Варяги в начальной истории христианства в Киеве

Начиная историю государства Русского с призвания Варягов-Руси, первая русская летопись с них же начинает историю христианства в Руси, или точнее – в Киеве. Первое определительное известие о христианстве в Киеве летопись сообщает под 945 г., при изложении договора Игоря с Греками, упоминая здесь и о церкви св. пророка Ильи с пояснением: мнози бо беша Варязи христиане. В некоторой мере это известие подготовляется предшествующими сообщениями летописи. Таково сообщение о пути из Варяг в Греки, который, как представляет летопись, существовал еще в доисторическое время Киева и проложен Варягами, ходившими в христианскую Грецию, откуда потом и приводит летопись в Русь Варягов христиан. В историческое время первым известием о Киеве есть в летописи известие об Аскольде и Дире, которые были из дружины Рюрика, отпросились у него идти с родом своим к Царьграду, на этом пути овладели городком Киевом и совокупили многих Варягов, с которыми чрез три года пошли войной на Царьград, защищенный от них покровом Божией Матери так, что они, потерпев неудачу, возвратились восвояси. Сопоставляя это известие с известиями византийских писателей – Фотия, Константина Багрянородного и друг., говорящих о походе Руссов на Царьград, приурочиваемом к тому же времени, а потом о крещении их, некоторые признают, что первыми христианами в Киеве были Аскольд и Дир с их Руссами, видя намек на христианство Аскольда в заметке летописи о церкви св. Николая на могиле Аскольда. Если мы признаем такой вывод, то вместе с тем должны признать, что первыми христианами в Киеве были Варяги, ибо то несомненно, что для летописца Аскольд и Дир были такие же Варяги, как Рюрик с братьями, только другого, не княжеского племени или рода¹. Если существовало в Киеве христианство при Аскольде и Дире, то оно должно было упасть или ослабеть после завоевания Киева язычником Олегом, пришедшим с языческою дружиною в 882 г. Но Олег также знает путь в Греки и упрочивает те сношения Руси с Грециею, которые имели послужить к принесению христианства из Греции. Под 907 г. летопись говорит о походе Олега на Царьград, договоре его с Греками, который был возобновлен в 912 г. и излагается под этим годом. По утверждении его клятвою со стороны Греков и послов Олега в Царьграде, Греческий царь Лев, как повествует летопись, «пристави к ним (послам Олега) мужи свои показати им церковную красоту... и страсти Господни, венец и гвоздие и хламиду багряную и мощи святых, учаще я к вере своей и показующе им веру истинную, и тако отпустиша я в свою землю с честию великою». Кто были те послы Олега, которые обозревали святыни Царьграда, слышали от Греков наставления о вере и принесли в Киев назидательные впечатления от того, что видели и слышали? Летопись знает и сообщает имена их. Это: Карлы, Инегельд, Фарлов, Веремунд, Рулаф, Гуды, Карна, Фрелав, Руар, Актеву, Труар, Лидульфост, Стемирь. Если мы считаем очевидность достаточным доказательством истины, то в этих послах Олега можем признать только Варягов-Норманов, какими были Рюрик, Олег, Игорь. Приведенное сообщение летописи и те статьи Олегова договора, которые дают заключать о бывших и имевших участиться хождениях Руссов из Киева в Грецию и обратно, довольно подготовляют к известию 945 г. о том, что в Киеве мнози беша Варязи христиане. Это были христиане из тех Варягов, воинов и купцов, которые хаживали в Грецию на воинскую службу и для торговли, заживались там, знакомились с христианством, крестились и христианами возвращались в Русь. Это, следует дополнить, были христиане из тех Азовско-Босфорских Руссов, одноплеменных с нашими Варягами-Руссами, которые, как то достаточно утверждено наукою, ранее нас известны были Грекам, ранее нас стали принимать христианство и к концу княжения Игоря стали уже примыкать к составу Русского государства, так что князь или князья их были, так сказать, в вассальной зависимости от единоплеменного Киевского князя². Варяги христиане, имевшие в Киеве свою Варяжскую церковь, имели, как можно заключить из Игорева договора, такую же церковь и в Царьграде, подобно далеким предкам своим Готам, имевшим там свою церковь при святом Златоусте, и позднейшим Варягам XI в., имевшим свою церковь в Царьграде, памятную по названию Παναγίας Βαραγγιωτίσσης неподалеку от св. Софии. Само собою понятно, что то множество христиан, о которых говорит летопись под 945 г., было множеством относительным, т. е. оно в действительности – было меньшинством в сравнении с сплошным языческим населением Киева и Руси. Но это меньшинство было заметно по своему представительному значению при князе, принадлежа к княжеской дружине, как высшему властному сословию или классу людей, одноплеменному с правящим княжеским родом³. Не может быть сомнения, что к этому сословию принадлежал и род Ольги, жены князя Игоря, как показывает и ее имя, как представляет и позднейшее житие ее, называющее ее происходящею «из Варяжского рода». Естественно, что в среде этого меньшинства Варягов – христиан ознакомилась и предрасположилась к христианству и сама св. Ольга, принявшая потом и святое крещение. После того, что представляется естественным, несомненным, можно высказать и предположение, что она и крестилась в Царьграде именно в своей русской, т. е. Варяго-русской церкви пророка Ильи, что этим может объясниться молчание о крещении ее в рассказе Константина Багрянородного о приемах Ольги при дворе Императорском, – молчание, которое было бы менее понятным, если бы Ольга крестилась в каком либо из двух главных храмов Царьграда – Софийском или Апостольском. Правда, летопись говорит, что Ольгу крестил и поучал по крещении сам патриарх, каким был тогда Полиевкт. Но Полиевкта называли подобным Златоусту, а Златоуст, как известно, посещал Готскую церковь в Царьграде, говорил поучение в ней после того, как Готы прочитали (Св. Писание) на своем языке и Готский пресвитер сказал беседу⁴. Однако же святая Ольга не могла распространить и утвердить христианство в Киеве и Руси, не могла обратить и своего сына Святослава. Нерасположение его к христианству объясняется, конечно, и личным характером молодого князя, мечтавшего только о военных подвигах и завоеваниях. Но необходимо признать здесь и влияние со стороны Киевских язычников, среди которых, в виду возрастающего христианства, поднималась реакция против него, выразившаяся прежде всего в том, что они «ругались христианином», грозили смеяться и над князем, если он крестится. Эти язычники были, конечно, и из Варягов, в большинстве все же язычников, но еще более, надо полагать, из местных Славян, уже вошедших в состав княжеской дружины, но менее Варягов знакомых с христианством.

Впрочем, говоря о нерасположении Святослава и его дружины к христианству, летопись дает понять, что христианство не прекращалось в Киеве, даже продолжало приобретать новых последователей. Ибо, замечает летопись, при Святославе не возбраняли принимать христианскую веру, только глумились над теми, которые принимали. После Святослава при Ярополке настало, как надо полагать, как и полагают, более льготное время для христианства, так что оно продолжало держаться и удержалось до вокняжения Владимира, удержалось, как естественно думать, по преимуществу в той среде, в которой началось, т. е. в среде Варягов, хотя могло уже проникнуть и в среду Славян.

