профессор Иван Яковлевич Порфирьев

Н.И. Гнедич

Николай Иванович Гнедич родился в Полтаве в 1784 г.118 Сын небогатого помещика, он вырос в бедности и сиротстве; он рано лишился родителей, которые оставили ему и сестре его очень небольшое имение; в ранних также летах его посетила страшная оспа, которая изуродовала его лице и лишила его правого глаза. Это обстоятельство на всю жизнь его положило печать грусти, но не лишило однако же его бодрости; с терпением и твердостью он переносил все несчастия, привык к труду, отличался стойкостию своего характера, твердостию в своих убеждениях и в своих привязанностях к людям. Образование свое Гнедич получил сначала в полтавской семинарии, потом в харьковском коллегиуме и наконец в московском университете, где он познакомился с греческой и латинской литературой, занимался историей под руководством профессора Чеботарева, изучил французскую и немецкую литературу, читал Шекспира во французском переводе. Обладая звучным голосом, он еще в университете любил декламировать пред товарищами отрывки из трагедий и играл на университетском театре. Это впоследствии открыло ему доступ в богатые и знатные дома Строганова и Оленина и других меценатов, где любили литературные чтения и домашние спектакли. Особенно он понравился Оленину своей образованностию и знакомством с классической литературой.

Первыми печатными трудами Гнедича были переводы. Он перевел трагедию Дюси: «Абюфар», потом «Короля Лира» Шекспира, «Заговор Фиеско в Генуе» Шиллера и «Танкреда» Нольтера. Гнедич любил театр, был знаком с лучшими актерами, долго был дружен с актрисой Семеновой, которая весьма много была обязана ему развитием своего драматического таланта. Оригинальные стихотворения Гнедича относятся главным образом к лирическим стихотворениям, которые состоят из посланий, надписей, эпиграмм и проч. и ничем особенным не отличаются. Лучшие из них те, которые имеют элегический характер: «На гробе матери», «К Провидению», «А. С. Пушкину», «На смерть графа Строганова», «На смерть барона Дельвига» и подражания песням Оссиана. Не следуя упадающей уже французской ложно-классической школе, он не любил и новых школ, ни сантиментальной, ни романтической. Он не любил баллад и в авторе «Людмилы» – Жуковском предполагал недостаток вкуса. Он считал достойной подражания только настоящую древнюю классическую поэзию, греческую и римскую. Он перевел с греческого идиллию Феокрита: «Сиракузянки или праздник Адониса». В предисловии к ней, изложив происхождение идиллии и историю идиллического направления в литературе, Гнедич замечает об идиллии, что она – одна из труднейших по множеству пословиц и простонародных оборотов и в тоже время «одно из необыкновенно оригинальных произведений древнего поэта, которое более других его идиллий доказывает, что и в новейших литературах идиллия существовать может, если поэты, подобно Феокриту, будут уметь пользоваться предметами». По подражанию Феокриту, Гнедич сам написал идиллию «Рыбаки», в которой действие происходит на берегах Невы и где находится превосходное описание ясных летних петербургских ночей. Но существенную заслугу он оказал в русской литературе своим переводом на русский язык «Илиады» Гомера. За перевод Илиады принимались еще прежде несколько поэтов. Не говоря об отрывках из нее, она вся была переведена прозой два раза – Якимовым в 1776 г., и потом Мартыновым в начале нашего столетия. Кроме того, в 1787 г. были напечатаны первые шесть песен Илиады в стихотворном переложении Кострова александрийскими стихами, т. е. шестистопным ямбом, с последовательными рифмами – размером заимствованным у французских псевдоклассиков и в свое время считавшимся необходимым условием эпоса и трагедии. Этим же размером стал переводить Илиаду и Гнедич и хотел продолжать перевод Кострова; он начал с 7-й песни и перевел до 12-й. Но С. С. Уваров, узнав об этом труде, посоветовал ему, вместо александрийского размера, употребить гекзаметр. «Одна из величайших красот греческой поэзии, писал он к Гнедичу, есть богатое и систематическое стопосложение. Тут каждый род поэзии имеет свой размер; и каждый род не только свои законы и правила, но, так сказать, свой гений и свой язык. Гекзаметр предоставлен эпопее. Этот размер весьма способен к сему роду поэзии. При величайшей ясности, он имеет удивительное изобилие в оборотах важную и пленительную гармонию». Французы изобрели другую систему стихосложения, но «возможно ли узнать гекзаметр Гомера, когда сжавши его в александрийский стих и оставляя одну мысль, вы отбрасываете размер, обороты, расположение слов, эпитеты, одним словом все, что составляет красоту подлинника? Когда вместо плавнаго, величественнаго гекзаметра, я слышу скудный и сухой александрийский стих, рифмою прикрашенный, то мне кажется, что я вижу божественнаго Ахиллеса во французском платье». Гнедич согласился с этим мнением Уварова и снова начал переводить Илиаду гекзаметром. Он неослабно трудился 20 лет. Перевод вышел в 1829 г. и на всех лучших людей произвел необычайное впечатление. Пушкин выразил его знаменитым классическим двустишием:

