I. Константин в Солуни и Царьграде

Солунь, солунские греки и славяне. Родители святых братьев. Детство и отрочество Константина. Видение Софии. Обучение в школе; неудачная забава; лучший путь или вступление на подвиг духовного самообразования. Влияние творений св. Григория Богослова. Трудности, печали и надежды в подвиге самообразования. Феоктист Логофет; вызов Константина в Царьград. Обучение в придворной школе; учители Лев Философ и Фотий. Отношения ко двору и Феоктисту. Отказ от брака ради высшего духовного призвания. Константин священник, библиотекарь; учитель придворной школы или философ; дружба с Фотием. Прение с Аннием

Родиною святых братьев был город Солунь на южной окраине в Македонии у берега солунского залива, северо-западной оконечности греческого архипелага. Солунская равнина, орошаемая впадающими в архипелаг реками Стримоном на восток и Вардарем на запад от Солуня, в течении ряда веков населялась славянами, приходившими сюда из придунайской родины, наиболее памятной родины и наших русских славян.¹ В VI и VII веках христианской эры славяне солунской равнины не один раз бывали в борьбе с греками и в 597 году упорно, но безуспешно осаждали Солунь, какая осада прославлена в греческих сказаниях о св. Димитрие, солунском патроне, память которого праздновал святой Мефодий и в Моравии. В последней четверти VII века, по поводу нового прилива славян из придунайской Болгарии на солунскую равнину, греческое правительство старается подчинить их то оружием, то договорами, часть их переселяет в Малую Азию на прибрежье Гиллеспонта, остальным дает устроиться поселениями особенно по реке Стримону, подчиняя управлению стримонского стратега, жившего в городе Серресе на восток от Стримона. Ближайших к Солуню славян находим потом в зависимости от города Солуня. а и среде их с VII века и далее встречаем племя драговичей, напоминающих наших русских дреговичей. С конца VII века славяне солунской равнины, за редкими перерывами, живут уже в мире с греками, так что в IX веке, веке святых братьев солунских, едва ли был другой уголок в греко-славянском мире, где отношения мирного и доброго соседства между греками и славянами были столь давними и привычными, как в солунской области и вообще Македонии.²

Сближаясь с греками, здешние славяне перенимали от них начатки гражданственности, культуры и самой веры, роднились с греками, поступали на службу империи, где, начиная с V века и далее видим немало лиц славянского происхождения на разных постах служебных, даже высших, и самом престоле императорском. Многие из славян, поступивших на службу империи, селившихся в городах, – разумеем отдельные лица и фамилии, через это самое становились греками, огречивались, – привнося свежие жизненные соки в дряхлеющий организм империи, чему немало обязана она и своею долговечностью в сравнении с западно-римской империей, распавшейся ранее. Это была начальная услуга славян христианскому греко-востоку, по закону мироправящей правды Божией, ждавшая воздаяния в виде услуги со стороны греков самобытному развитию славян. Возможность такой услуги обусловливалась для греков теми же отношениями долгого и близкого соседства, которые, скажем опять, едва ли где-либо достигали такой выразительности, как у греков и славян солунских. Солунские греки путем обыденных сношений со славянским населением, которое платило подать городу Солуню, питало его плодами своих земледельческих трудов и промыслов, но оставалось при своем народном языке славянском, ознакомились с этим языком настолько, что могли чисто говорить по-славянски, как свидетельствует о том Житие Кирилла. Известен был этот язык и в благословенной семье, давшей учителей славянским народам.

