О камеральном образовании (Речь)

Название науки. Наша наука лишена того преимущества, которое имеют почти все другие науки: её названием нисколько не объясняется её содержание. Корень слова камеральный, камералистика, есть камера. Это слово, говорит Баумштарк¹, находится почти во всех языках Востока и Запада: греческое καμάρα, латинское camera, немецкое Zimmer, Французское chambre, польское и малороссийское комора, имеют совершенно одно и то же значение: комнаты для хранения имущества, кладовой, казны в прежнем тесном смысле этого слова. В капитуляциях Французских королей в первый раз это слово получает значение государевой казны, но часто заменяется другими словами, например cubiculum, а оттуда и чиновник, смотрящий за казной, называется то Camerarius, то Cubicularius.

Этот чиновник, вместе с некоторыми придворными должностями, заведовал, также собиратель и управлением королевских доходов и некоторыми расходами двора².

Он был одним из четырёх высших чиновников и заседал в Curia Regis³. Потом этот Камерер превратился очень естественно в Grand Chambellan, и заведовал жилищем, одеждой короля и сбережением тех сокровищ, которые находились в королевских покоях; а также под его надзором состояли те парижские цехи, произведения которых доставлялись ко двору⁴. Таково везде, таково было и у нас начало попечений Правительства о народном хозяйстве. Почти в том же смысле и в том же порядке перемены значений употреблялось это слово в Германии⁵; но, тогда как во Франции оно, вместе с введением Французского языка, заменилось французским словом, от него произошедшим, в Германии это слово осталось без перемены и получило гражданство. В конце IX столетия, это слово стало употребляться чаще, вытесняя другие, и стало определённее выражать казну владетельных особ, а потом было перенесено и на самые доходы казны, подати, пошлины, штрафы, которые имея множество самых разнообразных названий, вообще назывались camera и cameralia государей, баронов, епископов, монастырей и т. д. Наконец и самые недвижимые имущества владетельных особ и казны (недвижимое имущество казны и государя в то время строго не различались) начали называться в Германии камеральными. Независимо от этого значения слова, Камерами назывались в Германии придворные присутственные места, и в этом случае это слово вполне переводится нашим словом Палата. Особых присутственных мест для управления имуществами и доходами казны сначала не было; они управлялись отдельными чиновниками с самыми разнообразными названиями, а если управлялись иногда и коллегиально, то в этих местах юстиция не была отделена от управления. Рау полагает, что первая такая коллегия, для дел юстиции и управления нераздельно, была основана Герцогом Бургундским Филиппом Смелым в Лилле в 1385 году. Иоанн Бесстрашный разделил это присутственное место на два, и камеру юстиции перенёс в Женеву, а камеру финансовую оставил в Лилле. Наследник Бургундии Максимилиан I, подражая этому учреждению, основал такую же камеру в Инсбруке, а в 1501 в Вене⁶. Скоро этому учреждению стали подражать и остальные немецкие земли, равно как Дания и Швеция⁷; а из Швеции Петри Великий, в своей Камер-Коллегии, перенёс это учреждение с его названием и к нам. Впрочем, это слово в различных своих изменениях заходило к нам и через Польшу, где оно в большом употреблении (коморный, коморник, подкоморий и т. д.) В Польшу же это понятие и слово, вероятно, зашло из Саксонии, где камеральные учреждения ещё с Курфиста Августа I сильно привились. Занятая этих камеральных мест были до чрезвычайности разнообразны, как то: управление имуществами казёнными, собирание податей, некоторые государственные расходы и потом многие полицейские обязанности, и наблюдение за народной промышленностью. Многие из предметов деятельности камер требовали технического приготовления; а потому совершенно естественными путём и те знания, которые требовались от камерального чиновника, начали называться камеральными⁸.Когда же эти сведения стали организовываться в науку, то и самая наука назвалась камеральной наукой, камералистикой; следовательно, верно переводя это слово, мы должны будем дать нашей науке весьма странное название науки казённой.

Из самой истории названия нашей науки видно, что она появилась из практики, из требований жизни, а потому, чтобы излагать историю Камералистики, должно бы было сначала изложить, каким образом составился в истории самый предмет этой науки⁹. Но предмет Камералистики так разнообразен, части его так разновременно появлялись, так различно понимались, что история его, пока ещё весьма мало обработанная, могла бы дать содержание не только целой особенной речи, но даже огромному сочинению, – такая история была бы очень важна только как критика теперешних немецких камеральных систем; – она бы как мне кажется, доказала всю случайность их состава и вывела причины неопределённости понятия немецких систематиков о камеральной науке. Но мы, забравшись в исторические исследования камерального предмета, уклонились бы далеко от цели, нами предположенной.

Попечения государей о хозяйстве казны везде и всегда существовали, но бо́льшая часть камеральных предметов вошла в эти попечения потому, что правительства почти единственным источником дохода имели недвижимые имущества, в начале весьма огромные, и, следовательно, сами должны были заниматься их хозяйственным управлением. Вот почему в законах Карла Великого и его преемников мы можем встретить уже множество камеральных распоряжений, из которых многие касаются всего народного хозяйства; но почти все они причиной своего появления имеют финансовую цель¹⁰. Такое же начало имели правительственные заботы о народность хозяйстве и в Германии. Но возле дохода с домен образовалось мало-помалу бесчисленное множество разных финансовых поборов; и когда города успели освободиться от Феодального ига и приобрести своим богатством независимое и почётное положение, когда торговля и промышленность заняли важнейшее место в народной жизни, тогда и финансы должны были изменить своё направление и черпать из этих новых обильных источников тем более, что число домен уменьшилось через их постоянную раздачу, и они были приведены в жалкое состояние худым управлением и войнами, а заведение постоянного войска в то же время чрезвычайно увеличило государственные расходы. По этим причинам уже в XV столетии налог начинает брать значительный перевес над доходами с государственных имуществ. При такой перемене необходимо было правительствам обратить внимание на самое состояние тех источников, из которых они должны были черпать свой доход. Это внимание часто было довольно тяжело для самых этих источников и всегда имело финансовую цель.

Таким образом, финансовая половина Камералистики составилась из трёх частей:

во-первых, из наблюдения за сокровищами государей и дворцовыми расходами¹¹;

во-вторых, из управления доменами;

в-третьих, из наблюдения над сбором податей.

Эти три отрасли финансовых распоряжений вели за собой меры, касающиеся и целого народного хозяйства, которые, при перемене обстоятельств могли превратиться в настоящие бескорыстные меры поощрения (Volkswirthschaftspflege).

1-е, Дворцовые управляющее получали в своё заведование и те цехи, произведения которых поставлялись ко дворцу, заботились об их организации, способах обработки и т. д.

2-е, управление доменами также вело за собой множество таких распоряжений, которые иногда весьма благодетельно, а иногда и весьма дурно действовали вообще на народное хозяйство. Разнообразие этих домен требовало от управляющих и разнообразия технических камеральных сведений. Не имея специальных приготовительных сведений, трудно было заведовать обширным горным делом, соляным промыслом, или управлять огромным имением. При неразвитии общественной жизни в тогдашней Германии частные хозяйства были слишком бедны для того, чтобы вызвать особые учёные труды; вот почему хозяйственные науки начали появляться в Германии только по требованию правительств и на счёт всё ещё очень богатых казённых домен. Это было причиной что все первые хозяйственные сочинения написаны были для казны и притом с финансовым направлением. Эта особенность появления камеральных технических наук ввела в грубую ошибку первых германских камералистов и заставила их наложить финансовый характер на все науки.

3-е. Подать, будучи сбираема с различных отраслей народного хозяйства, ещё прямее вела правительства к наблюдениям над этими хозяйством. Впрочем, к концу XVII столетия накопилось уже весьма много чисто административных мер без финансовой цели. Привести всё это в систему ещё не было силы, потому что не имели ясного понятия ни о государстве, ни о его управлении; видно было только то, что эти меры не принадлежат ни к юстиции, ни к финансам. Сперва об некоторых из этих мер в начале XVIII столетия начали толковать в юридических сочинениях, но даже знаменитые юристы отказывались сказать о них что-нибудь определённое. В половине XVIII столетия эти меры, названные общим именем Полиции, были отделены от наук юридических и присоединены к камеральным¹². Если содержание Камералистики было пёстро и неопределённо, то содержание Полиции было ещё пестрее, ещё неопределённее; в неё бросали всё, чего некуда было девать¹³, а такого было очень много. Можно же себе представить, какое разнообразие, какое страшное смешение, какая запутанность и неопределённость должны были быть в тех местах и в тех книгах, где оба эти отдела соединялись в одно. К финансовым наукам приплетались полицейские рассуждения; в Полицию вносились и сельское хозяйство, и горное дело, и наука о торговле, и естественная история¹⁴. Только в конце XVIII столетия появляется стремление отделить Полицию и отыскать самостоятельное её начало. Первая систематическая книга Полиции принадлежит Германии именно Юсти¹⁵. Но книга Юсти, как и камеральные сочинения того времени, лишена хозяйственной основы, потому что настоящей науки народного хозяйства ещё не было в Германии. В науке народного хозяйства Германия далеко отстала от Франции и Италии; в ней не было той основы, на которой должны были строиться и камеральные науки, и хозяйственная часть полиции. А между тем хозяйство народное развивалось и осложнялось. Огромное множество самых противоречащих правил и начал, уничтожающих друг друга, было в полном ходу. Появление науки сделалось необходимым; она должна была развязать бесконечное число узлов, завязанных практикой и германскими резонёрством; но, к сожалению, немецкая наука сама запуталась в эту сеть и начала резонёрствовать. Трудно решить, чем бы это всё кончилось, если бы наука Франции и Англии не подоспела на помощь.

Первые камеральные сочинения брали предметами только то ту, то другую часть занятия камеральных коллегий и состояли в записывании практических правил. Их накопилось весьма много, с самыми разнообразными направлениями; потом появились и систематики. Первые, учёные, которые захотели составить из этого множества хозяйственных заметок одну науку, не могли ещё оторваться от того направления, на которое им указывала практика; камеральная коллегия была у них живо перед глазами¹⁶.

Труды учёных обратили наконец внимание правительств, и Король Прусский Фридрих Вильгельм I, рескриптом 24 июня 1727 года, установил кафедры экономии и камеральных наук в Галле и Франкфурте. Этому нововведению последовали скоро и другие государства: Дания, Германия, Швеция и даже Англия. В 1751 году появилась кафедра камеральных наук в Оксфорде. Потом начали везде появляться камеральные школы и целые Факультеты¹⁷; но в сочинениях тогдашнего времени и в преподавании¹⁸ заметны два недостатка, которые, казалось, должны были уничтожать друг друга, а между тем один был необходимым следствием другого. Эти два недостатка были:

во-первых, преобладание практического направления, и

во-вторых, отвлечённость правил и их бесполезность в жизни.

Писатели руководствовались тем понятием о Камералистике, которое создалось в практике и ни один из них не хотел вывести науки из самого предмета, никто его не выставил, никто не определил. Все правила были выводимы из рассудочных умствований, а не из сущности предмета, которого ясно никто себе не представлял. Вот почему камеральные сочинения конца XVIII столетия более похожи на бессвязный сбор хозяйственных заметок тогдашнего камерального чиновника, и ещё были хуже этих заметок, потому что, будучи оторваны от места и времени, не имели живости заметок опытного делового человека.

Состав камеральных наук в это время был почти всегда таков:

1-я часть – экономическая, куда причислялись все технические науки, Сельское хозяйство Лесоводство, Горное дело и т. д.

2-я часть – полицейская, куда всё шло, что не шло более никуда, следовательно, и полиция нравственности, и полиция безопасности, и полиция образования народного, – всё это вносилось в Камералистику. (Шлёцер первый ясно отделил меры попечения о народном хозяйстве от полиции).

3-я часть была финансовая или собственно Камералистика; она рассуждала о доходах и расходах правительства. Самое название Камералистики накладывалось то на весь объём наук экономических, полицейских и финансовых, то по большему праву на одну финансовую науку; но что за предмет этой камеральной науки, это в то время никем не было ясно высказано¹⁹. Предмет и содержание для камеральной науки были, но им назначено было выразиться и развиться не в Германии, где за тучей благоразумных правил не видно было ничего, а в Англии и во Франции. В этих двух странах создалось и выработалось содержание камеральной науки, которого и до сих пор германские учёные не могут упрятать в свои узкие системы. Англия, сделавшись узлом материальных интересов всего мира, возвела эти интересы на государственную ступень, дала им ту степень ясности, при которой глаз гениального человека мог уже подсмотреть их законы. Она дала возможность этим интересам облечься в форму идеи, в одежду науки. Узкое немецкое хозяйство не могло создать политической экономии, не могло вызвать упорного внимания гениального человека.

Франция пробудила вопрос о незыблемом законе народного хозяйства и пыталась решить его; Англия решила этот вопрос и положила начало логике той сферы идей, которую Германцы напрасно и долго старались уловить в своих камеральных системах. Административная же и техническая часть камеральных наук создалась почти вся во Франции, в государстве, по преимуществу административном. В самом деле, полицейской науки, например, Франция до сих пор не имеет, а между тем почти все полицейские вопросы, все полицейские учреждения появились, обдумались, опробовались и установились сперва во Франции. Так при Людовике XIV мы видим уже несколько высших мест для хозяйственного управления²⁰. Установление особых судов для торговых дел, имевшее столь благодетельное влияние на промышленность, началось также во Франции и ещё при Карле IX, который завёл их, по совету Канцлера l’Hopital’я²¹, и освободить этим торговлю и промышленность от стеснительных форм обыкновенного судопроизводства; а в 1713 уже вышло знаменитое Traité de la Police²², за ним следовали и другие; все они написаны с чрезвычайным практическим тактом. Система полиции полна и наглядна²³.

Учреждения по полиции здоровья, нравственности, безопасности появляются во Франции весьма рано, раньше, чем где-нибудь. Полиция промышленности и торговли начала обращать внимание Французского правительства ещё со времён Сюлли. Цехи, Фабрики и мануфактуры ещё в XVI столетии вызвали много полицейских распоряжений и учреждений²⁴. Но всего яснее преимущественное развитие полиции во Франции доказывается историей благотворительных учреждений; почти вся она совершается во Франции, менее в Англии, отчасти в Италии и почти совершенно не касается Германии, где все эти учреждения по большой части появились позже, далеко не в таком роскошном виде, и то скопированы с чуждых образцов. То же самое и ещё в большей мере можно сказать о финансах. Финансовые системы и почти все приёмы финансового искусства созданы Францией и отчасти Англией²⁵. А между тем ни у Англичан, ни у Французов нет науки финансов, хотя есть множество отдельных монографий по финансовым предметам, множество историй финансовых систем (история Финансов напротив у Немцов весьма плохо обработана) и довольно систем положительного финансового законодательства. Теоретическая сторона финансов обработана в политико-экономических сочинениях этих двух народов.