Княжение Владимира началось в Новгороде, куда он отправлен был с своим дядей Славянином Добрынею в 970 г. Семь лет княжил он в Новгороде, в среде исключительно языческой, и за это время, казалось, изгладились в нем впечатления христианского воспитания, полученные в детстве от св. Ольги. В 977 г., убоясь Ярополка, Владимир бежал за море к Варягам, но чрез два года, или, вернее, на второй год возвратился с Варягами в Новгород и затем с ними же пошел на Киев, которым и овладел и стал единодержавным князем всей Руси. Прибывшие Варяги изъявили притязание взять окуп с Киева; но Владимир, щадя подвластный город, успел принять свои меры против них, и тогда они попросились – пустить их в Царьград. Владимир избрал из них «мужей мудрых, смышленных и храбрых», раздал им города в управление, а остальных отпустил в Грецию, предупредив о них Греческого императора. Затем летопись говорит о проявлениях языческого усердия Владимира, выражавшегося в ставлении кумиров и приношении им жертв, к видимому удовольствию местных язычников, показывавших особенное усердие к идольскому служению. Справедливо полагают, что эти факты служили новым признаком поднимающейся языческой реакции против возраставшего пред тем христианства. Если так, то естественно полагать, что эта реакция шла по преимуществу из местной славянской среды против христианства, как религии пришлой, занесенной в Киев пришельцами из Греции Варягами и среди них по преимуществу возраставшей. Но Владимир не долго усердствовал к язычеству. Избранный Провидением быть просветителем Руси и, по выражению м. Илариона, одаренный светлым разумом и осененный благодатию Божиею, князь начинает приходить к мысли о принятии для себя и народа христианской веры, о которой слышит, как о вере греческой страны и других христианских стран. От кого слышит? Прежде чем услышал об этом от пришлых греческих проповедников, он услышал о том от своих в Киеве бывших христиан. Это само по себе так просто и естественно, что не требует и доказательств. Но летопись дает нам и прямое свидетельство о том. Под 983 г. он рассказывает о языческих требах, кумирах, которые сам Владимир «творяще со людьми своими, боярами и старцами», т. е. со представителями по преимуществу местной славянской среды. Старцы бросили жребий на отрока и девицу, чтобы зарезать в жертву богам. «И бяше, продолжает летопись, Варяг один пришедший от грек и держаше веру христианскую тайно. И бе у него сын красен лицом и душою и на него паде жребий». Но доблестный Варяг христианин не дал своего сына на жертву богам и выступил с смелою проповедью пред толпою язычников, говорил о тщете богов – кумиров и о Боге едином, «Ему же служат Греки, Иже сотвори небо и землю, и человека, и звезды, и солнце, и луну и дал людям жизнь на земле». Он с сыном положил и жизнь за свою веру, и эти Варяги, отец и сын, были первыми мучениками за нее в земле Русской, по выражению Симеона, епископа Владимирского. Понятно и естественно, что слова христианской проповеди Варяга дошли до слуха Владимира, ибо требослужение кумирам, давшее повод к этой, во всеуслышание сказанной, проповеди, устроено было самим князем со своими людьми. Слова Варяга о тщете кумиров и о Боге едином, Которому служат Греки, слова мужественные, засвидетельствованные подвигом мученичества, – не были ли первым лучом, первым проповедником нового благодатного света в душу князя, богатую задатками природного светлого ума, но затемненную языческим суеверием? Понятно также, что проповедь и мученичество Варага-христианина должны были произвесть возбуждение и у других христиан Киевских из Варягов и Славян, желавших в виду поднимающегося языческого культа, грозящего начаткам христианства в Киеве, защитить себя и свою веру от язычников чрез воздействие на князя, с мыслью расположить его к своей вере. Кому, если не им, в пору было теперь оживить в князе память о св. бабке Ольге, принявшей ту самую веру Греческую, за которую пострадали Варяги отец и сын? О том, что память о св. Ольге послужила к обращению Владимира, говорит и летопись. А Иаков монах память о св. Ольге ставит даже главным из тех внешних возбуждений, под влиянием коих, при содействии благодати св. Духа, зародилось в душе Владимира желание принять св. крещение. Но кто же прежде всего напоминал Владимиру о св. Ольге, если не местные Киевские христиане, какими были по преимуществу Варяги. От кого, если не от них, Владимир, по выражению Иакова, приял те сообщения о житии Ольги в христианстве, какие предрасположили его последовать ее примеру? Позволительно думать, как и думают, что Киевские христиане в своих стараниях предрасположить Владимира к христианству нашли пособиц, если не в каждой, то, по крайней мере, в одной из его жен христианок, каких у него было три: гречанка, чехиня и болгарыня. И если последние две, как можно судить по возрасту их детей, стали женами Владимира уже после 983 г., то самое приискивание Владимиром жен христианок – не означало ли также, что он был предрасположен к христианству? Словом, подобно Ольге, возымевшей расположение к христианству без содействия нарочитых проповедников из Греции, не приходивших к ней, и Владимир возымел предрасположение к христианству прежде всего под влиянием местной христианской среды, в которой христианство было уже давним, начавшись именно христианами из Варягов и возрастая по преимуществу из них же и может быть еще из пленных болгар, оставшихся от времени Святослава. Мысль о влиянии Варягов на начальное предрасположение Владимира к христианству может вызывать недоразумения при сопоставлении ее с тою историею обращения Владимира в христианство, какую имеем в летописной повести под 986–988 гг., где не упоминается о Варягах. Ввиду этого обстоятельства остановимся на самой повести, впрочем – настолько, насколько это нужно для нашей цели. Общеизвестно, что за исключением немногих церковных историков, большинством других наших историков и исследователей летописное предание о нарочитых послах-проповедниках, приходивших к Владимиру, и послах Владимира для изведывания вер отрицается в той или другой или же в обеих частях своих, и обращение Владимира признается совершившимся под влиянием представителей местной Киевской среды. Так, Соловьев в своей „Истории России“ высказывается, что предание о проповедниках он „считает верным духу времени – и только“. Предание же о послах от Владимира для осмотра вер он совсем отвергает. „Христианство, говорит он, было уже давно знакомо в Киеве вследствие частых сношений с Константинополем, который поражал Руссов величием религии и гражданственности. Бывальцы в Константинополе после тамошних чудес с презрением должны были смотреть на бедное русское язычество и превозносить веру греческую. Речи их имели большую силу, потому что это были обыкновенно многоопытные странствователи, бывавшие во многих различных странах, и на востоке и на западе, видевшие много разных вер и обычаев и, разумеется, им нигде не могло так нравится, как в Константинополе. Владимиру не нужно было посылать бояр изведывать веры разных народов: не одни Варяги могли удостоверить его о преимуществах веры Греческой пред всеми другими. М. Пларион, свидетельство которого, как почти современное, не подлежит никакому сомнению, – Иларион ни слова не говорит о посольствах, но говорит, согласнее с делом, что Владимир постоянно слышал о Греческой земле, сильной верою, о величии тамошнего Богослужения; бывальцы в Константинополе и других разноверных странах могли именно говорить то, что, по преданию летописца, говорят бояре, которых Владимир посылал для изведывания вер. Г. Бестужев-Рюмин наклонен отрицать летописное предание в той части его, которая говорит о проповедниках, приходивших к Владимиру, замечая, что «едва ли не следует здесь разуметь купцов разных народностей, живших в Киеве». Г. Пловайский всю повесть о посольствах называет «народною легендою» и представляет обращение Владимира совершившимся «просто и естественно», под влиянием местной Киевской христианской среды и связей Киевской Руси с Тмутораканским краем, давно имевшим своих епископов в Босфоре (Азовском) и Таматархе. Г. Голубинский в своей «Истории Русской Церкви» идет далее. Отрицая повесть о посольствах, он полагает, что не только обращение Владимира в христианство, будучи плодом внутреннего предрасположения светлой души его, озаренной благодатию Божиею, совершилось под влиянием того знакомства с христианством, какое приобрел он в среде местных Киевских христиан из Варягов, но что здесь же в Киеве совершилось и самое крещение Владимира, и что оно совершено руками священников этих христиан⁵.

