Прошли века, целые тысячелетия со времени первого греха, а человек все томился в напрасной борьбе со злом. То погружаясь в чувственность, то утончая свои вкусы до границ истинно-изящного, древний мир видимо старел и изнемогал. Возвышение и затем скорое падение царств, кратковременное процветание искусств и быстрое затем исчезновение самих следов их, изредка проблески высокой мысли, сменявшейся скоро упоением страстей – все это ясно свидетельствовало о болезненном, ненормальном развитии человечества. Для устройства гражданского являлись законы и законодатели, самая внутренняя жизнь находила для себя руководителей и наставников. Но законы гражданские обеспечивали только временное благосостояние и потому ограничивались известною местностью; нравственные же правила представляли собою только теорию и делали честь их авторам, но не были ни обязательны, ни привлекательны для большей части человечества. Древний мир был весь проникнут эгоизмом. В нем он почерпал и геройство гражданское и доблесть общественную. Virlus было тождественным выражением как того, так и другого. Самая религия древнего мира была выражением этого эгоизма. Человек боялся Бога и старался угождать ему из корыстных целей. Мысль о соединении души с Богом была далека от ясного сознания людей древнего мира, и возможность этого единения выродилась в нелепую фантазию чувственного совокупления богов с земными существами. В следствии этих жалких понятий о божестве, человек совсем разучился примирять свою совесть с Богом и жил или подобно скотам бессмысленным, или же предаваясь гордому самодовольству своего эгоизма. В одном только небольшом, но избранном, народе Божием темно сознавалась потребность единения с Богом посредством примирения или умилостивления Божества жертвами. Но и здесь уже раздавался голос с неба: что мне множество жертв ваших? (Ис.1:11). Бог хотел от человека чего-то другого, только не жертвы. Очевидно, самый акт жертвы без мысли, которую должна была представлять собою жертва, не мог ни удовлетворить божества, ни возвышать самого человека. Установленная законом жертва должна была служить только напоминанием главного обещания, данного человеку после его падения.
Наконец наступило время примирения человека с Богом: явился на земле Христос, Сын Божий. Явлению этому предшествовали многоразличные ожидания. С тех пор, как человек стал себя помнить, в его сознании не преставала существовать мысль о потерянном блаженстве, часто темная, еще чаще извращенная в предании или разукрашенная воображением. Замечательно одно, что человек никогда не хотел помириться с невозвратностью этой потери. Мысль о блаженстве в различных формах проявлялась во все периоды всемирной истории, то облекаясь в мечту о золотом веке, то воплощаясь в определенные образы Парнаса или Елисейских полей. Но, утомленная ожиданием, мысль эта часто ниспадала до отчаяния в нравственном улучшении, или же принимала формы житейского размера. Перевороты политические, сопровождавшиеся бедствиями общественными, взяли наконец верх над всеми ожиданиями, и вот является преобладающая мысль о ком-то, кто должен прийти на землю, чтобы разом покорить себе все народы и тем прекратить раз и навсегда губительные войны разноплеменных обитателей земли. Образ этого Некто все больше и больше рос в сознании народов. Он должен был не только покорить себе всю вселенную, но и пасти ее жезлом железным, т. е. подчинить себе все воли людей и сделать из них единую волю, в которой так давно нуждалось человечество. Такое понятие о будущем, ожидаемом, обещанном Мессии, было так сильно в общем сознании человечества, что самые пророки Израиля не могли отрешиться от этих образов, облекая в них открытую им Богом истину о Мессии.