Но наука финансов – создание немецкое; другие народы её не знают. Эта немецкая наука перенесена и к нам.

Странное дело! Немец больше всех имеет хозяйственного такта, а хозяйственная наука решительно не даётся ему; впрочем эта странность весьма легко объясняется: от частного хозяйства немец никогда не мог возвыситься до понятия народного и государственного, и мерял их на аршин своего домашнего копотливого хозяйства, в котором германец гений. Мы увидим далее, как ярко подтверждается эта заметка разбираемой нами наукой.

Торговле уже, конечно, нельзя учиться у немцев, хоть и можно учиться бухгалтерии; что же касается до технических промысловых наук, то и здесь бо́льшая часть их, по крайней мере существеннейшая, обработана Англией и Францией; только сельское хозяйство, горное дело и лесоводство имели несколько самостоятельности в Германии.

Камеральная Германская наука с финансовым направлением появилась прежде существования науки народного хозяйства, и потому естественно, что она была построена вся на узкой идее немецкого домашнего хозяйства, только в большем размере, и отличалась тем патриархальным благоразумием, которое противилось всякой живой мысли.

Но вот появилась, с удивительной быстротой развилась и распространилась новая наука хозяйства, в которой ничего не говорится ни о чистоте поло́в, ни о необходимости быть честными, трудолюбивыми, расчётливыми, даже ни слова о счетах, о двойных и простых книгах, – никаких благоразумных советов; что было делать с такой странной наукой? Этот наплыв новых идей должен был разрушить худо склеенную немецкую камералистику; но отказаться от науки, созданной с такими трудом, немецкие учёные не могли, и вот они сбросили с неё казённый характер, переменили её определения, наполнили её фразами из Политической экономии (превратив их в форму советов), изуродовали эту прекрасную науку и втиснули её в бесконечный ряд созданных ими частных хозяйств, как одно из них. Это значило совершенно не понять основной мысли Политической экономии.

С этим вместе начинается второй период нашей науки, период, когда она из науки казённой превращается в науку хозяйства вообще. Потеряв казённый характер, камералистика не приобрела никакого другого, даже потеряла всякую определённую цель и открыла собой бесконечное поприще резонёрству благоразумных хозяев. В это время к этой новой науке, со старым названием, присоединился ещё один элемент, который подействовал на неё весьма дурно, а именно – элемент формальной Кантовской философии; науку хозяйства стали строить по её категориям²⁶.

Учёные, которые дали новое направление, или, лучше сказать, новое определение старой науки, были: Völlinger и Seger. Schmalz и Fuld в своих учебниках старались систематизировать эту науку общего хозяйства. Gejer создал общую часть камералистики, извлёкши её из особенных хозяйственных наук, и отделил в промысловых науках часть техническую от хозяйственной²⁷. Все эти последовательные маленькие преобразования системы общего хозяйства достигли своей полноты у Рау²⁸. А потому мы и должны поблагодарить знаменитого камералиста за облегчение нам обзора системы нашей науки. Замечательных уклонений от общего хода не было²⁹. Новее книги Баумштарка, из общих камеральных сочинений, мы не знаем, а из статьи, помещённой в Государственном лексиконе Роттека и Велькера под заглавием «Камеральные Науки»³⁰ видно, что эта наука не переменила своего направления и всё ещё продолжает свой второй период существования³¹. При нашем разборе мы будем придерживаться преимущественно Рау и отчасти Баумштарка, верного его последователя³².

Начнём наш разбор с названия науки. Трудно понять, зачем немецкие писатели, лишив нашу науку казённого характера, оставили ей казённое название. Разве только затем, что оно сколочено так хитро, что не сразу поймёшь, о какой науке идёт дело. А название науки много вредить ей в её распространении; мне самому случалось видеть, какой странный эффект производит слово камералистика: оно представляется чем-то вроде немецкой книги на серой бумаге и с красным обрезом³³. Теперь выставим то основное понятие Камералистики, которое выставляет Рау, и которое обще большей части писателей второго периода науки: вся разница только в словах.

Рау³⁴ на основании благоразумных умствований об отношении человека к природе выводит понятие имущества, и занятие, которое стремится к приобретению имуществ, называет хозяйством; науку же о лучшем ведении хозяйства, – наукой хозяйства. Что эта наука хозяйства тождественна с прежней камералистикой, Рау доказывает единством частей той и другой. «Полного совпадения, – продолжает Рау, – быть не может, что легко объясняется историей Камеральной науки, но стоит только отделить несколько частей³⁵, прибавить несколько других, чтобы превращение было вполне совершенно»; но из чего же бьётся Рау, его последователи и его предшественники второго периода науки? Из того только, чтобы дать науке хозяйства название, которое бы нисколько не объясняло её содержания.

Разберём это определение науки. Так как мы будем разбирать его не в словах, а в самой сущности, то мы можем не приводить всех мнений камералистов о хозяйстве, потому что сущность этих мнений одна.

Слово: хозяйство, слишком обширно определяется у Рау, так что, во-первых, под него подходить всякое приобретение имущества, и воровство, и грабёж, и выигрыш в карты и т. д., а во-вторых, под это определение подходить и хозяйство животных. Здесь я нападаю не на пропуск слова: «человек», оно есть у Баумштарка, – но тем не менее и его определение не отличает человеческого хозяйства от хозяйства животных. И это отличие не так легко, как может показаться с первого взгляда; для этого, как мы увидим ниже, нужен был гений Адама Смита. Следовательно, по определению Немецких писателей, камералистика есть наука о способах приобретения имуществ, но может ли быть такая наука? что человек, то способ, и если между этими способами есть что-либо общее, то оно общее до ничтожества. Загляните в книгу Баумштарка³⁶, где он хочет найти общие правила для хозяйства Государя и нищего: он находит эти правила, но они годятся разве только для прописей и азбук. Далее, такое определение камералистики лишает возможности положить какие-нибудь границы этой науке; если она учит всем способам приобретения, то зачем же ей останавливаться на некоторых? Пусть она учит и сапожному, и портному, и часовому мастерству, и пению, и музыке, и танцам; ведь это всё способы приобретения? Такт истины спасает камералистов от таких нелепостей (а впрочем, Баумштарку сильно хочется внести в свою книгу поварское искусство); но зачем мысль, ограничивающая науку, не вошла в определение.

В Германии смотрят на камералистику, как на науку практическую; Рау так объясняет эту практичность: он видит в человеке существо двух миров, материального и духовного, и выводит из этого, что человек может направлять волю свою по своим понятиям. Правила для действий волн, следуя которым она может достигнуть своей цели, излагаются в науках практических в отличие от наук теоретических, целью которых одно только познавание; наука хозяйства есть наука практическая: она излагает правила, следуя которым, человек достигает своих хозяйственных целей³⁷. На подобном, же философствовании строят и другие камералисты свою науку; и так, как Немцы отличаются своей последовательностью, то можно уже увидеть, какие выводы они сделают из этого резонёрства.

Нет, никакая наука не должна предписывать правил воле, не должна тиранствовать; практическая цель науки одна: развить мой разум в известной сфере так, чтобы я в этой сфере мог действовать разумно. Напрасно человеку говорить: делай так, делай иначе; покажите ему законы ума, законы природы, законы истории, укрепите его волю самой жизнью; а действовать предоставьте ему самому; введите его в мир, откройте ему глаза, но если вы не хотите унизить в нём человеческого достоинства, то не ведите его, слепого и связанного, к той цели, которая для вас кажется лучшей. Да и можно ли определить правило на всякой случай жизни? всех букв, всех возможных азбук не достанет для рубрик.

Немецкая система камералистики. Система камералистики развивается у немецких писателей из их понятия о практичности этой науки, которое мы выставили выше, и почти у всех у них эта система одинакова, разница только в полноте, да в весьма неважной перестановке некоторых частей. До Гейера обыкновенно камералистика делилась на две части: в первой обыкновенно излагались промысловый науки: сельское хозяйство, технология, горное дело и т. д.; а во второй, науки политико-хозяйственные, именно, политическая экономия, промысловая полиция, финансы или собственно камералистика³⁸. Но после того, как Гейер создал общую часть камералистики, отделив её от особенных хозяйственных наук, камералистика стала делиться на часть общую и особенную³⁹. Общая часть камералистики обыкновенно не подразделяется, по очень простой причине: в ней нечего подразделять; в ней излагаются правила вообще всякого хозяйства. Часть особенная подразделяется различно⁴⁰, и преимущественно на два отдела: в первом излагаются науки частного хозяйства, к которому причисляются все промысловые науки и хозяйство домашнее (Hauswirthschaftslehre); во втором отделе – политическая экономия, промысловая полиция и финансы. Совершенное исключение составляет книга Бутте; он хочет дать камералистике совершенно особенное содержание, видит в ней науку земли (Landwissenschaft), и сообразно с этим подразделяет её на части⁴¹. Система Рау заключает в себе все результаты и все подразделения прежних систем⁴², а потому всё, что мы скажем об его системе, будет относиться и к другим; о мелочных видоизменениях мы упоминать не будем, а только укажем на главные в наших замечаниях.

Что такое общая часть науки хозяйственной, общая часть камералистики?

Во-первых, в ней излагаются предварительные философские понятия о человеке в отношении к внешнему миру, в отношении его к вещам, о его материальных потребностях, о его хозяйственной деятельности и т. под. Мы уже видели выше, каковы эти философские понятия, и теперь скажем только, что они, оторванные от всякой исторической и психологической основы, не могут быть ничем иным, как пустым и бесполезным резонёрством. Возьмите эту часть у Баумштарка: какие наивные воззрения на мир и на людей! Потом излагаются понятия о цене, ценности, издержках; но кто хоть, немного знаком с началами политической экономии, тот знает, что эти понятия совсем не так легки, чтобы их можно было высказать в нескольких фразах: они могут только уясниться в общей системе политической экономии. Так, напр., понятие цены может существовать только в общественном хозяйстве; для частного его не существует. Какую цену будут иметь вещи для дикаря или анахорета? что можно сказать об установлении цены, не выходя из пределов частного хозяйства? что можно сказать об деньгах, вне общественного хозяйства, когда они сами являются его произведением и объясняются только его составом. Далее следуют понятия о доходе, расходе, богатстве, бедности, а потом благоразумные советы вроде следующих: до́лжно стараться достать, как можно более грубого дохода, сделать как можно меньше издержек, заботиться о продолжительности и о прочности промысла, не делать издержек бесполезных, издержки нужнейшие ставить впереди других, покупать вещи прочные, не издерживать более дохода и т. д.⁴³ И это ещё только программа того, что должен был читать Рау своим слушателям. Я не понимаю, как достаёт смелости произносить такие истины с кафедры? для этого надобно иметь весьма терпеливых слушателей.

Далее к общей части прибавляют ещё несколько понятий о счетоводстве, которое имеет своё место в бухгалтерии, и вот вся общая часть. Таким образом, да позволено мне будет вычеркнуть эту общую часть из списка отделов хозяйственной науки. Рау доказывает необходимость общей части⁴⁴ из того, что эти положения, взятые из политической экономии, могут быть отнесены ко всякому хозяйству, несмотря на различие его субъектов; но против этого мы можем сказать, что такое понятие, как напр., цена, правда относится ко всем родам хозяйств, но только, как членам одного общественного, и, по нашему мнению, другой науки общего хозяйства, кроме политической экономии, нет и быть не может⁴⁵. Подробнее эту мысль мы разовьём при самой постройке нашей системы.

Для особенной части Рау принимает два начала деления: или по субъектам, или по объектами хозяйственной деятельности⁴⁶. По первому началу он разделяет камералистику на части, по второму подразделяет эти части на отделы.

Против подразделения науки хозяйства по объектам хозяйственной деятельности, мы ничего сказать не можем; но разделение науки хозяйства по субъектам нам кажется совершенно невозможными.

Во-первых, каждое хозяйство отличается от другого по своему субъекту; где же будут границы дробления? Рау принимает только частное и государственное хозяйство, Фульда признаёт ещё народное, Баумштарк, по полному праву, вносит ещё общинное и потому же праву можно внести хозяйство крестьянское, мещанское, купеческое, дворянское, хозяйство международное и пр.; не будет конца и счёта различного рода хозяйствам. А если вы выставите какую-нибудь мысль границей этого дробления, то эта самая мысль и должна быть основой дробления, а не субъекты хозяйства.

Во-вторых, по какому праву помещает Рау в отдел частного хозяйства сельское хозяйство, горное дело, лесоводство, науку о торговле и т. д.? Почему всё это частное хозяйство? Разве оно не составляет предмета общинного, народного и даже государственного хозяйства? По моему мнению, оно всем принадлежит одинаково.

В-третьих, в отделе публичного хозяйства ставят обыкновенно политическую экономию, промысловую полицию и финансы, но разве эти науки имеют какое-нибудь сходство между собой? Разве промысловая полиция есть особенный вид хозяйства? Как поставить наряду с хозяйством народа и финансы? Вот какие странные вещи проходят иногда под манией Немецкой учёности, построенные в ряды и предводимые бесчисленными множествами букв всех возможных азбуки.