В последнее время явилось новое мнение относительно посольств, изображаемых в повести, и в связи с тем об обстоятельствах обращения Владимира в христианство. Найдены или заново уяснены известия византийских и арабских писателей, по которым выходит, что в момент, к которому летописная повесть относит посольства о вере, существовали собственно политические посольства между Византиею и Русью. Интерес посольства со стороны Византии состоял в желании заключить союз с Русью, бывшею в данное время в неприязненных отношениях к Византии, и получить от Владимира военную помощь против бунтовщиков, собравших большую силу и угрожавших самому Царьграду и престолу императоров Василия и Константина. Со стороны Владимира интерес посольства состоял в желании получить руку царевны, в замен политического союза и военной помощи Византии. Зашедшие таким образом политические сношения Византии с Русью усложнялись отношениями к Болгарии, которая под предводительством Самуила также начала войну с Грециею, нуждавшеюся в помощи от Руси и против этого врага. В связи с такими политическими сношениями решен был вопрос о крещении уже предрасположенного к христианству Владимира, совершилось и самое крещение его. Летописная повесть о посольствах, по этому мнению, объясняется так, что в ней политические посольства превращены в посольства по вопросу о вере⁶. Мы не войдем здесь в разбор всех указанных мнений, в самом изложении которых мы ограничились только теми сторонами в них, какие могут иметь ближайшее отношение к нашей цели. Но воспользуемся этими мнениями, как поводами к дальнейшему разъяснению занимающего нас вопроса, т. е. вопроса о значении Варягов в начальной истории нашего христианства и в частности в истории обращения Владимира к христианству.

Итак, мысля вместе с блаж. м. Иларионом, что обращение Владимира в христианство зачалось действием благодати Божией и внутренним движением в душе его, искавшей света истины, признавая вместе с большинством наших историков и исследователей, что это обращение совершилось, прежде всего, под влиянием того знакомства с христианством, какое он приобрел в среде местных киевских христиан, признавая, далее, что такими христианами были по преимуществу Варяги, допуская, наконец, и то, что крещение Владимира совершилось в связи с теми политическими сношениями, о которых говорят восточные известия, как возникших со стороны Византии помимо вопроса о вере, мы думаем, что все это еще не лишает нас надежды сохранить летописную повесть о посольствах в истории обращения и крещения Владимира. При встрече с известиями разноречащими, но не прямо противоречащими, мы держимся того правила критики, что прежде, чем отрицать одно известие в пользу другого, следует сделать попытку к соглашению их, в надежде одно из них пояснить или пополнить другим. Таким образом, мы полагаем, что летописное предание о религиозных посольствах и бывших по поводу их совещаниях о вере не исключается ни тою, вытекающею из всего хода начальной истории нашего христианства, мыслью, что обращение Владимира совершилось под влиянием местных киевских христиан и по преимуществу Варягов, ни фактом существования политических посольств в момент, к которому повесть относит религиозные посольства. Начнем с последнего. Мнение о политических посольствах имеет твердое основание в источниках⁷. Но можно указать не мало примеров на то, что в средние века в Византии, как еще более на западе, в политические посольства назначались лица духовные – епископы, монахи, священники, что такие лица назначались в посольства не только к христианским дворам и народам, но и к нехристианским⁸. Выбирались такие лица из людей более образованных, ученых, носивших и название философов. Таким образом, вполне возможно, что и во главе или в свите первого византийского посольства, имевшего политическую цель, находилось лицо духовное, носившее даже звание философа, усвояемое летописью греческому миссионеру, приходившему к Владимиру. Естественно думать, что такое лицо, отправляясь в посольство к языческому государю, настроено было с политическою миссиею соединить и религиозную не только в интересе христианства, но и в интересе успеха политической миссии, чтобы союзом веры скрепить политический союз с Русью. Прибыв в Русь, византийское посольство застало Владимира уже не только предрасположенным к христианству, но и занятым мыслию о принятии его для себя и народа. Таким образом, рядом с речами по делам политическим естественно зашли с обеих сторон речи о вере. А предъявленное Владимиром, в замен военной помощи императорам, желание получить руку царевны еще более выдвигало вопрос о крещении искателя руки, как условии согласия на брак его с царевною со стороны Византии. С вопросом о собственном крещении выдвигался, точнее сказать, – ускорялся для Владимира вопрос о крещении Руси, крещении всего народа. Требовалось предрасположить к тому народ в лице его представителей и старцев. Тут должны были иметь место те совещания о вере, о которых говорит летопись. Идя далее, мы находим вполне вероятным существование того посольства в Царьград, о котором говорит летопись, как о посольстве для осмотра вер. Это посольство могло быть и политическим, подобно прежнему Греческому посольству, будучи ответным на это последнее, и касалось вопроса как о союзе политическом и военной помощи, просимых Греками, так и – о браке. Но с политическою целию русское посольство соединяло и религиозную, как она соединилась с политическою целию греческого посольства. Предлагая эту попытку соглашения начальной части летописной повести с выводами, почерпаемыми из византийских и арабских источников, мы не продолжаем такой же попытки относительно выводов, касающихся остальных частей повести, ибо это не имеет прямого отношения к цели настоящей заметки. В замен этого предложим еще наше мнение о вероятном значении Варягов в истории посольств.