Но никто из тогдашних людей не узнал настоящего значения этого Посланного от Бога. Только ангелы с неба возвестили настоящий смысл явления Иисуса Христа на земле, воспевши славу в вышних Богу за то, что настал наконец и на земли мир, к человекам благоволение! (Лк.11:14). Действительно, доселе не было мира на земле, и к людям не было благоволения от Бога. Вражда, которую объявил человек Творцу своему под тению древа запрещенного, продолжалась долго, – вражда бессильная, но тем более губительная для самого человека. Со стороны Бога ответом на эту вражду был гнев Его на возмутившееся против Него создание. Земля стонала под гнетом этого разлада, и не видно было конца этому ужасному раздору. Бог первый подал руку примирения на самом месте преступления. Но зачем же не последовало тотчас и примирения? Человек ли был так жесток, что не схватился с радостью за эту руку? Или Бог был раздражен до того, что самая протягиваемая рука примирения была еще холодна и не согрета любовью? Судить о Боге по-человечески было бы странно и нелепо. Но входить в рассуждение о духовной природе позволительно, на сколько это доступно нашим силам и нашему сознанию.
Дух наш, как дух вообще, имеет свои законы бытия и деятельности. Всякое отступление от этих законов есть ненормальность, неправильность развития природы духа. Духовная жизнь, проявляющаяся в мысли, желании, чувствовании, бывает цельною только тогда, когда эти проявления совершаются не отрывочно, не порывами только, но ровным развитием в соответствии начал с их последствиями, побуждений с действиями, цели со стремлениями. Если таков закон природы человеческого духа, то тем более, в бесконечном размере силы и действительности, он должен быть законом природы и Духа Божественного. Поэтому-то, если мы в человеке отсутствие логики в голове называем глупостью, недостаток энергии в воле – слабостью, изменчивость чувства в сердце – непостоянством, то все эти недостатки в Боге совершенно немыслимы, как немыслима ложная истина или ненавидящая любовь. Мы слишком человечески думаем о Боге, когда гнев Его представляем себе, как какое-то кипение крови, потемняющее нередко в человеке самый рассудок, или приписываем Ему чувство мести под видом страстного стремления к воздаянию злом за зло. В Боге все ровно и последовательно. Существо Его не причастно страсти, которая есть следствие беспорядочной борьбы сил в разбитой душе человека. Гнев Его нам страшен, потому что мы по горькому наблюдению над собою знаем к чему способен человек в гневе. Месть Его нам ужасна, потому что нам известно, до каких размеров это чувство может простираться даже в человеке, особенно обладающем силою или средствами губить и карать. Но в Боге и гнев и месть, и все другие, человекообразно приписываемые ему, страсти имеют совсем другое значение. Что такое гнев и в самой человеческой душе, правильно развитой и неизувеченной страстями? – Это – возмущение духа при виде нарушенной правды. Что такое и месть, как не стремление восстановить нарушенную правду путем принуждения и даже насилия? Человек, легко и удобно изменяющийся в своих чувствах и в своих мыслях, смотря по впечатлениям минуты, легко возбуждается к гневу, но также легко и скоро и смягчается, когда впечатления неприятные сменяются более приятными. Но поставьте себя в положение глубокого сознания нарушенной правды, и вы увидите сами, что никакие новые впечатления не в состоянии будут изгладить чувства гнева, доколе не будут удалены причины, вызвавшие это чувство, или не восстановится самая нарушенная правда. Нас учит слово Божие: „да не зайдет солнце во гневе вашем;» но это не значит, чтобы нас учили меняться в своих чувствах, как хамелеон меняет свои краски. Наставление это касается совсем другого. Оно предостерегает только наше сердце от вредного и безнравственного увлечения страстью гнева. Нам, как людям, при всех самых правильных проявлениях чувства, надо всегда беречься увлечения в одну сторону. Но в Боге нет места подобным увлечениям и Его чувства, неизменно последовательные в своей сущности, не допускают ни скачков в своих проявлениях, ни усиления в своем напряжении. В божественной природе царствует неизменно логика духа, и оттого все определения Его безупречны, святы, безапелляционны.
