и прежде. Подобным же образом можно утверждать, что новое измерение пространства только расширило бы нашу настоящую геометрию, нисколько не лишая ее значения. В таком случае о рассматриваемой доктрине можно было бы судить только потому, представляет ли понятие о новом измерении что-нибудь большее, чем простое предположение, не поддающееся никакому объяснению и даже пониманию. Но большая часть ее адептов смотрит на нее, как на опровержение общепринятой геометрии, и это обстоятельство делает возможным судить об их взгляде по сравнению его с геометрическими истинами. Если эти истины строго верны, тогда всякое учение, находящееся в противоречии с ними, ложно. Верующий в п-ые измерения пространства должен опровергнуть геометрию, чтобы доказать свою теорию. Если он утверждает, что прямые линии возвращаются сами в себя, это показывает только то, что он разумеет под прямыми линиями то, что другие разумеют под кривыми. Если он настаивает на том, что параллельные линии могут встретиться, это показывает только, что он разумеет под параллельными линиями то, что другие разумеют под сходящимися линиями. Он не имеет права ссылаться на природу вещей, потому что геометрия сама по себе не касается природы и следствий нашего пространственного воззрения.

9. В заключение, остается сказать несколько слов относительно единства нашего пространственного воззрения. Часто делается предположение, что могут быть существа, которые видят вещи только в одном или в двух измерениях, и что для таких существ третье измерение, конечно, было бы такою же совершенною невозможностью, как для нас четвертое. Мы знаем, однако же, что они заблуждались бы, и имеем полное право настаивать на своем воззрении. Если признать, что четвертое измерение находится в противоречии с тем, что мы знаем о трех измерениях, тогда мы имеем полное право отвергать его; и даже если предположить, что оно только расширяет наш взгляд, мы все-таки в праве отрицать его, основываясь на единстве нашего пространственного воззрения. Существа, видящие вещи только в одном или в двух измерениях, суть чистые фикции, и возможность их слишком далека от того, чтобы быть очевидной. Начнем с того, что предположение, будто действительность допускает несколько пространственных воззрений, впадает в популярную форму кантианизма, согласно с которой действительность сама по себе безразлична по отношению к формам мысли. Но это значит разделять пропастью мысль и действительность и оставлять мысль без всякого основания или объяснения. Но если мысль должна быть объясняема реальностью, тогда данная фаза реальности допускает только одно данное представление в мысли. Это мнение, что мысль может изменяться и отражать действительность различным образом, обнаруживает совершенное отсутствие понимания причинности; это – суеверие времени, свидетельствующее об отсутствии понятия о каком бы то ни было законе реальности. Кроме того, наше пространственное воззрение основывается не на присоединении одного измерения к другому; но первое и второе измерения получаются путем отвлечения от целого и единичного воззрения на пространство с тремя измерениями. Как скоро дано это воззрение, то легко обращать внимание на одно какое-нибудь измерение с исключением двух других; но они не могли бы быть прямо получены по следующим причинам. Вообразим существо с представлением об одном только измерении пространства. Прежде всего мы склонны думать, что это измерение есть линия; но этого не могло бы быть, потому что для того, чтобы видеть ее, как линию, существо должно находиться вне линии, а линия должна проходить поперек или чрез направление его зрения. Но этим предполагалось бы два измерения пространства: направление линии зрения и направление воспринимаемой линии. Если мы строго ограничим существо одним измерением, тогда воспринимаемая линия должна принять направление зрения; а это сделало бы ее точкою. Но эта точка не могла бы быть воспринята, как такая, без отношения к другим точкам вне линии, и так как это противоречит предположению, то она вовсе не могла бы быть воспринята, как точка. Линия сама по себе не имеет ни ширины, ни толщины, и существо, если оно сознает себя находящимся в отношении к линии, должно сознавать само себя пребывающим на линии; все другие его объекты также должны быть на линии и потому все одинаково должны быть представляемы, как не имеющие ни ширины, ни толщины. Для нас, имеющих полное пространственное воззрение, легко отвлекать линию от двух других измерений и рассматривать ее отдельно, но для существа, которое имело бы представление только об одном измерении, пространственное воззрение было бы совершенно невозможно.

То же самое истинно относительно двух измерений. В таком случае предполагаемое существо было бы на плоскости, но без всякой толщины. Оно не может подняться над плоскостью, чтобы взглянуть на нее, потому что это значило бы принимать третье измерение. Поэтому, оно должно оставаться на плоскости, и все его объекты должны находиться также на этой плоскости. Но не может быть никакого сомнения, что мы приходим к понятию о плоскости только путем наблюдения над телами; мы получаем его посредством отвлечения от третьего измерения. Если бы не было третьего измерения, мы, конечно, не имели бы понятия ни о линии, ни о плоскости. Существо, которое находится на плоскости и которое ничего не знает ни о каких пунктах вне этой плоскости, совсем не узнало бы никогда о плоскости. Плоскость понятна только как граница между различными частями пространства, а так как они, по предположению, невозможны, то и граница между ними также невозможна. Наше пространственное воззрение собственно единично, а не составлено из различных черт; черты, отделяемые нами в мысли, суть абстракции, которые возможны только вследствие единства пространства, как формы трех измерений. Всяким рассуждением нашим о первом и втором измерениях пространства предполагаются все три измерения. Вообще же до сих пор о тех, которые утверждают, что пространство может иметь неопределенное число измерений, ничего более сказать нельзя, как то, что они или ошибочно придают название пространства ряду аналитических предположений, или же просто хотят наделать шуму новостью и оригинальностью своих утверждений.

1. Постановка проблемы о времени. – 2. Можно-ли считать время формой воззрения, соответственной пространству? – 3. Несостоятельность обычных взглядов на время. – 4. Изложение доктрины об идеальности (субъективности) времени. – 5. Независимость изменения от времени. – 6. Различие между прошедшим и будущим. – 7. Критика учения о субъективности времени. – 8. Компромисс между идеальным и обычным взглядами на время. – 9. Отношение Бесконечного ко времени.

1. По ходячему взгляду, мир находится в пространстве и имеет свою историю во времени. Мы нашлись вынужденными отрицать, что мир находится в пространстве, потому что пространственность только феноменальна. Теперь мы должны исследовать, история мира во времени есть-ли онтологический, или только феноменальный факт. Кант представил один и тот же аргумент и для пространства, и для времени; но есть много трудностей в вопросе о времени, которые не существуют в вопросе о пространстве и которые требуют отдельного исследования. Субъективностью пространства отнюдь не предполагается субъективность времени. Вместе с тем многое, что было сказано в предыдущем исследовании, будет применено к исследованию настоящего вопроса.

Как мы сделали в отношении пространства, так и здесь мы различаем между онтологическим и психологическим вопросом. Мы не спрашиваем, как мы приходим к идее о времени, но что она означает, после того, как мы получили ее. Есть-ли она существование, или модус существования, или же только модус нашего мышления?

2. Кант признал пространство и время формами воззрения, и это привело к очень распространенному между философами мнению, что мы имеем в собственном смысле воззрение или интуицию времени, подобно тому, как мы имеем пространственное воззрение. Поэтому, нужно удивляться, что когда мы ищем этого воззрения, мы не находим его. Мы представляем себе существование вещей только в пространстве особого рода; и если мы представим себе исчезновение вещей, мы все-таки еще способны мыслить пространство, как такое. Относительно времени это невозможно. Мы не можем мыслить события в одной только чистой форме времени, и если представить себе отсутствие событий, тогда ничего не останется даже в воображении, что имеет временный характер. Как часто было указываемо, все наши представления о времени суть образы, заимствованные от пространства, и все они одинаково содержат в себе противоречие с идеей времени. Мы мыслим о времени, как о бесконечной прямой линии, но представление это неточно выражает идею времени, потому что пункты такой линии сосуществуют, между тем как в линии временя только настоящий момент существует. Мы также мыслим о нем, как о движущемся пункте, который описывает прямую линию; но здесь опять мы implicite предполагаем пространство, чрез которое пункт движется; и без такого предположения это представление теряет всякий смысл. Или если мы желаем образовать понятие о «прежде и после», мы представляем себе линию, через которую мы переходим в своем мышлении; и мы измеряем время движением и его направлением. Временное «прежде и после» представляется только пространственным «прежде и после». Мы не довольствуемся заимствованием образов от одного измерения пространства; имея дело с системой мира, мы обыкновенно берем два измерения, а иногда три. Если пространство наполнено сосуществованиями, которые все одинаково находятся на лицо в одно и то же время, то линия времени простирается на все их. Таким образом линия становится цилиндром, а пункт – плоскостью, между тем как время, проходимое движущеюся плоскостью, остается позади, как нечто в роде третьего измерения. Но во всех этих случаях мы имеем лишь пространственные образы, которые применяются ко времени только метафорически. Мы не можем, поэтому, называть время формой воззрения, соответственной пространству. Само в себе оно скорее есть некоторый неизобразимый ряд событий. Сколько бы мы ни старались представить его себе, мы всякий раз должны заменять временную последовательность пространственною последовательностью.

3. Что же такое время? Ходячий взгляд на время совершенно таков же, как и ходячий взгляд на пространство. Время понимается, как реальность особого рода, которая существует независимо от вещей, ничего не теряя от их отсутствия и ничего не приобретая от их присутствия. Оно независимо и потому не имеет никакого существенного отношения к бытию, но движется вперед в непрерывном и непреодолимом, вечном течении. Подобно пространству, оно составляет одну из необходимостей, которых бытие не может ни создать, ни уничтожить, но которым оно должно подчиняться.

С первого раза этот взгляд кажется самоочевидным по своей ясности, и не было бы удивительно, если бы какой-нибудь мыслитель сослался на теорию воззрения для поддержания его. Но, несмотря на кажущуюся самоочевидность, ясность этого взгляда оказывается по исследовании обманчивою. Он несостоятелен по двум соображениям. 1) Делая время независимым от бытия, он погрешает против того закона разума, который запрещает всякую множественность независимых принципов. Этот закон решительно идет в разрез с независимостью времени. Чем бы ни было время, оно не может быть реальностью, независимою от бытия. 2) Взгляд, по которому время считается реальным существованием, крайне неясен и непоследователен в своих предположениях и следствиях. В обычной мысли времени приписываются многие качества и функции такого рода, что достаточно их указать, чтобы их отвергнуть, потому что они не согласны с идеей времени. Начнем с того, что не очевидно, каким считается время в обычной мысли, стоящим или текущим. Иногда о нем говорится, что оно обнимает в своем единстве настоящее, прошедшее и будущее и в своей полноте тожественно с вечностью. Есть только одно время, как есть только одно пространство, и все частные времена суть только части единого времени. Иногда о нем говорится, что оно течет, а иногда о нем упоминается, как о неподвижном и постоянном условии всякого течения. По одному взгляду, время само течет, и с ним текут события; по другому же взгляду, время стоит, а события текут в нем, как в пространстве, или сквозь него, как сквозь канал, или по нему, как по почве. В популярной мысли оказываются все эти представления о времени, и все они сопровождаются большими трудностями. Если мы смотрим на время, понимаемое в смысле целого, как на существующее и, следовательно, обнимающее собою настоящее, прошедшее и будущее, тогда время, как целое, стоит, и течение полагается в вещах, а не во времени В таком случае различение между прошедшим и будущим заключалось бы не в самом времени, а в вещах и в особенности в точке зрения наблюдателя. Прошедшее было бы не существующим, а тем, что было испытано. Будущее также было бы не существующим, а просто тем, чего мы еще не испытали. Тогда ничего не было бы в этом взгляде, что мешало бы мысли, что вещи могут сосуществовать, как различные пункты временной последовательности. Тогда также в нем не было бы ничего, что мешало бы представлению о существе, которое наполняло бы собою все время, подобно тому, как вездесущее наполняет собою все пространство, и для мысли которого прошедшее и будущее одинаково сосуществовали бы. Таким образом, совершенно неожиданно мы приходим к идее о вечном теперь. Но это именно противоположно тому, что разумеется в ходячем взгляде на время. Здравый смысл настаивает на том, что самое время течет, также, как и события, текущие вместе с ним. По истине, это представление о пустом времени с вещами, текущими чрез него, есть просто представление о пространстве, ошибочно принятое за представление о времени. Но, с другой стороны, если мы не будем смотреть на время, как на существующее в качестве целого, тогда мы должны утверждать, что только настоящее существует. Этот взгляд также поддерживается обычною мыслью: и потому утверждается, что всякое существование содержится в узких пределах настоящего. Но настоящее не имеет продолжения, и оно вовсе не время. Оно просто плоскость без всякой толщины, разделяющая прошедшее и будущее. Таким образом, время составляется не из прошедшего, настоящего и будущего, а только из прошедшего и будущего; а так как они не существуют, то и самое время не может существовать. Бесполезно возражать против этого заключения, что настоящее есть переход будущего в прошедшее; потому что этот переход должен требовать времени, или он вовсе не существует. Если он требует времени, тогда он сам способен принять разделение на прошедшее и будущее. Если же он безвременен, тогда время опять распадается на прошедшее и будущее и вовсе не имеет никакого существования. Кроме того, трудно видеть, как время распадается на прошедшее и будущее, если и то, и другое не существуют. Такой переход может быть представляем только реальностью, движущеюся по известной линии; но этот переход должен быть одинаково реальным с обеих сторон линии, а такое понятие не применимо к линии. Если движущаяся вещь реальна только на линии, то она не может переходить через нее. Одинаково трудно видеть, может ли время иметь, по этому взгляду, какую-нибудь продолжительность. Прошедшее было некогда настоящим, так что прошедшее время составляется из моментов, которые некогда были настоящими. Но если настоящее не имеет никакой продолжительности, то никакая сумма настоящих моментов не может иметь никакой продолжительности. Бесполезно говорить, что время, подобно пространству, непрерывно, и что единицы того и другого суть только произвольные деления неделимого. Пространство может быть делимо плоскостью на правое и левое, так что пространство направо и пространство налево будут исчерпывать собою все пространство; но это не представляет отношения прошедшего и будущего, потому что эти два деления существуют, как реальные, в отношении пространства, между тем как во времени они не существуют. Если бы пространство, занимаемое плоскостью, было единственно реально, тогда пространство также не могло бы существовать, потому что плоскость есть только предел тела и не занимает никакого пространства. И если бы плоскость двигалась при таких обстоятельствах, она не проходила бы ни чрез какое пространство и не производила бы никакого тела, потому что каждый интеграл тела уничтожался бы при самом своем возникновении. Плоскость продолжала бы быть всем, а пространство не было бы ничем. Это относится и ко времени. Плоскость составляет все; длительность вовсе не получается. Если мы пытаемся понять длительность, мы должны прибегнуть к пространственным примерам, которые implicite содержат в себе противоречие с идеей времени. Время не может существовать, и вещи не могут существовать во времени. Но если, для избежания этих трудностей, мы допустим, что настоящее есть момент, имеющий длительность в собственном смысле, тогда очевидно, что этот момент должен лежать отчасти в прошедшем и отчасти в будущем, или, другими словами, что эта длительность не неопределенно делима. Каждое из таких предположений поставило бы идею времени в противоречие с самой собою.

Понятие о неподвижном времени находится в грубом противоречии со всеми ходячими понятиями о времени; не будет ли несколько лучше понятие о текущем времени? Мы не будем настаивать на том, что понятие о течении во времени само по себе есть метафора, заимствованная от пространства, и не может быть мыслимо без представления о канале или почве, по которым или чрез которые происходит течение. Самое это понятие противоречиво. Если время, как целое, течет, тогда мы имеем течение, именно течение времени, которое происходит не во времени. Но если это течение вне времени, то почему все другие течения не могут быть также вне времени? Чтобы избежать этого возражения, обыкновенно говорят, что не время, как целое, течет, а только его отдельные моменты. Но такой взгляд представляет возвращение к понятию о неподвижном времени. Им предполагается, что время не есть сумма своих моментов; потому что если бы это было так, тогда течение моментов было бы течением времени, как целого. Время в таком случае было бы неподвижною почвой для проходящих моментов. Но тогда возвратились бы все только что упомянутые трудности, и мы имели бы добавочную проблему касательно отношения движущихся моментов к неподвижной почве и между собою. Покой не объясняет движения. Кроме того, моменты суть только произвольные деления, сделанные самим умом; и если бы они не были такими, тогда трудно было бы видеть, почему момент a должен уступать место моменту b или как b могло бы различаться от продолжаемого а. Этот взгляд, действительно, ипостасирует (олицетворяет) моменты и приписывает им способность или силу взаимного исключения и движения вперед. Он признает взаимодействие между моментами и делает их вещами. Невозможность этого взгляда очевидна сама собою. Тогда время само должно течь; но как течение времени в самом себе могло бы отличаться от его не течения, этого невозможно показать. Каждый момент совершенно походит на каждый другой момент и потому неразличим от каждого другого момента. Отсюда в чистом времени течение и не течение были бы безразличны, не говоря уже о том, что текущее время нуждалось бы в другом времени, чтобы течь в нем. Даже направления этого течения неясно определяются в популярном представлении о времени. Направляется ли оно от будущего к прошедшему, или от прошедшего к будущему? Когда мы говорим о мировом движении, мы всегда мыслим о нем, как о движущемся чрез прошедшее и идущем вперед к будущему и чрез будущее. Но когда мы говорим о течении времени, мы часто превращаем движение, и вместо того, чтобы допускать переход от прошедшего к будущему, мы признаем исчезновение будущего в прошедшем. Это происходит от предположений, заключающихся в употребленной метафоре. В текущей реке движение направляется к наблюдателю с одной стороны и от него с другой; верхнее течение находится в той стороне, с которой движение идет. Но движение времени приводит будущее ближе и ближе и отодвигает прошедшее все далее и далее. Отсюда это движение мыслится идущим от будущего к прошедшему. Таким образом, движение времени устраняет собою движение вещей; и все-таки мы не колеблемся говорить о времени, как о текущем и уносящем все вещи с собою. Но нужно сказать, что понятие о неподвижном времени противоречит всяким понятиям о времени, а с другой стороны, понятие о текущем времени приводит к умственному vacuum. Оба эти взгляда заключают в себе не только тайну, но даже несообразность и противоречие. Своею чрезвычайною ясностью и самоочевидностью они обязаны пространственным метафорам, в которых выражены эти учения; а эти метафоры оказываются по исследовании несостоятельными и неприменимыми.