То была семья Льва и Марии, людей знатного происхождения и высокого положения в Солуни.³ Лев в течении многих лет занимал здесь должность «друнгария под стратегом», т.е. товарища или помощника областного военного начальника. Начало такой службы Льва в Солуни приближалось ко времени бывших войн с империей сильного болгарского князя Крума, которому удалось было захватить северную часть Македонии, возвращенную греками по смерти Крума, бывшей в 815 году.⁴ Для управления областями Македонии, в виду бывших и возможных опасностей от болгар, уже властвовавших над одноплеменными македонским дунайскими славянами, требовались лица известные, опытные, способные удерживать в мирных отношениях к империи славянские населения Македонии. Лев был известен при дворе императорском, как прямо заявляют о том жития Кирилла и Мефодия. Жития не говорят с полной определенностью о том, кто были по происхождению Лев и Мария – греки или славяне. Поэтому и в науке вопрос этот остается спорным и решается различно, более или менее предвзято. Большинство склоняется признавать их греками. Поздние известия называют Льва славянином, а Марию гречанкой.⁵ Если Лев и был славянином по предкам, то, как человек государственной службы, подобно целому ряду других таких лиц славянского происхождения, был славянином огреченным, сознавал себя греком. Не сказав нам о происхождении Льва и Марии, древние жития Кирилла и Мефодия предпочли отметить другие качества их, одинаково ценные в греке и славянине и в каждом человеке-христианине: это – их благоверие и благочестие. Сохранить благоверие на важном посту государственной службы, так же, как и сохранить свой служебный пост при благоверии, было незаурядным делом в данное время, когда при дворе тогдашнего императора Феофила иконоборца преобладали иконоборцы, недавно в самой Солуни низложившие с кафедры православного митрополита св. Иосифа,⁶ брата св. Феодора Студита, и заместившие ее иконоборцем.⁷ Надо полагать, что только уважение к заслугам и достоинствам солунского друнгария заставляло двор так долго удерживать Льва на этом важном посту. Затем само собою понятно, что благоверные и благочестивые родители желали и способны были воспитать в духе веры и благочестия и своих детей, которых у них было семеро. В одном из старших Мефодии и самом младшем Константине они имели таких детей, которым свыше суждено было особенное призвание на великий подвиг, стяжавший им славу вековечную. Первым выступил на этот подвиг младший Константин. Первым стоит и древнее житие его подле жития Мефодия. Потому и в нашей речи о святые братьях первой будет речь о Константине.