Прилагая теперь это слабое понятие о бесконечной природе Божества к действию Его в мире, мы ясно можем видеть, почему Бог не простил человека тотчас же по преступлении в раю, и даже с достоверностью можем догадываться, почему нужно было пройти известному периоду времени, пока не пришел на землю Примиритель в лице Иисуса Христа. Когда мы видим отца или мать прощающими детей своих, вызвавших их сильный гнев своими поступками, в следствие одних только ласк виновных и умильного прошения их о прощении, – мы называем это слабостью характера, часто даже баловством. От Бога Творца, разгневанного своим творением в лице первых людей, такой слабости невозможно было и ожидать. Мы даже не видим, чтобы и Адам с Евою тотчас по падении бросились, как виновные, в прах пред Богом и умоляли Его о прощении. Вероятно, в них самих, еще так близких к чистоте неиспорченной природы и к самому Богу, было сильно сознание той вечной правды, которая не терпит изменений. В сознании своей виновности они только прятались от Бога, как будто желая скрыть себя самих, свое внутреннее сознание, от лица Того, Кто есть не только представитель, законодатель и хранитель правды, но – сама Правда вечная. Если бы позволено было слабому уму человеческому проникнуть хоть на мгновение в бесконечную природу божественную, то мы осмелились бы так представить себе картину раздраженного Божества по падении человека. По сотворении всех существ на земле Бог вызывает к бытию возможное совершенство творчества. Полубог-полуживотное – человек является каким-то любимцем Всемогущего Существа. Но вот вдруг это самое творение, плод вечных дум своего Создателя, отпадает от своего источника, источника не только бытия, но и блаженства. Он хочет сам быть богом! Правда вечная нарушена; оскорблена и Любовь Божия; как будто, осмеяна и сама Мудрость вечная, так как из возможного, по планам Творческим, совершенства выходит совсем противное тому. В Боге является гнев, как сознательная защита своих прав, своего собственного Существа. „Вот Адам захотел быть одним из Нас!“ говорит Бог; покажем же ему, что он может без Нас, в удалении от источника всего, что было уготовано для него. Покажем ему, т. е. дадим ему самому познать, почувствовать и сознать эту правду. Не ссылка грозит человеку за его преступление, не кара мести готовится ему за его восстание. Нет; природа человека уважается в самом его падении. Он создан по образу Божию; пусть *же теперь самим этим образом, самостоятельно, сознательно дознает и уверится, что без Бога он – ничто, что без Него нет ему не только блаженства, но даже и успокоения от трудной работы самостоятельного, независимого бытия. Адам изгоняется из рая; но на пороге же этого потерянного блаженства ему дается, как напутствие на трудную дорогу жизни, обетование о будущем Спасителе. И вот перед нами развертывается длинная картина мировой жизни, в которой резкими чертами отделяются известные личности, которым суждено было быть хранителями этого обетования, не только для современников, но и для будущих родов и поколений. Непрерывное продолжение этого заветного предания стало условием существования самого мира. Если бы нить этого союза, еще связывавшая отпадшее человечество с Божеством, порвалась, мир нравственный на земле перестал бы существовать. Всемирный потоп, был образчиком того, чего мог ожидать человеческий род при полном забвении Бога и Его обетования.
Дело примирения Бога с человеком должно было начаться и совершиться в сознании человеческого духа. Самый акт примирения имел свое великое историческое значение только потому, что человек его понял и усвоил себе. Поэтому-то и сказано: „Кто веру иметь будет, тот спасется». (Мк.16:16). Не довольно было только узнать эту истину; надобно было еще уверовать в нее, т. е. признать за истину совершившийся факт со всеми его последствиями, соответствующими началам и причинам, вызвавшим это примирение. Поэтому каждый из верующих есть непосредственный предмет этого примирения, и вместе член великого дела домостроительства Божия в роде человеческом. Мое собственное я, как отражение мирового самосознания, для меня должно быть центром этого сознания, и потому ближе всего на себе самом поверить в силу и значение всемирного примирения Бога с человеком в лице Иисуса Христа.