В составе Греческого посольства находилось, конечно, несколько лиц, как дает заключить и летописная повесть⁹. Естественно предполагать, что в состав посольства входили, кроме Греков, еще такие иностранцы, состоявшие на службе у императоров, которые были уже знакомы со страною, куда снаряжалось посольство, с языком ее государя, и даже имели те или другие связи со страной¹⁰. Из кого всего скорее могли они быть, если не из варяго-руссов христиан, целый отряд которых, под названием руссов, был, как известно, на службе у Византийского двора еще при Константине Багрянородном¹¹? Да и при Владимире, в первый год княжения его в Киеве, часть тех варягов, которых привел он из-за моря в Новгород, а потом в Киев, отпросились в Грецию на службу к императору. Там оставаясь, эти варяги, подобно другим своим соплеменникам, могли принимать христианство. Из Греции Варяги-христиане продолжали хаживать в Россию, в Киев, как можем заключать по сообщению летописи о том Варяге-мученике 983 г., о котором говорится, что он пришел из Греции. Самая подвижность Варягов, любивших странствовать по свету, бывальцев разных стран, делала их подходящими людьми для подспорья в таком деле, как посольство в чужую страну, на этот раз – в Русь, им хорошо знакомую и отчасти родную¹². Итак, есть вероятность в том, что в составе Греческого посольства к Владимиру были и Варяги, т. е. Варяги-Руссы-христиане¹³. Затем, есть уже полная вероятность в том, что в совещаниях о вере, происходивших, по летописной повести, после посольств к Владимиру и после его посольства видная роль между представителями русского боярства принадлежала Варягам, напр., из тех «добрых, смышленых и храбрых» Варягов, которых он оставил у себя в 980 г., когда удалил других. Что Варяги были с Владимиром и в Корсуни и участвовали в посольстве его отсюда в Царьград, об этом есть свидетельство в одном весьма интересном и отзывающемся глубокою древностию известии, помещенном в «Слове на Успение в. кн. Владимира», где читаем: шед взя Корсунь град, князя и княгиню уби, а дщерь их за Ждьберном. Не распустив полков, посла Ома воеводу своего с Ждьберном в Царьград к царям просати за себя сестры их. (Востокова, Оп. Рум. Муз. № 435).

То, что мы знаем, как достоверное, или предполагаем, как вероятное, о значении Варягов в начальной истории нашего христианства и даже в истории обращения в христианство Владимира, дает нам основание ожидать, что мы встретим отголоски о таком значении Варягов и на их родине. И действительно, такие отголоски находят в сагах. Такова сага об Олаве. По этой саге, Олав, укрываемый матерью Астридою от преследований со стороны убийц его отца, попал вместе с нею в плен к разбойникам в Эстонии, разлучен с матерью и вместе с другим молодым норвежцем Торсильдом продан местному владельцу Реасу. Олаву было тогда 3 года. У Реаса он прожил 6 лет до 9-летнего возраста. В это время прибыл в Эстонию из Гардариков (России), из г. Холмграда (Новгорода) Сигурд, брат Астриды, бывший вместе с другими земляками на службе у Конунга Гардарикий Вольдемара, т. е. Владимира. Встретив Олава, Сигурд из расспросов у него узнал в нем своего племянника, выкупил его и его товарища Торсильда и привез в Холмград к Владимиру. Это было в 978 году¹⁴. При дворе Владимира рос и воспитывался Олав до 18-летнего возраста, приобрел любовь у него, особенно у его супруги Адлогии, умнейшей из жен, участвовал и в военных походах для покорения Владимиру областей, отпавших от его власти. Олав видел идольские жертвоприношения Владимира, но не участвовал в них, имея отвращение к ним. Это не нравилось Владимиру, и он высказывал Олаву, что боги могут наказать его за его нежелание служить им. Олав отвечал: «не боюсь я богов, которым ты поклоняешься, потому что у них нет ни голоса, ни зрения, ни слуха, ни разума. А какой природы эти боги, о том, кажется мне, могу я заключить из того, что твое конугское величество и твое лице, воспитатель мой, представляются всегда ласковыми и светлыми, когда ты не ходишь в капище и не приносишь жертв богам; в противном случае ты представляешься мне мрачным и скучным, и отсюда то я заключаю, что божества, которым ты служишь, управляют, быть может, тьмою, и потому я никогда не буду воздавать им почтения, но я не поношу их, по нежеланию оскорбить тебя“. Между тем Олав, как иностранец, приобретший любовь при дворе князя, возбудил зависть у туземных придворных и, оклеветанный ими пред князем, должен был оставить Россию, был в Виндландии (земле Славян Вендов на Балтийском поморье), где женился на дочери конунга Бурислава, потом в Дании, где возчувствовал предрасположение к христианской вере, потом во Фрисландии и Саксонии, где имел случай слышать от Тангбрандта, ученика епископа Альберта, наставление о Христе распятом, Его страдании и чудесах Его креста. По смерти жены и после новых странствий, Олав опять возвратился ко двору Владимира, ласково принят им и его супругой. Здесь имел он видение о рае и аде с муками в последнем, приготовленными для конунга Владимира и его супруги, и во время видения слышал глас небесный, повелевавший ему идти в Грецию для познания истинного Бога, чтобы, просветясь светом веры, Олав послужил к просвещению и других. Отправясь в Грецию, Олав наставлен был в христианской вере многими славными учителями и, как говорят (выражается сага), принял крещение. Затем просил он епископа Павла отправиться с ним в Россию и проповедовать христианство. Епископ согласился, но с тем, чтобы наперед отправился сам Олав и приготовил князя и народных вождей России к миссии епископа. Олав прибыл из Греции в Россию и стал убеждать Владимира принять христианскую веру. Владимир не соглашался, но потом состоялось собрание представителей народа в присутствии князя и его супруги Адлогии, и в этом собрании Олав говорил о Боге истинном; мудрая Адлогия поддержала слова его, и совещание окончилось общим согласием на принятие христианской веры. Тогда пришел из Греции и епископ Павел, крестил Владимира его жену и весь народ.

Первый переводчик и издатель саги протоиерей Собинин¹⁵ замечает по поводу ее: «мы, конечно, не поверим тому, чтобы Олав в самом деле был виновником принятия христианской религии в России, однако ж видим, что повесть (т. е. летописная повесть) о распространении христианства между Руссами взята не с ветру». Затем, протоиерей Собинин указывает и на черты сходства саги с повестию, примечаемые, конечно, и читателями. С своей стороны мы прибавим, что свидетельство саги о том, будто крещение Владимира совершилось в самой России, само по себе не имеет значения. Но для нас, кроме отдельных черт сходства предания, выражаемого сагою, с преданием, выражаемым летописною повестию, имеет значение то общее, даваемое сагою, представление, что Варяги, принимавшие христианство в Греции и приходившие христианами в Россию, были первыми возвестителями христианства и для России; ибо это представление дается и нашею летописью, в которой первым известием о христианах в Киеве есть известие о Варягах – христианах, и в которой есть выразительный рассказ о Варяге – мученике, при Владимире проповедовавшем о тщете идолов и Боге истинном, Ему же служат Греки. Мы считаем весьма характеристическим то место в саге, где говорится, что Владимир, имевший обыкновенно ласковое и светлое лице, становился мрачным и скучным, после совершения идольских жертв. Это чувство мрака и тоски, порождаемое в виду кровавых жертв пред бездушными чудищами – идолами, не было ли одним из тех первых внутренних движений в душе его, любившей свет и искавшей света, которые привели его к свету Богопознания? А если в момент подступа такого чувства в душе Владимира доходили до слуха его и слова о тщете идолов и о Боге небесном, подобные словам Варяга мученика, то не становились ли они для него лучом света, открывшим выход из одержавшего его мрака душевного к свету небесной истины? Словом, сага, несмотря на примесь сказочности, свойственную ей, как саге, не лишена значения для уяснения истории обращения Владимира в христианство, и поэтому отнюдь не излишни те сопоставления известий ее с нашими домашними известиями о великом событии, какие делались и могут быть еще сделаны.