По сказаниям о людях особенного высшего призвания, знамения и проблески этого призвания обозначаются в них нередко на самой заре их жизни, видятся затем на им особенно свойственном подвиге самовоспитания, подготовляющем их к жизненному подвигу зрелых лет. Константин, как сказано, самый младший из детей Льва и Марии, родился в 827 году. Дитя не хотело принять груди чужой матери кормилицы и прильнуло только к груди родной матери, которой и вскормлено. Это, говорить житие, было по Божию смотрению, чтобы добрая леторосль доброго корня вспоена была чистым молоком родной матери. Благочестие родителей, тронутых знамением, как далее повествует Житие, внушило им обет, по которому они проводили остальные годы жизни, как брат и сестра, в утешениях только родительской любви к детям, нежность которой обращена была особенно на последнее дитя, как последнее утешение. Опыт показывает, что в детях, особенно детях, отличенных дарованием и ранним развитием, возбуждаются вопросы и стремления, способные приводить в раздумье и взрослых. Константин в возрасте семи лет уже думает о мудрости, видит образ ее и во сне и так рассказывает отцу и матери этот сон: «Стратег, собрав предо мною девиц со всего нашего города, сказал мне: выбирай себе подругу. Я посмотрел и выбрал одну, блиставшую красотой и дорогими одеждами; ее звали София, мудрость». Можно припомнить здесь, что в Византии, как потом в России, бывали примеры выбора невесты молодому государю из собранных на его осмотр красивейших девиц. Так именно выбрал себе невесту тогдашний царь Феофил в лице Феодоры Пафлагонянки. Рассказы об этом выборе, анекдотическая занимательность которых увеличивалась связью с историей мудрой Икасии или Кассии, были, можно думать, расхожими в Византии, так что занесены потом в хроники и сказания.⁸ Можно бы сказать, что расхожий рассказ о выборе царем невесты из красивейших девиц слышался и в доме солунского друнгария, как лица известного при дворе, что он послышался и мальчику Константину и дал форму сонному видению его, в котором между тем отразилось действительное настроение мальчика, мечтавшего о мудрости. Выслушав Константина, отец и мать объяснили ему мудрость словами Писания, внушали иметь ее подругою жизни и, видя, что мальчик сам просит учения, отдали его в школу. Здесь Константин отличался успехами, удивлял своей памятью, остротой мысли. В досужее время школьники уходили на поле и забавлялись соколиной охотой. Ею тешился Константин и имел своего любимого ястреба. На одной из таких охот пущенный им за птицей ястреб унесен порывистым ветром и пропал. Мальчик так опечалился, что два дня ничего не ел. Это было, поясняет житие, делом человеколюбия Божия, ведшего своего избранника от суеты мирской к высшему подвигу. После двухдневной сильной печали Константин рассуждал: «Таково житье наше, взамен недолгой радости оно приносит долгую печаль. Отселе пойду другим лучшим путем, не тратя времени на праздные утехи». Мальчик весь отдался учению, сидел дома за книгами. С точки зрения психологической весь этот рассказ дает предвидеть в Константине задатки так называемой цельной природы, цельной личности, способной всецело отдаваться преобладающему чувству, стремлению. Весь он отдавался радости в своей забаве, весь и уже навсегда отдался тому духовному настроению, которое между тем наиболее соответствовало и его природе. Житие не говорит, через сколько лет по поступлении Константина в школу последовала в нем такая решительная и бесповоротная перемена, которую он называет вступлением на лучший путь. Но оно дает понять, что с этой поры Константин, если не оставил школы, которая, как начальная, могла уже и не удовлетворять даровитого ученика, то восполнял школьное обучение усидчивыми упражнениями дома, стал сам учиться, начав таким образом подвиг самообучения, самовоспитания. С тревогой смотрела неясная мать на усиленные занятия сына, порывавшегося к учению, но казавшегося ей беспомощным. Тревога ее увеличилась, когда на 34 году жизни Константина отец его слег смертным недугом. С плачем говорила она умиравшему Льву: «Ни о чем я так не печалюсь, как об этом младенце, что с ним будет». – «Верь мне, жена, сказал Лев; я имею надежду, что Бог даст ему отца и устроителя такого, который устрояет всех христиан». И сбылась эта надежда, говорит житие. Без сомнения, эта надежда опиралась у отца и на том, что наблюдал и видел он в своем сыне, в его занятиях, и его нравственном направлении. Замечательными чертами характеризует житие эти занятия Константина, ставшего на подвиг самообучения еще при жизни отца. В своей занятной комнате начертал он на стене крест, как знамение духовного подвига и терпения в нем, а под крестом написал молитву своему любимому учителю св. Григорию Богослову, творения которого не читал только, но, как говорит житие, изучал наизусть. «Святитель Божий Григорий! ты был телом человек, а духом ангел! уста твои, как уста серафимские, прославили Бога похвалами; правоверные же учения твои просветили вселенную. Молю Тебя, приими и меня, припадающего к тебе верою и любовию, и будь мне учитель и просветитель!» Сам собою выступает здесь вопрос: что привлекло юного Константина к изучению творений св. Григория, что внушило особенную любовь его к этому св. отцу, как избранному учителю? Случайностью мы ничего не объясним. Не могло бы успокоить нас и такое общее объяснение, что св. Григорий был одним из тех великих учителей церкви, которые прославлены названием вселенских и были читаемы всеми, стремившимися к высшему христианскому просвещению. Почему из этих учителей наиболее возлюблен был Константином именно Григорий? Это для нас станет понятным, если вспомним об особенном воспитательном значении известных творений св. Григория. Св. Григорий, отец и учитель церкви, был вместе с тем первым христианским поэтом в истинном смысле слова. Получив отличное образование в Кесарии Каппадокийской, Александрии и Афинах, где изучал поэтов и философов классической Эллады, чтобы затем принести его на служение своему христианскому просвещению, склонный по самой природе к поэтическому творчеству, св. Григорий почерпал вдохновение для него в высших истинах христианства. Известно, что кроме богословских и ораторских творений св. Григория, имеется свыше ста его поэтических стихотворных произведений содержания догматического или созерцательного, нравственного, исторического, в форме кратких поэм, гимнов, похвал, молитв и размышлений, акростихов и гном. В одном из своих стихотворений, под заглавием εις τά σμμετρα, т.е. на мои стихи, объясняя побуждения и цели своих стихотворных трудов, он говорит, между прочим, что хотел бы ими показать, что в христианстве есть высшая поэзия, а главное – имел в виду юношей: «В моих стихотворениях, говорит он, я хотел дать юношам, которые особенно услаждаются изящным словом, как бы некое приятное врачевство, назидание, через привлекательное нести их полезному, художественностью формы смягчать жесткость наставлений... Если не найдешь в них чего-либо большего, то прими их за игры и звуки лиры, а, если угодно, за забаву для школьников, для детей, но такую, которая не повредит ищущему хорошего, прекрасного».⁹