Но чтобы приложить к себе всю силу этого примирения, человек-христианин должен отрешиться на минуту от своего индивидуального бытия и, так сказать, слиться с массою исторической жизни человечества. Иначе мы не можем себе ясно представить того состояния, в котором находился человек в период удаления от Бога, этой вражды между разумною тварию и Творцем, так точно как никогда не тонувшему трудно представить себе положение возвращающегося к жизни утопленника. И так перенесемся мыслию к первым минутам бытия человека и вообразим себя среди рая в полной невинности нравственной жизни, в ясном созерцании Божества, в невозмутимом наслаждении блаженством. В этом состоянии в душе все ясно, в сердце все радостно, в совести покойно. Мысль, что каждая минута бытия благословляется Богом, что никакой опасности ни для жизни, ни для счастия нет и не может быть, одна эта мысль должна воспламенить сердце признательностью и любовью к Виновнику нашего существования. Неизвестность будущности в этом состоянии внушала не мучение беспокойства, но скорее радость неожиданности. Так между искренно любящими сердцами царствует всегдашний мир, невозмущаемый даже опасением какого-либо разрыва или временной разладицы.
Но вот наступает гроза. Не горизонт омрачился тучами, не с неба ударил гром; но какая-то подземная сила пронеслась гулом под ногами первого человека и разразилась землетрясением. Возмущение идет снизу. Поспешим же на место катастрофы и поставим себя в положение возмутившегося сознания человека. Современный опыт показывает нам, что избалованное дитя делается чрез меру требовательным в исполнении своих желаний, равно как и баловень судьбы теряет способность ценить и дорожить своим счастием. Но этот опыт приложим к испорченному уже человечеству и не может служить мерою суждения о природе человека в раю. Тогда еще воля не раздвоилась с разумом, и чувство не было еще притуплено злоупотреблением. Но была же минута, когда это внутреннее раздвоение в человеке получило свое начало. Трудно представить себе, чтобы это помешательство духовных сил в человеке произошло вдруг, без предварительных колебаний ума, без внутренней борьбы совести. В библейском сказании мы видим какого-то внешнего врага, который получает доступ к человеку, входит с ним в откровенность, разговаривает, рассуждает, высказывает свое собственное убеждение и наконец успевает поколебать его волю. Представим себе, что мы сами, каждый из нас, находимся в подобном положении. Я начинаю думать; мысль за мыслию проходит в моей голове; все вяжется в крепкой логической сети, и наконец слагается убеждение, за которым следует решительность действия. Человек в таком случае прав пред самим собою, так как закон логики есть закон его мышления. Но как мы уже прежде видели, образ Божий в человеке был только в его свободе, тогда как разум его имел только подобие разума божественного. И вот почему свободе человека в самом раю был поставлен указатель, предохранявший его от заблуждения. Этот указатель был не строгий надзор сильного над слабым, но глаз любви отеческой, надзирающий за безопасностью любимого детища. И это-то забыл человек в минуту своего падения. В этом-то и состоял его грех, его оскорбление Божества, его погибель. Человек, увлекаясь своею мыслию, в решительную минуту оттолкнул от себя руководящую помощь любви Божией, и упал. Следовало ли ожидать, что Бог, как Отец, тотчас же и подымет свое капризное дитя? Так, конечно, обходятся няньки с вверенными им младенцами. Но не так поступает отец со взрослым сыном, отвергающим водительство родителя и не признающим над собою власти высшего. И Бог-Творец выпустил в эту минуту из рук свое разумно-свободное творение, но только не для того, «чтобы погубить, но, чтобы научить его, – правда, долгим и горьким опытом, – оценить милость Спасающей любви. Между тем человек остался один с сознанием своей греховности пред Богом, с беспомощностью всех усилий приблизиться снова к Нему, примириться с этим началом своего бытия и своего блаженства. Если бы все существо человека было проникнуто одним раскаянием, если бы совесть его терзалась постоянным сознанием виновности пред Богом, и тогда Милосердие Божие не могло быть преклонено на его сторону, так как ему предстояло наперед выполнить всю программу задуманного им под древом познания добра и зла, плана – быть самому богом. Человек сам живо чувствовал, что ему придется испить эту горькую чашу до дна, и в этом предчувствии он начал устраивать свою жизнь, обставляя ее временными наслаждениями. Узнать зло ему пришлось очень скоро. Братоубийство совершилось чуть не на пороге рая. Но не так скоро давалось в руки добро. Целые поколения едва выделяют из себя одну личность в роде Эноха (Еноха), который, как исключение из общего зла земли, берется живой на небо. Наконец зло завладевает всею землею, и один только Ной с семейством оставляется, как новая попытка восстановить семя доброе, которое должно было служить залогом дальнейшего существования мира.