Кроме Олава, в сагах известен еще один Варяг, имя которого связывается с историею христианства при Владимире. Это Исландец Торвальд, сын Кодрана, странствия которого по свету относят к 980–1000 гг. О нем говорится, что он был ревнителем распространения христианства, которое проповедовал на родном острове, что потом он был в Константинополе, откуда был послан греческим императором в Россию, прибыл на Днепр и здесь нашел монастырь, вел святую жизнь и был погребен на высокой скале или горе, в Drafni, в церкви св. Иоанна Крестителя. Исследователи слово Drafni хотят читать Drapni и Dnaprі, сближая это название с существовавшим в древности названием для Киева Danparstad, Danpr stadir, т. е. город Днепра¹⁶. Саги, как саги, многое представляют смутно, смешивают времена и события. Но если и в наших былинах мы отыскиваем отголоски преданий, то почему нельзя сказать этого и о сагах? В приведенном сказании о Торвальде для нас интересно в частности то, что Исландец – Варяг, ревнитель распространения веры, является послом в Россию от Греческого императора, да еще приблизительно в такой период времени, в который входит год Греческого посольства к Владимиру с проповедью о вере, по сообщению о том нашей летописной повести. Конечно, мы не скажем, что Олав или Торвальд были в составе того Греческого посольства к Владимиру, о котором говорит летопись, как о миссионерском, а восточные известия – как о политическом. В преданиях саг имеет для нас значение общая мысль, состоящая в том, что Варяги – христиане были пособниками Греков в их христианско-просветительном влиянии на Русь не только до Владимира, но и при Владимире в великую эпоху принятия им христианства. Важна эта мысль потому, что она дается и совокупностию данных из наших собственных источников по начальной истории христианства в России¹⁷.

Зато со времени крещения Руси при Владимире и основании славяно-русской церкви прекращается роль Варягов, как посредников между нами и Греками и пособников в просвещении нас христианством. Для крещенной христианской Руси пособничество Варягов уже не было нужно. Пособничество это исключалось еще двумя важными обстоятельствами. С принятием от Греков не только христианства, но и высшей иерархии и первого духовенства, Владимир мог пользоваться непосредственно услугами Греков для дальнейшего распространения веры и устроения церкви. Затем Владимир, хотя и Варяг по предкам в мужской линии, но уже вполне ославянившийся и бывший заодно с славянским поселением страны, естественно предпочитал, кроме Греков, воспользоваться еще услугами единоплеменных и единоверных Болгар, от которых непосредственно или при посредстве Греков принял и священные книги и богослужение на славянском языке. Услуги Варягов были теперь не нужны. Но кроме того они становились и неуместны. На родине Варягов, в странах Скандинавии, христианство, поединично принимаемое еще с IX в., теперь во второй половине X в., благодаря усиленным стараниям миссионеров и христианских государей, распространилось окончательно; и то было христианство латинское, распространяемое от имени и во имя Римской церкви. Если до того времени Варяги приходили в Русь язычниками, по крайней мере – не крещенными, и, отправляясь в христианскую Грецию и пожив там, возвращались в Русь христианами Греческой Церкви, то теперь новые пришельцы Варяги с севера являлись уже христианами латинской веры, называемой у нас и варяжскою. Теперь оставалось им не учить вере нас, уже крещенных в православной вере Греческой Церкви, а разве самим присоединяться к нашей вере, или довольствоваться терпимостию православной Руси к их вере.

* * *

Но память о бывшем значении Варягов в начальной истории нашего христианства продолжала сохраняться и после св. Владимира. Кроме уже приведенных летописных преданий о Варягах, как первых христианах в Руси, на эту память указывают и предания Киево-Печерского монастыря о Варягах. Эти предания сохранил для нас св. Симон, епископ владимирский, второй после преп. Нестора автор Печерского Патерика¹⁸¹). Разумеем следующие три предания:

1. Предание о Варягах – мучениках. Летопись, говоря о мученической кончине их, замечает: „не свесть никтоже, где положиша я: баху бо человеци тогда невегласи и погани“, а в заключение прибавляет, что Варяги эти прияли венец небесный с св. мучениками и праведниками. Симон, говоря о св. Леонтии, епископе ростовском, приявшем мученическую смерть от язычников, выражается: „се третий гражданин небесный русского мира со овема Варягома венчався от Христа, за него же пострада“. Почему Симон называет св. Леонтия третьим после двух Варягов святым русским, тогда как в период между Варягами и Леонтием были и другие святые (св. Ольга, сам св. Владимир и св. Борис и Глеб), – не довольно понятно. Более вероятным представляется то предположение, что Леонтий считается здесь третьим, после двух Варягов, святым, как именно мученик, подобно им пострадавший за Христа от язычников. Во всяком случае, упоминание о Варягах в сказании, служащем к прославлению Печерского монастыря, его святых и святынь, указывает на то, что память о них, по какому-либо особенному случаю, стала святынею для Лавры. И действительно, в позднейших источниках¹⁹ становятся известны имена Варягов – мучеников Феодора и Иоанна, и потом и мощи последнего – младенца Иоанна – Варяга. Откуда стали известны эти имена, если не из преданий той же Лавры, где стали известны и мощи Иоанна – Варяга?

Предание о Варяжской пещере. О ней упоминается в сказании Поликарпа „о преп. Феодоре и его советнике Василии“, подвизавшихся в конце XI в. Феодор, по воле игумена, поселился на подвиг в Варяжской пещере, соседней с пещерами преп. Феодосия (ныне дальними пещерами). Здесь, копая далее, Феодор нашел клад, в нем много золота, серебра и дорогих сосудов. Но как эта находка оказывалась бесовским искушением для инока, обрекшего себя на обет нестяжательности, то, по совету друга своего Василия, Феодор закопал этот клад, молился, чтоб Господь отъял у него память о месте клада, и действительно забыл о нем. Затем Феодор перешел в старый монастырь, где устроил себе келью вскоре по сожжении его половцами в 1096 г., а в Варяжской пещере остался жить Василий. Между тем услышал о найденном Феодором кладе князь Мстислав, сын Святополка Изяславича, и допытывался у Феодора о происхождении и месте клада. Феодор отвечал: „в житии св. отца вашего Антония поведается, что здесь была Варяжская поклажа есть, да и сосуды Латинские суть; почему Варяжская пещера зовется и доныне“. Но указать место клада Феодор не мог, так как забыл о нем. Озлобленный князь Феодора жестоко измучил, а Василия уязвил стрелою. В следующую ночь они скончались, и братия похоронили обоих в той же Варяжской пещере. Это было в 1098 г. Киевские ученые XVII в. – Сильвестр Коссов и Афанасий Кальнофойский²⁰ высказывали мнение, что в над-Днепровских пещерах Берестова, прежде устроения здесь пещеры блаж. Илариона (потом Антониевой), имели свои логовища Варяги разбойники, прятавшие в них награбленную в разбоях добычу. Существовало и другое мнение, что пещеры эти были и убежищами Киевских христиан-мучеников во время языческих властителей Киева²¹. То и другое, конечно, – догадки книжников. Но предание о Варягах, как древнейших обитателях пещерной горы в Киеве, не лишено значения²². То, что в сказании о Феодоре и Василии название Варяжский приводится в связь с латинскими сосудами, указывает только на время последней письменной формулировки предания, когда варяжство и латинство стали уже синонимами. Для автора сказания, знающего Варягов и как первых мучеников в земле русской, латинство позднейших Варягов, без сомнения, не заслоняло греческого христианства Варягов древнейших. Но мы сейчас увидим, что даже Варяг латинянин мог оказываться близким к одной из первых святынь новооснованной русской церкви.