Другие функции, которые приписываются времени, как независимой реальности, еще более невозможны. Время, как реальность, считается обусловливающим собою всякое изменение и всякую деятельность; но это невозможно, если время не деятель. Условия изменения должны находиться не во времени, а только в вещах. Изменение всегда есть произведение или действие и требует для себя причины; но никто не считает времени деятельным. С другой стороны, если условия действия находятся на лицо, тогда нет никакой нужды во времени для их осуществления, потому что течение пустого времени не могло бы дать реальности какой-нибудь силы, которою оно само не обладает. Вечность пустого времени не содержала бы в себе ничего такого, чего не содержит в себе бесконечно малое время; и ни та, ни другое не служат источником силы. Отсюда, при исследовании причин действия, мы оставляем время без внимания; потому что оно не может ничего ни прибавить, ни убавить. Замедление действия, поэтому, происходит не от недостатка времени, а от того факта, что не все причинные условия выполнены. Не делая времени причиной, мы не можем допустить, что изменение имеет какое-нибудь основание во времени, но должны искать его только в онтологических взаимодействиях вещей. Но мы не можем сделать времени причиной без нарушения всех наших понятий о времени и без допущения другого времени, как условия его действия. Таким образом, будем-ли мы смотреть на время, как на неподвижное или как на текущее, и в том и в другом случае совершенно невозможно указать какое-нибудь ясное отношение, в котором оно может находиться к вещам или событиям. Оно не действует и не служит предметом действия, но остается чистым призраком вне бытия, ничему не способствующим и ничего не определяющим собою. Им даже не измеряется ничто; потому что наши единицы времени взяты не от времени, а от некоторых изменений в вещах: вращения земли, качания маятника и т. п.

Таким образом, понятие о времени, как о реальном существовании, оказывается во всяком случае соединением противоречий и должно быть отвергнуто. Невозможность более чем одного независимого принципа запрещает нам допускать независимое существование времени. Чем бы оно ни было, оно зависит от бытия, как следствие его. Но попытка мыслить время, как субстанциональный факт, оказывается неудачной, вследствие заключающейся в таком взгляде неясности и противоречия. Этот взгляд на время, если его анализировать, всегда оказывается отрицающим сам себя. Понимаемое в смысле неподвижного или текущего, время оказывается нелепым. Понимаемое в смысле реальности, оно не может быть приведено в какие-нибудь отношения к вещам, без признания взаимодействия между ними; и тогда мы нуждаемся в новом времени, как условии этого взаимодействия, а это повело бы нас к бесконечному регрессу. Время, следовательно, не может быть рассматриваемо, как субстанциональный факт, сотворенный или несотворенный. Как целое, время не существует, и реальность не более находится во времени, чем и в пространстве.

4. Реальность времени, как она обыкновенно понимается, не может быть допущена. Мы должны теперь исследовать, более-ли состоятельна идеальность времени. Согласно с этим взглядом, время, подобно пространству, есть только субъективная видимость вещей и процессов, которые в существе своем не-временны. Со времени Канта этот взгляд сделался господствующим в философии и обыкновенно считается также хорошо установленным, как и идеальность пространства; но, в действительности, идеальность времени гораздо труднее понять, чем идеальность пространства. Мы имеем очевидный опыт возможности мыслить и чувствовать независимо от пространства. Мы не смотрим на свою душу, как на пространственную, и пространственные отношения никоим образом не входят в наш внутренний опыт. Поэтому, не особенно трудно понять, что существование возможно независимо от пространства. Нельзя того же сказать относительно времени. Оно входит во всю нашу душевную жизнь и отнюдь не может быть устранено из нее. Отсюда ясно, что мы не можем сослаться на какие-нибудь не-временные или вне-временные опыты, чтобы помочь своей мысли, и нам ничего более не остается, как только анализировать это понятие, с целью видеть, можем-ли мы достигнуть такой точки зрения, с которой трудности, представляемые им, по крайней мере до некоторой степени, могут исчезнуть. Приверженцы учения об идеальности времени относились слишком легко к его аргументации. Все они довольствовались аргументами, которые указывают идеальность пространства, и не обратили на время такого внимания, какого требуют специальные трудности этой проблемы. Мы должны рассмотреть попытки сделать вероятною субъективность времени.

Если бы реальность была неизменною системой вещей в неизменных отношениях, подобно членам системы мысли или подобно идеям Платоновой философии, тогда легко было бы смотреть на последовательность вещей в нашем опыте, как только на последовательность знания и как на происходящую от нашей ограниченности. Так, математические истины сосуществуют; но мы постигаем их последовательно, не потому, чтобы они реально следовали одна за другою во времени, но потому, что наш ограниченный ум не способен попять все их сразу. Отсюда мы часто бываем склонны думать, что предыдущие положения в геометрии предшествуют и служат основою последующим. Но достаточно короткого размышления, чтобы убедиться, что единственное отношение в данном случае есть отношение логической последовательности, и что кажущаяся временная последовательность есть лишь отражение нашей собственной ограниченности, которая заставляет нас постигать последовательно то, что существует одновременно. Совершенное знание истины давало бы возможность постигать ее в простой интуиции, и иллюзия последовательности не существовала бы. Если бы мир был такой системой логических отношений, то было бы вполне вероятно, что время не только субъективно, но существует только для конечного, будучи во всяком случае лишь выражением или отражением ограниченной способности постижения. Могут возразить, что даже в этом случае мы не могли бы оспаривать реальности времени; потому что время дано не только в движении внешнего мира, но также и преимущественно в движении мысли. Но это возражение не имеет силы, потому что такое психологическое время было бы не чем иным, как только субъективным фактом, и не имело бы никакого значения для неизменной реальности или для всеведущего ума, который постигал бы ее в своей неизменной интуиции. Время просто было бы движением в конечном уме, между тем как для бесконечного было бы вечное теперь.

Но это соображение не вполне применимо к данному случаю, по крайней мере, если мы не держимся элеатского взгляда на бытие. Для философии Элеатов не было надобности в идее времени. Действие и изменение, по их мнению, не существуют; и вещи суть только вечные следствия бытия, точно также, как вся математика постоянно сосуществует в основных аксиомах и интуициях. В такой схеме время не может быть ничем иным, как только необъяснимою иллюзией в конечной мысли. Но вещи не пребывают в неизменных логических отношениях; они деятельны и изменчивы. Мы должны допустить движение и изменение как в уме наблюдателя, так и в самых вещах. Если мы будем отрицать реальность времени, то причина и действие должны сосуществовать; и действие тогда не производится причиною, а есть только ее логическое следствие. Без реального «прежде» и «после» кажется невозможным спасти динамические отношения реальности от превращения в чисто логические отношения; а это значило бы принять элеатский взгляд на бытие. Этой альтернативы можно избежать только тогда, если будет доказано, что изменением не предполагается время, как действительное существование, во что время есть только субъективная видимость изменения. Если бы это можно было доказать, тогда не было бы никакого затруднения в принятии идеальной теории времени.

Но прежде чем перейти к этому вопросу, мы должны рассмотреть возражение, вытекающее из объяснения, взятого от неизменной системы вещей. Могут сказать, что хотя время само по себе может быть рассматриваемо, как коррелятив изменения; но если бы не было изменения, неизменное все-таки могло бы продолжаться. Поэтому, если бы мы приняли элеатскую идею о неизменном бытии, так что все следствия бытия считали бы неизменно сосуществующими с ним, и тогда бытие, как целое, имело бы продолжение. Тогда не было бы никакого следования, а было бы только продолжение. Это различение между временем и продолжением, хотя оно часто появлялось, особенно в богословии, мы не можем считать состоятельным; потому что продолжение может означать только непрерывное существование во времени, а без понятия времени продолжение теряет всякий понятный смысл. Единственным основанием для различения отдельных моментов времени в неизменном была бы смена психических состояний в нас самих; а самая эта смена есть изменение и потому противоречит означенной гипотезе. Мы можем дать значение продолжительности, приписываемой неизменному, только под условием предположения независимого текущего времени, которое непрерывно движется и увлекает с собою бытие. Но такой взгляд, как мы видели, невозможен, и потому нельзя допустить, чтобы продолжительность имела какое-нибудь применение к неизменному существованию. Такое бытие просто есть, и различие прошедшего и будущего для него не существует. Даже на это «есть» мы смотрим, как на утверждение только бытия, а не как на форму настоящего времени. Трудность принятия этого взгляда зависит отчасти от незаметного возвращения к понятию о независимом времени, а частью от того факта, что даже в таком неподвижном состоянии мы предполагаем самих себя присутствующими со всеми своими психическими изменениями.

Время, таким образом, зависит от изменения; и утверждение его идеальности должно иметь тот смысл, что время есть только субъективное отражение изменения, или форма, в какой мы представляем себе изменение. Часто делали попытку устранить время при помощи следующей риторической уловки: долго и скоро суть относительные выражения, и наше суждение о продолжительности чисто субъективно. Время, которое долго для одного, коротко для другого, смотря по состоянию духа. Для Бога тысяча лет как один день; и даже для старика его долгая жизнь – как сказка, которая рассказывается. Вся история человечества ничто в сравнении с периодами геологии; а последние в свою очередь сокращаются до минимума, если мы перейдем мысленно к циклам астрономии. Что же, говорят, все конечные периоды в сравнении с Тем, Кто существует вечно? Замечания такого рода, конечно, имеют известное значение для возбуждения чувства благоговения и удивления, но они лишены всякой цены в философском умозрении. Нет сомнения, что наше чувство продолжительности времени чисто относительно и субъективно; конечно, если бы мировой процесс не существовал, как общий содержатель и меритель времени, каждый человек имел бы свое собственное время. Время существует только потому, что мы измеряем его по одному и тому же объективному процессу или по одному и тому же сознанию. Но прежде–и–после в мире вещей не есть предмет чувства. Относительно говоря, вся мера конечного существования может сократиться до минимума, но порядок времени остается неизменным.

5. Этот аргумент отчасти приведен был ранее, когда говорилось о времени, как о причине изменения. Теперь мы продолжим его, указав на то, что изменение само по себе не-временно или не имеет различия прежде–и–после. Во-первых, как было замечено ранее, изменение зависит не от времени, а от взаимодействий вещей; и если условия изменения выполнены, тогда нет никакой причины, чтобы изменение не последовало или замедлилось. Если мы предположим, что время есть нечто такое, чего не достает в этом случае, или что уничтожает какое-нибудь препятствие к изменению, или производит некоторое репрессивное действие, тогда мы сделаем время вещью с деятельными силами; а такой взгляд всякий отверг бы. Но если мы не сделаем этого, тогда мы не можем не допустить, что выполнение условий и наступление изменения безусловно сосуществуют; потому что пустое время не может ничего делать, и нельзя понять, почему в таком случае большее течение времени, если только эта фраза вообще что-нибудь означает, должно быть более действенным, чем меньшее течение. Конечно, n минут имело бы силы не более, чем ¹/_n минут; и бесконечное время не доставило бы ничего такого, что не содержится в неизмеримо малом времени. Интеграл пустоты – всегда пустота, и никакое сложение пустоты не может произвести суммы. Мы должны, поэтому, считать событие совпадающим с выполнением его условий. Всякое данное изменение безвременно; и невозможно открыть в нем какого-нибудь элемента прежде–и–после. Если А становится А₁, это изменение должно произойти в неделимый момент, т. е. может не иметь никакой продолжительности. Пока А и А₁ отделены одно от другого даже неизмеримо малым моментом, до тех пор А есть А, а не А₁. Оно не прежде перестает быть А и потом становится А_1, но перестает быть А, делаюсь А₁. Прекращение и возникновение тожественны; они суть только противоположные стороны одного и того же факта и не имеют временного различия. Если мы пытаемся сделать такое различие, мы запутываемся в неразрешимые противоречия, как еще в древности доказал Зенон. Но если становление или возникновение не-временно, тогда тем фактом, что реальность находится в действии и в изменении, не предполагается реальность времени; а прежде–и–после, которые мы различаем, суть только умственные координаты, в которых мы выражаем формулу изменения; и время есть только субъективное отражение изменения.

Здесь сразу возникает следующее возражение: отдельная инстанция изменения, как напр. от А к А₁ может, конечно, не представлять никакого различия прежде–и–после, но последовательности реального многочисленны и простираются от А до Аn; и Аn опять отделено от А неопределенным числом промежуточных изменений. В мировом процессе, напр., ряд изменений беспределен и тянется из века в век; совершенно напрасно было бы стараться уничтожить время, устраняя его из отдельного изменения. Оно должно быть устранено из целого ряда, прежде чем мы можем отрицать его. Как бы то ни было, мы не настолько поставлены в затруднение этим возражением, как, по-видимому, можно было бы ожидать. В мировом процессе происходит непрерывное течение и возникновение, и если переход от А к А₁ не обнаруживает никакого признака прежде–и–после, тогда переход от А к А₂ также не имеет никакого признака этого рода, а отсюда и весь процесс от А до Аn не может обнаруживать его. Аn отделено от А не временем, а промежуточными членами; и отношение Аn к А для чистого разума есть отношение не последовательности, а зависимости. Это отношение для нашей мысли, подчиненной времени, кажется последовательностью или следованием. В реальности нет никакого прежде–и–после, но различным образом обусловливающий и обусловленный комплекс взаимнодействующим вещей; а прежде–и–после есть только субъективная форма этих метафизических условий и взаимодействий. Но если мы будем настаивать на том, что время есть реальность в собственном смысле и что вещи существуют в нем, тогда мы должны допустить, что весь ряд вещей сосуществует в настоящее время; потому что если пустое время не может ничего делать, ни препятствовать, ни содействовать ничему, и если бытие находится в беспрерывном течении, то начало и конец должны совпадать во времени или происходить в один и тот же момент. Каждое действие дано одновременно с его условиями, и каждое действие в свою очередь становится причиною новых действий; эти последние подобным же образом даны одновременно: и таким образом весь ряд сосуществует. Прежде–и–после, следовательно, существовали бы в чистом продолжении или в абсолютном времени, между тем как в вещах, где мы, по-видимому, прежде всего находим это прежде–и–после, вовсе не было бы никакой последовательности.

Но нас ожидает другое возражение, заимствованное из наблюдения над нашим сознанием. Могут указать с большою положительностью на то, что как бы ни было в отношении мирового процесса, мы знаем, что психический процесс заключает в себе время. Мы знаем, что мы жили в прошедшем, и мы способны сравнивать его с настоящим; всякая попытка сделать время чисто субъективным должна разбиться об этот факт. Но речь идет здесь не о фактах сознания, а об их истолковании. Без сомнения, дух, как феномен, подлежит закону времени и последовательности; но задача наша состоит в том, чтобы узнать, существует ли эта последовательность, как объективный факт для чистого разума. Если заключение предшествующего исследования может быть принято относительно изменения вообще и относительно мирового процесса, оно должно быть принято также и относительно психического процесса. И наши действия все совершаются в отношении к какой-нибудь фазе мирового процесса; если этот процесс не имеет никакого различия времени, тогда и наши действия также не имеют такого различия, кроме кажущегося. Для чистого разума они существуют вне времени, хотя для нашей временной мысли они принимают форму последовательности во времени. Мы не можем говорить о них, как о разделенных во времени, не впадая в невозможное понятие о независимом времени.

Но предоставим идеалисту самому излагать и защищать свой взгляд. Могут сказать, что всякая теория, которая старается нас убедить в том, что наши действия не имеют различия даты, должна быть предоставлена сама себе, потому что она может разрушиться просто вследствие собственной своей нелепости. Идеалист отвечает, что это возражение основывается лишь на непонимании идеальной теории. Говоря о реальности, как о непространственной, мы натолкнулись на вопрос: следовательно, вещи не разделены в пространстве? и, если они не разделены, значит, они совпадают все в пространстве? Ответ был тот, что для разума вещи находятся ни подле, ни отдельно, но они таковы в своих метафизических взаимодействиях, что кажутся находящимися рядом или отдельно. И мы признали, что эта видимость – не произвольный продукт нашего духа, без всякого отношения к вещам, а только перевод на формы чувственного воззрения онтологических процессов, не похожих на эти формы. Наше пространственное воззрение, поэтому, не лишено своего основания в природе вещей, хотя оно существует, как такое воззрение, только в воспринимающем уме. Тоже самое оказывается истинным и относительно времени. Здесь также возникает вопрос: если события не следуют во времени, то они не сосуществуют-ли в собственном смысле, так что прошедшее не есть прошедшее, и будущее не есть будущее? Нерон еще теперь сжигает Рим, и не родившийся ребенок уже живет? Ответ состоит в том, что даже сосуществование, употребляемое в таком смысле, есть временная идея, и что события сосуществуют во времени не более, чем они во времени следуют одно за другим, но вещи таковы, что они кажутся для нашей мысли сосуществующими или следующими одна за другою во времени. Эта видимость также не произвольно приписывается умом его объектам; она есть субъективная форма изменения и, как такая, она основана на вещах и не может быть произвольно изменена умом. Эта доктрина, таким образом, не заключает в себе того, что события могут быть считаемы сосуществующими во времени, точно также, как идеальность пространства не заключает в себе того, что вещи пространственно совпадают между собою. Попытка образовать такое представление относительно-ли пространства, или относительно времени, означала бы совершенное непонимание этих доктрин и, конечно, была бы неудачна. Доктрины, о которых идет речь, устанавливают тот факт, что пространство и время составляют безусловные необходимости мысли в известной¹ области, но запрещают нам применять их вне этой области. Таков ответ идеалиста.

Идеальным взглядом на время предполагается не то, что изменение может быть устранено из вселенной или из душевной жизни, но скорее то, что самое изменение, рассматриваемое с точки зрения чистого разума, не носит на себе никакого признака различия прежде–и–после. Последние суть просто координаты представления об изменении, самое же изменение едино и в отношении времени неделимо. Идеалист даже утверждает, что учение, которого держатся некоторые философы, что время есть следование или последовательность, существенно не отличается от его собственного; потому что следование есть только отношение между событиями и потому не способно к объективному существованию. Кроме того, по этому взгляду, самое следование происходит не во времени и не требует времени. Утверждать, что оно происходит во времени, значило бы утверждать, что следование происходит в следовании и обусловливается следованием. Но это учение, сводящее время на следование, обыкновенно сопровождается скрытым предположением пустого и текущего времени, в котором следование следует. Если мы устраним это несостоятельное и невозможное понятие, тогда это учение сразу сводится на идеальный взгляд; потому что прежде–и–после в таком случае более уже не относятся к временному различию, а только к отношениям в ряду последовательностей. Обусловливающее есть прежде, обусловливаемое – после, а прежде–и–после есть только форма, в которой ум наш представляет себе это отношение обусловливающего к обусловливаемому. Различие времени не означало бы в объективном отношении ничего; в субъективном же отношении оно означало бы наше присутствие при различных частях ряда. Та часть ряда, с которою мы не были в непосредственном соприкосновении, казалась бы находящеюся или в прошедшем, или в будущем времени, и не было бы никакого другого признака, свидетельствующего о прошедшем и будущем, кроме нашего субъективного положения. Подобно тому, как каждый человек имеет свое собственное здесь в пространстве, так точно каждый сознательный член ряда имел бы свое собственное теперь во времени. Этот взгляд, что время есть следование, не заключает в себе ничего, что мешало бы думать, что весь ряд может быть таким же настоящим для безусловной реальности, как то, что мы называем настоящим для себя. Прошедшее есть прошедшее для нас, а будущее для нас еще не пришло; но это различение не представляет никакого факта в реальности, а только выражает нашу собственную обусловленность. Учение о том, что время есть только следование, не может избежать этих заключений, не прибегая к идее независимого времени, которого непрерывное течение составляет основу и условие возможности этого следования. Но такой взгляд совершенно несостоятелен. Идеалист, далее, прибавляет, что следование в сознании, которому реалист дает такое большое значение, совершенно ложно им истолковывается; потому что для того, чтобы следование было познано, как такое, познающий ум должен находиться вне его. Если бы в духе не было ничего неизменного и невременного, то знание о следовании никогда не могло бы возникнуть, потому что не было бы постоянного масштаба, с которым можно было бы его сравнивать. Дух должен делать свои наблюдения в единичном невременном акте, для того, чтобы узнать о следовании. Идея следования не только не означает собою следования идей, но она была бы невозможна, если бы это было так. Идеи, которые расположены в порядке времени, должны сосуществовать в невременном акте, посредством которого они постигаются и располагаются. Идея времени также, следовательно, невременна, как идея пространства беспространственна. Вещи, которые воспринимаются во времени, должны, однако же, сосуществовать в мысли, для того, чтобы быть так воспринимаемыми. Отсюда самая необходимость мыслить во времени доказывает, что чистый разум может и должен переходить за пределы времени. Идеалист из этого опять заключает, что время чисто субъективно.