Теперь скажем несколько слов о том отделе, который помещается под названием частного хозяйства. Из этого помещения промысловых наук, равно как и из их изложения в немецких камералистиках, видно, что на все промышленные науки немецкие писатели смотрят с точки зрения частного хозяйства, ставят себя и слушателя на место хозяина ведущего промысл⁴⁷. А так как мы видели уже выше, какое практическое направление хотят дать они камеральной науке, то, спрашивается, для какой же цели читать одним и тем же слушателям такое множество промысловых наук? Неужели Немецкие писатели думают, что каждый из их слушателей будет и копать землю, и разводить лес, и торговать, и выделывать кожи, и шить сапоги, и быть лакеем и т. д.? Или здесь скрывается другая хитрая мысль, именно, чтобы камералист мог со временем выбрать себе какой хочет род занятий? Но это бы значило слишком долго собираться жить. Если уж человек должен жить промыслом, то с него будет и одного, да и тому в университетах не выучишься. Цель публичного воспитания должна быть публичная, а домашнее воспитание, домашний порядок, – дело домашнее. Высшие публичные заведения, не богадельни, не больницы, не дело милосердия государства в отношении к частному лицу и не технические школы и институты, – а дело государственное, для государственной же цели. По крайней мере, это можно сказать о тех заведениях, где существуют профессуры и чтение лекции, а не учение уроков; да и можно ли выучиться какому-нибудь промыслу в публичном заведении с университетским устройством? Чтобы пользоваться промысловой наукой в жизни, для добывания средств существования, до́лжно не только знать её во всех её мелочах; но даже нужно иметь известной степени навык в этом промысле; потому что промысл в жизни движется в мелочах, а не в общностях, и большая разница между знанием и уменьем. Для изучения промыслов с практической целью существуют не факультеты и университеты, а технические институты, школы и т. под. Сказанного, кажется, довольно, чтобы доказать,

во-первых, нелепость изучения всех возможных промыслов с частной целью;

во-вторых, что помещение промысловых наук под заглавием частного хозяйства, не имеет никакого смысла; и

в-третьих, что изучение промысловых наук в том виде, как предлагают его немецкие камералисты, не имеет никаких границ: если сельское хозяйство – наука, если технология – наука, если бухгалтерия – наука, если охота – (Thiertaugslehre ) наука, то почему же искусство шить сапоги, править лошадьми и т. д. не наука? Наконец, если домашнее хозяйство может быть предметом науки, то почему же не может быть науки приятного обхождения, науки вежливости, науки одеваться к лицу? И в самом деле, посмотрите, чего нет в тысячелистной книге Баумштарка, чего здесь нет? Так, напр., у него целая глава посвящена правилам, как обходиться с женой, с детьми, как смотреть за кухней, запирать шкапы, переменять бельё и т. под. Какой же стеной оградится бедная камеральная наука от всех этих пошлостей? Если бы это был только личный недостаток того или другого камерального писателя, то я не сказал бы ни слова; но это прямой вывод из того понятия о Камералистике вообще, которое существует во всей Германии. У Баумштарка только недостало такта, чтобы удержаться на том пути, который пред ним открыла камералистика, и по которому повела его самая наивная немецкая последовательность. Эти все недостатки произошли от того, что творцы всех возможных наук на свете никогда не задавали себе вопроса, что такое наука? Можно излагать науку с тем направлением, чтобы она могла быть приложена к жизни, но никогда не должно унижать её до ремесленного обучения. Где оканчиваются законы разума, находящееся в связи с историческим развитием мира, где начинаются правила, советы, навык, там оканчивается и наука. Сельское хозяйство, технология и т. д. не выводят этих законов, а только занимаются искусством приложения этих законов, открытых другими науками, к хозяйственным целям. След., и камералистика, слепленная из таких наук, не будет наукой; а так как мы видели выше, что и этим различным искусствам научить она не может, то я утверждаю, что немецкая камералистика, или по крайней мере наука частного хозяйства не имеет никакой цели. Да и самого частного хозяйства нет и быть не может; хозяйство есть только одно из проявлений общественной жизни, одна из общественных связей, и вне общества немыслимо. Частного хозяйства нет, как нет звериного хозяйства. Частное хозяйство законов не имеет. Человек хозяйствует только, как член общества; ценность, цена, регуляторы ценности, разделение труда, заработная плата и т. д., все основные элементы хозяйства суть произведения жизни общественной: частному хозяйству остаётся только то материальное производство, и то материальное потребление, куда не может входить наука. Чем теснее общественный круг, тем более сливаются и смешиваются эти элементы хозяйства, так что в индивидуальном хозяйстве весь этот организме элементов превращается в точку и исчезает. Вместе с ним исчезают и законы этого организма, законы хозяйства, исчезает и наука. В чём состоит внутренняя сила, сущность хозяйства? Эта сила, эта сущность всех хозяйственных законов есть сила, соединяющая людей в общество эгоистическими их интересами. Из этой сущности должно вытекать и определение науки хозяйства, и развитие её организма.

Разбирая внутренний состав этого второго отдела частного хозяйства, мы можем упрекнуть немецких камералистов в том, что промысловые науки ничем у них между собой не связываются; что они не имеют общей предшествующей части, или части заключительной, где бы они ни соединялись. Правда, эти промысловые науки находятся у них в системе, но нет такого особого отдела, где бы выражена была эта самая система и доказана её цель и необходимость. Эта ошибка произошла из того же недостатка, который мы показали выше, из того, что немецкие камералисты не определили, для чего они набивают головы своих слушателей такой бездной промысловых наук.

Весь этот отдел частного хозяйства Рау снова подразделяет на два отдела: промысловые науки (Erwerbslehre) и домашнее хозяйство. Это деление взято ещё прежде немецкими камералистами у Аристотеля. Баумштарк согласен в этом с Рау; но только ставить ему в вину изложение домашнего хозяйства отдельно, а не при каждом промысле. Потом каждую промысловую науку делит Рау на две части:

1. меркантильную, экономическую, промысловую и

2. часть техническую.

Это деление, перенесённое из Аристотеля⁴⁸, вошло в учебники ещё прежде Рау: Тэер принял это разделение для сельского хозяйства; Гейер для ремёсел и т. д. Это деление нам кажется совершенно справедливым и притом оно прекрасно объяснено у Рау, так что мы только можем указать на него⁴⁹. Следовательно, вообще касательно этого 1 отдела второй части камералистики мы можем заметить, что он,

во-первых, не имеет границ;

во-вторых, не имеет цели;

в-третьих, излагается слишком отвлечённо;

в-четвёртых, не имеет никакого достоинства науки.

Что касается до 2 отдела 2-й части, или до отдела общественного, или государственного хозяйства, то мы уже прежде высказали ложность его состава, а эта ложность зависит от того, что немецкие писатели смотрели на политическую экономно, как на науку особого хозяйства, имеющего своим субъектом народ, и потому ставили его наравне с хозяйствами других субъектов, с хозяйствами частного лица, общества, государства. Смотреть на политическую экономию, как на науку хозяйства какого-нибудь народа, значит совершенно не понимать сущности и силы политико-экономических законов. Мы докажем справедливость этого мнения в том месте, где, при постройке нашей системы, будем говорить о значении политической экономии; там же мы покажем значение и финансов, и промысловой полиции, как хозяйственных наук, а теперь изложим результаты, вытекающие из нашего рассматривания немецкой камералистики. Главнейшие ошибки немецких камералистов, откуда происходят уже все прочие, состоят в следующем: немецкие камералисты имеют ложный взгляд на хозяйство, видят их множество, когда оно одно; лепят хозяйство человечества из частей, тогда как оно есть организм, развивающийся в своих членах. Части настоящей германской камералистики сложились из прежней финансовой, и то сложились случайно. Они удержали части прежней финансовой науки, не переменили её имени, а переменили только без всякой цели её определение и оставили науке хозяйства самое бессмысленное название. Они не определили цели своей науки, не отыскали её предмета, разделили её по субъектам, что невозможно; внесли туда частное хозяйство, чего так же не может быть; они составили общую часть науки и не нашли ей содержания; они дали ложное определение политической экономии; поставили рядом и финансы, и промысловую полицию, как хозяйства особых субъектов. Они ложно поняли практичность направления этой науки и вместо законов наполнили эту науку правилами и благоразумными советами немецкой мудрости. Вот обвинительный акт немецкой камеральной науки второго периода. С такими недостатками она не может остаться, и не имеет права называться наукой. Изучение её не принесёт никакой пользы, и за нею всегда остаётся тот эпитет скучной, который ей дали немецкие студенты⁵⁰.

После краткого, обзора немецкой камералистики, в котором мы старались доказать невозможность её существования, как науки с тем определением и тем направлением которое дают ей немецкие писатели, мы должны теперь задать себе такой вопросы возможно ли, изменив определение, направление и даже самое название камералистики, сделать её наукой? и если возможно, то по какому праву заменим мы камералистику этой новой наукой?

Из всего предшествующего разбора камеральной системы мы можем вывести положительно, по крайней мере то, что все камеральные писатели второго периода науки хотели сделать её наукой хозяйства вообще, следовательно, и та наука, которая должна заменить собой камералистику, должна иметь своим предметом хозяйство вообще.

Главное направление немецкой камералистики верно; хозяйство может быть предметом науки, но я утверждаю, что само хозяйство понято немецкими писателями неправильно, и то понятие хозяйства вообще, которое они себе составили, или, лучше сказать, которое они перенесли из Аристотеля в новый мир, теперь ложно, несовершенно и не может быть предметом современной науки. На эту неверность понятия немецких писателей о хозяйстве мы уже указали выше, а теперь мы постановим такой вопрос: каково должно быть понятие, каков должен быть предмет чтобы мог он сделаться предметом науки? Германская философия глубоко и удовлетворительно разрешает этот вопрос; но германские учёные не пользуются этим решением и называют именем науки всё, что могут построить в какую-нибудь систему. Слова Wissenchaft и Lehre они употребляют чрезвычайно неосмотрительно; и странно, что у Французов, где наука никогда не имела такого важного значения, как в жизни германской, понятие науки гораздо определённее, яснее, хотя не так глубоко. Мы заставим здесь говорить об этом одного Французского писателя, тем более что это понятие науки высказывается им по поводу предмета, весьма близкого к предмету нашей речи. Росси спрашивает: «приложение знаний человеческих для достижения практической и определённой цели, это употребление индивидуальных и общественных сил для достижения того или другого частного результата, разве в этом собственно говоря, состоит наука?»

Далее Росси говорит: «как до́лжно определять науку, по тому ли употреблению, которое можно из неё сделать, по той ли выгоде, которую можно из неё извлечь, или же по её природе и предмету её изысками? Ответ не труден. Нельзя определять сущность науки и назначать ей место по её практической цели; строго говоря, наука не имеет цели. Как скоро начинают заниматься только тем употреблением, какое можно сделать из науки, только той пользой, какую можно из неё извлечь, наука исчезает, начинается искусство (l’art). Наука занимается только истиной, размышляет о тех отношениях, которые вытекают из самой сущности вещей, восходит до причин явлений и связывает те выводы, которые вытекают из этих причин. Познание истины есть предмет и цель науки, а средства её та метода, посредством которой она изыскиваете истину. Наука не обязана что-нибудь сделать для нас. Если в целом мире не будет ничего кроме бедности, невежества и бедствия, наука политической экономии всё-таки будет существовать. Всегда останется истинным то, что, прилагая тем или другим образом разумные и органические силы человека, мы произведём вещи, способные удовлетворять нашим нуждам, и эти продукты распределятся известным образом между производителями. Если человек, зная выводы науки, употребляет их для достижения богатства, благосостояния или для общественного развития; то он делаете то, что он должен делать, но через это наука не изменяется. Если ни одного корабля не останется на всём океане, астрономия останется, и её положения тем не менее будут истинны⁵¹». К этому прекрасному описанию науки мы прибавим, что возле всякой науки может образоваться искусство, которое будет показывать, каким образом человек может извлекать выгоды в жизни, пользуясь положениями науки; но эти правила пользования наукой не составляют ещё науки, таких правил может быть столько же, сколько может человеческий произвол создать себе целей в жизни, следовательно, таких правил может быть бесконечное множество, и они могут изменяться бесконечно; но истины науки не изменяются произвольно, а только развиваются; и это развитее состоит в том, что человек от причин более видимых восходит к причинам более глубоким, или, что всё равно, приближается более и более к сущности предмета. Понимая так науку, мы не можем дать этого названия немецкой Камералистике, потому что в ней излагаются только правила, каким образом человек и различные общества должны пользоваться истинами политической экономии и наук естественных, чтобы достигнуть богатства и материального благосостояния.

Наука не имеет цели, или, лучше сказать, сама себе цель, а это-то и выпустили из виду немецкие писатели; они определили науку хозяйства по её практической цели – доставлять человеку средства к жизни. Довольствуясь этим определением, они не стали отыскивать предмета для своей науки, необходимость которой сознавали; они не стали отыскивать такого предмета, который не был бы создан произволом человека, не зависели бы от его взгляда на жизнь, а был бы самосостоятелен, как создание природы, имел бы собственное своё содержание, раскрыть которое было бы задачей науки. Если бы они отыскали такой предмет, тогда и самая система науки не была бы произвольной теорией, не строилась бы по началами удобства, а развивалась бы также, как развивается самый организм предмета.

Немецкие писатели смешали науку и искусство; и так как предмет науки не был схвачен ими, то камералистике осталось одно искусство, – искусство добывать деньги. Вот почему удобные правила и благоразумные советы занимают в немецкой камералистике место законов.

Из всего сказанного мы можем вывести, что предмет науки хозяйства должен быть самобытен, независим ни от каких частных целей, должен иметь такие законы, которых бы не мог изменить произвол человека и которые бы развивались из самой сущности предмета. Таков всякой предмет природы, таково и само человечество в его истории. Поэтому всякой предмет природы может войти в науку, хотя конечно не всякой может сам по себе составить целую науку: природа в своём развитии проходит несколько ступеней, и каждая из этих ступеней делается предметом особой науки природы. Природа, для того чтобы выразить своё содержание, проходит эти ступени, но проходит их вечно и они остаются вечно, и потому являются вечными предметами науки. Таково царство минералов, царство растений, царство животных. Каждое из этих царств есть предмет особой науки, но все они вместе составляют единую науку природы.

Другая половина мира, сознательная его половина, человечество, так же развивается, так же проходит целый ряд ступеней, в которых высказывает своё содержание; так же проходит их вечно, и каждая из этих ступеней остаётся вечным выражением одной стороны человечества и может быть предметом особой науки, но все эти науки составляют единую науку, науку человечества. Здесь предмет науки не только есть предмет сознания, но сам одарён сознанием. В науках природы главным является наблюдение, а разумное развитие является уже второстепенным, есть только вывод из этих наблюдений; здесь же, в науках человеческих⁵², разумное развитие предмета является главным и только подкрепляется наблюдением. Эти два отдела наук никогда не должны быть смешиваемы, потому что самые эти предметы никогда не смешиваются в природе⁵³.

Мы не будем доказывать, что в названии науки хозяйства предполагается эпитет человеческого хозяйства, и что, следовательно, самая эта наука должна быть наукой мира сознательного, что она должна брать свой предмет не как явление бессознательной природы, не как создание человеческого произвола, но как ступень в развитии сознательной половины мира – человечества; ступень, которую вечно проходит человечество, предмет, в котором развивается одна сторона, одна идея содержания человечества. Этот предмет сам сознателен, но имеет вечные, неизменные законы, по которым он организуется и развивает свой организм.