Предание о Варяге Шимоне, излагаемое в сказании еп. Симона о создании Церкви Святой Богородицы Печерской. Сказание начинает историю создания Печерской Церкви преданием о Варягах – Африкане и Шимоне. Был в земле Варяжской Князь Африкан, брат Якуна слепого²³, который потерял свою золотую луду, биясь в полку Ярослава в сражении его с Мстиславом²⁴. Были у сего Африкана два сына – Фрианд и Шимон. По смерти отца их, Якун изгнал обоих племянников, и Шимон пришел на службу к Ярославу. Ярослав принял его, держал в чести и назначил состоять при сыне его Всеволоде, в качестве старейшего, т. е. дядьки²⁵. Шимон имел большую власть при Всеволоде. Он оставался здесь и по смерти Ярослава при его сыновьях, когда преп. Антоний и Феодосий уже жили в пещере. Возымел Симон великую любовь к этому святому месту по следующему случаю. В княженье Изяслава пришли Половцы воевать Русь. Братья Изяслава, Святослав и Всеволод, собрались в поход против них, имея с собой и Шимона. Но пред выступлением в поход пришли они к преп. Антонию за благословением и молитвою. Старец предрек несчастный исход битвы. Шимон припал к ногам преп. Антония, прося молиться о сохранении его от беды на предстоящей битве. Св. старец обстоятельнее предрек поражение княжеской дружине, а Шимону сказал, что он будет ранен, но спасется, т. е. останется в живых и будет положен в церкви, которая имеет здесь создаться. Поражение, действительно, последовало в битве на Альте²⁶; Шимон был ранен. Раненный, он воззрел на небо и видел церковь великую, ту самую, какую прежде видел на море, вспомнил и Спасовы слова, тогда слышанные, и воззвал: „Господи, избави меня от горькой смерти молитвами Пречистыя Матери Твоея и преп. Антония и Феодосия». Тотчас он исцелен и потом, придя к блаж. Антонию, рассказал след. дивную вещь. «Отец мой Африкан сделал крест и на нем изобразил богомужное подобие Христово новым вапным написанием, яко же делом чтут латини²⁷. Крест был величиною 10 локтей. Творя честь ему, отец мой возложил на изображение пояс от своих чресл, имеющий веса 50 гривен золота, и венец золотой на главу (распятия). Когда же изгнал меня Якун из моей области, я взял пояс с изображения Иисуса и венец с главы Его, то при этом услышал голос: никогда, человече, не возлагай его (венца) на главу свою; но неси его в уготованное ему место, где созиждется церковь во имя Матери Моея от преподобного. Ему вручи (пояс и венец), чтобы обвесил он над Моим жертвенником. Я, продолжал Шимон, упал от страха и изумления; потом встав, вошел в корабль и пустился в море. На море поднялась великая буря, и мы отчаявались в спасении, и я вопил: „Господи, прости меня, ради пояса я гибну теперь, ибо взял его от Твоего человеколюбия“. Тут увидел я церковь в горе и думал, какая бы это была церковь. И был голос с неба: это церковь, которая хочет создаться от преподобного во имя Божией Матери; видишь и измерь златым поясом величину ее: 20 в ширину, 30 в длину и 30 в высоту с верхом. В сей церкви и ты будешь положен. „Тогда все мы прославили Бога и утешились, избежав горькой смерти. Доселе я не знал, где совершится сия церковь, показанная мне на море и на Альте. Теперь, приближаясь к смерти, слышу от твоих честных уст, что здесь мне надлежит быть положену, в церкви, имеющей строиться“. Затем Шимон передал Антонию пояс и венец, прося, чтобы последний обвешен был над св. трапезою. Антоний восхвалил Бога, а Шимону сказал: чадо, отселе имя твое будет не Шимон, а Симон. Потом, призвав преп. Феодосия, Антоний вручил ему венец и пояс и сказал: сей Симон хочет воздвигнути такую церковь (т. е. измеренную поясом). С этой поры Симон имел великую любовь к преп. Феодосию и подавал ему много имения на устроение церкви и монастыря. Сказав затем об основании церкви в размерах, означенных поясом, еп. Симон продолжает: некогда Симон-Варяг пришел к блаж. Феодосию и просил у него особенного дара – молитвенного слова на благословение ему при жизни и по смерти. Феодосий отказывался, но потом, по усильной просьбе Симона, дал и написал ему напутственную молитву, которую, прибавляет повествователь, и доселе вручают в руки умершим... Приняв молитву и благословение Симон, бывший Варяг, ныне же христианин, благодатию Божиею научен был преп. Феодосием о вере, оставил латинскую буесть и принял истинную веру Господню со всем домом своим, с дружиною в числе яко 3 тысячи душ и с иереи своими, ради чудес, бывающих от свв. Антония и Феодосия. Симон Варяг первый и был положен в святой великой Церкви Печерской. После того и сын его Георгий возымел любовь к памяти св. Феодосия. Владимир Мономах послал его в Суздальскую землю, сдав ему на руки сына своего Георгия (Юрия Долгорукова), назначенного туда на удел. Со временем Георгий или Юрий Владимирович сел на княжение в Киеве, а Георгию Симоновичу, яко отцу, предоставил Суздальскую область, которой был он тысяцким. И восхотел Георгий Симонович оковать гроб св. Феодосия, что и сделал, послав на этот предмет чрез одного из своих бояр, Василия, 500 гривен серебра и 50 гривен золота. Он и потом много жертвовал на печерский монастырь и, в частности, пожертвовал свою шейную гривну (цепь) весом в 100 ф. золота, которую прислал с нарочитым писанием, исповедуя в нем чудесные благодеяния, испытанные от преп. Феодосия²⁸. Следует присовокупить, что род Симона-Варяга в потомстве сына его Георгия долго славился в Суздальской земле. Во время самого Симона, епископа Владимира-Суздальского, автора приведенного сказания, славился здесь потомок их Мина Иванович, жених Феодулии, дочери кн. Михаила Черниговского, скончавшийся до женитьбы в 1227 г.²⁹. То, что рассказывает Симон о предках Мины, могло быть отчасти заимствовано и из фамильных преданий Шимонова рода, но восполнено преданиями, принесенными епископом Симоном из Киева, из Печерского монастыря, где он был прежде иноком³⁰.