Необходимо думать, что согласно такому совету самого Григория, его поэтические произведения вошли у греков в круг обучения домашнего и школьного, стали классическими в греческой педагогике. В наших старинных славяно-греческих и славяно-греко-латинских букварях именно и находим избранные стихотворения Григория, в виде образцов или хрестоматийных статей для чтения и заучивания на память. Заведено это было у нас без сомнения греками, которые учили в наших братских школах, и ряд которых заключился известными Лихудами, учившими в московской славяно-греко-латинской Академии.¹⁰ Естественно полагать, что мысль о педагогическом значении творений Григория Богослова дошла к этим позднейшим грекам по преданию от минувших веков, восходя к веку Константина. Но для Константина Григорий не остался, как для других, только учебным классиком. Дух творений Григория нашел отклик в собственном душевном настроении юного ученика. Если вспомним, что к изучению творений Григория Константин приступил с тем настроением, которое выражалось уже в его сонном видении Софии, в решимости оставить суетные земные радости, и стать на другой лучший путь жизни, то поймем неотразимое впечатление, производимое на его душу такими в частности произведениями Григория, как прекрасные стихи его: «Сонное видение о храме св. Анастасии», «О жизни человеческой», «Разные пути жизни» и тому подобные стихи и гимны св. Григория. Раз сосредоточившись на изучении творений Григория, Константин изучал их в широком объеме, переходя от поэтических творений к богословским, что дает и понять сам Константин, когда в своей молитве величает своего учителя за его «серафимские похвалы Богу», т.е. поэтические гимны, и потом за правоверные учения, просветившие вселенную. Но не легко доставалось Константину такое изучение творений Григория. Уносясь за Григорием в его богословские и поэтические созерцания, юный Константин не всегда мог постигать глубину их, уразуметь их, и впадал в великое уныние. Это уныние, гораздо более сильное, чем прежняя печаль об улетевшем соколе, опять характеризует нам глубокую восприимчивость юноши, цельность его духовной природы, вполне отдавшейся овладевшему ею настроению. В знаниях, полученных в прежней начальной школе, не имел он ключа к разъяснению смысла более глубоких или трудных мест в творениях Григория. Случился в Солуни какой-то странствующий ученый книжник, про которого услышал Константин, как про умеющего грамматику. С мольбою и поклоном говорил ему Константин: «Возьми меня в учение, научи грамматическому художеству». Это художество нужно было Константину для уразумения тех более трудных мест в тексте и языке творений Григория, которые не входили в обычный курс учения, ограниченный выбором более простого и понятного, но не были обходимы Константином, изучавшим все творения своего учителя. Но странник-грамотой предпочитал скрывать свой талант и отвечал Константину: «Не трудись, юноша, просить меня; я дал зарок в мои дни не научить никого этому художеству». Константин со слезами, но напрасно повторил свою просьбу, прибавляя: «Возьми мою долю наследства, достающегося мне в доме отца, только научи меня».¹¹ Готовность Константина пожертвовать всей долей наследства своего для знания, для самопросвещения опять дает нам видеть высоту его духовного настроения, дает видеть, что в просвещении он видел для себя единое на потребу. А встреча с человеком, который по лености или себялюбию не желал поделиться с ним своим знанием, была хорошим опытом жизни для Константина, имевшего быть учителем народов. Унывавший пред тем Константин не подпадает большему унынию от неудачной просьбы у себялюбивого грамотея, он становится мужественные и в уединении своей занятной клети предается молитве, крепясь чаянием, что Бог поможет исполниться желанию сердца его. Вместе с матерью он, без сомнения, помнил и слово умирающего отца, что сам Бог даст его сыну устроителя воспитания его.¹² Теперь это сбылось.

Солунский друнгарий был, как знаем, известен при царском дворе, известен в частности логофету Феоктисту, одному из опекунов малолетнего царя. Слышал Феоктист о Константине, как юноше прекрасных дарований и нравов, о котором могла напомнить ему и мать последнего по предсмертному намеку мужа.¹³ И вот, Феоктист вызывает Константина ко двору, чтобы дать ему возможность продолжить образование, а в последствии воспользоваться им в деле воспитания малолетнего царя. Обрадовался такому призыву Константин, поспешно собрался в дорогу, напутствуемый благословеньями матери, утешившейся теперь за его судьбу. На пути в Царьград он преклонил колена и горячо молился, чтобы в предстоящем новом учении Бог послал ему мудрость, а с ней разумение того, как благоугодить своему Творцу и достигнуть спасения. Со словом «аминь» он встал и отправился в Царьград. Это было не ранее 842 года, когда Константину исполнилось пятнадцать лет.