6. Неужели, поэтому, нет никакого различия между прошедшим и будущим? Идеалист отвечает, что есть величайшее различие между ними, но что оно невременное. Говоря об отношении времени к изменению, мы указали на то, что время не оказывает никакого влияния на изменение, и что ряд: А, А₁, А₂, А₃… Аn, посредством которого мы представляем себе мировой процесс, в существе своем не-временен. Мы просто имеем отношение причины и действия, без всякой прибавки временного элемента; и понятие о времени может быть только переводом этой причинной связи на термины следования или последовательности. Если, теперь, мы предположим, что среди этого процесса, напр. в пункте A_m, находится некоторое воспринимающее существо, которое могло бы различать порядок зависимости между членами ряда, оно заметило бы, что каждый член обусловлен предшествующим членом и обусловливает собою последующий член. А_m обусловлено А_m-1 и обусловливает собою А_m+1. Попытка представить это отношение в мысли имеет своим результатом превращение его во временную схему, в которой причина делается предыдущим, а действие – последующим. Предшествование и следование есть всеобщая форма, в которой ум представляет себе причинность; но если обсудить этот предмет, оказывается, что время не входит в реальность, а только в видимость. Но возвратимся к существу, которое мы предположили находящимся в пункте А_m; для этого существа его собственное положение будет составлять настоящее. Оно будет видеть, что А_m обусловливает собою все высшие члены ряда, и потому оно будет помещать их в будущем и будет смотреть на них, как на ближайшие или отдаленные, смотря по сложности их обусловленности. А_m+1 будет обусловлено только A_m, между тем, как А_m+2 будет обусловлено и А_m, и А_m+1; поэтому, оно будет помещаться далее в ряде. Это существо заметит, далее, что все низшие члены ряда обусловливают собою А_m, или его настоящее, и потому оно будет помещать их в прошедшем, притом на большем или меньшем от себя расстоянии, смотря по их отношениям к А_m. Если бы в этом ряде предположенное нами существо усмотрело какой-нибудь необусловленный член, регресс остановился бы в этом пункте, и этот член представлялся бы вечным. Таким образом, стремление представить себе зависимость в форме временного предшествования и следования произвело бы в таком существе восприятие временного ряда, даже в совершенно не-временной системе. Нельзя отрицать такого стремления в человеческом духе; потому что оно так сильно, что мы всегда склонны разрешить логическую и динамическую последовательность во временную последовательность. Но мы видели, что динамическая последовательность не носит в себе никаких признаков времени, и потому мы должны заключить, что временной порядок вещей существует только в мысли и есть чисто продукт наблюдающего ума.

7. Идеалист подробно изложил свой взгляд; но сомнительно, может-ли сам он удовлетвориться этим взглядом. Когда он начал свое изложение, его целью было показать, что изменение не требует времени; но в конце концов изменение исчезает, и его место занимает зависимость. Здесь цель его – показать, как в не-временной системе обусловливающих и обусловленных членов может возникать видимость времени, как форма, в которой мы представляем себе зависимость. Но это собственно перемена фронта, которую нельзя не признать безуспешной. Вопрос все-таки должен быть сведен на природу изменения и его отношение ко времени. В нашем временном опыте есть один факт, который оказывается роковым для попытки поставить зависимость на место изменения. В самом деле, легко понять, что в системе, чуждой изменения, отношение зависимости представлялось бы, как отношение прежде и после, так что для каждого из существ, находящихся в различных пунктах системы, все нижние члены казались бы существующими в прошедшем, а все верхние члены – в будущем. Но в таком случае каждое существо имело бы одно постоянное настоящее. Существо, находящееся в А_m, имело бы всегда свое настоящееся в А_m; прошедшее и будущее также были бы для него постоянными величинами в опыте. Но этого нет. А_m не остается настоящим, но тотчас уступает свое место А_m+1; а это последнее в свою очередь замещается A_m+2. Таким образом, будущее есть вечно становящееся настоящее, исчезающее в прошедшем. Но этот факт был бы невозможен, если бы в реальности не было изменения. Поэтому, изменение никогда нельзя сделать только феноменальным: оно есть факт самой реальности.

Это приводит нас к рассмотрению попытки идеалиста устранить время из изменения. Его утверждение, что между изменениями нет никакого пустого времени, как бы ни был длинен ряд, верно. Мы также присоединяемся к нему в отрицании времени, как независимой реальности, и мы доказывали ранее, что если бы время было реальным, все события должны были бы сосуществовать. Но есть один пункт, который он упустил из виду. То, что находится между А и Аn, есть не время, но промежуточные члены ряда и соответствующие изменения. И так как нет никакого независимого времени, то эти члены не могут быть названы сосуществующими. Чтобы это было возможно, нужно возвратиться к тому же самому понятию об абсолютном времени, которое мы отвергли. Но существование какого-либо из этих многих членов исключает существование всех остальных. Члены пространственного ряда могут сосуществовать, но члены временного ряда взаимно исключаются один другим. В этом состоит различие между этими двумя рядами; и это взаимное исключение членов делает невозможным когда-либо считать члены временного ряда сосуществующими. Всякий раз, когда мы считаем это возможным, на самом деле мы ошибочно принимаем пространственный ряд за временной ряд; и в это заблуждение очень легко впасть, благодаря тому факту, что мы всегда мыслим время под пространственными формами. Возвращаясь теперь к критике воззрений идеалиста, мы находим, что он заблуждается 1) в том, что старается доказать сосуществование всех вещей в одном моменте абсолютного времени, и 2) в том, что смешивает пространственные метафоры с временною реальностью. Он утверждает, что так как время не есть независимая реальность, то мы не можем сказать, что следование или последовательность имеет место во времени. Следование происходит не во времени, и различие времени означает только различие положения в ряду. Отсюда он доказывает, что какое-нибудь существо может быть в постоянном соприкосновении с каждым членом ряда, и что для этого существа весь ряд может сосуществовать. В этом замечании идеалист подвергается вводящему в обман влиянию пространственной метафоры, посредством которой он представляет себе временной ряд; и, далее, он совершенно упускает из виду одну особенность временного ряда, именно то, что его члены исключаются один другим. Этот факт опровергает парадоксальное утверждение, что события или сосуществуют, или не сосуществуют. Если бы время просто было отношением зависимости, тогда не было бы никакого общего времени, в котором вещи сосуществуют; но оно, кроме того, есть ряд, в котором один член существует с исключением всех остальных. Поэтому, нельзя сказать просто, что другие члены существуют в не-временной сфере; но они совсем не существуют. В остальном изложение идеалиста верно. Ряд: А, А₁, А₂, А₃… Аn находится не во времени, и между А и Аn нет никакого времени. И А не ранее, чем Аn в каком-нибудь абсолютном времени; потому что то, что делает вещь существующею раньше или позже, есть ее положение в ряде. Но А и Аn, хотя и не разделены в каком-нибудь абсолютном времени, тем не менее не сосуществуют; потому что их отношения таковы, что существованием одного из них исключается существование другого. Объективный факт состоит в том, что бытие переходит из одного состояния в другое; и эти состояния взаимно исключаются одно другим. Изменение, конечно, не требует времени; но оно имеет своим результатом новое состояние, которое исключает ему предшествующее и потому следует за ним. Этот факт изменения есть основной. Он не во времени и не требует времени; но он обусловливает собою время; и время есть только форма изменения. По обычному взгляду, время существует, как предварительное условие изменения; по научному взгляду, изменение есть первое, а время только его форма. Оно не имеет никакой другой реальности.

8. Сейчас изложенный взгляд на время представляет компромисс между идеальным и ходячим воззрениями на него. Абсолютное время, или время, как независимая реальность, составляет чисто продукт нашего мышления. В этом смысле, следовательно, мир не во времени. Но изменение реально, а изменение не может быть понято без идеи следования или последовательности. В этом смысле, мировой процесс во времени. Но различие времени не зависит от какого-нибудь течения абсолютного времени, а от течения реальности и от положения вещей в этом течении. Если говорится, что есть время между различными членами ряда, это означает только то, что реальность изменяется, переходя из одного состояния в другое; и продолжительность времени не просто измеряется продолжительностью изменения, но ничего нет, кроме продолжительности изменения. Мера изменения есть мера времени; и прекращение изменения было бы прекращением времени. С устранением абсолютного времени, настоящее получает новое значение. Оно более уже не простая плоскость, отделяющая прошедшее от будущего, но оно реально, как отдельное от того, что было реально или что будет реально. Настоящие мысли суть те, которые мы действительно имеем. Настоящие состояния не суть те состояния, которые существуют в настоящее время, потому что нет никакого времени; но они суть состояния, в которых реальность действительно выражается. Данное состояние есть настоящее, пока оно продолжается, и данная вещь существует в настоящее время, пока она продолжает существовать. Такое словоупотребление находится в совершенном согласии с обычным. Мы говорим о настоящем мире, разумея существующую его систему. Мы говорим также о настоящей жизни и при этом разумеем всегда жизнь, которая действительно реальна. Однако же реальность не в настоящем, но посредством своего действительного существования она составляет настоящее. Быть реальным в бытии и быть настоящим во времени суть фразы тожественного смысла.

Отрицание абсолютного времени и отожествление времени с изменением ведет к вопросу относительно единства времени. Не может-ли изменение в различных существах иметь различную меру, так что каждое существо имело бы свое собственное время? В ответ на это, должно быть допущено, что единство и пространства, и времени первоначально индивидуально. Индивидуальное воззрение на пространство будет всегда единично; но единство и факт общего времени зависят от существования общего процесса. Первоначально мера времени также индивидуальна. Только мир мыслящих существ, если бы он один существовал, не имел бы общей меры времени; и каждое из них судило бы о времени по изменениям в своем собственном сознании. Психологическое время, в отличие от объективного времени, одно только существовало бы тогда. Невозможность соглашения в таком случае доказывается различными суждениями, которые мы образуем о времени, сообразно со своими обстоятельствами. Но сосуществование мыслящих существ с независимою реальностью, которая также находится в непрерывном изменении, делает их способными сравнивать свое индивидуальное время с общею мерою времени; и таким образом мировой процесс доставляет нашему уму регулятор, по которому мы можем составлять свои суждения о времени. Без этого процесса единство времени исчезло бы во множестве индивидуальных времен, также не соотносящихся между собою, как времена и пространства одного сновидения не имеют никакого соотношения к временам и пространствам другого сновидения. Вопрос о том, постоянен-ли сам по себе мировой процесс, не допускает никакого решения. Чтобы решить его, мы должны или предположить абсолютное время, которого моменты текут в неизменной мере, или мы должны сравнить этот мировой процесс с другим, который нужно предположить, как постоянный. Но мы ничего не выиграли бы ни в том, ни в другом случае. Если течение абсолютного времени означает что-нибудь, то постоянство его меры было бы гипотетическим. Второй мировой процесс, с которым мы стали бы сравнивать первый, был бы только фикцией абстрактного мышления. Существующий мировой процесс есть основной факт; и своим постоянным движением вперед он обусловливает время и все временные меры.

Реальность, находящаяся в деятельности, представляет собою основной факт бытия; путем абстракции общих черт от направлений этой деятельности, мы приходим к законам духа и природы. Дух не есть нечто такое, что повинуется законам мысли; но он существует, как мыслящее существо, и таким образом обусловливает собою законы мысли. Эти законы выражают не что иное, как модусы духовной деятельности, и составляют просто отвлечения от этих модусов. Подобным же образом законы природы выражают только формы, в которых действует абсолютная реальность. Но в обоих этих случаях мы, после образования понятия о законе, отодвигаем этот закон за реальность и смотрим на него, как на прежде существующую необходимость, которой реальность должна подчиняться. Затем мы говорим о царстве закона, а не видим того, что на самом деле мы стараемся подчинить реальность ее собственным следствиям. То же самое заблуждение является в нашем понятии о времени. Объективный факт есть реальность в действии, и посредством своего действия она обусловливает порядок изменения и возникновения. Но путем отвлечения от этого порядка мы получаем пустую форму изменения, и затем мы возводим ее на степень преждесуществующей необходимости, которая обусловливает собою все бытие. Но здесь опять мы ошибочно принимаем абстракцию за факт и подчиняем реальность ее собственным следствиям. Тот принцип, который требует, чтобы деятельность бытия была последовательною, не должно обосновывать вне бытия на какой-то прежде-существующей области неизмеримой и непостижимой необходимости, но должно искать его основания в самом бытии. В этом смысле время, подобно пространству, есть принцип бытия; и оно обусловливает собою бытие не как внешний факт, но как внутренний принцип.

9. Остается только рассмотреть отношение времени к Бесконечному. Результаты, достигнутые в предшествующем исследовании, приводят к такому заключению. Существо, которое вполне владеет само собой, так что постигает само себя непосредственно, было бы не во времени. Такое существо может быть понимаемо, как имеющее неизменное значение и неизменную жизнь. Как такое, оно не нуждалось бы в памяти и было бы чуждо всякого ожидания, во пребывало бы в абсолютном наслаждении само собою. Для такого существа только настоящее существовало бы, и Его теперь было бы вечным. Для тех, кто смотрит на Бесконечное, как на такое существо, Бесконечное должно иметь в собственном смысле не-временное существование. Всякое изменение в Бесконечном, понимаемом таким образом, было бы не последовательностью различных состояний, а непрерывным сохранением одного и того же состояния. Если выразить это рядом, порядок состояний должен быть не А, А₁, А₂, и т. д., но А, A, А, А и т. д., а это приводило бы просто к А. Здесь не было бы ни прошедшего, ни будущего, но лишь пребывающее настоящее. С другой стороны, мы не можем смотреть на Бесконечное, как на движущееся чрез ряд: А, А₁, А₂, А₃ и т. д. и как на обусловленное само в себе таким образом, что Оно может реализовать эти состояния только последовательно. В таком случае Бесконечное было бы во времени так же, как что-либо существует во времени, т. е. Его развитие было бы последовательным. Но это – только понятие о слепой эволюции и для нас не имеет никакого значения. С теистической точки зрения Бесконечное должно быть рассматриваемо, как обладающее вечным теперь. На Бога, следовательно, нельзя смотреть, как на существо, обусловленное временем в отношении Его собственного самосознания и воли. С чисто онтологической точки зрения бытие есть процесс, и постоянный, устойчивый пункт не может быть найден в каком-нибудь неизменном ядре субстанции, а только в личности. Бог независим от времени в своем существовании не как абсолютное существо, но как абсолютная личность. Только самососредоточенная и всегда сама себе равная личность могла бы выйти из условий и сферы времени.

Но Бог не только есть абсолютная личность без прошедшего и будущего; Он также началоположник и руководитель мирового процесса. Этот факт ставит идею о Боге в новое отношение ко времени. Этот процесс есть изменяющийся и развивающийся процесс; следовательно, он во времени. Отсюда деятельность Бога в этом процессе существенно есть временная деятельность, и Бог сам во времени, поскольку касается этого процесса. Но здесь опять также есть не-временной элемент. Как обнимающее собою все возможности процесса, божественное знание системы мира может быть рассматриваемо, как не имеющее следования, и потому как не-временное. Но так как Бог – главный деятель в процессе и так как Он постоянно принимает деятельное участие в различных стадиях процесса, то и Его деятельность, и Его знание движущейся вперед реальности должны быть во времени. Неизменное знание идеального возможно, но неизменное знание изменяющейся реальности есть противоречие. Знание реальности в какой-нибудь момент должно обнимать реальность, как она есть; и если в следующий момент реальность изменилась, знание также должно соответственно этому измениться. Следовательно, Бесконечное должно быть во времени, поскольку касается мирового процесса, поскольку этот процесс требует следования или последовательности и в действии, и в знании.

1. Традиционные софизмы касательно движения. 2. Отношение движения к реальности. 3. Закон непрерывности. 4. Разбор доказательств первого закона движения. 5. Парадоксальность популярного взгляда на движение. 6. Закон инерции, как необходимое условие системы вещей. 7. Разбор второго и третьего законов движения. 8. Принцип минимального действия.

1. Традиционные софизмы касательно движения. Движение было отождествляемо некоторыми мыслителями с изменением вообще. Такой взгляд на движение мы находим у Элеатов, а в новейшее время Тренделенбург выставил движение, как общий элементе внешнего и внутреннего мира. Но обычное значение этого слова не таково. Движение, конечно, есть вид изменения, но не всякое изменение есть движение. Мы можем также говорить о движении мысли; но это выражение чисто фигурально. Движение, по обыкновенному словоупотреблению, означает только перемену места или последовательное занятие различных пространственных положений. Понимаемое таким образом, оно предполагает реальность пространства и ограничивается пространством, как своей областью и основанием своей возможности. Этот популярный взгляд мы и сделаем исходным пунктом исследования о движении.

Движение само в себе неопределимо. Подобно бытию, изменению и действию, оно должно быть принимаемо как идея, которая не может быть построена из чего-нибудь другого. Если мы определим движение, как перемену места или как переход из одного пункта пространства в другой, мы только определим то же самое тем же самым (idem per idem). Перемена места или переход из одного пункта в другой непонятны без идеи самого движения. Для того, кто имеет эту идею, такие определения служат к тому, чтобы раскрывать ее предположения, но для того, у кого нет этой идеи, они бесполезны, как определение света слепому.

В новое время возражения против возможности движения основывались на противоположности между абсолютным и относительным движением. Абсолютное движение признаваемо было невозможным, и вселенная, как целое, признавалась неподвижной. Покой и движение, по этому взгляду, одинаково относительны и реальны только в относительном смысле. Эти возражения могут многих затруднять, но, вероятно, ни для кого не убедительны. Они просто ставят человека в очень неудобное положение лица, уверенного, что тут есть какое-то заблуждение, но неспособного указать его. Однако ж в данном случае не трудно открыть и ложность самого утверждения, и неправильность его доказательства Первое открывается путем простого определения. Абсолютный покой может быть определен только как непрерывное существование в одном и том же положении в абсолютном пространстве. Абсолютное движение, поэтому, было бы последовательным занятием различных положений в абсолютном пространстве. Если, теперь, нет абсолютного движения, тогда все вещи находятся в абсолютном покое или остаются в одних и тех же пунктах в абсолютном пространстве. В таком случае относительное движение, которое признается реальным, становится чистой иллюзией, не имеющей никакого основания. Если, поэтому, мы утверждаем, что движение какого-либо рода есть нечто большее, чем феномен, мы должны утверждать реальность абсолютного движения и смотреть на относительное движение только как на форму, в какой различные абсолютные движения представляются с нашей точки зрения.