Ни Аристотель, ни принявшие его мнение немецкие камеральные писатели не отделили в своём определении человеческого хозяйства от хозяйства животных; и разница между Аристотелем и немецкими камеральными писателями только та, что Аристотель понимал своё определение, понимал, что смешивает в нём хозяйство человеческое и хозяйство животных, хотел даже этого смешения и в свой век имел право на него⁵⁴; а немецкие писатели и не понимали своего определения, и, живши в XVIII и XIX столетии, не имели права смешивать этих двух хозяйств. В своей политике⁵⁵ Аристотель видит в государстве творение природы, сложенное ею из семейств⁵⁶. Мы же и не имеем никакого права смотреть так на общество. В человеке Аристотель видит животное более общественное, нежели пчёлы и другие животные⁵⁷, следовательно только высшую ступень животного; мы же не имеем права смотреть так на человека, даже и в хозяйственном отношении. Далее Аристотель видит в работнике раба, а в рабе – одушевлённое орудие⁵⁸. Знания хозяйственные он разделяет на приличные господину и приличные рабу, и к последним причисляет все механические и технические знания, (которым, напр., учили рабов в Сиракузах), говорит, что в этих знаниях ничего нет возвышенного, и что даже самое управление рабами может быть поручено управляющему для того, чтобы господин мог предаться более благородным занятиям⁵⁹. И потом, что не одно и то же уметь управлять домом и уметь добывать деньги⁶⁰. Все эти понятия совершенно не наши, он принадлежат древнему миру, и мы не можем ничего на них строить.

Потом Аристотель проводит аналогию между животными и людьми, разбирая, какое влияние на общественное устройство тех и других оказывают способы, предлагаемые природой для добывания необходимого в жизни⁶¹, и не выставляет в этом другого различия между человеком и животным, кроме того, которое имеет человек, как высшее животное. Хозяйственный человек времени Аристотеля был и в самом деле не более, как высшее животное. Упрекать Аристотеля в том, что он не вывел настоящего понятия человеческого хозяйства, было бы так же несправедливо, как упрекать его в том, что он доказывал возможность и необходимость рабства, что он не выставил понятая гражданского права, как его выставили Римляне, что он не имеет того же понятия о государстве, о чести, о любви, какое мы имеем. Не было предмета, и Аристотель не мог знать его, хотя были в его время и честь, и любовь, и государственное право, и хозяйство. Вот почему Аристотель совершенно справедливо смотрит на человека в семействе как на высшее животное; на семейство, как на произведение природы; на государство, как на сложение семейств; на хозяйство, как на приобретение необходимых средств к жизни и как на дело домашнее, и на хозяйство общества, как на хозяйство семейственное⁶². Но мы, прожив столько после Аристотеля, имеем ли право смотреть так же на вещи и заимствовать его определения для явления нашей жизни? Если даже на общество смотреть, как на создание природы, то после Аристотеля появилось много таких новых созданий природы, о которых он знать не мог, и из которых он знал только первое по времени и порядку развития, именно то, в котором он жил. Итак, кажется ясно, что на хозяйство человеческое Аристотель смотрел, как на хозяйство животных, хотя различал их по степеням; но степень не разделяет, а соединяет предметы. Хозяйство человека было только высшей степенью хозяйства животных, и этим-то приобретением средств для животной жизни и их управлением занимается Аристотель. Это определение немецкие писатели приняли без перемены, и Рау, определяя хозяйство, как деятельность, направленную на то, чтобы снабдить человека вещественными предметами, не отличает точно так же хозяйства человеческого от хозяйства животных; потому у него и наука хозяйства, излагает правила, по которым человек, семейство и государство удовлетворяют своим потребностям добыванием, содержанием и приложением вещественных имуществ⁶³. Под это определение хозяйства подходит и хозяйство животных Если человек смотрит на весь внешний мир как на средство, которым он может удовлетворить своим потребностям то я думаю, что лев и тигр смотрят так же на внешний мир и причисляют к нему самого человека; если человек употребляет усилия, чтобы сделать вещи природы средствами для удовлетворения своих нужд, привести их в то положение, в котором они удовлетворяют его нуждам то то̀ же делает и птица, свивая себе гнездо, и бобр, строя своё жилище; если человек соединяет несколько вещей природы, чтобы сделать из них то, что ему нужно, то то̀ же делает и пчела, превращая материалы природы в воск и медь и выбирая место для своих сотов; если человек заботится сберечь добытые им средства к жизни и если заботится в этом случае не только о себе, но и о своих близких то это так же делают пчёлы и муравьи: они хлопочут точно так же, и трудятся целую жизнь, как и человеке многие звери точно так же, как и люди, целыми семействами, родами, поколениями покоряют природу своим целям повторяю ещё, что о степени развития здесь не может быть речи. Правда, животные побуждаются к этим действиям инстинктами и исполняют их тоже по правилам вложенного в них инстинкта, но название: «инстинкт» ещё не отличает этой способности от рассудка, и, кроме того, животные также сообразуются с обстоятельствами; человек так же побуждается инстинктами, но удовлетворяет этим инстинктам по правилам рассудка. Мотив не различает действия. Человек ходит так же, побуждаясь рассудком но никто же не думал отличать человека от животного тем, что он ходит, и способность ходить в человеке изучается, как способность животного, хотя эта способность имеет в человеке некоторые особенности; а потому я утверждаю, что хозяйство, как его определяют немецкие писатели, есть принадлежность человека животного, и потому может быть изучаема или как явление природы, или как искусство, но не как наука.

Но огромность размеров человеческого хозяйства, стройность его организации, непобедимая сила этого хозяйства, его развитие в истории и неизменность его законов, заставляют нас отказываться от этого смешения человеческого хозяйства с добыванием средств к жизни у животных, заставляют нас отыскивать основное отличие, из которого вытекает уже вся бесконечная разница этих двух действий, имеющих одну и ту же цель; следовательно, не цель различает эти два действия, а потому и не она должна определять человеческое хозяйство. Основной отличительный признак человеческого хозяйства должен составлять и сущность этого хозяйства, должен быть его содержанием, следовательно, содержанием и предметом науки хозяйства. В самом деле, как только был найден этот отличительный признак, тотчас появилась и наука хозяйства; с этого времени начинается её история. Этот отличительный признак найден Адамом Смитом; я не говорю, что он первый заметил его: нет, этот закон так прост, так виден для каждого, но только Адам Смит понял важность этого закона, увидел, что на нём строится и человеческое хозяйство и человеческое общество; он первый выразил внутреннюю необходимость этого закона и положил его в основу своей книги, которая вся есть только развитие этого закона в разных сферах, а эта книга легла основой науки хозяйства. И притом только в его время можно было сделать это, потому что только в его время политико-экономический закон лёг в основу общественного устройства. Вот почему с Адама Смита начинается история этой науки, а все прежние сочинения были только попытками отыскать этот единый основной закон человеческого хозяйства, были только введением в историю этой науки. Этот основный закон человеческого хозяйства, этот его отличительный признак есть свободное разделение труда и соединение посредством этого разделения⁶⁴.

Я не стану здесь объяснять этого закона, потому что, со времени Адама Смита, он не требует больше пояснений; самые красноречивые страницы в сочинении этого великого человека посвящены объяснению этого закона, всё остальное в его книге, есть только дальнейшее его развитие, есть только доказательство того, что на этом законе строится и должно строиться человеческое хозяйство и хозяйственное общество людей. За этот закон сражается Смит, за неприкосновенность его стоит он и угрожает тем, что всякое нарушение его отомстится самым этими законом, как всякое нарушение закона природы. Мы не спорим, что может быть Смит, поражённый величием открытой им истины, забыл, что человек имеет возможность, не нарушая разумного закона природы, прилагать его к своим целям и даже развивать его далее, сообразно требованиям века; но тем не менее истинность этого закона и его разумная необходимость не подвержены никакому сомнению, и, с отвержением свободного разделения труда, должно исчезнуть всякое хозяйство, или, по крайней мере свободное человеческое хозяйство, и должно начаться кормление животных.

Мы сказали, что отличительный признак человеческого хозяйства есть свободное разделение труда и соединение в общество посредством этого разделения и для этого разделения; но и звери так же соединяются в общества и целыми семействами, целыми родами и поколениями одолевают внешнюю для них природу, подчиняют её своим целям. В этом-то смешении обществ родовых, кровных и обществ хозяйственных свободных лежит главная ошибка не только немецких, по и французских экономистов. Вследствие этого смешения камералисты немецкие ставят рядом хозяйство семейства, общины, народа и государства, а французские политико-экономы, то вносят в свою науку все общественные вопросы, то оставляют в ней только произведение ценностей. Нам кажется, что в первом случае они слишком расширяют свою науку, а во втором слишком стесняют её.

Не все общества принадлежат политической экономии, а только те, который установляются самым хозяйством и для хозяйства. Чтобы отыскать экономическое общество в числе других обществ, мы должны обозреть их в историческом порядке.

Мы сказали уже выше, что человечество, развиваясь, проходить целый ряд ступеней, но проходит их вечно, и каждая из этих ступеней остаётся вечно и может быть предметом особой науки; а теперь мы постараемся отыскать, какая из этих ступеней является предметом науки хозяйства. Это изложение ступеней развития человека здесь не может быть полно; я ограничусь только самым кратким обзором, необходимым для выведения самой науки; многие истины я должен здесь принимать за аксиомы уже доказанные, на многие только намекать, многое и совсем выпускать из виду.

Человек развивается только в обществе. Развитием человека я называю тот процесс, которым он ближе и ближе приближается к своей человеческой сущности, к своему человеческому назначению, более и более сознаёт его и выражает это сознание в своих действиях. Общество вызывает эти законы натуры человеческой и выражает их в своём организме; таким образом, изучая развитие организма общественного, мы изучаем развитие человечества. Человек вступает в первое общество, побуждаясь инстинктом общим ему и животному: это первое общество есть брак. Первый мотив вступления в брак есть чисто животный, он условливается крайней односторонностью двух полов; но эта односторонность выражается во всём организме этих двух полов, не только в телесном, но и в нравственном, и человек, вступая в брак, уничтожает односторонность всей своей природы. Но брак остался бы только временным, если бы к этому половому стремлению не присоединялось другое – стремление хозяйственное. Женщина, по самой слабости её организма и по назначению производить людей, является в зависимости от мужчины и привязана к одному месту, является, так сказать, животным домашним. Мужчина, напротив, способный к трудами и далёкими отлучками, по своей подвижной натуре, не способен к жизни домашней и кропотливому занятно домашним хозяйством; но тем не менее перемены времени года, возможность болезни и ожидание старости заставляют его подумать о том, чтобы иметь свой уголок, куда бы он мог сложить плоды своей деятельности и где мог бы потом наслаждаться ими. Таким образом человек, привыкая удовлетворять половому стремлению, привыкает в то же время удовлетворять другому, которое не чуждо и животным – стремлению хозяйственному. Этими двумя стремлениями, удовлетворение которых находит мужчина в женщине, вводится он в постоянный брачный союз; но природа не позволяет человеку остановиться на этой первой ступени: рождаются дети и круг общественный расширяется; эти новые существа привязаны к семейству самой продолжительностью своего детства, которое у человека не без намерения продолжительнее, чем у прочих животных, а впоследствии связываются единством характера, потому что в семействах первобытных дети не имеют причины не быть верными отражением своих родителей. Родители передают свой физический темперамент, следовательно, основу, на которой развивается характер человека, и сами же последующим своим влиянием строят будущий характер детей. Таким образом основывается дом, лица которого все пропитаны одним характером, выражают собой одну идею; способ добывания средств к жизни, которым пользовался отец, передаётся и детям и отражается, следовательно, на всём имуществе этого дома; таким образом создаётся дух семейный, первое существо не материальное и отрешённое от индивида. Когда умирает глава семейства, дух семейный, которой Римляне олицетворяли своими пенатами, не умирает. Китайцы, образец первобытной семейной жизни, верят только в бессмертие этого духа и не имеют другой религии, кроме поклонения ему.

По смерти родителей семейство уже не распадается, но все члены его соединены этой общностью семейного духа, который выражается в общности их характеров; расселяясь по разным местностям, соображая с ними способы своего существования, члены бывшего семейства разнообразят и развивают далее этот общий, им завещанный характер; но общность никогда не может исчезнуть, как не исчезает темперамент и влияния, принятия в детстве. Ещё в семействе разделяет отец занятия и хозяйственные труды по полам и возрастам. Аномалий в первобытном семействе быть не может. Таким образом человек самым неизбежным (в отличие от необходимого) законом разрождения и смерти вводится во вторую ступень общества, которая выше семейной по самому началу своего соединения; там связывались люди непосредственным чувством; человеку в семействе не нужно было думать, чтобы определить свои отношения к отцу и к матери: он чувствовал эти отношения; но в роде это непосредственное живое чувство ослабляется; племянник должен уже считать, чтобы определить свои отношения к дяде, двоюродному брату, троюродному и так далее; человек должен уже направить мысль на своё общественное положение. Число как и везде является переходами от чувства к мысли и чем более разрождается род, тем труднее становится определить числом родовичу свои отношения к обществу; наконец поколенный счёт делается невозможным и человек поневоле должен искать другого соединяющего начала. Хозяйство родовое оставило свой вечный образец в хозяйстве индейских каст; но мы не можем им заняться теперь подробнее.