То было замечательное время. 20 января 842 года скончался император Феофил, оставив престол трехлетнему сыну Михаилу III под опекой матери Феодоры и трех сановников: логофета Феоктиста, патриция Варды, брата императрицы и магистра Мануила.

Одним из первых дел нового правительства было восстановление иконопочитания, пред тем гонимого при Феофиле-иконоборце. Патриарх Иоанн, бывший синкелл и учитель императора Феофила, слывший грамматиком за свою книжность, но иконоборец, поощрявший своего питомца к преследованию православных, получивший от него и патриаршество, – теперь был низложен. На патриарший престол возведен ученый монах Мефодий, родом сицилиец, строго православный и тяжко пострадавший за иконопочитание и чтимый, как св. исповедник. Смещены и некоторые другие иконоборцы и замещены православными. Под председательством нового патриарха 19 февраля в первое воскресение великого поста состоялось в великой патриаршей церкви торжество православия, на котором осуждено иконоборчество, восстановлено иконопочитание и постановлено, чтобы торжество это праздновалось ежегодно в тот же день, т.е. первое воскресение великого поста. Умирение церкви от иконоборческих смут благоприятно повлияло на просвещение, грозившее упадком при иконоборцах.

Известно, что первый иконоборный император Лев Исавранин закрыл было духовные школы, не заменив другими, и с тех пор дело образования долго было в запущении и несколько поднялось только при последнем иконоборном императоре отце Михаила Феофиле, который сам имел образование, приближал к себе и ученых монахов, тех, впрочем, которые сочувствовали или снисходили его вольнодумным воззрениям. В последние годы жизни он оказал милость ученому Мефодию, извлек его из тюрьмы, чтобы слышать объяснения его по занимавшим Феофила трудным книжным вопросам. Этот-то Мефодий, теперь возвышенный на патриарший престол, и был достойным представителем поднимающегося просвещения знавший и нашего Константина. Покровителями образования были Феоктист и особенно Варда, устроивший высшее училище во дворце «Магнавра». Призваны новые учителя для него, памятные для нас и как учителя Константина.¹⁴

Таков был учитель Лев. Ученик Михаила Пселла старшего, родственник патриарха Иоанна Грамматика, он слыл человеком ученым, знатоком поэзии, риторики, философии, математики и за свою ученость был в чести у императора Феофила. По воле Феофила он в 839 году возведен был на митрополию в город Солунь, где, по свидетельству Кедрина, пользовался большим почетом за свою ученость. В 843 году на соборе одновременно с низложением иконоборного патриарха Иоанна низложен был с солунской кафедры и Лев, как причастный к иконоборству. Оставшись в Константинополе, Лев стал заниматься частным обучением детей, но устраненный от этих занятий патриархом Мефодием, ревнителем православия, он приглашен Вардой в его училище, дав, надо полагать, доказательства искренности своего обращения. Гораздо знаменитее был другой учитель – Фотий. Человек знатного происхождения, внук патриарха св. Тарасия, он видел страдание за иконопочитание своего отца и матери и сам в молодости страдал за то же, и страданиями укреплен в своей ревности по истине веры православной. Необыкновенно даровитый и любознательный, он всесторонне образовал себя, изучая словесность, философию, правоведение, медицину, историю, но особенно богословие и отеческую письменность. Памятником необъятной учености его служит его знаменитая «библиотека». Сам находя высшее наслаждение в научных занятиях и знаниях, он любил делиться своими знаниями, любил учительские занятия, ревновал о распространении просвещения. Он имел в Царьграде свою школу, откуда призван в учителя высшей придворной школы, где суждено было учиться у него и Константину.