Может быть различен взгляд на происхождение и характер сказания, в котором есть черты, сближаемые и с сагами. Но думаем, что личность Симона – личность историческая, и что историческая действительность лежит в основе и всего сказания о нем. Отметим следующие черты его:

Ярослав назначает Шимона Варяга к сыну Всеволоду в качестве старшего, т. е. дядьки или руководителя. Это совершенно мыслимо о Ярославе. Он сам был женат на княжне варяжского рода Индигерде, в православии Ирине, которую хвалит м. Иларион, и которая с именем Анны в монашестве причислена преданием к лику местных святых в Новгороде. Он имел варягов на службе и в Новгороде и в Киеве, где некоторое время жил у него и женился на его дочери Елисавете Гаральд, известный герой саг, прославившийся и в Греции. То, что Ярослав поручает Шимону Варягу в руководство любимейшего сына, каким, по нашей летописи, был Всеволод, может указывать на особое доверие отца к характеру руководителя, умевшего потом приобрести любовь св. Антония и Феодосия. Не объясняется ли отчасти влиянием руководителя и та черта в образовании Всеволода, о которой говорит сын его Владимир Мономах, – что отец его, сидя дома, изучил пять языков, между которыми необходимо полагать язык варяжский, т. е. скандинавский. Вообще в потомстве Всеволода связи с скандинавскими родами продолжались. Мономах в первом браке был женат на скандинавке Гиде, старший сын его Мстислав на Кристине, дочери шведского короля Инга Стенкильсона, одна дочь Мстислава была замужем за норвежским королем Сигурдом, другая за Канутом святым, королем Оботридским, отцом Вольдемара славного датского короля³¹. Хранилась в роде Всеволода добрая память о Шимоне. Ибо ею отчасти можно объяснять то, что Мономах, посылая сына Юрия на удел в Суздаль, придал ему руководителем Шимонова сына Георгия, которого Юрий почитал, яко отца. Видно, что варяги, конечно – лучшие из них, продолжали считаться полезными людьми для Руси, и что это было отголоском прежнего значения их в Руси, когда и сам Владимир, удаляя из нее беспокойных и притязательных варягов, все же удержал тех, которых нашел «добрыми, смышленными и храбрыми».

2. По сказанию о Шимоне, он со всею своею 3-х-тысячною дружиною и иереями присоединился к православию уже к концу своей жизни и даже к концу жизни преп. Антония и Феодосия. А как он пришел в Русь при Ярославе, то, значит, оставался при своей латинской вере не менее 20 лет. Спрашивается: где он молился со своими иереями? Если в своей домовой церкви или Варяжской божнице (в Новгороде известна такая божница), то это значило бы, что тогда у нас была терпимость к латинской вере, т. е. к западному христианству, терпимость, совершенно понятная при отсутствии у нас тех мотивов неприязни к нему, какие были уже в Греции, а у нас явилась в последствии. Но с этим совместимо и другое представление, а именно, что и Варяги – латинские христиане проникнуты были почтительностию к греко-русскому православному христианству и, живя в Руси, молились в русских церквах, а затем присоединялись к православию, как поступил Шимон с своею дружиною и со своими иереями. По сказанию, он поступил так ради чудес, бываемых от преп. Антония и Феодосия. Но со всем этим, скажем еще, совместимо и то представление, что и взаимная веротерпимость Русских православных христиан и Варягов латинских христиан и присоединение последних к единоверию с первыми были выражением памяти о том времени, когда Варяги являлись в Руси христианами Греческой церкви, приходя такими из своих побывок в Царьграде или у своих единоплеменников Азовско-Таврических Руссов.

Уместен вопрос: если в Лавре существовали предания о Варягах, то не сохранился какой-либо след преданий о Лавре у Варягов на самой родине их? Хотят видеть этот след. Мы упоминали о Торвальде, сыне Кодрана, странствователе и миссионере между 980–1000 гг., которого, по сказанию саги, посылал греческий император в Русь. Известный знаток древне-северной литературы, исландец Вигфуссон, состоящий в сношениях с русскими учеными, сделал сообщение о строфе из Kristnisaga и о могиле Торвальда, которую посетил исландец XII в. Строфа гласит: «Я пришел туда, где Христос уготовал ложе Торвальду, сыну Кодранову. Там он похоронен на высокой горе у Drafni в церкви св. Иоанна». Drafni читается в одной рукописи и Drapni, и Вигфуссон сближает его с названием Drapn stadir («город Днепра»), с каким будто бы известен был в более глубокой древности наш Киев. Свое сообщение Вигфуссон сопровождает следующею заметкою: «известный исландец Thorwald Codran's son, прозванный путешественником по далеким краям, живший ок. 980–1000 гг., после проповедания Евангелия на родном острове, отправился в Константинополь, откуда был послан Византийским императором в Россию. Он прибыл „на Днепр“, и здесь нашел монастырь, вел святую жизнь и был погребен на „высокой скале“ в Drafni, в церкви св. Иоанна Крестителя». Один исландец, живший не ранее XII в., говорит в своей поэме: «Я был на его могиле». – Теперь я считаю установленным, что могила моего соотечественника находилась в Киеве, и что под высокой горой или скалой разумеется Лавра³²».

Русский исследователь г. Веселовский, вообще признающий важность сообщений Вигфуссона, подрывает однако же приведенный вывод его о Киеве и лаврской горе, как месте могилы Торвальда, ссылаясь на предшествующий цитированной строфе в саге прозаический пересказ о том же, гласящий так: «Торвальд скончался на Руси недалеко от Полоцка, там он похоронен на одной горе, в церкви Иоанна Крестителя, и его считают святым». В примечании к тексту своей заметки г. Веселовский прибавляет здесь: в Полоцке, на острове р. Двины против города, действительно, существовал Иоанно-Предтеченский монастырь, но его устройство относят уже к концу XIV в. (История Русск. Церкви, преосв. Макария, т. IV, стр. 172)». Сочувствуя усилиям исследователей осветить так или иначе действительно интересное, но загадочное сказание о Торвальде, сделаем и со своей стороны замечание. Кажется, признают, что строфа в поэме должна считаться древнее прозаического пересказа и вернее отражающею предание. Если так, то могилы Торвальда надежнее искать в «городе Днепра» на горе Днепровской, а не в Полоцке, что и церкви Иоанна Предтечи, в которой была эта могила или гроб святого Варяга, должно искать опять не в Полоцке и не в XIV в., а в Киеве и гораздо ранее. И такая церковь есть. О ней говорится в том же, довольно обильном преданиями о варягах, Патерике, в одном из сказаний того же Симона. Это сказание об Иване и Сергии и сыне Ивана Захарии. Иван и Сергий были мужи «из великих» града Киева, т. е. знатные мужи в Киеве. Будучи друзьями, они заключили союз побратимства или духовного братства пред Печерскою иконою Божией Матери. Спустя много лет, Иван разболелся и, приближаясь к смерти, передал значительную часть своего имущества печ. игумену Никону (1078–1088 г.), для раздачи бедным, а остальную, в количестве 100 гривен серебра и 100 гривен золота, оставил в наследство 5-летнему сыну, Захарии, отдав его вместе с наследством на руки духовному брату Сергию. Когда Захария достиг 15 лет и потребовал от Сергия своего наследства, то последний, движимый корыстью, отказался выдать, ссылаясь на то, будто Иван все имение раздал Богу. Захария потребовал, чтобы Сергий засвидетельствовал это пред тою же Печерской иконою Богоматери, пред которою он заключил союз братства со отцом Захарии Иваном. Когда Сергий отважился и на это, то был поражен невидимою силою, и тогда измолился к преп. Антонию и Феодосию об избавлении, сознался в вине, открыл место, где был скрыт и запечатан сосуд с 100 гривнами золота и серебра, и когда открыли сосуд, то в нем оказалось 2000 гривен серебра и 200 гривен золота: Господь усугубил сокровище. Захария все отдал игумену Иоанну (1089–1099 гг.) на богоугодное употребление, а сам постригся в последствии и скончался в Печерской обители. А на пожертвованное золото и серебро в новоосвященной (в 1089 г.) великой Печерской церкви устроен придел во имя Иоанна Предтечи, и в память тезоименитого ему Иоанна боярина и сына его Захарии, на злато и серебро коих построен храм. Возможно, что и гробы последних были перенесены в созданную на их средства церковь. И так, была в конце XI в. в Лавре церковь Иоанна Предтечи в виде придела той великой Печерской Церкви, в которой первым положен был Варяг Симон. Если был в Руси Торвальд, современник св. Владимира, прослывший святым; то не мог ли быть найден и перенесен в боярский придел Иоанна Предтечи гроб его, как были найдены и перенесены (неизвестно когда и кем) мощи св. отрока Варяга-Иоанна?