Неправильность аргумента против абсолютного движения не менее легко открывается. Она заключается в предположении, что умственные приемы, при помощи которых мысль постигает факт, необходимы для самого факта. Мы говорим, например, что абсолютное движение неотличимо от абсолютного покоя, потому что движение предполагает определенные пункты измерения, а в абсолютном пространстве таких пунктов нет. Все пункты пространства одинаковы; нет ни здесь, ни там; эти термины чисто относительны для наблюдателя. Но движение есть переход отсюда туда; поэтому, оно всегда относительно для наблюдателя и, следовательно, невозможно в чистом пространстве. На все это ответ тот, что движение, конечно, понимается и измеряется в мысли только посредством допущения некоторых пунктов сравнения или измерения; но эти умственные приемы не имеют ровно никакого значения для самого движения; всего менее они составляют движение. Мы не можем определить или представить себе движения, не принимая какой-нибудь точки зрения, в отношении которой движение измеряется; но самое движение происходит сообразно со своими собственными законами, думаем ли мы о них, или нет. Конечно, астроному никогда не приходит в голову вообразить, что небесный экватор и меридиан, по отношению к которым он измеряет звездные движения, производят эти движения. Он смотрит на эти линии измерения, как только на приемы, посредством которых наш ум старается постигнуть факт. Если бы, поэтому, абсолютное пространство было реально, тогда не было бы ни малейшего затруднения в допущении абсолютного движения. Для утверждения реальности последнего было бы достаточно факта, что каждый пункт в таком пространстве отличен от каждого другого пункта. Всю систему вещей можно было бы считать движущеюся чрез бесконечное пространство или вращающеюся в нем. Такое представление о всей системе вещей, конечно, никогда не могло бы быть проверено, потому что никакие факты не могли бы ни доказать, ни опровергнуть его. Приложенное к нашей солнечной системе, оно, однако-же, представляло бы собою факт. Ее центр тяжести находится в движении, и эта система, как целое, вращается. Кроме того, самые планеты вращаются вокруг своих осей в бесконечном пространстве. Чтобы понять такие движения, нам нужны пункты измерения; но существование этих движений, если пространство реально, совершенно не зависит от нашей мысли и ее приемов. Может быть, возможно доказать, что движение относительно, по крайней мере, к самому пространству, и что если самое пространство рассматривается, как часть системы, движение может быть только относительным. Это можно допустит. Пространство не движется, а движение находится в пространстве. Но такое движение противоречью бы его определению и устраняло бы проблему о нем во всяком понятном смысле.

2. Отношение движения к реальности. Касательно отношения движения к реальности история философии свидетельствует о крайней изменчивости взглядов. Древние все без исключения утверждали, что естественное состояние вещей есть покой. Вещи приводятся в движение только внешнею деятельностью и, будучи предоставлены сами себе, скоро приходят снова в покой. На движение смотрели, как на «насильственное состояние» вещей, и в движущейся вещи предполагалось внутреннее стремление освободится от него. Источник этого убеждения очевиден. В своем чувственном опыте мы имеем многочисленные примеры прекращения движения и трудности начать его. Кроме того, мы находим в самих себе слабость, проистекающую от продолжительного усилия, которая побуждает нас искать отдыха; и это, путем некоторого механического антропоморфизма, легко переносится на вещи.

Такой взгляд древних мыслителей привел в позднейшее время к противоположной идее, что движение есть естественное состояние вещей. Понятие о материи, как не имеющей никакого принципа движения в самой себе и как стремящейся к покою, необходимо привело к учению, по крайней мере, о перводвигателе во вселенной, который должен быть, следовательно, не материальным. Но такой взгляд едва ли был бы полезен, представляя поддержку для теистически настроенных мыслителей и потому не мог бы не оказаться неудобным для тех, кто не разделяет таких тенденций. Эти побочные выводы не остались без влияния на умозрения касательно движения. Более значительное основание этого взгляда составляет желание избежать допущения каких-либо движущих сил в материи. С этою целью были изобретены различные теории молекулярных вращений, в которых атомы, первоначально одаренные движением, оказываются производящими все материальные феномены путем простых видоизменений меры и направления движения. Но каков бы ни был источник этого учения, трудно дать понятию природного какое-нибудь ясное значение в этой связи, а в прямом его смысле, это учение ложно. Если бы движение было существенным и неотделимым свойством каждого элемента, а не разнообразящимся продуктом движущих сил, оно могло бы быть названо естественным для материи. В таком случае каждый элемент, предоставленный самому себе, двигался бы с определенной скоростью, как результатом его собственной природы. Но этот взгляд несостоятелен и приводит к следствиям, прямо опровергаемым фактами. Может быть, движение есть универсальный факт, как действие движущих сил элементов; но это далеко от того, чтобы сделать движение присущим материи и существенным ее атрибутом. В действительности, движение ни естественно, ни неестественно, но есть состояние, в котором материя может быть или не быть; но в этом смысле материю можно назвать безразличной к движению. Если она – в движении, она остается в движении, а если – в покое, остается в покое. Это единственный взгляд, который не противоречит закону инерции, закону, который – будем ли мы смотреть на него, как на априорную истину, или нет – все-таки слишком подтверждается своими следствиями, чтобы еще сомневаться в его состоятельности. Движения элементов суть продукты их взаимодействия, и состояние всякого элемента, будет ли он в движении, или в покое, имеет свою внешнюю причину.

Но это безразличие материи к движению не должно быть смешиваемо с утверждением, что материя в строгом смысле одна и та же самая, находится ли она в движении, или в покое. Этот взгляд основывается частью на абстракциях механики, по которым материя оказывается неизменным и безразличным субъектом движения, частью на том факте, что материя может начать или перестать двигаться без всякого изменения в своих главных свойствах. Отсюда не научная мысль, которая руководится главным образом законом тожества, держится того мнения, что материя в движении тоже самое, что и материя в покое. Но как бы мы ни смотрели на движение, этот взгляд ложен. Движение вещи просто есть ее последовательное появление в последовательных пунктах ее течения. Но эта последовательность должна иметь какое-нибудь основание. Движущееся тело в каждом данном пункте его пути отличается от того-же самого тела, если оно покоится в одном том же пункте; в противном случае следствие было бы одно и то же. Бесполезно говорить, что различие состоит в том, что одно движется, а другое покоится; ибо движение первого есть только переход его из пункта, в котором оно находилось, на каком-нибудь расстоянии в соседний пункт, и нет никакой причины для этого перехода, если движущееся тело не имеет внутреннего состояния, отличного от состояния покоящегося тела. Не более будет пользы сказать, что причина движения заключается в притяжении других тел, потому что притяжение действует не посредством внешнего схватывания или влечения, но посредством произведения в вещи нового состояния, и это состояние есть непосредственная причина нового обнаружения. Движение, поэтому, есть только пространственное обнаружение особого онтологического состояния в самой движущейся вещи, и это состояние есть то, чем отличается движущаяся вещь от покоящейся. Без этого допущения мы не можем избежать заключения Зенона, что движение невозможно; ибо во всякий момент времени движущееся тело находится в данном пункте пространства, и если по отношению к этому времени и пункту метафизически все равно, как если бы оно носилось в одном и том же пункте, то движущееся тело покоится и никогда не может двигаться. И закон инерции, и закон причинности препятствовали бы его движению. Последний препятствовал бы вследствие отсутствия причины для движения, а первый препятствовал бы потому, что тело, находясь в покое в каком-либо пункте, должно продолжать находиться в нем. Мы должны, поэтому, допустить, что даже в неделимый момент времени, в который не может быть никакого пространственного обнаружения, движущееся тело отличается от покоящегося внутренним состоянием, которое есть истинная причина движения. Этому состоянию мы даем название скорости. Сама по себе, скорость не более есть движение, чем сила есть линия. Движение есть мера скорости, точно также как сила может быть представлена линией, но и та и другая равно отличны всегда от движений и линий. Если бы скорость сама по себе была движением, вместо того, чтобы быть причиной движения, тогда в один момент времени движущееся тело не имело бы никакой скорости и потому никакой причины для перехода из того пункта пространства, в котором оно могло бы быть, в другой. Но в каждое мгновение движущееся тело имеет скорость, которая не составляется, а измеряется пространством, проходимым в единицу времени, предполагая, что скорость остается неизменной в момент измерения. Этим фактом предполагается, что скорость сама по себе совершенно отлична от своей меры. Она есть то внутреннее состояние вещи в большей или меньшей степени напряжения, которое побуждает вещь беспрестанно переменять свое место. Хотя, следовательно, мы можем представлять себе его частным числом пространства и времени или первым дифференциальным коэффициентом пространства и времени, мы не должны отожествлять его с тем или другим. Такая ошибка была бы похожа на отожествление линий, которые представляют силу, с самою силою.

В человеческом духе есть сильное стремление принимать абстрактные имена за вещи. Вследствие такого стремления, о тепле, электричестве, химическом сродстве и т. п. часто говорится, как о реальных деятелях. Этот факт, вместе с традиционными понятиями о движении, привел к очень обыкновенному олицетворению движения. В картезианской физике движение было рассматриваемо, как вызванное совне первоначальным актом Божиим, и его количество было признаваемо определенным. Другие мыслители, которые были против обращения к идее Бога, объявили, что движение так же вечно и неуничтожимо, как и материя. Некоторая трудность была находима в том факте, что это неучтожимое движение не есть существенное свойство какой-нибудь отдельной вещи, но разнообразно распределяется между различными вещами и постоянно переменяет свою форму и место. Все-таки было поддерживаемо мнение, что первоначально, может быть, была извне сообщена системе мира определенная сумма движения, и что оно может быть вечным. Этот взгляд, далее, соединился с мыслью, что всякое сообщение движения возможно только чрез прикосновение, и даже вошло в аксиому, что только движущееся может произвести движение. Эти понятия заметно отразились и на системах новейшей философии. Спенсер сделал то, что он называет непрерывностью движения, под которою он разумеет неуничтожимость движения одним из краеугольных камней своей философии. Но эти понятия не согласны с общепринятыми физическими идеями. Необходимость предположения движущих сил в элементах лишила всякого кредита утверждение, что только движущееся может произвести движение. Кроме того, так как движение есть только состояние вещи, оно никогда не может быть передаваемо, а только распространяемо. Ни одна вещь не может перенести на другую своего собственного движения; она может лишь произвести в другой вещи эквивалентное движение. Предшествующее состояние вещи уничтожается в таком же смысле, в каком уничтожается какое-либо изменяющееся свойство; а производимое движение создается в таком же смысле, в каком создается какое-либо новое состояние. Таким образом начало и прекращение движения заключает в себе создание и уничтожение в таком же точно смысле, в каком заключает их в себе изменение вообще. Некоторые мыслители признали это невозможным, и, действительно, движение необъяснимо в своем внутреннем генезисе; но положительно невозможно убедиться аргументами, предлагаемыми для доказательства неуничтожимости движения, которые, если бы они имели какую-нибудь силу, привели бы к мертвому покою в элеатском смысле. Наконец, количество движения в системе вещей не постоянно. Мысль о неизменной сумме движения оставлена в физике, как устарелая; те, которые утверждают ее, воображают, что имеют поддержку в физике; но закон сохранения энергии, который они при этом, очевидно, имеют в виду, совершенно отличен от указанной мысли.

3. Закона непрерывности. Закон непрерывности принадлежит к тем, которые занимают выдающееся место в истории науки. Этот закон впервые был формулирован Лейбницем и сначала был ограничен только движением. Впоследствии он был распространен на все области мысли и опыта. В особенности эволюционисты сделали его одним из основных принципов своей философии. В таком обширном смысле этот закон едва ли имеет какое-либо ясное значение. Как он употребляется некоторыми мыслителями, он, кажется, исключает всякие противоположности; и попытка Спенсера вывести всякую разнородность из однородного может быть рассматриваема, как попытка дать этому закону такое именно универсальное значение. Лейбниц и его последователи были склонны соединять дифференциалами бесконечно малого изменения все области опыта, так что все слишком отдаленные группы, по их мнению, соединяются многочисленными звеньями или производятся бесконечно малыми изменениями. На основании этой идеи, Лейбниц пришел к утверждению чего-то в роде развития видов и неразличимости всех областей в пунктах их соприкосновения или сближения. Он также устранял все абсолютные противоположности, как, напр., движение и покой, и все несоизмеримые реальности, как пространство и время. На том же основании он отрицал всякое начало во времени и всякие пределы в пространстве. Покой есть незаметное движение. Пространство и время суть идеи; а творение означает только зависимость конечного от Бесконечного. Эта доктрина о непрерывности вообще пользовалась большим вниманием со стороны торопливых и не терпеливых мыслителей с самого своего провозглашения, потому что она в одно и тоже время и так действенна, и так не трудна для понимания. Если отыскиваются, но не могут быть найдены недостающие звенья, легко сказать, что закон непрерывности доказывает, что они должны существовать, хотя и не могут быть найдены. Различие между органическим и неорганическим легко устраняется по тому же самому методу. В психологии также односторонний эмпирист не находит никакой трудности показать, что ощущение есть единственный основной факт душевной жизни, потому что признать что-нибудь отличное от него значило бы нарушить непрерывность. Но между тем как один мыслитель выводит жизнь из безжизненного в силу принципа непрерывности, другой отрицает возможность этого на том же самом основании. Непрерывность – доказывает он – требует, чтобы жизнь происходила от жизни, и не допускает никакого другого взгляда. Подобным образом материализм и утверждается, и отрицается во имя непрерывности. К сожалению, эти мыслители никогда не подумали о том, чтобы дать общее доказательство этого закона, ни даже о том, чтобы определить различные смыслы, в каких он употребляется. Иногда он просто означает отрицание творения и всего вообще супранатурального. Иногда им выражается то, что природа никогда не делает скачков. Иногда он означает, что все феномены суть только фазы одного общего процесса, и что от всякого факта в системе мира мы можем переходить ко всякому другому, как бы он ни был отличен от первого – переходить посредством простого видоизменения этого процесса. Кратко сказать, он означает все, что покажется желательным. Но за исключением формулировки этого закона у наиболее торопливых мыслителей он не так неопределенен и общ. Он не утверждает непрерывности между всеми формами реальности, как будто все противоположности в системе мира могут быть сведены к одной общей мере и к одному общему процессу. Он скорее утверждает лишь непрерывность между различными членами одного и того же ряда. Если, например, есть прогресс в ряде А, А₁, А₂… Аn, то этот прогресс от А до Аn идет чрез члены: А₁, А₂ и т. д. Есть непрерывность пространства, или времени, или данного бытия, но нет тожества всякой вещи со всякою другою вещью.

Но возвратимся к вопросу о непрерывности движения. Она была принята в смысле неуничтожимости движения, а в таком значении эта доктрина ложна. Но независимо от ошибочности, эта доктрина еще и двусмысленна, так как может быть относима или к пространству, или к скорости. В отличных сочинениях по механике можно встретить следующее положение: сдвижение по сущности своей непрерывно, т. е. тело не может перейти из одного положения в другое, не проходя чрез ряд промежуточных положений; точка в движении, поэтому, описывает непрерывную линию». Здесь эта доктрина относится к одному только пространству. Но как первоначально она формулирована Лейбницем и как обыкновенно она понимается, она относится скорее к скорости и означает то, что движущееся тело, переходя от одной скорости к другой, проходит чрез все промежуточные скорости. В этом смысле Лейбниц и его последователи считали закон непрерывности самоочевидною истиной и выводили из него множество положений, в особенности же то, что абсолютно твердые тела не могут существовать, потому что столкновение таких тел противоречило бы закону непрерывности. Другие, как, напр., проф. Bayma в своей «Молекулярной механике», выводили из того же самого закона и необходимость движущих сил в материи, действующих на расстоянии, и атомный характер элементов. Очевидно, что если два абсолютно твердые тела сталкиваются, изменение скорости должно быть моментальным; потому что момент столкновения неделим, и если бы они оставались в покое в продолжение двух последовательных моментов, закон инерции удержал был их в покое навсегда. Поэтому, должен быть мгновенный переход от движения к покою, или от одной скорости – к другой, а таким образом закон непрерывности был бы нарушен. Отсюда тела должны начать действовать одно на другое прежде времени геометрического соприкосновения и потому должны обладать движущими силами, которые могут действовать на расстоянии. Очевидно, что закон непрерывности не может быть принят при старой теории геометрического соприкосновения в столкновении тел; а отсюда закон в этом смысле есть истина необходимая лишь настолько, насколько теория движущих сил в материи есть необходимая истина.

Дальнейшие основания, приводимые в пользу этой доктрины, большею частью не согласны одно с другим. Говорится, напр., что скорость не может возрастать скачками, без предположения того, что одно и тоже тело имеет две различные скорости в одно и тоже мгновение; но это такое же точно заблуждение, которое оказывалось в возражениях против изменения. Мгновение берется для означения краткого продолжения времени, между тем как в предполагаемом случае не могло бы быть никакой продолжительности, а только предел. Оно означало бы момент времени, когда одно движение прекращается, а другое начинается. По одну сторону этого момента скорость была бы v,² по другую она была бы v₁. Кроме того, эти возражения не согласны одно с другим. Они основываются не на величине возрастания, но на факте какого бы то ни было возрастания. Отсюда v+dv точно также подлежит этому возражению, как и v+v₁, где v₁ есть определенная конечная скорость, а dv – скорость бесконечно малая.³ Если бы, таким образом, это возражение могло быть допущено, тогда неизменность в элеатском смысле была бы необходимым заключением, а изменчивая скорость какого бы то ни было рода была бы невозможною.