При распадении семейства на множество семейств, каждое из этих новых семейств, расселяясь, уносило с собой основу общего характера, но разнообразило её под влиянием тех разнообразных местностей, на которых поселялось, и тех разнообразных способов жизни, который условливались этими местностями; вместе с тем единый семейный дух разнообразился и содержание его полнело; потому то чем разнообразнее страна, тем полнее содержание народного характера; чем гармоничнее сложена страна, тем гармоничнее этот характер. Когда возможность поколенного счёта уничтожается, а между тем единый характер, оставленный прежним единым семейством, слишком твёрд, чтобы исчезнуть, тогда обыкновенно члены рода заменяют потерю поколенного счёта мифом. Такой миф был почти у всех народов; но в этом-то и состоит проба рассудка народного, чтобы сбросить этот миф, не удовольствоваться им. Избыток воображения у Индейцев над всеми другими способностями не позволил им разрушить этого мифа, напротив они привязали к нему и своё политическое, и своё религиозное, и своё нравственное существование, и жизнь индейская застыла в кастическом устройстве, как жизнь китайская в семейном. Недостаток воображения остановил развитие Китайцев; избыток воображения сделал у Индейцев то же; но если народ имеет довольно задатков будущей силы, довольно рассудка, чтобы разбить миф и не успокоиться на нем, тогда он должен искать нового начала для соединения своего общества, и, бросив число, принимает этим началом мысль. Так неизбежный закон разрождения и смерти⁶⁵ выводит человека из быта родового в племенной; здесь человек связывается с другими уже не чувствами, не числом, а мыслью, единством языка, единством религии, единством той земли, на которой они живут, и оразноображенное единство которой выражают в оразноображенном единстве своего характера. Но и племя разраждается; язык распадается на ветви, наречия и подречия; религия на различные культы; обычаи и весь характер народный вместе с разрождением и расселением народа разнообразится, распадается, и нет человеку возможности остановиться на чём-нибудь. Такой порядок дел в мире повёл греческих философов к отысканию идеи; такой порядок деле в племени доводит его до создания первого исторического факта, общего всему народу, и этот единый факт ложится в основу соединения народа. Западная Азия представляет до сих пор эту отчаянную борьбу человека с ничтожеством, это постоянное стремление племени быть народом; но все эти стремления оказались безуспешными и племя исчезает в распадениях. Так в Иране племя наплывало на племя, каждое из них хотело произвести какой-нибудь исторический факт, стать народом, но каждое падало в бессилии; история забывала его не исторические деяния, а новые племена, как волны, заливали остатки прежнего. Так громоздились в Иране развалины на развалины. Посмотрите на эту страну, как в ней азиатские формы силятся приобрести европейский индивидуализм и определённость, силятся добыть разумное содержание Европейских форм⁶⁶; и вы вполне поймёте, почему такая судьба была назначена этой роскошной стране. В Азии не было ни одного народа, ни одного исторического факта: начало истории человека, а не природы, было в Греции, в Греции же было создано и понятие нового общества, народного, понятия народа. Из всего племенного распадения остаются человеку только две постоянные связи: это единство страны, которой завладел народ, и единство того характера народного, который совпадает с характером страны. Если в физиономии страны Провидение означило какое-нибудь историческое назначение, какую-нибудь историческую идею, и если зерном народного характера является то же самое назначение, та же идея, то от всего племенного распадения остаются неизменными, как неизменны законы разума, только эти две идеи, или, лучше сказать, одна идея, выраженная в этих двух формах – в стране и её народе. Только эта одна идея неколебима во всеобщем потопе времени; только ею может спастись народ от ничтожества, и племя, сочувствуя этой идее, как единой общей всем членам племени, выражает это своё чувство в первом историческом факте своей жизни; в этом факте выражены и запечатлены характер племени и народа, и этот факт ложится в основу соединения общества, и это общество является уже не неизбежным кровным соединением, а народом, обществом человеческим, обществом историческим. Воля индивида, участвуя в совершении этого факта, освятилась его совершением, потому что в это время её содержанием было нечто историческое, вечное, истинное, и в высшей степени правное. С этого-то времени начинается и существование народа, и развитие личности. Греция во всю свою историю успела совершить только этот факт и совершила его за всё человечество; идея личности появилась уже под конец истории греческой и то только в форме возможности, в форме философской идеи; выражение её стоило жизни Сократу. Риму назначено было создать тело для этой личности и Рим во всю свою историю создавал это тело, – создавал гражданское право, которое есть не более, как связь личности с её телом, с миром материальным. Сущность личности состоит в том, чтобы быть исключительной, или, лучше сказать, сама абстрактная личность человека есть не более, как этот постоянный процессе исключения; на этой исключительной личности не должно останавливаться, но тем не менее она лежит в основе всякого человеческого деяния, всякой ответственности за свои поступки. Рим создал личность, но разрушил общество; весь древний мир распался на индивидуальные атомы, эгоистические, исключительные, но общества не было. Этим появлением личности, воплощённой миром материальным, начинается второй период общественной жизни. Греция была только переходом от быта патриархального к быту гражданскому, первым историческим фактом всего человечества, таким фактом, который бывает во всяком народе в начале его истории, и которым решается его судьба, его будущее назначение. Греция совершила этот факт для Европейского народа. Рим создал только одну эгоистическую личность и его одежду – право собственности; но создать общество на этой основе, соединить эти эгоистические личности, не уничтожая их, следовательно, соединить их собственным их эгоизмом, – Рим не мог: они был слишком дряхл для такой великой задачи, а для решения её нужно было много борьбы, много победи одного эгоизма над другими, чтобы наконец убедился человек, что его эгоизм может удовлетвориться только в удовлетворении эгоизма другого лица. Этот закон лежит в самой основе личности, всякая абстрактная личность равна другой по тому самому, что абстрактная личность не имеет содержания; всякое содержание она должна отделить от себя, следовательно, если человеки будет поступать логически, то отвергнувши одну личность, они должен будет отвергать и все прочие, следовательно и свою собственную. Этот простой логический закон лежит в основе всего второго периода; чтобы убедиться в нём, на это нужно немного усилий ума, но чтоб исполнять его, для этого нужно было человеку пересоздаться. Первые герои этой мысли, которые преобразили себя и хотели преобразовать других, были герои христианской любви к людям; но всё общество не могло подняться на такую высоту; обыкновенный человек, может быть, только несколько мгновений в жизни своей действует, повинуясь идее любви и самопожертвования, а вся остальная жизнь его выходит из эгоизма. Итак, надобно было, чтобы человек в истории убедился в том, что истина везде верна самой себе, что эгоистически верный расчёт должен быть истинен, что для человека и выгодно только то, что истинно; что личность человека может только существовать при признании всех личностей, и что эгоизм одного человека удовлетворяется только в удовлетворении других людей, а не насчёт их. Но расширить свой эгоизм разом до того, чтобы он обнял всё человечество, – человек не мог; ему надобно было, начавши с самого тесного кружка и, проходя всё более и более расширяющимся, дойти до единого народного интереса. Вот почему в средние века всё Европейское общество распадается на множество отдельных, мелких, замкнутых общин; но это был уже шаг вперёд в сравнении с римским исключительным эгоизмом. Здесь уже несколько эгоизмов сливались в один общинный, и уже в таком виде этот общинный эгоизм является исключительным, враждебным ко всему тому, что было вне его. Средневековая мысль, какой бы сфере ни принадлежала, как только выходила в мир, тотчас создавала общину, являлась в форме общины. Борьба идей, борьба интересов выражалась в борьбе общин; но в этой долгой и упорной борьбе человек постоянно убеждался, что, уничтожая интересы других, он уничтожает свои собственные, и так же часто забывал эту истину.

Трудным и кровавым процессом входила она в мир. Одна община сливалась с другой из эгоизма, чтобы победить третью, и потом сливалась и с этой третьей, чтобы победить четвёртую, и так далее... Так расширялся эгоизм, так более и более, преследуя свой исключительный интерес, человек расширял круги эгоистического общества, – теснее и теснее соединялся с целым миром, возводил к сознанию те связи, которые уже прежде его опутывали, – видел, что эти связи необходимы для его собственного эгоизма. Наконец отдельные общины начали сливаться в более обширные, в сословия. Возникновение городов и среднего сословия было уже значительной победой этой истины, но отвержение её продолжалось в самой борьбе сословий. Эта борьба только доказала ту истину, что не человеку, а всему человечеству отдана в удел земля; что человек может перестать жить, но не может выйти из человечества; что частный индивидуальный интерес может осуществиться только в интересе человечества. С окончанием борьбы сословий, вместо интереса индивидуального, городского, интереса сословия, выступает на сцену материальный интерес целого народа. Мы не будем говорить здесь, в чём выразилось это появление единого интереса народного, а упомянем только об одном его проявлении системе меркантильной, упомянем именно потому, что в её возникновении, в её опровержении, в её ошибках и в упорной слепоте её защитников, в её популярности выражается всего яснее та трудность, болезненность процесса, которыми политико-экономическая истина проходит в жизнь. Это именно потому, что эта истина проникает в самый центр человеческого существа, проникает в его эгоизм, но зато, проникнув однажды, она завоёвывает себе непоколебимую почву, завоёвывает себе такого поборника, против которого ничто не может бороться, и который никогда не изменяет тому, что приняли однажды: завоёвывает себе эгоизм человека. На этом-то основании строится политико-экономическое общество, самое крепкое из всех обществ.

Когда таким образом окончилось сложение второго периода общества – общества гражданского, появилась потребность возвести его к сознанию. Это прекрасно исполнили: Гроций, Гоббез, Локки, Фергюсон, школа шотландских моралистов, Руссо, Кант, Фихте, и наконец в наше время эта же идея выразилась в Rechtsstaat и нашла себе пропаганду в лексиконе Роттека и Велькера. Эта идея совершенно верна, но ошибка последователей состоит именно в том, что они видят в этой форме последнюю форму общества; – а ошибка Шеллинга и даже Гегеля состоит в том, что они не дают надлежащего места этой идее, что они не сознают всей её юридической силы. Одно только это общество и нужно для экономистов, материальная сторона этого эгоистического, гражданского общества и есть экономическая сторона, и общество, построенное на этой материальной основе, есть экономическое общество. Вот почему только по создании этого общества, могло появиться истинное начало человеческого хозяйства, и вот почему его не могло быть ни у Греков, ни у Римлян. Величие, современность Адама Смита и состоит именно в том, что он первый созерцал и выразил эту, в его время творящуюся идею. Вот почему и история политической экономии не идёт и не может идти в прошедшее далее Смита, если выкинуть только попытки физиократов и меркантилистов отыскать этот закон. Экономическое общество в течение всей средней и новой истории восходило к своему сознанию, но только в теории Адама Смита достигло до сознания своего основного закона свободного соединения и разделения труда, и соединения и разделения этим трудом самого общества.

Поражая меркантильную систему, Смит снимает последние границы, разделявшие это общество, и, высказывая истину свободного разделения труда, не только между членами одного народа, но и между членами всего человечества, возводит к сознанию экономическое общество человечества. Это великое хозяйственное общество существовало и прежде: Грек носил шёлковые ткани Китая и употреблял произведения Индии; Римлянин пользовался трудами всего мира; и в средние века люди всего мира менялись так же своими трудами; но к сознанию этого общества пришло человечество только в конце прошедшего столетия, и первый закон этого общества выражен был отцом политической экономии. Вот почему я сказал, что наука человеческого хозяйства не могла быть ни на Востоке, ни в Риме, ни в Греции, между тем как искусство хозяйства животного, может быть, нигде так не обработано, как в Китае. Хозяйство только в новое время делается связью людей, или, лучше, эта связь людей только в новое время делается исторической, и, следовательно, предметом человеческой науки.

Итак, из нашего исторического очерка развития общества мы можем вывести, что нашей науке принадлежит то общество, которое обыкновенно называют обществом гражданским: общество, основанное на эгоизме и на материальных интересах, общество, в котором один член соединяется с другим именно потому, что думает только о себе, о достижении своего исключительного интереса. В этом обществ всякий член, самой исключительностью своего эгоизма, связывается неразрывно с другим; в основе этого общества лежит та же истина, которая лежит в основе разделения труда, та же истина, по которой всё соединяясь разделяется, и разделяясь соединяется.

В этом обществе, чем ближе люди по своим занятиям, тем они дальше, и чем дальше, тем они ближе. Интересы двух фабрикантов одних и тех же материй, живущих в одном и том же городе, противоположны, а интересы русского фабриканта с интересами того индейского производителя, который доставляет ему краску, – одни и те же. Этот фабрикант, желая, чтобы фабрика его соперника подорвалась, желает в то же время, чтобы дела индейского производителя шли как можно лучше, и забывает часто, что они пойдут хуже, если фабрика его соперника подорвётся. Ремесленники одного города смотрят враждебно друг на друга, но между тем, единство их занятая соединяет их в одно сословие; напротив же, каждый из этих ремесленников связан своим интересом с успехами ремесленника другого ремесла. Сапожник желает, чтобы как можно менее было у него соперников, и, как можно более, выделывателей кожи.

Я вхожу здесь в политико-экономические толкования потому только, что он необходимы для выражения характера того общества, которое составляет предмет науки хозяйства. Работники, ремесленники, фабриканты, капиталисты и землевладельцы, вот сословия этого общества, или, лучше сказать, его элементы; они между собой распределяются по тому же неизменному закону, который лежит в основе всякого хозяйства. Это экономическое общество заключает в себе всё человечество. Сознательно и бессознательно каждый находится в нём. Привести это общество и его законы к сознанию, вот цель хозяйственной науки.

Интересы этого общества суть только материальные, так же, как и предметы права этого общества, права гражданского. Для юриста это общество, есть общество гражданское; для экономиста, – экономическое. Юрист рассматривает это общество в том виде, как его оставили Римляне, рассматривает его, как множество отдельных, исключительных, эгоистических единиц. Экономист связывает эти единицы самым их разделением. Для юриста все эти единицы тождественны, безразличны; для экономиста все они являются колёсами огромной машины, побеждающей природу; для экономиста вся эта огромная масса безразличных юридических единиц оразличивается; но и для юриста (в строгом римском смысле этого слова) и для экономиста один и тот же субъект – эгоизм; один и тот же предмет – материальный интерес. Гражданское, право лежит в основе экономии, но в неё не входит; оно предполагается ею, как бесспорно существующее. Экономический интерес человечества и связь людей этим интересом, вот предмет науки хозяйства. Все другие общества, члены которых соединяются или единством происхождения, или единством характера, или единством государственной идеи, или единством исторической жизни, – принадлежат к другим наукам; а науке хозяйства принадлежит одно общество, члены которого соединяются разделяющим эгоизмом людей, и которое организуется разделением труда.

Предмет этого общества один только материальный интерес, потому что эгоизм в чистом виде появляется только в материальных интересах, и потому ещё, что в основе этого общества лежит гражданская личность, а идея гражданской личности, только в собственности, только в мире материальном находит себе тело. Вопросы политические, религиозные, нравственные не находят себе места в науке хозяйства, потому что эти вопросы решаются по законам соединения, а не разделения, по законам любви, единства происхождения, единства исторической жизни, –а не по законам эгоизма, не по законам исключительной человеческой личности, которая есть единый деятель гражданского общества; только в мире материальном может осуществляться исключительная гражданская личность, потому что осуществление личности состоит в том, чтобы напечатлеть на чём-нибудь внешнем свою исключительность, то есть сделать это внешнее исключительно своим, то есть, усвоить его, завладеть им. А усваивать и завладевать может человек только в материальном мире; следовательно, ясно, что предмет науки хозяйства может быть только материальный интерес, и то общество, которое связывается материальными интересами; те же политико-экономы и камералисты, которые боятся загромоздить свою науку, вводя туда самое общество, делают так же дурно, как тот полководец, который выучив своё войско владеть оружием, выслал бы его на битву, забыв построить его в порядке, потребном для битвы.

Таким образом, мы выставили закон свободного разделения труда за отличительный признак человеческого хозяйства, и потому можем утверждать, что человеческое хозяйство может быть только общественное, и что только общественное хозяйство может быть предметом человеческой науки. Потому я утверждаю, что немецкая камералистика ложна в самой своей основе, следовательно ложна в постройке и во всей своей системе.