Но и тогда и после борьба добра со злом отдавались в сознании человека чувством беспомощности и бессилия. Восхотев попытаться быть богом, человек встретился прежде всего с себе подобным, который заявляет те же самые права неограниченности божества. Прямым следствием этого и были все истребительные войны, которые составляют главное содержание всей древней истории. Уже один из первых героев древности, Немврод, начал с того, что, покоряя других своей власти, стал огораживаться от нападения себе подобных, которые могли быть или сильнее или хитрее его. Игра в самолюбие сделалась не только необходимою принадлежностью жизни, но самою жизнью. Если еще человек давал место другому подле себя, то это было не из братской любви, не из радостного сочувствия к совместному наслаждению жизнью, но из одного эгоистического опасения – или встретить упорную защиту, или лишиться необходимых услуг со стороны другого. Самое чувство патриотизма, по-видимому связывавшее так крепко людей одного поколения, вызывалось только противодействием иноплеменников, всегда жаждавших истребления разнородных с ними народностей. Мысль о преобладании над целым светом выразилась в бесчисленных войнах Александров и Юлиев Цезарей. Мир стонал под игом людей, покушавшихся исполнить роковую программу падения: будете, как боги.
Не радостнее и не менее возмутительны были отношения человека и в самом тесном кругу жизни, в самых священных связях его. Отношения родителей к детям, отношения супружеские были проникнуты тем же эгоизмом, который как червь, подтачивал всю жизнь человека. И вот мы видим отцов, продающих и умерщвляющих детей своих, мужей, поступающих с женами своими как с рабами, братьев, убивающих братьев из зависти и корыстолюбия. Среди всей этой адской кутерьмы жизни, человек не знал покоя души, и искал забыться или в эпикурействе наслаждений, или в стоицизме бесчувственности. Взглянул ли он среди всего этого когда-нибудь на небо? Ожидал ли помощи свыше? Потребность Бога не изгладилась, но найти Его было трудно. Напрасно фантазия человека старалась облекать самые лучшие мечты свои в образы изящного. Боги эти были бессловесны и не говорили ничего сердцу человека. Самый великий ум Сократа был какое-то неведомое величие без определенного образа, без ясного очертания для души. Мир видимо был оставлен Богом, или лучше сам мир удалился от Бога, спрятавшись от лица Его в тернистых кустах рая, каким должен был служить человеку прекрасный божий мир.