Цель, с которою изобретена была эта доктрина, гораздо лучше достигается утверждением, что никакая конечная сила не может произвести конечной скорости в менее чем конечное время. Это утверждение всегда будет достаточно обеспечено от возражений, потому что интенсивность силы измеряется скоростью, которую она может произвести в конечную единицу времени. Если бы, следовательно, сила производила конечную скорость в бесконечно малое время, она произвела бы бесконечную скорость в конечное время и таким образом, по определению, была бы бесконечной. Но этой идеей опять предполагается, что сила должна действовать непрерывно, подобно тяготению. В случае принятия идеи абсолютно твердых тел, прикосновение было бы сопровождаемо произведением или уничтожением конечной скорости в один момент времени; сила однако-же не была бы бесконечной, потому что такое соприкосновение необходимо было бы мгновенным в ее действии. Вследствие упущения из виду этого факта, некоторые мыслители утверждали, что в случае соприкосновения сила должна быть бесконечной; но их аргумент всегда состоял в смешении действия посредством соприкосновения с действием посредством движущих сил. Отсюда мы заключаем еще раз, что непрерывность скорости может быть утверждаема только в такой системе, которая выводит всякое движение из движущих сил, действующих не только на расстоянии в пространстве, но и чрез промежутки во времени. И даже в такой системе эта доктрина предполагает реальность времени, как будто время само по себе имеет значение для действия. По нашему взгляду на время, различие между членами одного и того же ряда есть самое время. Отсюда следует, что всякий ряд, допускающий разделение в мысли, будет необходимо казаться существующим во времени; и так как мы можем довести разделение скорости до всякого желаемого предела, то скорость должна казаться достигнутою посредством бесконечно малых возрастаний, сумма которых делается заметною только в конечное время. Мы смотрим на скорость, как на количество, и измеряем ее числом. Но количество допускает неопределенное деление: и потому мы принуждены делать конечные единицы бесконечно малыми. Но после того, как мы предположили такую делимость, мы должны естественно смотреть на целое, как на сумму бесконечно малых частей, предполагаемых нашим утверждением. Их сложение в реальности должно быть, однако-же, последовательным. Отсюда даже в случае в собственном смысле соприкосновения твердых тел, если бы тело мгновенно переходило от скорости 2 к скорости 4, мы должны были бы стараться разделить это возрастание на части, чрез которые все они проходят, и должны были бы, следовательно, пытаться достигнуть мгновенности перехода посредством увеличения их числа до бесконечности. Тот факт, что делимость ряда есть время, делает непрерывность скорости, по-видимому, самоочевидною.

Но мы видели, что непрерывность движения может также означать непрерывность в пространстве. По обычному взгляду на пространство, как на место, в котором содержатся вещи, эта доктрина вне спора. Различные затруднения могут быть вызваны сенсуалистической философией, но все они основывались бы на отрицании обычного взгляда. Идеальная теория пространства содержит парадокс в этом пункте. Если пространство субъективно, то вещи не в пространстве, но кажутся под формою пространства, и пространство само по себе есть только форма этой видимости. Положение вещей в феноменальном пространстве есть только выражение их онтологических отношений между собою, и кажущееся изменение положения должно быть всецело приписано перемене в этих отношениях. Поэтому, совершенно возможно, что должны бы быть такого рода изменения, которыми предполагалось бы исчезновение тела в данном пункте и появление его в другом пункте, без появления однако-же в каждом из промежуточных положений. Так, появление тела в пункте А происходит от того факта, что сумма его взаимодействий с другими непространственными реальностями предписывает форму и место его появления. Совершенно понятно, что эти взаимодействия вслед за тем могли бы предписывать, чтобы оно явилось в пункте Аn; и в таком случае оно исчезло бы в А и снова явилось бы в Аn. Но полное отсутствие всякого такого факта в опыте указывает на известный порядок и непрерывность изменения в этих онтологических отношениях, лежащих в основе феномена движения. Если бы это изменение не было непрерывным, движение также не было бы непрерывным и в скорости, и в пространстве, а в таком случае всякое вычисление было бы невозможно. Действительные изменения, поэтому, таковы, что появление одного и того же тела в А и Аn сопровождается его последовательным появлением в А₁, А₂, А₃ и т. д. На этот порядок, однако же, должно смотреть просто как на факт, а не как на рациональную необходимость.

4. Разбор доказательств первого закона движения. Мы должны теперь от этих общих соображений перейти к рассмотрению более специальных законов движения. И, к счастью, нам нет надобности самим доискиваться этих законов, потому что наука механики сделала это дело для нас. Мы должны, поэтому, только разобрать те законы, которые найдены необходимыми для объяснения феноменов и которые оправдываются опытом.

Первый, и основной закон движения есть закон инерции, по которому тело не может двинуться или остановиться само собою. Если оно находится в покое, оно остается в покое; а если – в движении, оно остается в однообразном движении по прямой линии до тех пор, пока не подвергнется действию совне. Было сделано много попыток показать, что этот закон есть необходимость мысли, но без успеха. Если должна быть признана непроизвольность элементов, этот закон, конечно, есть тожественное суждение, потому что он представляет в таком случае простое отрицание произвольности в пространственных отношениях. Перемена положения всегда есть следствие и предполагает некоторую причину; и если элемент не имеет никакого влияния на свои собственные состояния, то, конечно, всякая перемена должна происходить совне. Но когда требуется узнать, представляет ли этот закон априорную необходимость, мы должны исследовать, имеется ли какое-нибудь основание для утверждения, что элементы должны быть именно такими. Что они таковы, это может быть допущено, но что они должны быть такими, это не очевидно. Кажущаяся самоочевидность в этом случае главным образом проистекает из абстракции материального пункта, с которой механика обыкновенно начинает. Этот пункт понимается, как инертный субъект возможного движения, сам по себе лишенный всякого качества, так что не может заключать в себе никакого основания для деятельности какого бы то ни было рода. Вывести закон инерции из этого понятия довольно легко; но самое это понятие – чистая фикция. В применении к реальному элементу, не очевидна сама собою даже первая часть закона, которою утверждается, что тело, находящееся в покое, будет оставаться в покое, пока не будет приведено в движение чем-нибудь совне. Не очевидно само собою, чтобы элемент, если бы он мог один существовать в пространстве, не мог начать движения, какова бы ни была его природа; потому что движение, как мы видели, есть только пространственное выражение внутреннего состояния, и если бы это состояние было дано, движение должно было бы произойти. Не очевидно само собою, что внутренние изменения такой вещи никогда не могли бы иметь результатом того состояния, которое выражается в движении.

Обычное доказательство первой части закона инерции состоит в том, что нам предлагают представить себе единственный элемент в пустом пространстве и указывают на то, что нет причины, почему он скорее должен двигаться в одном направлении, чем в другом. Затем выводится заключение, что элемент будет оставаться в покое. Но закон достаточного основания, на который в этом случае ссылаются, очень предательский союзник. Мы могли бы с одинаковым удобством воспользоваться им для доказательства того, что атом мог бы не быть в пространстве или во времени. Ибо каждый пункт пространства и времени одинаков с каждым другим, и, следовательно, нет основания, почему атом должен быть скорее в одном каком-нибудь пункте, чем во всяком другом; и потому он не может быть ни в пространстве, ни во времени. Известно, что Лейбниц, изобретатель этого закона, постоянно находился в опасности впасть в пантеизм под его влиянием. Но мы можем допустить, что в самом пространстве не было бы никакого основания для движения скорее в одном направлении, чем в другом; это однако же не доказывало бы еще, что не может быть никакого основания для движения в самой вещи. Ни в каком случае пространство не определяет собою направления движения; направление последнего обусловливается взаимодействием вещей, и здесь важно знать, почему элемент не может сам собою приходить в то внутреннее состояние, которое обнаруживается, как движение. Говорят, что если бы это было, движение возникало бы не из покоя, а из внутреннего движения; но ряд онтологических изменений в вещах представляет движение только в риторическом смысле. Если бы, следовательно, вещь могла существовать одна и испытывала бы ряд внутренних изменений в своем одиноком существовании, не непостижимо, чтобы она могла приходить в движение одна сама по себе. Во всяком случае мы можем сказать, что в вещах может быть стремление к известному состоянию, как напр. в эластических телах, в которых всякое нарушение равновесия вызывает усилие восстановить баланс. Лучший пример такого стремления представляет наша собственная психическая жизнь, когда какое-либо состояние не совместно с внутренней гармонией и когда является соответственное усилие восстановить внутреннее равновесие. Следовательно, вещи могут быть такими, что в них происходит внутренняя борьба, когда они выводятся из известного состояния, н потому они могут иметь внутреннее стремление к этому состоянию, и это состояние может быть тем, которое должно было бы обнаруживаться или как покой, или как движение, смотря по своей природе.

Но, далее, говорят, что движение могло бы не произойти даже и в этом случае, потому что для движения необходимо направление. Поэтому, если бы существовало то состояние, которым вызывается движение, оно все-таки не могло бы произвести движения, потому что не было бы ничего, что определяло бы собою движение вещи. Движение было бы возможно в каждом из неопределенного числа направлений, и так как каждое направление имеет для себя столько же оснований, сколько и всякое другое, то движение вовсе не могло бы начаться. Здесь оказывается возвращение к принципу достаточного основания, а оно не устраняет трудности. Если движение заключает в себе направление, мы должны были бы просто сказать, что предполагаемое состояние, произведенное в вещи, содержало бы в себе и основание для направления. Конечно, возникает вопрос, почему одно направление лучше другого? И ответ должен быть признанием незнания. Но для того, кто верит в реальность пространства и времени, тот же самый вопрос возник бы касательно существования элемента. Можно было бы высказать сильное удивление относительно факта, что атом должен быть в каком-нибудь одном пункте скорее, чем во всяком другом из бесчисленного множества пунктов, каждый из которых имеет точно также право на его присутствие. И это изумление имело бы для себя столько же оснований, как и удивление относительно движения атома в пространстве. Если существование атома в пространстве означает что-нибудь понятное, его движение и направление того движения было бы не более удивительным, чем его существование в определенном пункте. Этот факт, в чем бы он ни состоял, просто нужно было бы признать. Далее, в действительной .системе мира мы наталкиваемся на ту же самую трудность. Можно сказать, что ни одна вещь не может заставить другую двигаться посредством какой-нибудь притягательной силы, потому что число возможных направлений бесконечно. Слово: притяжение не должно вводить нас в ошибку упущения из виду этой трудности. Отнюдь не очевидно само собою, что движение должно происходить по линии, соединяющей тела. По всему мы имеем право сказать, что оно может происходить по всякой другой линии. Отсюда притягивающее тело должно также определять собою и направление, а по закону достаточного основания это невозможно. Весь процесс, посредством которого выводится закон инерции, чисто фиктивен. Единственный атом в пустом пространстве есть противоречие, потому что атомы имеют свое существование и свойства только в системе, которой они суть части или необходимые предположения. Вся польза от такой фикции состоит в том, что она помогает напечатлеть закон в воображении. Она никогда, ни на одно мгновение не может иметь значения аргумента. Но если мы хотим прибегнуть к такой фикции, мы должны объявить, что по всему, что каждый философ или физик знает, единственный элемент в пространстве может быть таким, чтобы приходить самому собой в движение.

Другая часть закона стол же мало представляет априорную истину по ходячему взгляду на дело. Для ненаучной мысли она даже кажется ложною; но это происходит всецело от рабства чувствам. Во-первых, постоянное направление не составляет какой-либо необходимости мысли. Направление само по себе дается изнутри, а не извне. Конечно, в действительности направление первоначально определяется извне, но только чрез посредство внутреннего состояния, так что вещь не влечется совне, но толкается изнутри к известному пункту. Непосредственное основание, почему вещь движется в известном направлении и с известною мерою скорости, находится не во внешних вещах, но в ее собственном внутреннем состоянии. Это в особенности очевидно из ходячего взгляда, что если бы все внешние вещи исчезли, вещь продолжала бы двигаться в том же самом направлении и с тою же самою скоростью. Следовательно, направление окончательно дано во внутреннем состоянии движущейся вещи. Поэтому, нет никакой нелепости в предположении, что вещь могла бы сама изменить свое направление. Что этого не бывает, это – факт, а не необходимость. Здесь также ссылаются на принцип достаточного основания и утверждают, что нет никакой причины, почему изменение должно было бы произойти в одну сторону скорее, чем в другую и проч. Конечно, нет никакой причины в пространстве, но сказать, что нет ее и в вещи, значит просто вызывать вопрос. Эта часть закона, очевидно, также не представляет какой-нибудь необходимости, а по большей мере только факт.

5. Парадокс в популярном взгляде на движение. Здесь мы приходим к своеобразному парадоксу в теории, по которой признается реальное движение в реальном пространстве. Движение, как мы видели, есть результат внутреннего состояния; и направление дано в том-же самом состоянии. Движение и направление нераздельны, и оба суть следствия особенного внутреннего состояния. Этот взгляд приводит к несколько странному заключению. Обыденная мысль не находит никакой трудности утверждать существование вещи в пространстве, а также взаимное безразличие вещи и пространства. Пространство не изменяется от присутствия или отсутствия вещи, и вещь не изменяется от перемены места. По этому, для вещи совершенно безразлично, находится ли она в одном пункте или в другом Солнечная система движется в пространстве, но остается тою-же самою. Но довольно любопытно, что это безразличие не может сохраняться, когда вещь начинает двигаться; потому что тогда делается возможным различие направления, также как и различие положения. Сначала является желание сказать, что различие направления также не имеет никакого значения для вещи, что вещь, двигающаяся на север, ни в каком отношении не отлична от вещи, двигающейся на запад. Но это желание ошибочно. Различие направления должно иметь некоторое основание в движущихся вещах, а это основание может быть найдено только в некоторой особенности внутреннего состояния, которое располагает одну вещь к северному направлению, а другую – к западному. Без этого предположения нет причины, почему направление не должно было бы изменяться. Если бы мы обратились к помощи закона достаточного основания, мы потерпели бы совершенную неудачу; так как недостаток какого-либо состояния, определяющего собою направление, мог бы иметь своим результатом только то, что сразу привел бы вещь к мертвому покою. Может быть, будут утверждать, что достаточное основание для того, чтобы вещь двигалась прямо вперед, заключается в том, что она действительно движется в этом направлении. Следовательно, если бы вещь, движущаяся на запад, внутренно была совершенно похожа на вещь, движущуюся на север, каждая из них все-таки продолжала бы свое собственное движение уже потому самому, что находится в нем. Это кажется ясным, но на самом деле не убедительно. Ибо движение есть просто последовательное существование в последовательных пунктах; и тот факт, что тело было в пунктах А, В, С и т. д., не составляет причины, почему оно должно проходить чрез пункты X, Y, Z. В каждый данный момент времени должна быть некоторая причина, почему следующий дифференциал пути должен быть скорее в одном направлении, чем в другом. Проходимый путь находится не в вещи, но позади ее. Направление, рассматриваемое геометрически, не может собою чего-либо определять. Почему, следовательно, должно тело в каком-либо пункте своего пути принимать скорее одно направление, чем другое? Не остается ничего более, как объявить, что движение и направление даны в одном и том же внутреннем состоянии, и что это состояние изменяется вместе с направлением. Но, с другой стороны, возможные направления бесчисленны; и мы приходим к мысли, что для каждого из направлений есть особенное, специальное внутреннее состояние. Таким образом, мы должны были бы устранить безразличие вещей к пространству и утверждать, что все направления в абсолютном пространстве имеют себе соответствие в онтологических состояниях материи. Конечно, этот парадокс не существует для идеальной теории пространства; но для реалиста одинаково трудно и избежать, и допустить его.

Остается рассмотреть последнюю черту закона инерции – однообразие движения, когда оно не нарушается внешними предметами. Это также необходимо следует из предположения, что материальный элемент не может сам изменить своего собственного состояния; но и эта черта представляет собою не более необходимую истину, чем и другие черты закона. Но довольно любопытно, что для этой части закона может быть дано лучшее доказательство, чем для других. Если допустить, что всякое конечное изменение достигается только посредством последовательных дифференциалов, и отсюда это данное изменение есть только сумма дифференциалов, тогда очевидно, что не могло бы быть никакого изменения без закона инерции; и отсюда движение никогда не могло бы ни начаться, ни окончиться, так как это начало или конец были бы формою изменения. Поэтому, если движение может начаться или прекратиться, закон инерции должен быть допущен, как необходимое предположение этого факта. Возьмем случай начинающегося движения; очевидно, что если бы каждый дифференциал исчезал в тот же самый момент, когда возникал бы, то не могло бы быть никакой суммы. Каждый новый дифференциал начинался бы нулем и никогда не мог бы перейти за пределы его. Возьмем случай выхода какого-нибудь тела из покоя. В конце первой единицы времени, которая может быть принята за бесконечно малую, тело имеет известную скорость вследствие тяготения. Во второй момент тело, предполагается, сохраняет скорость, приобретенную в первый момент, и приобретает прибавочный дифференциал, и т. д. в следующие моменты. Если, теперь, предположим однообразное ускорение, то скорость в конце данного времени будет равняться скорости, приобретенной в единицу времени, умноженной на число единиц. Но очевидно, что этого не могло бы быть, если бы закон инерции не имел значения в данном случае; ибо первый дифференциал скорости, dv, в первый момент, dt, исчез бы сразу; и отсюда следующий дифференциал скорости начался бы не dv, но чистым нулем. Отсюда в конце некоторого времени, t, скорость была бы все еще 0, и тело не двигалось бы. Может на первый взгляд показаться, что тело двигалось бы в продолжение нескольких моментов, dt, но это оказывается ошибочным, если мы вспомним, что насколько dt выражает реальную продолжительность, мы не можем допустить, что dv остается постоянным в продолжение dt, без принятия закона инерции. Ложность закона сделала бы даже это невозможным, и отсюда каждое самое малейшее возрастание скорости пропадало бы также скоро, как и появлялось бы. Хотя, таким образом, мы не можем доказать этой части закона инерции, мы можем, однако-же, показать, что без него движение не могло бы никогда начаться. Соответствующее доказательство того, что движение никогда не могло бы прекратиться, ясно само собою из предыдущего.

Закон инерции не составляет необходимой истины разума; он только необходимое предположение допущенных фактов. Он зависят, однако-же, всецело от предположенной истинности закона непрерывности, или от того предположения, что ни одна естественная сила не может мгновенно произвести или уничтожить конечную скорость. Но если бы тяготение могло мгновенно произвести какую-нибудь конечную скорость, движение было бы возможно без закона инерция; ибо скорость возобновлялась бы тоже скоро, как и терялась бы, и это было бы эквивалентно постоянству первоначальной скорости. Столб воды в фонтане под постоянным давлением находится всегда на одной и той же высоте. В самом деле, есть и постоянный приход воды, но также есть и постоянный уход; и одним уравновешивается другой. Если бы тяготение было постоянной силой, никакое ускорение не могло бы произойти при таких обстоятельствах, но если бы тяготение само по себе изменялось, результатом этого была бы изменчивая скорость. И тяжесть не была бы в таком случае бесконечною силою; потому что она никогда не произвела бы бесконечной скорости. Сложение конечных скоростей, которое должно было бы мгновенно произвести бесконечную сумму, было бы невозможно без принятия закона инерции. Не признавая состоятельности этого закона, пришлось бы признать скорость остающеюся конечной и настоящий порядок в мире неизменным.

Нет надобности, рассматривать это мнимое доказательство из опыта. Ничто не остается абсолютно в покое, и ничто не движется с однообразною скоростью по прямой линии. Если тело брошено в воздух, оно скоро теряет, свое движение даже при отсутствии того трения, которое играет столь выдающуюся роль в мнимой экспериментальной аргументации этого закона. Признавая этот закон верным, мы должны объяснять эти изменения внешними силами и все объяснение указанных вариаций основывать на этих силах. Да и почему мы не могли бы допустить таких сил, а основывать свое объяснение лишь на законах движения? Или почему мы не могли бы, в духе Лейбницевой монадологии, находить основание всякой перемены в каждом отдельном элементе, так чтобы эти элементы имели различные законы движения, сообразно с требованиями системы? В таком случае законы силы и движения были бы только составными частями, на которые факты распадались бы для целей нашего вычисления; а признание факта и вычисление доказывали бы только практическое значение этих законов, но не реальность их. Если вещи могут существовать независимо, этот взгляд так же хорош, как и всякий другой.