Человек не только пользуется произведениями природы, но и заставляет природу производить; подметив законы природы, заставляет её служить себе. Человек овладевает природой, овладевая её тайнами; он проникает внутрь природы, и, овладевая её законами, заставляет её действовать, сообразно своим целям. Но человек не может извратить законов природы: он только может воспользоваться ими, приводя их в действие в данное время и для данной цели. Закон разделения труда и соединения его этим разделением, потому так и силён в хозяйстве человека, что он есть закон той самой природы, с которой берётся человек. Этот логический закон, соединяющий противоречия, будучи основным законом человеческого хозяйства и хозяйственного общества людей, есть в то же время и основной закон хозяйства не чувствующей природы. Не нужно доказывать, что природа не есть бессвязный сбор вещей, по гармоническое целое, все части которого суть только члены живого организма. В этом живом организме жизнь его и развитие совершаются по тому же логическому закону соединения и разделения труда. Все части природы, все члены её стремятся создавать единое, и вместе с тем ни один из этих членов природы не смешивает своей деятельности с деятельностью другого; всякой из этих членов имеет свою особенную функцию, и все они этим соединением труда распадаются на бесконечное множество различных членов, различных существ. Каждый из членов природы именно потому и является особым существом, что имеет особую функцию, особое назначение. Этим своим особым назначением он отделяется от всех прочих, но вместе с тем, этой только особенностью он соединяется с тем, от чего отделяется. В химии, в ботанике, в зоологии, в физике, в анатомии, в географии везде один и тот же закон является окончательным выводом; везде приближением к открытию этого закона оценивается совершенствование науки⁶⁷. От этого совпадения основного закона человеческого хозяйства с законом хозяйства природы происходит вся сила первого и удача всех тех действий, которые на нём основаны. Человек не борется с природой, а только сознаёт её законы, и это сознание передаёт ему власть над нею природа до тех пор ещё грозна, пока непостижима, пока успевает скрывать свои тайны от человека; но как только человек успевает вырвать у неё эти тайны, он тотчас вводит природу в круг своих сознательных действий, заставляет её действовать сознательно, даёт ей душу, сознание, потому что и самый человек не может вырваться из природы.

Наука хозяйства должна излагать те законы, по которым человек вводит природу в круг своих сознательных действий, делает её участницей своей цели не временной, не случайной, но цели развития. Эти законы не случайны, неизменны, потому что борьба человека с природой совершается по неизменным законам. Так как основа хозяйства человеческого есть разделение труда, и основа науки хозяйственной есть логический закон этого разделения, и притом этот закон извлечён из самой природы, то наука хозяйства и должна показать, каким образом человечество пользуется этим законом природы, должна показать, как разделяется труд людей по этому закону, и как по этому разделению соединяются люди в единое хозяйственное общество.

Новейшие географы уже без боязни подвергнуться насмешкам и прослыть мечтателями, отыскивают в форме земли, в отношениях её главных, второстепенных и мелких частей, в различных их соединениях, в произведениях различных стран, отыскивают и находят человеческое назначение какой-нибудь страны, назначение её – служить развитию человечества. После Риттера нам нет уже нужды в боязливых догадках намекать на то, что весь земной шар распадается на такие части, из которых каждая имеет особую физиономию, и что в этой физиономии, как в физиономии человека, скрывается мысль. Если какой-нибудь народ хочет удачно действовать, то должен действовать по закону той мысли, которая выражена в физиономии его страны, и только действуя так, он будет действовать исторически, производить вечные исторические деяния, потому что эта мысль вложена самим Провидением, которое создавало человека для развития, а землю делало поприщем и орудием этого развития. Провидение выразило эту мысль в гигантских и вечных письменах природы: – в небе, в море, в очертании берегов, в расположении гор, рек, долин, равнин, степей, в геологическом составе почвы. Первым произведением этой выраженной мысли является растительность – первое произведение этих условий; вторым животные – второе произведение этих условий и самой растительности; третьим – общества. Как тщетна и безумна была бы борьба с Провидением, так тщетно и безумно было бы стараться исказить ту мысль, которую скрыло оно в физиономии страны. Стать выше этой мысли человек не может; сознать её и выполнить, – вот всё его назначение. Чем более народ овладевает этой мыслью, чем покорнее становится ему земля его, тем становится она одушевлённее, живее, разумнее. Только того народа существование крепко и обеспечено, который опирается на эту мысль своей страны. Этот закон верен для всех действий народа, но нигде он не имеет столь очевидности, нигде истинность его не блещет так ярко, так неотразимо, как в экономических действиях народа. Причина этого весьма понятна: это потому, что всего осязательнее действует природа на человека свойством тех произведений, которые она доставляет ему для его жизни. Правда, человек в этом отношении употребляет природу, как орудие, но человек всего больше зависит от тех орудий, которые он употребляет⁶⁸.

В разделении земного шара на страны всего яснее выразилось то, что человечество должно разделять свои труды и этим разделением соединяться в одно великое хозяйственное общество, поприщем для которого вся земля, имуществом которого – всё богатство природы, а орудиями – все её неистощимые силы.

Но в этом же разделении выразилось и то, что это великое общество не должно быть сплошной массой, но должно расчленяться на множество отдельных хозяйственных обществ, из которых каждое занимает отдельную функцию в великом хозяйстве человечества; и эта функция, дело этого отдельного общества, должно совпадать с тем хозяйственным назначением, которое выразилось в физиономии страны, занимаемой этим обществом. Тогда только дружно и гармонически пойдёт сознательное развитее природы, тогда только в самом деле вся природа явится верным орудием человека. Это распадение одного великого хозяйственного общества совпадает с историческим делением человечества на племена, народы и государства. Каждый народ, являясь членом в историческом развитии человечества, является в то же время живым членом в истории великого хозяйственного общества, в истории так называемой борьбы человека с природой⁶⁹. Хозяйственный интерес народа в том и состоит, чтобы выполнить это хозяйственное назначение своей страны; то только и выгодно народу, что стремится к выполнению этого назначения; всё же другое будет противно экономическому интересу народа, будет не выгодно для него. Доказывать это я здесь не буду, потому что и так много голосов поднялось в последнее время в защиту того, что хозяйство народа должно быть сообразно климату, положению, почве и произведениям его страны, что с хозяйства человеческого должны быть сняты произвольный ограничения, – и что оно должно быть представлено природной силе вещей, силе природы. В одном только я не согласен, именно в том, чтобы оставить эти законы бессознательными; нет, мы должны сознать их и претворить их в нашу разумность, в наши законы.

Интерес хозяйственных сословий народа, интерес всех общин, находящихся в этом народе и имеющих хозяйственную цель, интерес города и села, и наконец, интересы частного лица выполняются только в достижении этого общего народного интереса; – из наполнения этого народного интереса, как из одного центрального резервуара, черпают интересы всех членов народа. Эта истина блещет чрезвычайно ярко, чрезвычайно просто, в тех приговорах, которыми чаще всего осуждают неудавшуюся хозяйственную попытку; говорят, она была не к месту, не ко времени. Простой инстинкт расчёта заставляет человека угадывать то, что было к месту и ко времени. Всякая хозяйственная деятельность, направленная и по месту и по времени, не может быть неудачна, потому что нет причины неудачи; вся природа и всё человечество, вся природа страны и всё её население помогают этой деятельности⁷⁰; только одни непредвиденные случаи, как то: пожар, неурожай, наводнение, могут принести неудачу, да и с этими случаями можно бороться, их можно предвидеть. Всякая хозяйственная деятельность тогда только выгодна для частного человека, когда выгодна для целого народа. Если правильно богатеет человек, то он никого не разоряет, и только это правильное богатство есть истинное богатство; в этом случае опять справедливо, что выгодное для индивида, выгодно народу. Всякая другая деятельность, интересы которой не совпадают с интересами страны и народа не должна удаться, а если и удаётся на время, то это та же удача, которая сопровождает человека, совершающего преступление, нарушающего законы. Такая хозяйственная деятельность, выгода которой не совпадает с выгодой народа, есть или безумный проект, обломки которого задавят самого составителя, или преступный умысел, совершение которого накажется рано или поздно. Посмотрите на человека, неправильно нажившего богатство, и пожалейте о нём: каждая копейка выбивает у него часть души и наконец им овладевает та страшная болезнь, о которой так удачно сказал Ювенал: «crescit amor nummi quantum ipsa pecunia crescit». Недаром твердит наш народ, что дурно нажитая деньга в прок не пойдёт⁷¹. В этой простодушной вере в силу истины, скрыт глубокий, неодолимый закон этого мира.

Если вы возьмёте на себя труд собрать все результаты наших рассуждений, то увидите, что предмет науки хозяйства действительно существует, существует так же, как существует каждый предмет природы, самобытно, по внутренним своим законам, как и проявление этих внутренних законов в мире действительном, так что все эти законы развиваются из одного и выражаются органически в различных оболочках этого предмета. Логическая идея человеческого хозяйства, есть разум этого живого предмета; хозяйственное общество людей, есть душа этого предмета со всеми её способностями; орасчленённый организм земли, есть тело этого предмета. Таким образом возникает этот предмет перед нами, как живой, разумный, действительно существующий в природе и истории. Деятельность этого предмета совершается по законам его разума, души и тела, и эта-то деятельность называется хозяйством человечества. Изучать этот предмет должно нераздельно, не дробя его, точно так же как истинная наука должна изучать человека, не дробя его; потому что всякое существо природы существует, как единое, как выражение единого закона. Так в теле, в душе и в разуме человека выражен один и тот же закон, закон сознания, закон его Божественного назначения.

Мы теперь, следовательно, можем сказать, что,

во-первых, мы нашли для науки хозяйства такой предмета, какого совершенно справедливо требует Росси: предмет, существующий самостоятельно, имеющий свою организацию и свои законы, который действует в мире по внутренним своим законам, след., такой предмет, который может сделаться предметами науки.

Во-вторых, этот предмет есть действительно предмет науки хозяйства, потому что, хотя такое всемирно-историческое общество людей есть предмет истории предмет философии и предмет права, но наш предмет берёт ту сторону, ту сферу жизненной деятельности всемирно-исторического общества людей, которая не принадлежит никакой другой человеческой науке. Это не есть только особенная точка зрения, особенная постановка наблюдателя, но этот предмет есть ступень в развитии человечества, которую оно проходило всегда и проходит вечно.

В-третьих, этот предмет не смешивается с предметами политический экономии и так же не есть приложение законов политической экономии к какой-нибудь особенной цели. Политическая экономия излагает законы хозяйства всемирно-исторического общества; но только отвлекая эти законы от действительности, от места, времени и национальности.

Политическая экономия возводит оба элемента хозяйства – человеческое общество и его страну, в форму логических понятий, и принимает в свои выкладки только эти логические понятия; она говорит о хозяйственном обществе вообще, а не о хозяйственном обществе какого-нибудь данного народа; она говорит о влиянии свойств страны вообще, а не какой-нибудь данной страны в особенности. Наша же наука берёт вещи, как они существуют в истории и в пространстве, с их собственными именами, с их числовыми величинами; но через это наша наука не делается, как немецкая камералистика, приложением законов политической экономии, к какой-нибудь частной произвольной цели. Она излагает предметы, действительно существующие в мире, и выводит законы их существования; таким направлением наука хозяйства приобретает полную жизненность и приложимость к расчётам человека, но сама не занимается этими расчётами. Она развивает экономически разум человека; но не падает в отвлечённую немецкую практичность, а напротив, оставляет этому экономически развитому разуму полную свободу в действиях. Политическая экономия к науке хозяйства относится как философия к истории, а не как теория к практике хотя наука хозяйства одна только может дать практичность отвлечённым положениям политической экономии. Эта наука хозяйства, как видно уже из её предмета, должна составлять целую сферу наук, и политическая экономия является логикой этой сферы.

Чтобы построить организм хозяйственной науки, или лучше, чтобы построить ту сферу наук, которая могла бы исчерпать предмет, нами выставленный, мы должны будем забыть на время обыкновенное деление так называемых политических наук, потому что каждая из этих наук, или появилась для какой-нибудь особенной цели, или появилась самостоятельно, не обращая внимания на то, что возле неё могут быть другие науки. А так как в сфере наук хозяйственных все они должны стремиться к одной и той же цели, то мы и принуждены будем не соглашаться во многом с обыкновенным составом наук и иногда разрывать их на части.

Наука хозяйства может быть и общая, и частная. Обе эти науки будут находиться точно в том же отношении, в каком находятся общая и частная история. Первая показывает развитие идеи человечества человечеством, а вторая развитее особенной идеи народа одним народом.

Общая наука хозяйства должна иметь окончательным своим результатом общий современный хозяйственный интерес человечества; или, по крайней мере, должна всегда предполагать себе целью выражение этого интереса. Частная наука хозяйства имеет целью найти и выразить хозяйственный интерес данного народа; но общая наука хозяйства не будет простым соединением частных. Нет, она должна иметь с ними совершенно различное содержание. Общая наука хозяйства развивает в своём содержании то, каким образом каждое отдельное хозяйственное общество народа участвует в интересе всемирного хозяйства, и, как каждый народный интерес наполняется из этого всемирного. Частная же наука хозяйства должна так разъяснить национальный хозяйственный интерес, его организм и его жизнь, –то есть тот процесс, которым этот интерес слагается и разлагается, – чтобы отношения каждого члена хозяйственного общества народа в этом процессе были ясны; по крайней мере такова цель частной науки хозяйства, цель, которую оно должно достигать бесконечно (бесконечность есть один из необходимых признаков науки, потому что всякий предмет науки, как мы его выше определили, бесконечен и допускает бесконечное углубление в себя).

Теперь приступим к самому выведению организма науки хозяйства из организма самого предмета. Мы видели уже, что этот предмет имеет три главные части, которые, по сравнению с человеком, мы назвали разумом, душой и телом предмета.