Но вот загорается заря нового света на мрачном горизонте человечества. Является Примиритель во образе Сына человеческого. Первым словом Его было на земле: „Покайтеся! ибо приблизилось царствие небесное» (Мф.4:17). Покайтесь – это призыв к забвению прошедшего; царствие небесное – это возвещение примирения с небом; приблизилось – это возбуждение надежды на получение потерянного блаженства. Что должен был подумать, почувствовать и на что решиться человек, услышав этот голос? Подумать о прошлом, страшном и безотрадном ему было не трудно. История стояла у него пред глазами и уже давно будила заснувшее сознание. Почувствовать новое блаженство было еще легче, так как сердце всегда восприимчиво к приятным впечатлениям. Но решиться на что-то новое, небывалое, даже трудное – было не так легко, и человеку оставался выбор между двумя крайностями: или оставаться в прежней сфере эгоизма со всеми возлюбленными привычками жизни, или отказаться от всего, даже от себя самого, и броситься в руки этого нового, мощного водителя, который ценою послушания и полной веры в Себя открывал небо со всеми его радостями и блаженством. Выбор был легок со стороны предмета, но очень труден со стороны личной воли человека. Таже свобода, тоже самоопределение человека, положенное в основание его природы, и здесь давали себя знать непреодолимым стремлением к сознанию своей самостоятельности. „Будете, как боги“ звучало и теперь еще в ушах человека. Отказаться от себя походило на нравственное самоубийство, человек пришел еще раз в бешенство, восстав с адскою яростью против нового учения, требовавшего от него положить безусловно оружие. Но рядом с этим ожесточением в спокойном сознании человека зародилась уже мысль о необходимости примирения. Давно уже дела мира шли так худо, что одним примирением с небом нельзя было спасти упавшую нравственность человечества, сделавшегося несостоятельным должником не только пред Высшею властию, но и пред самим собою. Человек смирился и стал просить пощады. На голос с неба: покайтесь, послышался ответ веры с земли, и надежда на примирение встречена была любовью свыше.
Вслед за внутренним примирением с Богом, человек должен был почувствовать себя в полной безопасности. „Слава в вышних Богу“! должен был он сказать в глубине души своей, „наконец и на земле мир! Наконец и к нам благоволение от Бога!“ Доселе он не чувствовал твердой почвы под собою, носясь по волнам житейского моря, и каждую минуту опасаясь быть поглощенным разверзающеюся под ним пропастью ада. Лишенный утехи искреннего сочувствия любви со стороны окружавшего его эгоизма, постоянно преследуемый в своих действиях страхом кары раздраженного божества, не имея впереди себя никакой надежды на лучшее будущее, он влачил свою жизнь среди ежедневных забот о самосохранении, от времени до времени впадая в отчаяние, нередко предаваясь насильственному самозабвению, и никогда не наслаждаясь успокоением души в сознании себя и своих отношений к первой причине всего – вот то жалкое состояние человека накануне его спасения от всех этих бед Иисусом Христом!
Чтобы лучше понять блаженство этого спасения во Христе, поставим себя самих в положение только что перешедших из состояния отвержения на состояние примирения и полной уверенности в своей безопасности от угрожавшей погибели. Мы уже изобразили в нескольких чертах картину греховного мира под игом проклятия и отвержения от лица Божия. Представим же себя в положении человека, глубоко чувствующего свою вину пред лицом, дорогим для нас по сердцу, но разгневанным нашим поступком до крайней степени, готовым разорвать с нами всякую связь любви, доверия, дружбы. Представим себе еще более, что эта связь действительно порвалась, и мы совсем отвержены этим лицом, как будто чужие, как оскорбители, как враги. В первую минуту нас обнимет ужас этого положения. Наше сердце заболит от отчаяния; наш ум остановится на минуту в оцепенении от невозможности сообразить вдруг все последствия этого рокового разрыва. Вы готовы были бы пасть в прах перед раздраженною любовью, только бы вымолить себе прощение, только бы воротить прошедшее. Но вы видите, что оскорбленное вами лице неумолимо. Вы сознаете сами, что случившегося переменить нельзя, что раздражение против вас совершенно справедливо. С глубокою раною в душе отходите вы от любимого вам существа, и уносите с собою горькое, тяжелое чувство потерянного счастья. Безутешно погружаясь в свое будущее, вы беретесь за жизнь, как за что-то чужое вам, и влачите ее долго без сочувствия ко всему окружающему.