«Слышу умолкнувший звук божественной эллинской речи,

Старца великаго тень чую смущенной душой».

В посвящении Илиады государю, Николаю Павловичу, Гнедич таким образом рекомендует эту поэму Гомера: «Проповедник истин, оправданных тысячелетиями, бескорыстный защитник святости власти царственной и благодетельнаго единоначалия, певец доблестей, составляющих славу героев и честь народов, творец Илиады не напрасно извлекает хвалы из уст Солонов, слезы из очей Александров; не напрасно похищает уважение и от мужей Откровением озаренных, Василиев Великих, Иоаннов Злотоустов: воспевая невинность и чистоту нравов, благоговение в Божеству, любовь к отечеству, почтение в родителям, уважение в старости, святость супружеских союзов, великодушную дружбу, охранительное мужество, мудрость в деле и слове – Гомер своими песнями с простотою детскою насадил для человечества благороднейшие цветы добродетели, которые разцвели под лучами всеобщаго света. Все образованные народы, один пред другим, ревновали украсить отечественную словесность творениями Гомера». В следующем затем предисловии к Илиаде, упомянув о лучших последних переводчиках и исследователях Гомера: Вольфе, Фоссе и Шлецере, он указывает, как надобно понимать поэмы Гомера, объясняя их значение, дух и характер: «Надобно переселиться в век Гомера, сделаться его современником, жить с героями и царями-пастырями, чтобы хорошо понимать их. Тогда Ахиллес, который на лире воспевает героев и сам жарит баранов, который свирепствует над мертвым Гектором и отцу его Приаму так великодушно предлагает и вечерю и ночлег у себя в куще, не покажется нам лицом фантастическим, воображением преувеличенным, но действительным сыном, совершенным представителем великих веков героических, когда воля и сила человечества развивались со всею свободою, когда добродетели и пороки были еще исполинские, когда силою, мужеством, деятельностию и вдохновением человек возвышался до богов. Тогда мир, за три тысячи лет существовавший, не будет для нас мёртвыми и чуждым во всех отношениях: ибо сердце человеческое не умирает и не изменяетс, ибо сердце не принадлежит ни нации, ни стране, но всем общее; оно и прежде билось теми же чувствами, кипело теми же страстями, и говорило тем же языком. Мы поймем язык сей, вечно живой, и в гневе Ахиллеса, и в гордости Агамемнона, и в горести Приама, не смотря на образ выражения, столь далекий от нашего….. В образе повествования гений Гомеров подобен счастливому небу Греции, вечно ясному и спокойному. Обымая небо и землю, он в высочайшем парении сохраняет важное спокойствие, подобно орлу, который в высотах поднебесных часто кажется неподвижным на воздухе. Богатства его поэзии неисчислимы; она заключает в себе все роды. Гений Гомеров подобен океану, который приемлет в себя все реки. Сколько задумчивым элегий, веселых идиллий смешано с грозными трагическими, картинами эпопеи. Картины сии чудны своею жизнию; Гомер не описывает предмета, но как бы ставит перед глаза: вы его видите. Это волшебство производят простора и сила рассказа. Не менее удивительна противоположность сих картин; ничего нет проще, естественнее и трогательнее однех, в которых дышит нагая красота природы; ничего нет величественнее, поразительнее других, в которых все образы ознаменованы возвышенностью, и величием необычайным, титаническим, как образы сынов мира первобытнаго, воспоминания о которых еще носились в веках героических и питали поэзию... Поэт, оратор, историк воин и гражданин могут черпать в них, полезные уроки они исполнены глубокаго смысла. Начиная от Александра Великаго, который хранил Илиаду в золотом ковчеге и клал себе под голову, Гомер есть, любимый писатель всех великих людей и, как говорит знаменитый историк Мюллер, лучший учитель первейшей науки – мудрости». Затем Гнедич объяснял, почему сделал не вольный перевод, как сделали Поп и Чезаротти, а полный и буквальный, почему для перевода избрал гекзаметр.