Разум предмета, – логический закон его существования, есть предмет особой науки политической экономии. Она излагает, как мы сказали уже выше, только отвлечённые законы этого предмета, но не надобно думать, чтобы она должна была отвлекать эти законы от двух остальных частей предмета, от общества и земли. Нет, при таком отвлечении в политической экономии не осталось бы ни одного закона, и она должна бы была черпать своё содержание из другой тесно определённой науки, – а именно: из логики. Закон разделения труда, отвлечённый от земли и от общества, явится простым логическими законом соединения противоречий или, лучше сказать, примирения взаимных отрицаний. Но в этом законе не осталось бы уже ничего хозяйственного, и он вышел бы из сферы нашей науки. Здесь мы считаем кстати припомнить выражение Платона: «Наука одна, но каждая из её частей, приложенная к какому-нибудь предмету, образует особый отдел и получает особое имя». Политическая экономия не отвлекает своих законов от общества и земли, но самое общество и самую землю отвлекает от их действительного существования и превращает их в логические понятия, с которыми и имеет дело. Так в самом деле и излагается политическая экономия, или, по крайней мере, первая её часть, которая говорит о произведении и распределении ценностей, так же и о соединении и разделении хозяйственного общества, по этому произведению и распределению ценностей. На этом и останавливается политическая экономия в собственном смысле, как хозяйственная наука, как развитие логического закона соединения и разделения труда. Но здесь, для составления перехода к другим наукам хозяйственной сферы, должна присоединиться к политической экономии особенная часть. Я говорю здесь о той прикладной части, или, лучше сказать, о той особенной части, которая помещена у Рау под заглавием производительных промыслов⁷². В первой части политической экономии излагались законы разделения и соединения труда и законы разделения и соединения общества этим трудом, но излагались так, как являются они и в целом огромном обществе, и в каждой части его. Там говорилось о взаимном воздействии природы, труда и капитала в каждом производстве, в каждом производительном хозяйственном обществе, не обращая внимания на самое разделение производств. Здесь же в этой особенной части до́лжно с экономической точки зрения обозреть весь круг производств и показать, как в каждом из этих производств соединяются и действуют законы и деятели, изложенные в общей части. В особенной части должно показать взаимное воздействие всех промыслов в достижении экономического интереса; таким образом эта часть составит общий обзор, сделается связью всех промысловых наук, а этой-то связи и недостаёт промысловым наукам в немецких камералистиках, а потому и изучение их является бессвязным и бесцельным, тогда как в этой особенной части ясно уже определится дли камералиста, для чего он должен изучать промысловые науки. И в этой особенной части политическая экономия не должна бросать своей логической дороги и падать в нравоучительные сентенции; она должна брать здесь промыслы, отвлекая их от времени, места и народности, и брать в них только то, что неизменно. Эта особенная часть, повторяю, составит в преподавании естественный переход к изучению отдельных промысловых наук, даст им связь, а – главное–покажет цель, для которой до́лжно изучать эти промысловые науки. Ещё при разборе немецкой камеральной системы, мы, кажется, доказали ясно всю невозможность и бесполезность изучения всех возможных промыслов с частной целью. Не станем повторять наших опровержений, и выскажем прямо нашу мысль: изучение технического производства промыслов невозможно, ни с целью частной, ни с целью общественного блага. Правда, можно выучить несколько промыслов, но выучивание это не принадлежит науке. В науке хозяйства изучение промыслов имеет одну цель – понять состав народного хозяйства, и без изучения промысловых наук живо представить себе этот состав невозможно; так, например, чтобы понять влияние страны на ход народного хозяйства, до́лжно звать, какие этой страны произведения, и как достигают до народного употребления. Например, чтобы оценить важность какой-нибудь местности с особыми свойствами почвы, до́лжно знать, куда требуются и как употребляются произведения этой особенной почвы. Чтобы знать, какое влияние оказывает известный промысел на состав хозяйственного общества, до́лжно знать самый технический состав этого промысла. Чтобы понять влияние страны и её хозяйственного общества на всемирное хозяйство, до́лжно знать, куда и как употребляются произведения этой страны.

Вот почему, и вот для какой цели можно и до́лжно изучать все промыслы в науке хозяйства. Здесь в этом случае промыслы будут изучаться не как искусства, но как явления хозяйственной деятельности, объясняющие не отвлечённые законы этой деятельности, а действительное существование их в этом хозяйственном мире. Я с намерением сказал, что такое изучение промыслов возможно, потому что большая разница, изучать ли промыслы для частной цели, как предполагают это немецкие камералисты, или только для того, чтобы уяснить себе ход народного хозяйства. В первом случае требуется самое подробное техническое изучение, потому что каждый промысел двигается в действительности не в общностях, а в мелочах; такое изучение я не только выбрасываю из науки, но даже полагаю совершенно невозможным в обыкновенных публичных заведениях с университетским устройством. Для этого есть школы, институты, где практика должна играть главную роль, а теория – второстепенную. Но если изучать промыслы с целью понять совершение народного хозяйства в действительной жизни, то для этого достаточно знать общий характер промысла, его составные части, материалы, которые он добывает, превращает и переносит; материалы, которыми он добывает, превращает, или переносит; распределение работ и так далее. Словом, нужно настолько знать техническую часть промысла, чтобы иметь возможность представить его живую картину и видеть по крайней мере главные нити, которыми этот промысел связывается с хозяйственной природой страны и с хозяйственными обществом, и этими самыми определить его место и его функцию в жизненном процессе, которыми развивается хозяйственный интерес народа. При такой цели изучение всех промыслов сделается возможными и получит смысл научный; а именно, это изучение явится прямым переводом отвлечённых истин политической экономии в действительную жизнь, – а не в практику. Таким образом технические промысловые науки с особенной частью политической экономии составят как бы одну науку; но, конечно, должны преподаваться отдельно, потому что, тогда как особенная часть политической экономии есть вывод из её общей абстрактной части, науки технические должны, напротив, быть выводом из технических познаний. Мы будем иметь ещё случай сказать несколько слов о промысловых науках, а теперь обратимся к дальнейшему развитию хозяйственной сферы наук из самого предмета.

Мы сказали выше, что наука хозяйства распадается сама собой на три части, из которых каждая развивает в действительности те же самые законы, которые в абстракте излагаются нам в политической экономии; остальные науки будут только теми сферами действительной жизни, в которых действуют абстрактные законы хозяйства. Эти сферы суть: земля, в хозяйственном отношении, как созданная и расчленённая для человеческого хозяйства; общество, которое строится по хозяйственным законам, и наконец деятельность, посредством которой хозяйственное общество, пользуясь хозяйственными свойствами земли, составляет и развивает хозяйственный интерес общества. Таким образом у нас являются три отдела знаний, исчерпывающих хозяйственный предметы

1) знание земли в хозяйственном отношении,

2) знание организма хозяйственного общества и

3) знание хозяйственной деятельности.

Мы можем прибавить к ним ещё такую сферу знаний, в которой всё прежнее группируются, и в которой хозяйственный интерес возникает в своей целости из всех прежних частей науки. Мы скажем о цели, направлении и значении каждого из этих отделов.

Землю изучают с весьма разнообразными направлениями, но так как общие географические познания уже предполагаются у занимающихся частно наукой хозяйства, то география, будучи помещена в сфере хозяйственных наук, должна иметь и чисто хозяйственное направление, которое, между прочим, составляет едва ли не самую бо́льшую часть и в общих курсах географии. Но там хозяйственный отдел науки смешан с другими, и часто хозяйственное значение явлений земли закрывается другими. Так, например, различные формы земной поверхности рассматриваются там по отношению их к общей физиономии земли и по влиянию их на политический состав и разделение общества и на этнографический состав народа; тогда как в географии хозяйственной различные формы земной поверхности должны рассматриваться в отношении их влияния на производительность страны, на разнообразие и свойства этих произведений, на разделение занятий и богатств между различными составными частями страны; и наконец в отношении влияния этих форм на устройство путей сообщения и на хозяйственную связь всех частей страны и населения. Самые границы государства, излагаемые обыкновенно в общих курсах, должны рассматриваться и здесь, но только с особым направлением; а именно, здесь до́лжно обращать внимание на соотношение этих границ с естественными хозяйственными границами страны, и так далее. Естественные произведения страны, разделения по почвам, геологический её состав, география ботаническая, зоологическая, геогнозия составляют важнейшие отделы в этой хозяйственной географии и сами составляют цель изучения; тогда как в общих курсах, даже самых обширных, эти части служат только для обрисовки общей физиономии страны. В отношении общей и частной хозяйственной географии, мы можем сказать то же, что сказали об отношении общей и частной науки хозяйства. Задача всемирной хозяйственной географии состоит в том, чтобы выразить характер каждой хозяйственной части земного шара; задача же частной хозяйственной географии состоит в том, чтобы показать, как из различных хозяйственных частей одной страны и её произведений составляется общий хозяйственный характер данной страны; следовательно, и здесь хозяйственная география всемирная и частная не смешают своих содержаний. Знание земли в таком направлении совершено необходимо для хозяйственной науки и составляет не побочную, не приготовительную, но одну из главных существенных частей этой науки, потому что хозяйственная география занимается не побочным каким-нибудь предметом, но существенной частью хозяйства, которая не уступает в важности всем прочим его частям; потому что хозяйственное расчленение земли и её произведений составляет основу, на которой строится человеческое хозяйство в действительной жизни; составляет тело хозяйственного предмета, через которое он получает действительность. Если немецкие камералисты не хотели ввести в сферу камеральных наук хозяйственной географии, то это, вероятно, потому что они предполагали её, как предмет общего образования; но это совершенно несправедливо. Земля – основа всех действий человека и общества. Человек, как предмет науки, без земли немыслим; для науки земля и человек составляют одно и то же развитие. В создании земли не забыта, может быть, ни одна черта человеческого развития. Весь план этого развития начертан на ней, вся возможность выражена в её физиономии. Чем является тело для индивидуального человека и его развития, тем является земля для развивающегося целого – человечества; от неизвестного, от сочувствий и верований, наука начинать не может. Ей принадлежит человек и человечество земли; человек неба принадлежит религии. Из такого отношения земли к человеческим наукам видно, что изучение земли обширно до бесконечности и может иметь столько же отделов, сколько имеет их и человеческая наука. Государственное право предполагает знание истории, но история государственного права не принадлежит к предметам общего образования, а составляет государственную науку, хотя развитее идеи государства принадлежит и истории вообще. По тому же праву история философии причисляется к кругу философских наук, а история философии права – к кругу юридических и составляет не побочную, приготовительную науку, а одну из главных юридических. Мы уже сказали выше, что план хозяйства человечества начертан Создателем в формах земной поверхности, в их составе и их производительных силах; мы также сказали, что безумно бы было противиться этому плану. Опыт и политическая экономия доказывают несомненно, что для человеческого хозяйства не может быть ничего выгоднее как следовать этому плану; отсюда ясно, что изучение этого хозяйственного плана составляет не побочный, но существенный предмет хозяйственной науки. Из всех бесчисленных нитей, которыми связывается человек с природой, в хозяйственной географии изучается самая видимая так сказать материально ощущаемая нить, а именно нить хозяйственная, то влияние природы, которое она оказывает на человека своими хозяйственными произведениями. Выбрасывать хозяйственную географию из сферы наук хозяйственных, всё равно, что выбрасывать природу из круга хозяйственных деятелей, потому только, что она не производится человеком. А в этом лежит и причина часто встречающегося ложного взгляда на политико-экономические аксиомы. Хозяйство не есть плод только человеческой деятельности, но производится совокупными силами человечества и природы, действующими по одному и тому же логическому закону соединения и разделения.

Как невозможно выбросить из науки хозяйства хозяйственной географии, так нельзя выбросить и наук общественных. Причина одна и та же: как в расчленении земли, так и в расчленении общества человеческого, проявляется хозяйственный закон. Мы уже сказали выше, что распадение человечества на расы, племена, народы, наречия и так далее, и распадение единого человеческого общества на части света, государства, даже области, – более или менее совпадает с хозяйственным разделением земли на части света, страны, области и так далее. Мы сказали – более или менее – потому, что человеческий произвол часто переступает естественные границы деления. Но только переступает границы, а никогда совершенно не переменяет их; и деление человечества по происхождению, и человеческого общества по политическому разделению, в главных своих чертах совпадает и до сих пор с естественным хозяйственным делением земли; это мы могли бы доказать множеством примеров, если бы эти примеры не были, более или менее, известны всякому. Возьмите древнее греческое племя, его характер и характер его страны, – и вы увидите, до какой мелочной отделки верно это совпадение. Греческой народ и греческая земля – это одно и то же прекрасное создание природы, которое этот великий художник отделывал по одной и той же мысли, развивая её с непостижимой отчётливостью в частях. В Греции это совпадение выразилось осязательнее, чем где-нибудь; потому то в Греции оно и понято было и выражено народом прежде, чем где-нибудь; потому-то в Греции совершался переход племени в народ и началась история человечества. В бо́льших размерах так же гармонически, хотя не так определённо и не так художественно отчётливо, выразилось это для Германского племени. В расчленении этого племени на народы, и в разделении общества западной Европы на государства и союзы, и в расчленении земли западной Европы на её члены, – трудно не заметить прохождения одного и того же закона дробления и соединения. Когда ещё германское племя не выступало из своих первобытных жилищ, и тогда уже в его характере и разделении на языки и на наречия выразилось назначение его занять земли западной Европы. Не только для всей западной Европы, но даже и для многих частей её, выражается иногда весьма ясно совпадение законов разделения хозяйственного общества с теми законами, по которым разделились и соединились формы земли и её произведения. Но, может быть, эта тожественность, это единство закона нигде так ясно не выразилась, как в племени славянском. Впрочем, этот предмет так ещё мало исследован, что если бы мы стали говорить о нём, то должны бы были зайти в географические и этнографические вопросы, и удалиться слишком от предмета нашей речи, для того только, чтобы найти один пример; и потому мы предоставляем себе право поговорить об этом в другое время. Влияние организма нашей страны на нашу историю, наши деления и наше хозяйство, – предмет слишком важный, чтобы о нём можно было говорить слегка в виде примера.

Влияние разделения материка Азии на разделение её населения на расы, племена, на роды и хозяйственные общества поразительно ясно выражено в гениальном и огромном труде Риттера. В некоторых местах его сочинения эта истина блещет до того ярко, что читатель готов отвергнуть переселение народов и смотреть на человека, как на произведение земли, восставшее из её органических сил.

Это совпадение законов организации человеческого общества с организацией земли составляет естественный переход от наук географических к наукам общественным. Это совпадение есть уже прямое следствие того непосредственного влияния природы на хозяйство и на хозяйственную жизнь человека, которое так прекрасно выражено у Аристотеля, и о котором мы сказали уже выше. Теперь мы примем за доказанное, что хозяйственная мысль, скрытая в организме природы, имеет неотразимое и решительное влияние на хозяйственную деятельность людей, а разделение хозяйственной деятельности имеет такое же неотразимое и решительное влияние на устройство и разделение человеческого общества. Знаменитейшие из политико-экономов никогда не решались выбросить из своей науки общественные вопросы; но принимая их, всегда ставили себя в затруднительное положение; потому что не знали, где остановиться в этих общественных вопросах, которые заводили их во все сферы человеческих наук; и только один экономический такт спасал их от того, чтобы не пускаться в рассуждение о политике, нравственности, религии, науке и так далее. Другие политико-экономы, боясь попасть на эту бесконечную дорогу, объявляли вперёд, что они будут говорить только о произведении, распределении и потреблении ценностей; но в своих сочинениях говорят о разделении человечества на народы, на экономические сословия, говорят о сословии работников, мануфактуристов, капиталистов и землевладельцев; говорят о сословии городском и сельском; о цехах, о хозяйственных общинах, о бедных, о скоплении капиталов в одних руках; словом, говорят о множестве общественных вопросов.