До сих пор мы рассматривали закон инерции с обычной точки зрения на реальное пространство с вещами, движущимися в нем. Мы нашли, что этот взгляд заключает в себе некоторые особенные парадоксы касательно отношения пространства к движению и направлению. Кроме того, мы нашли основание быть недовольными методом доказательства закона инерции. Он состоит в том, что движущийся субъект ставится отдельно в не реальной абстракции, и затем в выводе законов для реальности из чисто фиктивных и невозможных случаев. Таким образом, идея системы совершенно упускается из виду, и делается попытка найти законы системы, на самом деле отрицая существование истинной системы. Индивидуальное признается способным существовать само по себе, а такой взгляд по отношению к конечному бытию несостоятелен. Относительно таких элементов один закон был бы наперед не более вероятен, чем другой; и значение закона относительно одного какого-либо пункта не было бы ручательством за его универсальность. Если какая-либо дедукция этого закона возможна, она должна основываться на рассмотрении природы системы, а не на соображениях относительно тех частей, которые были представлены в нереальной и невозможной независимости. Нужно, следовательно, рассмотреть, можно ли достигнуть какого-нибудь рационального понимания этого факта движения, выходя из общего понятия о системе.

й6. Закон инерции есть необходимое условие системы вещей. Космология имеет дело только с системой природы или тем, что мы разумеем под физической системой. Но занимаясь вопросом о взаимодействии, мы видели, что невозможно построить систему из взаимно независимых элементов. Природа и действие каждой вещи должны быть определяемы природой и идеей целого. Но эта идея сама по себе не может определять ничего, кроме того, что дано в реальности. По этому, логические выводы из идеи или предположения ее реализуются в действительных членах системы; и требования целого относительно каждого члена реализуются взаимодействием членов. Отсюда каждый член системы есть то, что он есть, и делает то, что он делает, потому, что все остальные члены ее суть то, что они суть, и делают то, что они делают. Взаимодействие вообще означает просто определение одной вещи другою; и в системе, где нет ничего, кроме взаимодействия, деятельности каждой вещи необходимо объективны, и определения каждой вещи необходимо исходят отвне. Но такое именно понятие мы должны образовать себе о физической системе. В ней мы ничего не видим, кроме взаимодействия, или взаимного определения. Нет никакого основания для утверждения какой-либо субъективности или самоопределения в ней; физические элементы настолько суть члены системы, насколько каждый из них есть то, чего требует система. Если, кроме своей космологической деятельности, они заключают в себе внутреннюю жизнь, они принадлежат этим своим элементом к области психологии, а не космологии. Но космология возможна только когда члены системы взаимно действуют и определяют друг друга. Закон и система в противном случае не могли бы существовать. Отсюда закон инерции в самом полном своем значении должен царствовать в такой системе. Ни один элемент не может сам изменить своего собственного состояния, каково бы оно ни было, но основание перемены всегда должно находиться вне самого элемента. Если бы было иначе, тогда состояние элемента в каждый момент не было бы выражением требований системы относительно его; а это противоречит понятию системы. И даже сделанное выше предположение, что вещи могут стремиться к известному состоянию, не может быть более допускаемо; потому что вещи сами по себе не могут прийти в какое угодно состояние, но лишь в такое, какого требует система, как целое. Отсюда всякое изменение в физическом элементе должно быть относимо ко внешним причинам. Это и есть закон инерции в самом обширном его смысле; а его применение к движению есть только частный случай. И мы приходим к этому заключению не вследствие рассмотрения таких невозможностей, как существование единственного элемента в пустом пространстве, но путем рассмотрения тех требований, какие вытекают из физической системы в отношении каждого из ее членов. Насколько какие-либо из них способны к независимому действию, они становятся мятежниками против системы или отступниками от нее. Эти соображения, однако-же, не доказывают того, что закон инерции есть онтологическая необходимость, потому что самая система не представляет какой-нибудь необходимости; но они доказывают, что без этого закона не может быть физической системы. Мы не должны, следовательно, сомневаться, в этом законе вследствие того, что ничего не знаем о таинственной природе вещей; потому что существование системы вещей необходимо предполагает этот закон. И это заключение не должно ограничиваться одними только физическими элементами. Даже (конечный) дух в значительной степени подчинен этому закону; и насколько он не подчинен последнему, он существует в относительной независимости от физической системы. Если бы психическая жизнь была абсолютно определяема нашим взаимодействием с физической системой, закон инерции в самом обширном своем смысле был бы абсолютным как для материи, так и для духа.

В исследовании о понятии бытия было указано на попытки отрицать динамическую теорию материи на основании инерции. Тщетность этих усилий очевидна из простого наблюдения над действиями этого самого закона. В применении к движению он означает только то, что ни один элемент сам собою не может двинуться или остановиться. Но этот факт не имеет никакого отношения к вопросу о движущих силах, благодаря которым один элемент может произвести движение в другом. В обширнейшем смысле, этот закон отрицает, что какой-нибудь элемент может сам изменить свое собственное состояние, каково бы оно ни было. Но хотя этот закон не исключает возможности движущих сил в элементах, он исключает однако-же независимость элементов, к которым применяется.

7. Разбор второго и третьего законов движения. Закон инерции есть основной закон движения. К нему обыкновенно присоединяются два другие закона, которые столько же суть законы силы, сколько и движения. Первый из них, именно второй закон Ньютона, состоит в том, что продолжение движения пропорционально движущей силе и имеет место в направлении ее действия. Первая част этого закона довольно проста. Так как движение есть следствие какого-либо действия, то, естественно, оно должно изменяться вместе со своей причиной; и, кроме того, интенсивность силы измеряется движением, которое она производит. Эта часть закона едва-ли может нуждаться в большей точности. Но вторая часть закона implicite заключает в себе учение о параллелограмме сил, а истинность этого учения не так очевидна сама по себе. Третий Ньютонов закон движения касается равенства действия и воздействия. Это собственно закон не движения, а действия. В исследовании о понятии бытия было указано, что не может быть действия без воздействия. Но эта аксиома отнюдь не определяет собою природы и формы воздействия и далека от того, чтобы дать нам третий закон движения. Этот закон движения, кроме того, совершенно двусмыслен и представляет самоочевидную истину только в одном и притом наименее важном смысле. Действие и воздействие могут быть чисто статическими, напр. когда одна вещь покоится на другой. В таком смысле этот закон есть необходимое условие равновесия. Если стол, на котором положена какая-нибудь тяжесть, не оказывает такого же давления вверх, какое эта тяжесть производит вниз, он должен изломаться. Фундамент должен противопоставить давлению здания вниз равное давление вверх, иначе произойдет движение и разрушение. Но действие и воздействие могут быть также динамическими, напр. когда земля притягивает к себе солнце, а солнце притягивает к себе землю; и в таком случае этот закон не есть самоочевидная необходимость. Обыкновенно о притяжении говорят, как о случае напряжения, и иллюстрируют его примером каната. Если кто-нибудь, сидя в одной лодке, тянет за собою другую лодку, каждая лодка двигается к другой, так что действие и воздействие бывают равны. Во всяком пункте напряжение в канате одинаково в обоих направлениях. Но этот пример бесполезен, пока не будет доказано, что притяжение происходит посредством каната. Не трудно понять, что магнит притягивал бы к себе железо, не будучи притягиваем им. Магнит производит в железе состояние, которое стремится перейти в движение к магниту, но этим отнюдь не предполагается, что и железо должно производить подобное же состояние в магните. Ни один из этих двух актов не предполагается другим. Тоже самое верно относительно притяжения вообще. Притяжением какого-нибудь одного элемента не предполагается притяжение какого-либо другого. Это всего более очевидно из того факта, что многие физики нисколько не затруднялись говорить об отталкивательных элементах, которые притягиванию противопоставляют отталкивание. Это, действительно, серьезное злоупотребление языком – говорить о чем-нибудь, как о воздействии, которое не вытекает прямо из предшествующего ему действия. Отталкивание вследствие давления или вследствие отталкивательных сил, вызванное предшествующим движением, описывается, как воздействие в собственном смысле, потому что оно вытекает из предшествующего ему действия; но притяжение какого-нибудь элемента другим ни в каком смысле не есть воздействие вследствие притяжения последнего первым. Что этот закон в обширном его смысле всецело основывается на индукции, это не требует дальнейших доказательств.

Следующий закон движения, подлежащий нашему обсуждению, относится к сложению движений. Этот закон implicite содержится во втором Ньютоновом законе движения. Если бы абстракции кинематики были реальностями, мы могли бы сразу признать параллелограмм движений рациональною необходимостью. Если стремление двигаться в каждом из двух направлений должно быть как-нибудь осуществлено, это может быть лишь так, что движение происходит по диагонали параллелограмма линий, представляющих собою стремления и их направления. Но на самом деле не может быть вопроса о сложении движений, а только об отыскании результата сил, которые стремятся произвести эти движения; а это вводит новые трудности в вопрос. Закон этот достаточно оправдывается на практике, чтобы устранить всякое сомнение относительно его состоятельности во всех основных движениях. Его необходимость, однако-же, совершенно иное дело и зависит от известных предположений, которые далеки от того, чтобы быть самоочевидными. Главное предположение состоит в том, что каждая сила должна иметь все полное и надлежащее действие и в сложении с другими силами также, как и тогда, когда она действует одна. Так, если два тела А и В оба притягивают к себе С, этим законом предполагается, что каждое из них должно иметь надлежащее свое влияние без отношения к другому. По этому предположению, результат действия А и В должен быть представлен диагональю параллелограмма линий действия А и В. Но этот результат так далек от того, чтобы быть необходимым, что сначала кажется невероятным. Казалось бы, что действие нового импульса должно зависеть от предыдущего состояния субъекта. Так бывает с тем единственным субъектом, о котором мы имеем непосредственное знание. Результат новой мысли или желания в очень значительной мере зависит от мыслей и желаний, уже существующих в душе. Одна и даже вещь действует на нас различно, смотря по нашему расположению духа или предубеждению. Было бы удивительным, поэтому, найти, что элементы никогда не бывают предрасположены к чему-нибудь, но всегда открыты для всякого нового импульса. Это так странно и с точки зрения психической жизни так парадоксально, что мы можем допустить этот закон только как факт и лишь настолько, насколько он оправдывается опытом. Возможно, что в молекулярной сфере, особенно в области химии и биологии, этот закон может видоизмениться.

Обыкновенно вносится в этот закон еще другое предположение, которое не принадлежит к нему. Закон этот сам по себе ничего не говорит о природе или происхождении сил, но считает все их одинаковыми, как движущие силы. В других отношениях они могут быть качественно различными между собою; но как движущие силы, все они стоят наравне, и их действия комбинируются сообразно с параллелограммом движений. Но, далее, общепризнано, что силы сами по себе действуют одним и тем же образом, будут ли они действовать отдельно, или же в сложении между собою. Действие данного элемента зависит не от этого сложения, но от его собственного положения в пространстве. Одна и та же масса материи на одном и том же расстоянии от земли будет притягиваться с одною и тою же интенсивностью, какова бы ни была ее форма. Но и это также не есть необходимая мысль и с точки зрения человеческого опыта а priori невероятна. Если бы такое изменение было допущено, тогда, конечно, трудность вычисления бесконечно возросла бы; но это не доказывает ничего. Вследствие того, что так бывает на деле, мы смотрим на действие сложения сил, как на сумму актов составных частей, и получаем целое действие, слагая действия отдельных факторов. Если бы иначе было, мы имели бы проблему неизмеримо более сложную, чем проблема относительно трех тел. В последнем случае мы должны найти положение тел на основании действия сил, зависящих от положений, которые должны быть найдены; но в первом случае мы имели бы еще добавочную трудность вследствие незнания самого закона действия этих сил. Параллелограмм сил мог бы еще быть состоятельным, но был бы бесполезен. Действительные силы зависели бы от сочетания или скорости элементов и могли быть узнаны только по их результату. Тем не менее независимое действие каждого элемента, предполагаемое в механике, так далеко от того, чтобы быть необходимой истиной, что неизвестно даже, истинно ли оно во всех других случаях, кроме случая тяготения. В частности, было предполагаемо для поддержания механической теории жизни, что может быть, элементы в организме действуют уже под влиянием не этого закона, но какого-нибудь другого, который выражает идею организма. В таком случае элементы были бы обязаны своими свойствами форме сочетания. Трудно извлечь из этой теории какую-нибудь ясную идею, кроме отрицательной догадки, что обычное предположение касательно независимого действия каждого элемента может быть неверным. Во всяком случае очевидно, что если общепринятая доктрина правильна, на нее нельзя смотреть, как на рациональную необходимость, но только как на выражение факта.

8. Принцип минимального действия. Наука механики основывается на общем предположении пространственной непрерывности движения; а применение вычисления предполагает также непрерывность скорости. Законы этой науки суть законы инерции, равенства действия и воздействия и параллелограмма сил. Эти законы и предположения составляют основной аппарат названной науки; а все более общие соображения обыкновенно игнорируются, как не имеющие практического интереса. Но за исключением закона инерции, мы не нашли никакой рациональной необходимости для этих принципов. Они должны быть, поэтому допущены или как простые факты, или же как основанные на цели, т. е. имеющие телеологическое значение. Для теиста последняя альтернатива есть необходимость; но в чем должна состоять эта цель трудно определить. У картезианцев постоянство суммы движения в системе мира было основным законом движения, из которого должны быть выводимы все остальные. Но этот закон – не факт реальности, и потому не может быть основанием законов движения. Лейбниц и его последователи сильно настаивали на случайности законов движения и на необходимости отнесения их к цели; а Мопертюи утверждал, что он нашел эту цель в том, что он называл принципом минимального действия. Сначала закон минимального действия признавали основным законом движения, из которого могут быть выведены все другие. Подобно закону непрерывности, этот закон был потом распространен на все и потерял всякое определенное значение. При этой универсальности своего значения, он в изобилии породил такие принципы, как следующие: природа ничего не делает напрасно, природа выбирает кратчайший путь к цели, природа производит результаты простейшим образом. Такие принципы не означают ничего и ведут ни к чему, пока мы не знаем, каковы цели природы, и что должно быть масштабом минимального действия. Без такого знания все предположения и утверждения в этом роде произвольны.

Эйлер защищал этот закон, как метафизический принцип, в своих «Письмах к германской принцессе»; но выводил его из особенной динамической идеи, по которой все движущие силы суть только следствия непроницаемости. Тело, подвергшееся нападению, сопротивляется с тою именно силою, какая необходима, чтобы оно могло сохранить свою непроницаемость; и количество действия бывает возможно наименьшее для достижения этой цели. Конечно, тело не могло бы реагировать больше, чем сколько необходимо; потому что как скоро нападающее тело приведено в покой или отброшено, непроницаемость тела, подвергшегося нападению, не находится более в опасности, и действие прекращается. Но в таком смысле этот закон сводится не более, как к третьему закону движения в его статическом, смысле,⁴ и далеко не оправдывает заключений, какие выводят из него и Мопертюи, и Эйлер. Наконец, как принцип движения, этот закон не имеет ясного значения. Лаплас и Лагранж (Lagrange) доказали, что этот принцип в собственном его значении есть только следствие законов движения, и потому утверждали, что он вовсе – не закон движения. Но этот факт сам по себе не препятствовал бы смотреть на указанный принцип, как на основание тех законов, которые к нему сводятся или из которых он выводится. Когда посылки получены на основании заключения, тогда нет никакой трудности обратно вывести заключение из посылок. Поэтому, если бы законы движения были следствиями закона минимального действия, этот последний можно было бы вывести из законов движения. Действительное затруднение состоит в том, что этот закон неопределенен в своем значении и произволен в своем определении того, что должно признать масштабом минимального действия. Когда оно измеряется интегралом произведения массы на скорость и величину описанного пути, то нельзя удержаться от мысли, что это скорее искусственный масштаб минимального действия, и он даже не приложим ко многим случаям. Поэтому, хотя мы думает, что план мировой системы содержит в себе основание, почему законы движения таковы, каковы они суть, но едва ли можно думать, что принцип минимального действия представляет цель довольно ясную в своем смысле и очевидную в своем значении для того, чтобы служить их конечной причиной.

Предлагали также смотреть на сохранение энергии, как на принцип, из которого могут быть выведены законы движения. Но самая эта теория есть только сложное следствие законов силы и движения и всецело от них зависит. Ни в каком смысле она не очевидна сама собою, как ни старались доказать ее очевидность некоторые мыслители, в совершенном незнании ее истинного значения. Ею, следовательно, нельзя воспользоваться для доказывания ее собственных предположений. Кроме того, как цель, сохранение энергии не имеет такой преимущественной ценности, чтобы мог быть нелепым вопрос, почему такая цель должна быть выбрана. Едва ли, кажется, стоило создавать систему мира просто для того, чтобы сумма ее кинетических и потенциальных энергий была постоянным количеством. Если бы, однако-же, было открыто, что это – самый высший закон мировой системы, тогда законы движения могли бы быть выведены из него.

Все упомянутые законы движения прилагаются только к перемещению тел по прямым или кривым линиям. И в круговом, и в прямолинейном передвижении элементы тела переменяют свое место в пространстве. Но почему элемент не мог бы вращаться сам по себе? Физики сильно затруднялись определить формы различных движений, составляющих разнообразные виды молекулярной энергии. Если бы движения были все одинаковы, тогда не было бы причины различия в молекулярных деятельностях; но главное затруднение заключается в том, чтобы узнать, в чем состоит это различие. Некоторые физики предполагали, что тепловое движение состоит в расширении и сжатии атома самого по себе. Вращение атома самого по себе, кажется, совершенно такая же многообещающая фикция, как и эта. Разнообразя форму и меру такого вращения, можно было бы дать место многим комбинациям; и поскольку каждое гипотетическое различие в размещении элементов всегда предполагается для объяснения действительных различий явления – все равно, можно ли видеть какую-нибудь связь между указанною причиною и наблюдаемым следствием, или нет, – этот новый фактор для новых перестановок едва ли не мог бы пролить большого света на многие из темных пунктов молекулярной механики.

Конечно, мы не думаем, чтобы теоретическая механика должна была заниматься вопросами такого рода, какие были предметом нашего исследования о движении. Она принимает законы движения и выясняет их следствия. Эта практическая процедура составляет все, что может понадобиться на практике, и вполне может идти рука об руку с совершенным незнанием основных метафизических вопросов касательно движения. После того как какой-нибудь математик высказал бы самые нелепые вещи о материи и движении вообще, он мог бы все-таки составлять свои формулы с величайшею точностью и быть надежнейшим руководителем в деле вычисления. Что было сказано в исследовании о пространстве касательно идеальной теории последнего, то может быть повторено и здесь. Признаем-ли мы движение реальным, или только феноменальным фактом, это безразлично для механики, пока мы держимся определенных принципов перевода основных онтологических отношений в формы воззрения. В таком случае феномен никогда не может противоречить факту, потому что он представляет форму, в какой факт необходимо является. Не может быть никакой видимой противоположности между цветом, который мы видим, и вибрациями, которые его производят; потому что последние могут представляться зрению только в форме цвета. Точно также не может быть никакой противоположности между неизобразимыми взаимодействиями, которые лежат в основе феноменальности пространства и движения и самою этою феноменальностью.