Было сказано, что Константин прибыл в Царьград не ранее 842 года.¹⁵ Говоря, что Константин вызван был, чтобы учиться с царем, житие затем не говорит, чтобы он действительно учился с последним. Этим житие само поправляет неточность первого сообщения. В самом деле, Константин был на 12 лет старше Михаила (в 842 году ему было 3 года) и настолько более развит, что мог быть не сверстником его в учении, а разве (и то со временем) – помощником других учителей в деле обучения малолетнего царя, так сказать, гувернером, воспитателем, как юноша прекрасных нравственных качеств. Но между тем и самому Константину надлежало довершить свое образование в высшей придворной школе. Здесь в первые три месяца он изучал грамматику, знания которой так жаждал в Солуни, а потом принялся за другие предметы, изучал арифметику, геометрию, астрономию, музыку, Гомера, т.е. вообще древнюю поэзию, диалектику и философию, которая тогда разделялась на внешнюю, обнимавшую вообще мирские науки и особенно эллинскую философию, и внутреннюю, т.е. христианское богословие.

Необходимо полагать, что в первых науках он имел учителем Льва и других, а в философии Фотия. Даровитый и прилежный ученик делал быстрые успехи, превосходя ими всех сверстников, отличался вместе с тем тихостью нрава, сосредоточенностью духовного настроения, будучи, однако, общительным для ученых бесед, для полезного обмена мыслей и знаний. В эти-то годы учения между учителем Фотием и учеником Константином возникли те близкие отношения, которые окончились тем, что учитель удостоил ученика искренней дружбы, видя и в нем любовь и дружбу к себе. Об этой дружбе Константина с Фотием свидетельствует современник их, римский библиотекарь Анастасий, выражаясь, что Константин был fortissimus amicus Фотия. Сильно полюбил Константина и логофет Феоктист. Он приглашал его в свой дом, принимал как друга дома, открыл ему доступ в царскую палату для бесед с царем, который уже подрастал и теперь именно нуждался в умном и добром воспитателе. Логофет любил вести и философские беседы с Константином. «Что такое философия?» спросил логофет молодого философа. Константин отвечал: «Познание божеских и человеческих вещей, насколько человек разумом может приблизиться к Богу и добродетелью уподобиться Творцу, создавшему его по Своему образу и подобию». Любя Константина, логофет думал устроить его судьбу: «Я так полюбил тебя, философ, за твой ум и благонравие, сказал он Константину, что хотел бы осчастливить тебя. Есть у меня крестница, девица прекрасная, богатого и знатного рода. Женись на ней и будешь в большой чести у царя, достигнешь значения стратега». Молодой философ отвечал: «Твой дар точно велик для того, кто имеет в нем нужду, а мне ничего не нужно, кроме науки, чтобы просветить ею мой разум, устремляться к достижению почести высшего звания и духовного богатства». Константин обнаруживал наклонность укрыться в уединении. Видимо, он хотел следовать примеру самого раннего учителя своего Григория Богослова, который по окончании учения удалялся с Василием Великим в пустыню, чтобы там созерцанием и книжным чтением удовлетворять высшим стремлениям духа. Но Константина удержали. Не хотел, должно быть, расстаться с ним и отрок царь, теперь уже пришедший в возраст около десяти лет.¹⁶ Логофет объяснил ему, что Константин не любит мирской жизни. «Мы, однако же, не отпустим его от нашего общества, поставим его в священники и назначим патриаршим хартофилаксом и библиотекарем в св. Софии; этим, быть может, удержим его здесь». Так и сделано. Недолго пробыл Константин на новой должности, скрылся в уединение, в монастырь на прибрежье Мраморного моря. Нашли его едва через шесть месяцев, но не могли заставить возвратиться на прежнюю должность, но упросили его принять на себя должность учителя в том же высшем училище и учить философии внешней и внутренней, т.е. эллинской и христианской.¹⁷ На это согласился Константин, и с этой особенно поры за ним утвердилось название философа. Необходимо, что и теперь продолжались у Константина дружеские сношения и беседы с Фотием, который, несмотря на то, что возвысился до звания важного государственного сановника, не оставлял и профессорских занятий, в которых находил высокое наслаждение, и продолжал держать свою частную школу, имевшую многих учеников. Молодой и старый профессор, вероятно, оказывали и взаимные услуги в общем деле, скреплявшие их дружбу.