Но время, – враг наш и вместе друг, соблазнитель на утеху и целитель ран душевных, – идет и влечет нас за собою быстро, круто, неудержимо. Многое из прошлого сглаживается в быстрых оборотах его колеса, многое ломается под его крутыми поворотами; ничто не сохраняет своей свежести среди вихря его течения. Так лечится, говорят, всякое горе; так проходят иногда самые дорогие впечатления. Изредка – еще глубокий, скорбный вздох напоминает о потерянном; потом сердце черствеет, и человек как будто не узнает своего прошлого; оно представляется ему уже чужим, и самое воспоминание об нем гонится прочь, как какое-то сновидение, потерявшее для сознания всякое значение действительности. Самая искренняя, самая верная душа сохранит в себе – в долгом течении времени – разве только одну грусть; но и эта грусть, оставаясь настроением души, мало по малу делается беспредметною.
В таком почти положении показался мир в своих главных представителях после расторжения союза любви с Богом. Просматривая внимательно историю человечества, мы можем проследить все эти проявления духовного состояния мира от первых порывов отчаянного сознания своего удаления от Бога до грустных вздохов, слышавшихся по временам среди самого языческого мира, о невозвратно-утраченном блаженстве, пока наконец время не взяло своего над массою людей, забив их сознание новыми впечатлениями, и приведши в то состояние, в котором нам рисует современное ему общество ап. Павел в 1-й главе своего послания к Римлянам. Стоит только перенестись мысленно из настоящего нашего быта, из благодатной сферы христианства, в тот омут отверженного и развращенного человечества, чтобы ужаснуться этого прошлого. Но, быть может, для тех людей такое, по нашему понятию, ужасное состояние и не было так несносно. Может быть, они даже были счастливы своим безобразным бытом и, не сознавая утраченной невинности, нисколько не мучились мыслию о своем удалении от Бога. Правда, люди грешного мира в последних пределах своего развращения осуществляли вполне программу погибели: будете, как боги. Но эта гоньба за наслаждениями, эта безумная пляска жизни ясно доказывала внутреннее беспокойство духа, томившегося до сумасшествия исканием потерянного блаженства. Счастливы ли сумасшедшие? Завидно ли состояние идиотства? – Трудно сказать. Но попробуйте возвратить им смысл и пробудить сознание, и тогда поверите на опыте, какое из двух состояний будет лучше для них самих. И человек среди своего удаления от Бога, может быть, в большей части случаев не сознавал вполне бездны своего отвержения от источника жизни и блаженства всего живущего. Но лишь только пробил час примирения, как все лучшее в человечестве бросилось на этот призывный глас и с такою силою души схватилось за протянутую ему с неба руку, что ни прелести жизни, ни угрозы злобы не могли удержать этого потока сердец к открывшемуся океану любви Божией.
Примирение с Богом выразилось не в одном только прощении вины и забвении прошлого. Оно отразилось во глубине души, человека сознанием своей правоты пред Началом всякой правды. Напрасно некоторых смущает мысль о вменяемости вины первых людей всем и каждому из их потомства. Неоплаченный долг наследника отцовского достояния также тяжело лежит на его плечах, как свой собственный. Рожденный в ссылке от преступного отца вместе с ним, хотя и не по своей вине, разделяет тягость положения. Не принадлежащий по рождению к высшему сословию в обществе также невинно бывает исключен из этого общества. Все это только последствия естественного порядка вещей. Но в отношениях человека к Богу еще крепче, еще резоннее является этот закон вечной логики. Напрасно думают будто Бог в раздражении карает все человечество за грех Адама. Дело сделалось само собою по непреложным законам правды без всякого насилия воли, без всякого нарушения свободы. Не Бог отвергнул человека от лица своего, но сам человек сделался не способным зреть лице Божие и живым быть. Проклятие на грешный род и все окружающее его было привлечено нарушением созданного порядка волею самого человека. Нужно ли еще объяснять, что благословение от Бога было выражением естественно установившегося отношения твари к Творцу своему, и что проклятие есть прямое следствие нарушения этого отношения? Кто виноват в том, что я родился от человека, испорченного грехом – я ли сам, или Бог? Ни то, ни другое. Здесь только царствует порядок, которого изменить нельзя, как нельзя изменить того, что из худого источника течет вода дурная или от корня ядовитого, происходят растения вредные. Вследствие этого порядка ни один из людей еще не роптал на Бога за то, что мы не сотворены ангелами, или что мы не летаем по воздуху вместе с птицами.