Перевод Илиады доставил Гнедичу не только литературную славу, но и почетное положение в обществе. Благодаря покровительству Оленина, он избран был в члены российской Академии и назначен библиотекарем Императорской публичной библиотеки. Великая княгиня Екатерина Павловна еще в 1812 г. назначила ему ежегодную пенсию в 1000 рублей. Но не все одинаково взглянули на перевод Гнедича. Еще по поводу письма Уварова, Капнист и Воейков, восстали против предпочтения гекзаметра для перевода Илиады, и Уваров должен был защищаться и отстаивать свое мнение, одним словом, перевод Илиады вызвал довольно сильную и продолжительную полемику.

Занимаясь переводом Гомера, Гнедич, можно сказать, сам переселился в классический мир и жил в нем; он написал лирическую поэму: «Рождение Гомера» (1817), идиллию «Рыбаки» и перевел «Простонародные песни нынешних греков» (1825). В то же время он написал «Рассуждение о причинах, замедляющих успехи вашей словесности». Здесь решается вопрос: от чего, при таком множестве выходящих у нас книг, мы так мало видим хороших сочинений, даже хороших переводов, даже выборов для них: хороших? Это происходит, по мнению Гнедича, не от недостатка у нас: дарований, но от недостатка учения и искусства, а главным образом от того, что у нас нет учения классического, знания языков древних, которые бы вели к знакомству с классическими образцами, питающими и укрепляющими разум и облагораживающими душу. Мысли Гнедича, в этом рассуждении были заимствованы из разных сочинений и главным образом из «Писем в Нижний» И. М. Муравьева-Апостола.

Заняв должность в Императорской публичной библиотеке в 1811 г., Гнедич оставался на ней до самой смерти в 1833 г. За год до смерти он написал весьма симпатичное стихотворение, имеющее биографическое значение. В стихотворении выражена тоска в одиночестве. Гнедич, как заметили выше, вырос сиротою, не знал семейной жизни и всегда томился одиночеством.

Печален мой жребий, удел мой жесток!

Ничьей не ласкаем рукою,

От детства я рос одинок, сиротою;

В путь жизни пошел одинок;

Прошел одинок его тощее поле,

На коем, как в знойной ливийской юдоли,

Не встретились взору ни тень, ни цветок;

Мой путь одинок я кончаю

И хилую старость встречаю

В домашнем быту одинок.

Печален мой жребий, удел, мой жесток!

Над могилой Гнедича на кладбище Александро-невского монастыря его друзьями и почитателями воздвигнут памятник, с надписью: «Гнедичу, обогатившему русскую словесность переводом Гомера», «Речи из уст его вещих сладчайшия меда лилися» (Илиада, Песнь I,стих 249).

* * *

118

Стихотворения Н. Гнедича. Спб. 1832. Сочинения Гнедича, изданные М. О. Вольфом. Спб. 1884 г. Илиада издана А. С. Сувориным. Спб. 1884 г. Н. И. Гнедич. Несколько данных для его биографии по неизданным источникам. К столетней годовщине дня его рождения (1784 – 1884). Сообщ. Тиханов. Сборн. 2-го отдел. Академии Наук, том XXXIII.



Источник: История русской словесности : Часть 2. Новый период. Отдел III. Литература в царствование Александра I. / составил И. Порфирьев. Казань. - Типография Императорского Университета, 1895. - 251 с.

Вам может быть интересно:

1. История русской словесности. Часть 2. Отдел 2. Литература в царствование Екатерины II профессор Иван Яковлевич Порфирьев

2. Сорок вопросов о Библии – 17. Нужны ли разные переводы Библии на один язык? Андрей Сергеевич Десницкий

Комментарии для сайта Cackle