Но скоро на молодого профессора, достигшего около двадцати четырех лет, стали возлагать особые и все более и более важные поручения. Первым было – прение с отставленным патриархом Иоанном или Ианнием. Этот Янний или Иоанн Грамматик, слывший в свое время великим ученым, некогда синкелл и учитель императора Феофила иконоборца, возведенный им в 833 году на престол патриарший, низложенный собором 842 года, продолжал иконоборствовать и теперь. Вольнодумство соединялось в нем, как то нередко бывает, с суеверием, в виде гадания на воде, по полету птиц, по внутренностям животных и веры в заклинания, чему он выучился, вероятно, в сочинениях древних языческих прорицателей и за что и получил название Ианния (2Тим.3:8) и лекоманта. Тяжкое телесное наказание, которому он подвергнут был по низложении с патриаршества, еще больше ожесточило Ианния. Наказание его, конечно, не было делом великодушия и христианского незлобия; но и Ианний забыл о том, как сам он, будучи в силе при Феофиле, жестоко преследовал почитателей икон, по его внушению мучимы были, например, святые братья Феодор и Феофан начертанные. Только себя считал он обиженным и в ожесточении против православных иконопочитателей доходил до дерзкого кощунства над святыми иконами.¹⁸

Гордый своей ученостью и своим прошлым, он любил говорить: «Меня изгнали только насилием, но не могли осилить меня прением». Такими речами некогда сильный синкелл и патриарх производил соблазн, тем более опасный, что несмотря на последовавшее восстановление иконопочитания, противников его было еще немало, так что православные как бы сдерживались заново и повсюду украшать храмы св. иконами, остерегаясь делать это и в самом Софийском храме.¹⁹ Надлежало пресечь соблазн, чинимый закоснелым и неугомонным Ианнием. Константин призван был держать с ним прение в назначенном для сего собрании. При виде молодого философа Ианний, старый иконоборец, поддался гордости и заговорил резко к нему и спутникам: «Подножия моего вы не стоите, стоит ли мне с вами препираться?» Константин отвечал с кротостью: «Не по людскому обычаю суда, а по Божию учению. И ты, и мы одинаково созданы из земли, имея душу от Бога; глядя на землю, из которой мы созданы, будем говорить без гордости». Кроткий тон речи, кроткий вид молодого философа обезоружили, или, точнее, пристыдили старого гордеца. Он предпочитал теперь уклониться от спора с молодым, но полным кроткого самообладания, противником. Выражаясь свойственным грекам образным языком Ианний сказал: «Не в пору искать цветка осенью и старца вести на войну, будто юношу». «Сам против себя говоришь, отвечал Константин. В каком возрасте сильнее человек духом, чем телом?» «В старости», сказал Ианний. «А наша борьба с тобою телесная или духовная?» «Духовная», согласился Ианний. «Если так, продолжал философ, то ты должен быть сильнее нас для этой борьбы». Вторично пристыженный, Ианний уже не решался входить в долгий спор и думал удержаться на ходячих возражениях, казавшихся остроумными иконоборцам. «Скажи мне, юноша, почему это мы не кланяемся кресту, не лобызаем его, когда он не в целом составе, а разобран на части, между тем иконе вы не стыдитесь воздавать честь и тогда, когда она представляет собою не целое изображение, а только лицо до персей?» Философ отвечал просто: «Крест состоит непременно из четырех частей, и если одна из них отнята, то остальное не имеет вида креста. В иконе же именно лицо и есть образ того, кого она изображает». Ианний продолжал: «Кресту вы кланяетесь и такому, над которым нет никакой надписи, хотя бывали кресты и иные, с иным назначением. Между тем, если на иконе не будет подписи – кого она изображает, то такой иконы не чествуете?» «Всякий крест, отвечал Константин, имеет один вид, как образ креста Христова. А иконы не имеют все одного образа и надобно надписью означать, чей образ на иконе». Ианний: «Бог через Моисея сказал: не сотвори себе ни всякого подобия, а вы творите подобия и кланяетесь им». Константин: «Если бы сказано было: никакого подобия, то ты был бы прав; но сказано: ни всякого: т.е. подобие должно быть не всякое, а только достойное». Ианний не нашел новых возражений и замолчал. Не настаивал на прении и Константин, ибо умолчанием беспокойного, старика достаточно достигалась цель прения. Теперь он не мог соблазнять своим говором, что с ним не хотели спорить.²⁰