Но если нельзя желать невозможного, то невидимому трудно было бы ожидать, чтобы человек падший и испорченный когда-нибудь воздохнул о потерянном достоинстве и пожелал себе возвращения прошедшего. Действительно это так и было бы, если бы Сам Бог не подал надежды на возвращение раз потерянного, на восстановление испорченного. Человек сам собою не в состоянии был выпутаться из сети греха, связавшей его по рукам и ногам. Вследствие испытанной веками безвыходности своего положения он мог бы совсем предаться своей участи, отняв у себя даже возможность когда-нибудь выйти из нее. Пример этого нам представляет, подобно ему падшее, существо – диавол. Но любовь Божия, не насилуя свободы своего творения, поспешила на помощь к неожесточившему еще своего сердца человечеству и спасла его от конечной погибели мудрым сочетанием правды и милости в лице Иисуса Христа, Спасителя мира.
Как должен был сознать и почувствовать себя грешный и виновный пред Богом человек, став лицом к лицу к сошедшему на землю Спасителю мира? Первым чувством его должна была быть радость, что Бог снова явился на земле среди людей, как некогда Он ходил в раю и беседовал с человеком. На место проклятия, произнесенного на пороге потерянного рая, теперь произносится благословение на детей, как новых представителей возрожденного человечества. Вместо грозного: смертию умрете, слышится радостное возвещение: если и умрете, будете живы. Грех, некогда покоривший и поработивший волю человека, теперь теряет свою силу перед истиною, которая должна освободить нас. Человек увидел, что пред ним снова раскрываются двери рая, и крепко схватился за руку своего Спасителя, как Петр, утопавший в волнах возмущенного моря. Завеса, омрачавшая доселе взор человека на мир, вдруг пала, и он ясно понял и себя самого и свое значение среди окружавших его явлений. Земля, доселе приковывавшая его к себе, стала вдруг ему чужда, и он устремил глаза свои к небу, откуда пришло спасение ему. Он рад бы был теперь отрешиться даже от тела своего, чтобы быть всегда неразлучно со Христом, Спасителем своим (Флп.1:23). Так объял его восторг души при одной мысли о вечном соединении с Богом. Но человек должен был оставаться человеком; за тем и Спаситель, Сын Божий, явился в подобии плоти, чтобы спасти всего человека, – не душу только его, но и тело. Напрасно душа пламенная сгорала желанием воспарить прямо к Источнику духовных радостей и блаженства; напрасно некоторые старались до крайности умерщвлять плоть свою лишениями, страданиями, даже мучениями. Это было своего рода увлечение, которому, впрочем, противоречило с одной стороны ясное предписание слова Божия – прославлять Бога телом и душою, которые одинаково Божии (1Кор.6:20), а с другой – положительное обещание воскресения не души только, которая и без того бессмертна, но и тела. Человек должен был остаться человеком, сотворенным из двух частей духа и материи. Если бы спасение наше состояло только в освобождении духа от уз плоти, то смерть каждого из нас была бы исполнением этого спасения. Но нам обещано, что и самая смерть будет отменена, как последний враг наш; а для духа смерти не существует; стало быть, нас ожидает какая-то новая жизнь в теле без опасения смерти. Да, человек должен был оставаться человеком, и только в этом составе телесного с духовным совершить свое спасение. Как Адам в раю был полным блаженным человеком, так и мы сперва на этой земле, а потом и там, в неизвестный нам еще стране мира, должны стать блаженными в полном составе нашего существа.