1. Постановка метафизической проблемы касательно материи. – 2. Различные понятия об атомах. – 3. Сила и слабость корпускулярной теории. – 4. Превращение материи. – 5. Нельзя-ли смотреть на атомы, как на формы одной общей субстанции? – 6. Что такое силы атомов. – 7. Разрешение некоторых метафизических трудностей по вопросу о силе. – 8. Общий взгляд на атомистическую теорию.

1. Постановка метафизической проблемы касательно материи. Одно из грубых заблуждений некритической мысли представляет мечта, что содержание понятия материи дано в чувственном восприятии. О материи часто говорят, как о чем-то непосредственно и бесспорно данном, между тем как Бог и душа считаются гипотезами, которые должны быть допускаемы только до тех пор, пока этот несомненный будто бы факт, т. е. материя, не дает объяснения для всех феноменов. Говорят, что возрастающее знание природы и потенций материи постепенно уменьшает значение этих предварительных и гипотетических объяснений и, вероятно, приведет наконец к совершенному их устранению. Довольно часто делается ссылка на принцип простоты, чтобы сделать ненужным принятие каких-либо других причин, кроме материальных, пока не доказано, что одной материи недостаточно для объяснения природы. Эта мечта, что понятие материи непосредственно дано, вытекает из смешения материи, как феномена, с материей, как причиной. Материя, как феномен, дана в чувственном восприятии; но материя, как причина, есть идея, которая может быть получена только путем умозрения. Она представляет чисто спекулятивное онтологическое понятие, содержание которого может быть определено только разумом. Материя, как феномен, ясна; она означает различные тела, какие открываются нашими чувствами. Под материей, как причиной, мы можем разуметь только деятеля или деятелей, которые, существуя или являясь в пространстве, производят явления, которые мы называем материальными. Проблема относительно материи состоит в том, чтобы перейти от материи, как она кажется, к материи, как мы должны ее мыслить; и эта проблема не может быть разрешена чувствами, но только разумом. Чувства доставляют данные. Спекулятивный разум извлекает из них надлежащие заключения. Все теории относительно материи одинаково спекулятивны; и все они равно изменяют суждение о ней здравого смысла. Гилозоист вводит в материю внутреннюю жизнь и пластичность, касательно которых чувства не дают никакого намека. Атомист также вводит в элементы разные силы и факторы, которые не суть факты восприятия. Картезьянец так мало обращает внимания на чувства, что отожествляет материю с протяжением и делает ее вездеприсущею в пространстве. Все эти теории от гилозоизма до атомизма равно представляют выводы, а не факты наблюдения.

В одном важном пункте поставленная проблема разрешена новейшей физикой, именно в выборе между атомическим и не атомическим взглядами на материю. По различным основаниям прежние мыслители склонялись к неатомическому понятию о материи. В частности, они воображали, что такой взгляд лучше обеспечивает единство в нашей теории вещей. Тем фактом, что понятие о материи едино, они были приведены к ложной мысли, что и вещь, обозначаемая этим словом, должна быть также единой. И так как это понятие единично, то они вообразили себе, что все вещи должны быть акциденциями или видоизменениями одной и той же материи. Но не атомическая теория не только не могла объяснить материальных феноменов, но и приводит к выводам, которые прямо опровергаются фактами. Вследствие этого, новейшее естествознание всецело основано на некоторой форме атомической теории. Наша задача в настоящем исследовании состоит в критическом разборе атомической теории, с целью видеть, насколько и в какой форме должна быть принимаема эта теория, так чтобы она соответствовала и фактам, и законам мысли.

2. Различные понятия об атомах. Непосредственная цель исследователей в каждой специальной области знания состоит в том, чтобы объяснить факты этой области без отношения к фактам других областей. И они считают свою задачу выполненной, если им удается достигнуть некоторых общих взглядов на факты своей области. Вследствие этого, атомическая теория принимает различные формы, смотря по характеру фактов, на которых она основывается. Для астронома атомы суть просто центры тяжести; для него молекулярные силы и эфирные среды не существуют. Каждый атом притягивает к себе каждый другой с интенсивностью, которая изменяется обратно пропорционально квадратам расстояний. Астроном не нуждается в другом каком-либо предположении. Но физик, изучающий другие феномены, нуждается в других предположениях. Для него атомы распадаются на два главные класса: на весомые и невесомые и обладают различными молекулярными силами, также как и силой тяжести. Даже эти идеи будут изменяться, смотря потому, изучает-ли он тепло, или свет, электричество, или магнетизм. Идеи, которые совершенно достаточны для объяснения одной области фактов, не достаточны для другой. Химик также построяет атомическую теорию на основании фактов химии; но его концепция очень значительно отличается от концепции физика. Последний делает большое употребление из идеи эфира, между тем как химик очень мало пользуется этой идеей. Физик считает атомы обладающими значительным числом всеобщих сил; между тем как химик приписывает им избирательные силы. Физик убеждает химика смотреть на молекулы, как на маленькие планетные системы; но химик возражает, что такая концепция бесполезна в его науке. Кроме того, что теории того и другого – атомические, они имеют очень мало общего. Минералог и физиолог также вводят новые концепции. К несчастию, ученые естествоиспытатели очень мало внимания обратили на сравнение и дополнение различных частных взглядов, которые таким образом возникли. Между тем не очевидно, что эти взгляды могут быть соединены в одну стройную теорию. Таким образом, атомическое учение принимается в каждой области естествознания с тою лишь степенью точности, какой требуют факты этой области; и если эта концепция оказывается плодотворной на практике или даже только удобной для представления фактов в воображении, то обращается мало внимания на теоретическую ее состоятельность или согласие ее с результатами, добытыми в других областях. Но понимаемая таким образом атомическая теория может быть рассматриваема только как удобная практическая фикция, подобная фикции двух токов в электричестве; потому что было бы нелепо, если бы каждый отдел естествознания имел свою собственную специальную группу атомов. Такое утверждение совершенно подорвало бы эту теорию. Необходимо, поэтому, каким-нибудь образом соединить различные концепции в одну. Но благодаря упомянутым фактам, хотя ученые естествоиспытатели согласны между собою относительно необходимости атомической теории, в противоположность учению о непрерывности материи, между ними нет никакого согласия относительно истинного понимания этой теории. Вследствие этого, атомизм имеет все формы от корпускулярной философии греков до центров силы Босковича и коловороток Вильяма Томпсона. Наиболее обычная форма атомизма представляет видоизменение корпускулярной философии. По этому взгляду, атомы и пустота играют свою хорошо известную роль; но атомы способны играть эту роль только благодаря придаче к ним движущих сил, которые каким-то таинственным образом обитают в атомах, не будучи следствием их, и однако-же неотдельны от них. По этому взгляду, об атоме говорится, как о жилище, местопребывании, седалище или опоре силы; а на силу смотрят, как на сообщенную атому, насажденную, помещенную в атоме. Предлагают также различные взгляды на атомы – как на одинаковые по сущности, но неодинаковые по форме; или как одинаковые по форме, но неодинаковые по величине; или как одинаковые по форме и величине, но неодинаковые по энергии или интенсивности действия; так что различие атомического веса, напр., должно зависеть не от различия величины или количества материи, но от различной интенсивности притяжения; и, наконец, предлагают считать атомы качественно неодинаковыми, независимо от всех количественных и геометрических отношений. Но некоторым формам атомической теории, атомы признаются обладающими всеми свойствами тел, находящихся вокруг нас; по другим – они существенно отличны от тел, в основе которых они находятся. Первого рода взгляды более гармонируют с нашим обыденным, ненаучным мышлением; последние более спекулятивны и критичны. Но если какие-либо из этих взглядов претендуют на большее значение, чем какое может принадлежать удобным практическим фикциям, они, по крайней мере, должны быть согласны сами с собою и должны удовлетворять тем общим требованиям, какие предъявляются на счет всякой реальности. Задача определить специфические свойства атомов всегда будет принадлежать индуктивным наукам: представить общий взгляд на них есть дело метафизики.

3. Сила и слабость корпускулярной теории. Корпускулярная идея об атомах имеет одно очень большое преимущество: она вполне доступна воображению и не требует никакого усилия мысли. Она берет только понятия пространства, формы и плотности, с которыми мы хорошо знакомы, и при помощи их пытается разрешить все проблемы, какие представляет феноменальная материя. Но, с другой стороны, она заключает в себе методологическую трудность, потому что ее объяснения суть только повторения в массе того, что дано в отдельности. По этой теории нельзя объяснить ни одного свойства материи, если оно наперед не предположено уже в атоме. Это в особенности относится к протяжению и плотности. Протяжение массы рассматривается, как сумма протяжений атомов, а плотность массы рассматривается, как результат плотности элементов. Смотря на движущиеся атомы с точки зрения чистого разума, мы не видим ничего, кроме количественных различий и отношений. Качественные различия и отношения привносятся умом зрителя; и они представляют главный предмет для объяснения. Без зрителя эта проблема не только не могла бы быть возбуждена, но она даже не существовала бы. Для ума, который мог бы понимать движущиеся элементы, как они существуют сами по себе, а не как только являются, не существовали бы наиболее важные вопросы относительно системы мира. Таким образом получается парадокс, что абсолютное знание системы мира нашло бы в ней очень мало такого, что требовало бы объяснения. Эта трудность существует не только для корпускулярной философии греческих атомистов, но и для всех ходячих схем механической эволюции. Во всех них развившиеся продукты лишь феноменальны и потому существуют только для зрителя. Они не имеют значения для реальностей, которые производят процесс или подлежат ему, и составляют только форму нашего воззрения на вечное течение бытия.

Чистейший тип корпускулярной философии представляет атомизм древних греков. Две идеи лежали в основе древнего атомизма: атомы и пустота. Атомы были признаваемы абсолютно плотными и недоступными никакому разделению и разрушению. Движущие силы были совсем опущены из виду. Но не говоря уже о том факте, что взаимная независимость, приписываемая атомам, делает невозможным всякое их взаимодействие, даже простое прикосновение, давно уже признано, что такие атомы не объяснили бы ничего. В частности, факты химии требуют такого понятия об атомах, которое, кроме названия, имеет мало общего с древним атомизмом. Новейшая наука требует таких атомов, которые не находятся во взаимной независимости и безразличии, но составляют части одного целого и не предоставлены случаю, как причине их правильных комбинаций. На этом основании была присоединена новая идея о моторных силах. Но эти силы были присоединяемы обыкновенно очень грубым образом. В основу была положена идея о пассивной плотности, и затем этому инертному куску силы приданы были в высшей степени непонятным образом. Не дается никакого объяснения относительно того, откуда происходят эти силы или каково их внутреннее отношение к материи, которой они присущи или в которой они будто бы пребывают. И хотя материя и сила таким образом соединяются чисто произвольно, хотя ни одна из них, кажется, не дает никакого объяснения для другой, все-таки запрещается разделять их и даже возводится в аксиому, что нет материи без силы и нет силы без материи. Между тем корпускулярное представление об атоме, как абсолютно плотном и как имеющем неизменный объем, удерживается; а потом, чтобы дать место движению и объяснить форму и сцепление тел, допускается, что эти атомы соединяются и разделяются присущими им силами, притом на таких расстояниях, в сравнении с которыми диаметры самых атомов очень малы. Но с этой точки зрения совершенно исчезает всякая надобность смотреть на атомы, как на бесконечно малые тельца или частицы материи. Феноменальная плотность тел, единственная, о которой мы имеем какое-нибудь знание, более уже – не интеграл плотностей атомов, но чисто лишь продукт известного равновесия притягивательных и отталкивательных сил между элементами и не принадлежит самим элементам. Если признать, что элементы имеют абсолютную форму и плотность, тогда нужно также признать, что они нисколько не объясняют свойств вещества и что эти свойства все представляют следствие динамизма, который сам по себе вовсе не похож на свойства, им обусловливаемые. Каждый элемент исключает другие из своего собственного пространства не пассивною плотностью, но активным отталкиванием. Отталкивание между поверхностями тел, которое имеет своим следствием плотность, может быть показано посредством опыта. Если одну стеклянную пластинку положить на другую, оказывается, что в этом случае нет никакого действительного соприкосновения и что необходимо чрезвычайно большое давление, чтобы соединить их вплоть. Между тем плотность, рассматриваемая просто, как наполнение пространства, вовсе не могла бы представить никакого сопротивления проникновению других тел в то же самое место. Если бы между вещами не существовало отталкивания, тогда не было бы никакой серьезной причины, почему они не могли бы абсолютно проникать одна в другую; и некоторые мыслители делали догадку, что химическое соединение может быть именно такого рода. Ошибочность этого взгляда заключается не в метафизической его невозможности, но в его несоответствии фактам. С другой стороны, без силы сцепления плотное тело не могло бы существовать. Ибо в каждом таком плотном теле было бы возможно различать отдельные части; а единственная причина для связи этих частей должна была бы заключаться в силе сцепления между ними. Поэтому, во всяком случае плотность должна быть второй, а не первой. Факты, следовательно, таковы. 1) что в деле определения свойств и формы тел мы должны обращаться не к подобным же свойствам и формам элементов, но к их динамическим отношениям, которыми они обусловливают свойства и формы тел; и 2) что плотность по самой ее природе должна быть продуктом, а не первичным и неизменным атрибутом. Ни один атом не имеет абсолютного и неизменного протяжения, но посредством своей собственной деятельности занимает для себя известное положение и объем, из которого только большая сила может его вывести. Эти простые факты достаточно показывают, что главные качества тел, которые мы обозначаем термином материальности, суть продукты взаимодействий между элементами, а не свойства самих элементов.

Главное основание, остающееся для корпускулярной теории, есть то, которое первоначально вызвало ее. Это не ее научная ценность, но ее вообразимость. Атом, как динамический элемент, или центр силы, так же не вообразим как и душа. Воображение, поэтому, получает большое облегчение, если атому дать чрезвычайно малый, но определенный объем и форму. Тогда, кажется, легко показать, что он такое и где он; между тем динамическую идею элемента сравнительно трудно реализовать в мышлении; кроме того, динамическая теория так идеализирует материю, что становится едва различимою от идеализма. Эти соображения более, чем другие какие-нибудь, спасли корпускулярную теорию от потери всякого кредита в глазах людей науки. Главная тенденция физики направлена к динамическому представлению об атоме; но в ленивых умах старый взгляд сохраняется более или менее неприкосновенно. Стремление к динамизму происходит частью от общего нерасположения объяснять тоже самое тем же самым, что имеет место в корпускулярной теории; а частью от того факта, что последняя запутана в весьма важные метафизические затруднения. Если атом реален, он должен быть деятелем и его свойства должны зависеть от его деятельности. Он должен быть также единицей. Протяженное тело возможно только тогда, если его части связаны между собой, а это опять возможно только тогда, если они сцепляются посредством притягивательных сил. В таком случае атом является, как система притягивательных и отталкивательных пунктов, каждый из которых есть центр сил, отличных от сил всех остальных атомов; и таким образом мы прямо приводимся к идее о центрах силы. Может быть, в таком случае возможно будет удержать неделимость атома, но только посредством допущения, что притяжение сильнее всякой возможной разделяющей силы. Но даже и эта очень сомнительная идея не спасла бы единства атома. Он представлял бы собою скорее союз, чем единицу. Только то можно назвать единицей, части чего суть части всего существа. Всякое представление о состояниях, которые суть состояния только частей, а не целого, как напр., когда атомам приписываются противоположные силы на противоположных концах, уничтожает единство, а вместе с ним и реальность. Но если материя в собственном смысле раздельна, она должна состоять из настоящих единиц. Понятие о сложном без слагаемых единиц подобно понятию о числе без единицы. Бесполезно было бы говорить, что единицы сложения сами сложны: это только отодвигает проблему, не разрешая ее. Это возражение может быть позволено физику или химику, которые преследуют только практические цели и не желают обременять себя метафизическими трудностями; а между тем возможно, что единицы физика и химика только относительно таковы. Мы можем представить себе разные роды единиц, каждая из которых может быть единицей в известной области; тем не менее с теоретической точки зрения необходимо допустить где-нибудь, как реальность, настоящие единицы бытия. Однако ж пока пассивная и протяженная плотность рассматривается, как атрибут элементов, их единства нельзя утверждать. Мы заключаем, поэтому, что корпускулярная теория, даже в новейшей ее форме, должна быть оставлена, 1) как не необходимая и 2) как противоречащая единству, а отсюда и реальности самого атома. Или мы должны смотреть на атом, как на удобную практическую фикцию, или в противном случае мы должны смотреть на него, как на истинного деятеля, который посредством своей деятельности обусловливает свойства феноменальной материи, но сам не имеет их.

Итак, не должно ли заключить, что атом есть непротяженный центр силы? Это не составляет необходимого вывода из предшествующего изложения. Нам нет надобности ссылаться на взгляд, что вещи не могут найти в пространстве третьей возможности. Если допустить, что атом наполняет пространство, то еще возможно смотреть на самое наполнение или как на статическое, или же как на динамическое. Первое представление несостоятельно по изложенным основаниям. Последнее делает наполнение пространства не пассивным атрибутом инертной вещи, но результатом атомической энергии. Благодаря своей отталкивательной силе, атом способен занять известное положение и объем в пространстве; но этот объем не есть постоянная величина, а изменяется вместе с интенсивностью нападения и сопротивления. Он представляет скорее продукт или результат, чем атрибут атома. По этому взгляду, объем атома был бы тем пространством, из которого он исключает все другие атомы в какой-либо данный момент Но если принять этот взгляд, тогда необходимо было бы, далее, утверждать, что внутри пространства, таким образом наполненного, нет никакого различия частей, но что атом должен быть весь в каждой части. Наполнение им пространства состояло бы не в наполнении объема соответственной величины, но в присутствии всего атома в каждом пункте пространственного объема. Без этого предположения мы вошли бы в безнадежное столкновение с идеей о единстве атома. Согласно с ходячей теорией пространства, мы должны или сделать атом вездеприсутствующим в том малом пространстве, на которое простирается его исключительная деятельность, или же должно поместить его в геометрическом пункте, в котором перекрещиваются линии силы. Первый взгляд изменил бы некоторые из наших традиционных понятий о материи. В частности, непроницаемость не была бы более пассивным или абсолютным атрибутом материи, и можно было бы обойтись без скважности и пустоты. Все эти свойства основываются на корпускулярной теории и вовсе не необходимы с точки зрения излагаемой теория. Теория, делающая атомы центрами, не оставляет пространства между ними абсолютно пустым, потому что каждый атом простирает свое влияние на это пространство, чтобы предотвратить проникновение в него или прохождение чрез него другого атома. В этом смысле пустота устраняется по динамическому взгляду. Некоторые физики объявили, что пустота так же необходима для атомистической теории, как и самые атомы; но это верно только относительно корпускулярной теории. Возражали также, что непротяженные атомы не могли бы произвести протяженного тела; но при этом возражении опускается из виду тот факт, 1) что во всяком случае действительное протяжение тел зависит не от протяжения элементов, но от их отталкивательных сил, и 2) что непротяженный атом признается имеющим отталкивательную силу, простирающуюся за пределы его собственного положения. В онтологии было доказано, что атомы, если они реальны, должны быть чисто динамическими. Результаты, полученные в исследовании о пространстве, побуждают нас далее отрицать, что атомы, если они реальны, находятся в пространстве. Их взаимодействия суть чисто динамические, но таковы, что тела кажутся имеющими положение и объем в пространстве. В действительности атомы не пространственны, и вопрос об их протяженности или непротяженности исчезает. Нет надобности указывать на доктрину о коловоротках, так как она допускает атомическую необходимость и не избегает идеи о самом атоме. Она делает непосредственные единицы физики коловоротками в совершенно жидкой среде и выводит многие интересные заключения. Но она не в состоянии раскрыть природы этой совершенно жидкой среды и таким образом просто отодвигает далее проблему. Эта жидкость сама должна иметь атомический состав, для того чтобы возможно было произведение таких круговоротов, какие воображаются по этой теории. Без этого предположения круговороты в чистом пространстве или круговращение частей пространства было бы так же возможно, как круговороты в этой жидкости. Хотя, таким образом, мы можем по этой теории объяснить ближайшие единицы физики, мы никоим образом не избежали бы необходимости допустить последние единицы бытия, или же признать, что вся эта теория есть только формальная фикция.