Предложенным сводом известий и соображений о Варягах и значении их в начальной истории нашего христианства мы желали бы вызвать замечания компетентных последователей. В этой Истории есть еще свои таинники, недостаточно освещенные, а в науке возрастают надежды на большее освещение их то чрез открытие новых источников, то чрез большую вдумчивость в смысл того, что дают нам источники уже известные. Несомненно и то, что успех наших усилий к большему освещению дорогой и священной для нас истории, какова начальная история нашего христианства, будет в сильной степени зависеть от того, насколько мы будем иметь в виду только истину, ибо тогда и самые ошибки могут послужить к вящему обнаружению истины. Что касается до мысли о важном значении Варягов в начальной истории нашего христианства, формулируемой так, что они послужили нам пособниками при начальном заимствовании христианства от православного Востока, то думаем, что сама по себе эта мысль не должна претить нашему национальному, православно-христианскому сознанию, как не должна претить нам мысль о пособничестве Варягов в начальном образовании государства у наших предков – Русских славян. Уже этою услугою, т. е. услугою в начальном образовании государственного союза и в начальном создании объединяющей государственной власти, Варяги помогли нам войти в более частые и близкие сношения с христианскою Грециею (по пути из Варяг в Греки), след., ускорить час нашего просвещения христианством. Подобное значение имела для нас услуга Варягов в высвобождении нас от хотевшей утвердиться над нами власти Азиатского народа, Хозар. Из Киева и области Киевских Полян прогнали эту власть Аскольд и Дир с теми Варягами, каких они совокупили в Киеве. Олег высвободил из-под власти Хозар Северян и Радимичей, плативших им дань. Святослав, уже Славянин по имени, но преемник духа воинственных и предприимчивых Варягов, освободил от Хозар Вятичей и нанес удары Хозарскому могуществу в самой средине их царства, куда, по Иакову Монаху, ходил довершать поражение Хазар и Владимир. Само собою понятно, что успехи наши в вековой борьбе с азиатцами Хозарами достигнуты дружинами от соединенных под властью князей славяно-русских и финских племен; но во главе этих дружин были, по крайней мере, при первых князьях дружины Варягов, к которым, если еще не ранее Игоря, то при Игоре присоединились дружины соплеменных нашим Варяго-Руссам Руссов Азовско-Таврических. Разрушение Хозарского могущества и Хазарского господства над большою частию русских Славян составляет чрезвычайно важное явление в нашей начальной истории, и в частности, в истории нашего христианства. Продолжение господства Хозар грозило нам заразою мусульманства и иудейства, из коих первое было религиею воинского сословия у Хозар, а последнее – самой династии ханов. То и другое не могло, конечно, стать религиею подвластных Хозарам Славян, но могло помешать более скорому восприятию ими христианства. Чутье наших предков Русских Славян, как племен европейской расы, сродной европейской же скандинавско-германской расе, не обманулось, когда они на севере призвали князей из племени этой сродной расы, а на юге с легкостию переходили под их власть из-под власти Хозар азиатцев. Необходимо думать, что на севере чутье это развилось под влиянием давнего знакомства Новгородских Славян и Кривичей с Варяго-Руссами той местности, откуда они призвали их на княжение. Здесь позволим себе высказать нашу мысль о племенном характере северных Варяго-Руссов и южных, т. е. Азовско-Таврических Руссов и о племенных отношениях тех и других к Русским Славянам в век основания Русского государства. Нам кажется, что те Варяги, которых северо-русские Славяне «изгнаша за море и не даша им дани», были из Варягов Швеции, Шведского племени, а те Варяги, из которых, вслед за изгнанием первых, призваны князья, были Варягами Датско-Норвежского племени, жившими на Балтийском поморье и в пределах Дании, т. е. из той местности, где рядом со Скандинавами-Данами жили Славяне, где между теми и другими заходили издавна и политические и родственные союзы, а где Новгородские Славяне и Кривичи имели свои торговые и другие связи, определенно известные в последующее время, но начавшиеся издавна. Так понимая дело, мы примыкаем к известному мнению о Прибалтийском происхождении наших первых князей и их дружин, с тем однако же различием, что князей считаем не славянами, а скандинавами, что ту же скандинавскую стихию считаем преобладавшею в дружине варяжской, в которой, впрочем, могли быть и славяне, но не в качестве преобладающей группы. Из этой же среды прибалтийских варягов датско-норвежского племени происходили варяги, приходившие на службу к русским князьям включительно до св. Владимира (по кончине которого нашлось в Киеве много быстрых Данов, по известию о том у Титмара) и Ярослава. Относительно же руссов азовско-черноморских более вероятным представляется предположение, что они были из шведского племени, как обозначают их национальность Бертинские летописи под 839 г., известие коих может относиться только к этим азовско-черноморским руссам. Последние, особенно во время господства хозар на юге России, где под властию их находились и руссы и славяне, могли здесь сближаться с нашими южными славянами, как северные варяго-руссы с славянами северными. Связи тех и других руссов скандинавов с славянами имели далекий прецедент в связях скандинаво-германских готов с славянами, когда эти готы господствовали на юге России, где еще долго оставались владения их у Босфора Азовского, в Тамани, Тавриде, а некоторое время может быть и в Киеве, как хотят теперь доказать некоторые исследователи³³.

Наконец, само собою понятно, что выяснение значения варягов в начальной истории нашего христианства есть выяснение лишь одной стороны в этой истории. Настоятельно требуется выяснение значения в ней южных славян – болгарских и западных чешско-моравских и угорских, а затем и русских на южных окраинах России, выяснение, могущее привести эту историю в связь с историей миссионерской деятельности свв. первоучителей славянских. А все это должно вести к вящему освещению личности св. Владимира, как Государя-Просветителя, великий государственный ум которого широко обнимал международные отношения современной ему Руси и воспользовался ими для осуществления главной цели его деятельности – просвещения Руси христианством и устроения ее, как государства христианского с восточным православием и с славянскою народностию.

И. Малышевский