4. Превращение материи. С самых древних времен в человеческом роде жило убеждение в превращение материи. Спрашивается, атомы все ли одного рода? Первым делом новейшей химии было дискредитировать такой взгляд. Было открыто более 60-ти классов элементов, из которых ни один не мог быть разложен на что-нибудь другое; и этот факт, казалось, полагал конец всякой мысли о превращении материя. Вместе с тем этот факт не доказывает того, что означенные элементы неразложимы, но только то, что до сих пор они не были разложены. Мало того, некоторые из этих элементов распадаются на группы, члены которых близко сходятся между собою во многих из своих свойств; а этот факт заставляет подозревать некоторую основную, существенную связь между ними. Факты изомеризма и аллотропизма⁵ также не лишены значения, как доказательство того, что одна и та же субстанция может иметь очень различные свойства. Подобное же значение имеет еще более общий факт, что даже незначительное изменение в количественном отношении между элементами ведет к существенному изменению в свойствах. Отсюда относительно этого пункта всегда существовало некоторое спекулятивное беспокойство; а мания настоящего времени все объяснять посредством эволюции, отказывающаяся что-либо признать за сотворенное готовым, еще более увеличила эту неудовлетворительность. Но и помимо такой мании, дознанные факты делают возможною мысль, что химические классы элементов, действительно, суть вариации одной общей единицы. Эта идея возможна; но если бы она была установлена, как факт, спекулятивная выгода от нее была бы очень незначительна. Усердие, с каким в настоящее время производятся опыты в этом направлении, основывается на некоторых ложных предположениях. Предполагается во 1) что в системе (природы) было бы более единства, если бы такой взгляд был установлен; но это явное заблуждение. Единство и всеобщее сходство – очень различные понятия. Истинное единство системы состоит в единстве плана и принципа, а не в тожестве материала. Предполагается 2) что такой взгляд значительно упростил бы систему; но это опять – заблуждение. Начнем с того, что это сделало бы теперешнюю устойчивость химических классов большой тайной, а их существование было бы еще большею тайною. Что данная молекула должна быть столь же устойчивою, как и составляющие ее химические элементы, если она не удерживается в этой комбинации их природою, это в высшей степени не вероятно; но что данные тожественные единицы вещества должны были бы соединиться, чтобы образовать лишь немного химических классов, которых члены были бы совершенно сходны, это – еще более изумительно. Чтобы объяснить этот факт, мы должны были бы предположить в атомах сродство только по отношению к немногим классам; и это сродство должно быть признано очень сильным, чтобы объяснить устойчивость элементов, сохраняющуюся при всех изменениях материи. Но такое предположение не проще другого, что элементы качественно различны. Единственным отступлением от ходячего взгляда в этом случае было бы допущение возможности того, что одни и те же единицы могут при соответствующих условиях переходить из одного класса в другой, каковы бы они ни были. Должно также иметь в виду, что каждая теория, пытающаяся вывести всякое качественное различие из количественного, дает зрителю очень большое значение; ибо, по таким теориям, мир качественных различий должен быть относим к наблюдающему уму.

5. Нельзя ли смотреть на атомы, как на формы одной общей субстанции? Вопрос о том, все атомы не суть ли слагаемые одной общей единицы, совершенно отличен от другого вопроса, именно: не суть ли атомы формы одной общей субстанции? Попытки отвечать на этот вопрос утвердительным образом многочисленны; но все основываются на ошибочной мечте воображения. В нашем собственном опыте мы пользуемся материалом для произведения многих вещей; одно и тоже вещество может быть обработано в разных формах. Таким образом возникает мечта, что, может быть, атомы суть маленькие кусочки одной общей субстанции. Но эта идея представляет возвращение к отвергнутой фикции чистого бытия. Субстанция – не материал, а единый и неделимый деятель. Поэтому, нельзя считать атомы образовавшимися из какой-нибудь прежде существовавшей не атомической материи. Мы должны смотреть на атомы или как на единицы в собственном смысле, или как на элементарные формы деятельности со стороны основной реальности. Невозможно вывести атомы, путем какой-нибудь априорной необходимости, из Абсолютного. Необходимое единство каждого истинного деятеля также делает невозможным смотреть на них, как на дифференциации Абсолютного. Единое не может распадаться на многое, но многое, если оно реально, должно быть рассматриваемо, как созданное (сотворенное). Признаваемые деятелями в собственном смысле, атомы не подлежат эволюции, если только изменение не отожествляется с эволюцией. Существование субстанционального не может быть продуктом эволюции. Рассматриваемые, как элементарные формы деятельности Абсолютного, атомы допускают эволюцию в том смысле, что эти формы могут быть понимаемы, как принимающие время от времени новые черты, согласно с тем, чего требует от них система целого. Действительно, такая идея была бы необходима по изложенному взгляду. Когда форма деятельности изменяется, она необходимо становится чем-нибудь другим. Попытка свести материю на продукт притягивательных и отталкивательных сил приводит к тому же самому. Эта мысль в формальном отношении несовершенна, так как она не дает никакого указания на субъект этих сил или на то, что именно притягивает и отталкивает. Пока последнее не указано, эта идея лишена значения. Этот субъект, если не сами элементы, должен быть чем-нибудь позади их, и таким образом элементы являются несубстанциальными формами деятельности, которая не есть их собственная.

6. Что такое силы – атомов? Силы атомов – не постоянные свойства, но выражения атомических отношений. Оставляя пока в стороне вопрос о том, атомы суть ли деятели в собственном смысле, или только формы деятельности Абсолютного, перейдем к рассмотрению сил атомов. В исследовании о бытии было доказано, что сила, которая обыкновенно считается присущею вещам, есть чистая абстракция от известных форм деятельности: мы должны теперь попытаться сделать более точное ее определение. Обыкновенный взгляд на силу состоит в том, что отдельные силы находятся в вещи, и что вещь есть седалище или местопребывание сил, т. е. жилище их. Но этот взгляд основывается на понятии чистого бытия и на ипостасировании силы. В результате оказывается невозможный дуализм, в котором бытие не объясняет силы, и однако же сила независимо от бытия – ничто. К этой нелепости мы приводимся ошибочным принятием различений, делаемых в языке, за метафизические факты. Едва ли лучше определение силы, как неизвестной причины феноменов. Это сразу делает силу вещью, потому что только вещи могут быть причинами; и этим в то же время устраняется все, кроме силы, потому что единственная цель умозрения состоит в том, чтобы найти причины феноменов. Но этот взгляд тотчас же уничтожает сам себя, заставляя сразу предполагать нечто другое, что каким-то таинственным образом владеет силой, или носит в себе силу, или употребляет ее. Действительный факт, однако ж, состоит в том, что элементы так относятся один к другому, что, когда выполнены известные условия, они обнаруживают своеобразные деятельности, каковые деятельности, однако-же, всегда суть деятельности самих вещей, а не каких-нибудь присущих им сил. Конечно, они не могли бы действовать так, как они действуют, если бы они не были тем, что они суть; но способность делать то, что они делают, развивается в момент действия. Мы должны здесь напомнить о нашем общем взгляде на систему мира, как на состоящую из совокупности вещей, которые взаимно изменяются сообразно с требованием плана системы, так что каждая вещь в системе есть то, что она есть, и делает то, что она делает, потому, что все остальные вещи суть то, что они суть, и делают то, что они делают. Существование каждой вещи от времени до времени изменяется, и вместе с нею изменяются ее потенции; конечно, ее потенциальные и ее действительные состояния и действия в собственном смысле тожественны. Таким образом, мы смотрим на бытие не как на одаренное присущими ему силами, но как на переходящее из одной формы обнаружения в другую, сообразно с изменением его обстоятельств. Мы должны, поэтому, сказать, что новая деятельность вещи происходят не от присущей ей силы, скрытой в ней, но от способности или силы, приобретенной в момент обнаружения. Можно, в качестве наглядного примера для объяснения этой мысли, указать на интенсивность притяжения между двумя элементами. На каждом новом расстоянии они притягиваются с новою степенью интенсивности. Ничего не было в вещи и ничто в нее не привзошло; интенсивность притяжения развивается в каждый момент. Каждая данная степень напряжения представляет собою энергию действия, которое вызывается общим отношением между двумя этими элементами в каждый данный момент. Таким же точно образом различные силы вещей, как и различные степени интенсивности одной и той же силы, приобретаются во время действия и представляют собою только формы действия, каких требует план системы в специальных отношениях между вещами. Но если эти деятельности распадаются на известные классы, мы отвлекаем от них специфическую причину, которая не только есть вещь, но некоторая причина в вещи. Здесь оказывается смешение причины с основанием. Причину действия составляет сам деятель. Основание действия состоит в той своеобразности или особенности природы вещи, которая, при соответствующих условиях, делает ее причиною именно этого действия, а не какого-нибудь другого. Мы можем сказать, поэтому, что вещь постоянно приобретает новые силы и теряет другие, сообразно с изменением ее отношений. Условия некоторых из этих обнаружений могут быть постоянно на лицо, как, напр., в случае тяготения. Условия некоторых других обнаружений могут наступать лишь по временам и притом лишь в известных местах. Таковы химические, электрические и магнетические обнаружения. Когда мы знаем порядок их проявления, мы до известной степени владеем их законом. Когда, в придачу к этому, мы знаем закон их видоизменения, которое, в сфере физических сил, есть некоторая функция пространства, находящегося между взаимно-действующими телами, тогда мы имеем формулу, которая может быть употребляема для математической дедукции. В этом и состоит факт плодотворности закона тяготения, в сравнении с законом сродства или сцепления. Первый закон допускает точное математическое выражение, и условия его просты: в частности, на массу можно смотреть, как на единицу, помещенную в пункте. Проблема относительно трех тел не может дать понятия о чрезвычайной сложности астрономических проблем, с какою пришлось бы иметь дело, если бы этого не было. Но так как закон и обстоятельства тяготения просты и допускают математическое выражение, то они позволяют употреблять дедуктивное вычисление. В отношении сродства обстоятельства не так просты; закон его не допускает математической формулировки, и здесь мы практически ограничены наблюдением.

Но спросят, как может вещь приобретать новые силы? И как можем мы, в виду идеи о неуничтожимости силы; говорить о новых силах, возникающих в вещах при новых обстоятельствах? Признаемся, что на первый вопрос мы не знаем ответа. Почему два элемента, которые на данном расстоянии притягиваются с известною интенсивностью, на половине расстояния должны притягиваться с интенсивностью вчетверо большею, этого никто не знает, и однако ж мы должны допустить этот факт. Попытка представить его, как следствие природы пространства, проходящий чрез которое эфир должен в своей сумме или количестве варьироваться на каждой данной поверхности обратно пропорционально квадрату расстояния от центра, – эта попытка чисто мечтательна. Факт просто состоит в том; что степени интенсивности силы изменяются вместе с пространством, чрез которое она действует, но никто не имеет ни малейшего понятия о причине этого факта. И что таким образом верно относительно изменяющихся степеней интенсивности, то одинаково верно и относительно качественных видоизменений в деятельностях вещей. Они зависят от взаимных отношений между вещами, и когда не обнаруживаются, то и не существуют. Другой вопрос, относительно неуничтожимости силы, представляет попытку свести ее на сохранение энергии. Последняя доктрина, однако ж, предполагает законы силы и форм ее видоизменения, вовсе не пытаясь вывести или объяснит их. Наше заключение, поэтому, должно быть такое, что сила, как это понятие употребляется в естественных науках, есть только абстракция от различных форм атомической деятельности, а законы силы суть только формулы, которые выражают условия этих форм деятельности и иногда меру или степень их видоизменения (вариации).

7. Разрешение некоторых метафизических трудностей по вопросу о силе. С этой точки зрения мы можем устранить многие трудности, которыми метафизика заразилась от физики. Все эти трудности, связанные с приписыванием силы бессильному, когда материя и сила рассматриваются как что-то отдельное и самостоятельное, исчезают сами собою. Сила сама по себе ничто; пассивная материя сама по себе также ничто. Реальность представляет комплекс деятелей, находящихся во взаимодействии; а материя и сила, как они обыкновенно понимаются, суть просто две нереальные абстракции, происходящие из отделения бытия от деятельности. Некоторые трудности произошли еще от того факта, что одному и тому же элементу в одно и тоже время приписываются притягивательные и отталкивательные силы. Невозможно, говорят, собственно понять, как один и тот же атом в одно и тоже время может что-нибудь и притягивать, и что-нибудь другое отталкивать. Для устранения этого мнимого противоречия было сделано несколько безуспешных попыток вывести притяжение из отталкивания или отталкивание из притяжения, как дифференциальный результат. Профессор Bayma в своей «Молекулярной механике» старался избежать этого противоречия, разделяя элементы на два класса, из которых один содержит в себе элементы всегда и исключительно притягивательные, а другой – элементы всегда и исключительно отталкивательные. Такую же попытку представляет гипотеза, по которой невесомые, эфирные атомы признаются отталкивательными, а весомые – притягивательными. Но этот взгляд еще менее состоятелен, чем предыдущий, так как им предполагается все-таки притяжение между весомыми и невесомыми атомами. Кроме того, факты отражения света и теплоты для своего объяснения также требуют отталкивания, а таким образом мы попадаем в прежнее затруднение. Но даже по отношению к самим притягивательным силам невозможно достигнуть единства. Многие физики, будучи поставлены в необходимость предполагать новую силу с новым законом для каждого особого рода явлений, старались, по крайней мере, все феномены притяжения объяснять действием одного и того же закона. И в настоящее время, когда мы впервые знакомимся с элементами, они, по крайней мере в наших теориях, оказываются под влиянием только тяготения, которое обыкновенно признается основною силою. Saint-Simon и Fourier пытались подвести под закон тяготения даже социальные отношения. Между популярными мыслителями был очень распространен взгляд на сродство и другие молекулярные силы, как на видоизменения силы тяготения. Но ни одна из таких попыток не была удачна, и для объяснения фактов все еще представляется необходимым принимать специальные молекулярные силы. Вместе с тем нельзя не признать и того, что популярный взгляд, по которому силы считаются присущими материи, уничтожает единство атома и ставит различные законы силы в очень странные отношения.

8. Общий взгляд на атомистическую теорию. Все эти и подобные трудности исчезают сами собою, если смотреть на так называемые атомические деятельности просто, как на различные деятельности единого деятеля, а не множества самостоятельных деятелей, которые в конце всего оказываются вовсе не деятелями. Безличное бытие вообще есть, не что иное, как процесс, а безличное зависимое бытие тожественно с текущею деятельностью независимого. Такое бытие не подходит под понятие о существовании. Поэтому, атомам нельзя приписывать самостоятельного существования. Они должны быть рассматриваемы, как элементарные формы деятельности Бесконечного. Своим субстанциальным характером они обязаны лишь тому факту, что мы мыслим их под формами понятий о субстанции и атрибуте. Взгляд на атомы, как на вещи в собственном смысле, только создает затруднения, не представляя собою никаких ценных выгод. Вместо самостоятельных атомов лучше поставить ряд соотносящихся элементарных деятельностей Бесконечного, производящих для нас видимость мира пространственно отдельных вещей. При таком взгляде на атомы исчезают все вопросы о единстве, неделимости и неразрушимости атома. Природа и взаимные отношения всех упомянутых деятельностей обусловлены планом и природою целого. Они постоянны, если план требует постоянства, но не иначе. Если план целого требует прогресса, то эти деятельности могут переходить из низших форм в высшие, так что то, что мы называем атомами, само, может быть, подлежит развитию. Так как существование и природа атомов зависят от мирового плана, то возможно, что они могут прекратить существование или совершенно изменить свой характер, поскольку требует этого план. Эти деятельности, далее, могут так соотноситься между собою, что известные деятельности должны сменяться некоторыми другими деятельностями, совершенно от них отличными. В самом деле, атом, как форма деятельности, не имеет никакого тожества. Он может быть постоянным воспроизведением одной и той же формы; или он может изменяться в характере и интенсивности действия; по в том и другом случае факт будет вполне определяться требованиями системы. По этому взгляду, физические феномены нужно относить уже не к атомам, как их самостоятельной (субстанциальной) основе, но к деятельности Бесконечного. В то же время атомистическая теория сохраняет все свое значение, как особый способ объяснения фактов и как средство для представления их в воображении. Употребляемая таким образом, она представляет собою в высшей степени плодотворный прием, подобно разложению сил в механике. Механика не может обходиться без таких формальных приемов, как сложение и разложение сил, или как представление силы под формою известных функций пространства и времени или скорости и времени; но эти функции все же не более, как логические приемы, имеющие целью сделать данную проблему доступною для математического вычисления. Практическое их значение не простирается далее чисто формального их характера. Действительная сила не состоит из трех прямолинейных слагаемых. Если бы атомистическая теория была совершенно отвергнута, как выражение онтологического факта, ее практическое и методологическое значение все-таки остались бы за нею. Но нет никакой надобности смотреть на эту теорию просто, как на прием научного метода. Физические феномены не могут быть объясняемы, как результат единичного и простого акта. Напротив, противодействие и связь проходят чрез всю массу известного тела. Поэтому, хотя мы и отрицаем онтологический характер атомов, мы должны, однако ж, признать, что, как элементарные акты Бесконечного, они множественны и разнообразны. Следовательно, атомистическая теория, не выражая собою субстанциального факта, указывает на форму всей той деятельности, которою производятся физические явления. Но должно остерегаться, чтобы эту форму деятельности не принять ошибочно за ее последнюю причинную основу.

Архимандрит Борис