Рассматривание общественной организации необходимо входит в хозяйственную науку, потому что законы хозяйства с необыкновенной силой проявляются в организации обществ; из всех делений человечества, самое заметное, самое ощутительное, и которое так часто заставляет чувствовать себя, есть деление, производимое разделением труда и вообще законами хозяйства. Может быть, из всех связей, которыми только соединяются люди, ни одна не является такой прочной, такой осязательной, ни одна не поглощает собой только минут нашей жизни, как та связь, которая производится соединением труда и вообще законами хозяйства. Даже в сферах высших люди являются уже с тем неизгладимым отпечатком в их характере, который они получают от характера места, занимаемого ими в хозяйстве человечества, и от той функции, которую они отправляют в этом хозяйстве. Даже в высшие сферы переносят свою деятельность те связи, которые заключаются человеком в хозяйстве, так что в этих высших сферах, эти хозяйственные союзы являются уже единицами с определённым характером.

Отвергать общественные вопросы в политической экономии всё равно, что, стараясь изучить законы, по которым живёт тело человека, отвергать необходимость изучения организма этого тела, тогда как законы жизни создают этот организм и в нём проявляются; но, излагая устройство кровеносной системы, мы не должны в одно и то же время излагать устройство мозга, хотя мозг и кровеносная система находятся в непосредственном соотношении. Точно так, и излагая проявление законов хозяйства в организме человеческого общества, мы не должны излагать всех отделов этого организма, а только тот, который строится по хозяйственным законам, который есть не более как выражение этих законов в человечестве, соответствующее выражению их в природе. Мы уже выше показали действительное существовало такого отдела в организме человеческого общества. Показали также, что этот отдел один и тот же с тем гражданским обществом, которое помещается философией права между союзом патриархальным и государством; мы показали также, что единый закон, по которому организуется и развивается экономическое общество, есть закон эгоизма; законы эгоистических материальных интересов, законы высочайшего разделения и высочайшего соединения, – законы хозяйства. Мы напомним ещё раз, что, ставя эгоизм законом гражданского и хозяйственного общества, мы не ставим его законом общества вообще; – напротив, именно этим законом и отличается гражданское хозяйственное общество от союза патриархального и государства. В союзе патриархальном основой соединения является единство происхождения, единство родового характера и кровная любовь, а в государстве, – единство идеи, единство исторического назначения, которое совпадает и с единством кровным и с единством эгоистического интереса народа, так что, выполняя это назначение, народ и каждый индивид его удовлетворяют своему природному характеру и своим эгоистическим выгодам. Есть союзы ещё выше, ещё обширнее, где должен властвовать христианский закон любви человека к человеку; но всему своё место, всему своё дело; нет ничего излишнего и бесполезного в созданиях бесконечной премудрости.

Но это гражданское хозяйственное общество может быть понято только в связи с предыдущим и последующим, потому что из первого, патриархального союза, оно вытекает, и только во втором, то есть в государстве, находит своё полное осуществление; в государстве только гражданский интерес, гражданская собственность и хозяйственный интерес целого народа могут вполне свободно двигаться. Гражданское общество существует в патриархальном союзе в смешении с другими сферами общества, а в государстве в органической связи с ними; но отдельно оно никогда не существовало и существовать не может. Материальный интерес никогда не может поглотить всего человека; законы хозяйственные никогда не могут сделаться одним законом человеческой жизни. Если мы говорим о гражданском обществе, то мы разумеем здесь только сферу явлений, группирующихся возле одного закона. Только в государственном союзе эгоистический интерес народа находит себе покровительство и представителя. Государственный же союз своими материальными потребностями имеет влияние на ход народного хозяйства. Общество международное своим существованием также оказывает влияние на хозяйство народа; следовательно, наука общественная должна показать нам весь процесс развития общества и определить место и дело хозяйственных законов в этом процессе. Эту задачу выполняет обыкновенно философия права; но в философии права есть ещё много такого, что не принадлежит к той науке общества, которую мы себе предполагаем. Рау говорит: «те не много сказали, которые политическую экономию и естественное право называют двумя частями одной теории общества». Но к этому замечанию я прибавлю только, что самое понятие естественного и философского права весьма неопределённо, и что здесь нечего говорить о теории общества, а до́лжно, напротив, излагать самую историю его развития. В этой философской истории развития общества должно быть показано и то соотношение разделения людей и человеческих обществ с хозяйственным разделением земли, о котором мы сказали выше. Я бы назвал этот предмет философией права, но я думаю, что этими названием я ничего бы не объяснил, потому что естественное право, философия права чрезвычайно неопределённы; даже стройная гегелевская система, падая в область права, спуталась, и его книгу, по моему мнению, скорее можно назвать философствованием о праве, на основании гегелевской логики, нежели философией права. По этой причине я скорее назову этот предмет философией общества; и так как исторической элемент должен быть основой этого предмета, то он ещё более определится названием философской истории общества. Этот предмет необходим для камералиста, потому что общество составляет один из главных элементов хозяйственной деятельности, а понять какое бы то ни было данное общество, без предварительного понятия общества вообще, невозможно; всякое же понятие общества, построенное не на историко-философской почве, является совершенно ничтожным. Напрасно стараются развить организм общества из какой-нибудь одной мысли, не находящейся в связи ни с историей, ни с философией. Самым лучшим доказательством бессилия таких попыток мне кажется попытка Роттека и Велькера, выраженная в их огромном государственном лексиконе.

Я сознаю так же вполне, что в эту философскую историю общества войдёт много такого, что прямо не относится к камеральным знаниям; но общество хозяйственное существует только, как живой член, имеющий своё особое назначение в целом организме общества; а потому насильно вырванный оттуда, он явится чем-то чрезвычайно странным.

Его отдельное изложение может подать повод к бесчисленным ошибкам, которые и теперь легко может заметить каждый юрист, при чтении новейших политико-экономических сочинений. Если бы политико-экономы глядели на хозяйственное общество, предмет их изучения, в связи его с целым общественным организмом, тогда бы они не отдавали в жертву хозяйственному элементу всей человеческой природы; тогда бы они сознались, что их математически верные выводы ложны пред лицом исторического разума; они бы убедились, что, давая чрезмерную силу одному члену общественного тела, они лишают жизни других членов его и тем разрушают самое тело. Каждый круг общественного организма необходим, потому что в каждом из них развивается одна из сторон природы человеческой, которая только через этот общественный круг входит в горнило вечного исторического развития. В этом развитии участвует не одно какое-нибудь качество человеческой природы, но весь человек, – и телесной и духовной – развивается в истории. В общественном организме должны быть устроены органы для всех сторон души человеческой: в нём должно быть место историческому развитию любви кровной, народному характеру, любви к отчизне, единичной личности, общественному разуму и гению народному. Уничтожьте один из этих общественных кругов, и вы уничтожите место, или более – орган, в котором находила жизнь и развитие какая-нибудь ступень души человеческой, и вместе с тем нарушите нормальное существование этой души; сперва остановите, а потом и совсем уничтожите её собственное развитие. Человек не есть экономическая единица, но единица семейства, рода, племени, народа, государства, человечества, единица в великом развитии мира, чаша, в которую влита душа природы. Мне кажется, что политико-экономы хорошо бы делали, если бы выставляли эпиграфом своих рассуждений выражение Спасителя: «не о хлебе едином жив будеши». В последнее время экономические вопросы до такой степени оживились, что пред ними померкли все другие, но не должно забывать, что всякий период истории имеет свой особый центр, своё особое солнце. Потому-то я думаю, что теперь, более чем когда-нибудь, на камералистах лежит обязанность изучать вещественный организм в его целости и притом не в какой-нибудь внешней системе, а именно в его историческом развитии.

В частной камералистике за этим предметом должно следовать изложение истории данного изучаемого общества, в той же историко-философской системе, если только обработка материалов истории этого народа допускает такое изложение.

Оба эти предмета должны оканчиваться догматическим изложением настоящего состояния общественного организма: философская история общества вообще должна иметь своим результатом ту науку, которой слабые начатки мы имеем в науке международного права, а философская история данного общества должна иметь своим окончанием ту науку, нестройно сложенные члены которой скрываются под чрезвычайно неопределённым и шатким названием государственного, общественного, или публичного права. Наука международного права, любимая наука прошедшего столетия, созданная Гуго-Гроцием, с тех пор мало подвинулась вперёд. Она успела только собрать громаду материалов, до которой, к сожалению, ещё до сих пор не коснулся организующей и оживляющей гены философы. В последнее время, впрочем, эта наука от бесполезного резонёрства и политического умствования, которым так занималось остроумие XVIII столетия, начала обращаться к более дельным и более прочным историческим основам, и остановилась покуда на собрании и кое-каком систематизировании трактатов и договоров. Странное дело, что для этой науки философия истории, сделавшая столько огромных успехов от Вико де Гегеля, как будто не существовала, между тем как при самом поверхностном взгляде на обе науки можно сейчас убедиться, что философия истории есть источник, из которого должна вытекать наука международного права. В самом деле, из всех прав право международное менее всего передано письменности и менее всего может быть почерпнуто из письменных источников – договоров и трактатов, а до́лжно напротив всё почерпаться из фактов, потому что в этом верховном круге общества, где государства являются индивидами, факт и право наконец соединяются, а судьёй является не резонёр о правах мира и войны, а сама история.

Всякий, конечно, согласится со мной, что задача международного права состоит в том, чтобы объяснить организм всемирного общества, принимая безответственные государства за единицы; а неужели можно из нескольких десятков трактатов и договоров вывести те законы, по которым в настоящую минуту существует и развивается государственный организм? Я спрашиваю: можно ли объяснить отношения между Англией и Францией из договоров между этими двумя державами? Можно ли, например, оценить влияние какого-нибудь государства на другие трактатами этого государства с иностранными державами? Я скажу с убеждением, что до сих пор пока юристы обрабатывали одно гражданское право международного общества, в котором государства являются, как единицы равные, а такими ли являются они в самом деле? Историки позаботились о том, чтобы не только скопить, но и обработать материалы для настоящего международного права; – юристу остаётся только черпать из этого богатого источника.

Государственное право обработано лучше международного, но границы его тоже совершенно неопределённы: большей частью оно ограничивается скучным изложением устройства присутственных мест, и само собой разумеется, что в таком виде я никак не могу поставить его результатом философской истории народа⁷³. Вообще область государственных наук худо ограничена, а ещё хуже разграничена. Чтобы убедиться, до какой степени всё ещё здесь подлежит пересозданию, или даже и созданию вновь, стоит только взглянуть на перечень государственных наук, которые выставляет Велькер в энциклопедическом введении в свой государственный лексикон⁷⁴. Здесь почти все науки новые, – и все построены по произволу, выведены совершенно из произвольного положения. Это введение достаточно убедит каждого, в каком глубоком младенчестве находится наука государства, и, что всего страннее, – младенчествует при таком обилии материалов и при таком развитии философии.

Науке общественного права (название государственного здесь совершенно не у места, потому что здесь должны излагаться не одни государственные, но все общественные союзы, находящиеся внутри государственного) всего более вредило отделение её от политики, так что праву остался мёртвый труп без жизни, а политика, лишившись тела, сделалась пустым резонёрством, похожим на тучу дыма, форма которой изменяется при каждом дуновении ветра. Книги, издаваемые теперь под громким названием политики, не имеют никакого сходства с наукой: – это что-то вроде журнальных умствований, от которых через несколько дней готов отказаться сам сочинитель; а между тем эти книги принадлежат самым блестящим дарованиям нашего века⁷⁵. Аналогия, которую проводит Цахария между науками государственными и медицинскими, и выводимое оттуда разделение государственных наук на анатомию, физиологию, семиотику, патологию, терапию, диететику, никуда не годится. Гёте не напрасно смеялся над анатомами, желающими изучить жизнь на трупе, откуда жизнь улетела; но в природе, после отсутствия жизни, одушевлявшей труп, материя всё ещё живёт своей особой жизнью, тогда как в государственном праве, после отделения мысли от формы, форма является только сцеплением непонятных и бессмысленных названий. С другой стороны, эта немецкая наука государственной мудрости Staats-Klugheitslehre⁷⁶ является чем-то вроде советов кабинетного учёного государствам и народам, как они должны вести себя. Как ни глубоко я уважаю науку, как ни высоко ставлю её, по никогда не сделаю её наставницей истории. Таким образом, результатом философской истории данного общества, я полагаю науку общественного права, в котором политика не отделена от догмы и в котором притом политика, равно как и догма, имеет историко-философскую основу. В этой науке должно изучать не то, что могло бы быть, или должно бы быть, по понятию того или другого лица, но что в самом деле есть, то есть гармонию явлений общественной жизни, и до́лжно преследовать в этой гармонии основный принцип этой жизни. Истинная мысль не есть мнение о вещи, но понятие самой вещи; наука должна открывать человеку глаза на явления внешнего мира, а не предаваться бесплодным сожалениям и утопиям, должна предоставлять индивидуальному чувству каждого – любить или ненавидеть эти явления. Единственным критериумом для вещи есть сама вещь, а не наше понятие о ней; единственным основанием критики в общественном праве должен быть тот принцип, который развивается обществом, а не какое-нибудь внешнее явление или внешнее мнение. Если принцип, развиваемый обществом, действительно развивается свободно в данной форме, то эта форма хороша для этой вещи. Изучать отношения членов общественного организма, изучать связь формы с содержанием, – вот задача общественного права, а не постройка произвольных теорий и не резонёрство, основанное на шатких понятиях о каком-то общем совершенстве и какой-то общей справедливости. Общностей нет в мире, хотя они и могут быть в книге. В общественное право, как я его понимаю, должны войти не только одни правительственные места и лица, но всё то, в чём выразилась общественная жизнь народа, и что в то же время достигло высоты права, в письменных законах, или на факте. Следовательно, здесь должны быть изложены, кроме органов Верховной Власти, так же общества, которые мы называем сословиями, общества городские, сельские и так далее, и должны войти не одним только остовом своим, но самой жизнью, так, чтобы в этой науке выражены были отношения этих общественных кругов, не только выраженные в законе, но и существующие только фактически. Ступени, по которым развивается организм общества, не умирают, но входят одни в другие, так что низшие отдают высшим всё, что ни принадлежит им и оставляют себе одну только сущность; то есть, низшие сферы осуществляются в высших. Так семейство, переходя в род, само не уничтожается, но только, в продолжение иногда весьма долгих, постоянных переходов во многих поколениях, – отделяет от себя в род всё, что̀ не должно принадлежать семейству, и много такого, что не должно принадлежать и самому роду; а именно, верховная власть с главы семейства переходит на родоначальника, или на общину, состоящую из глав семейства и заменяющую родоначальника; туда также переходит власть судебная, религиозная, общее владение и так далее... Такому же процессу отделения подвергается и род, находясь в племени, племя – в гражданском обществе и гражданское общество – в государстве. И потому справедливо можно сказать, что низшие сферы в высших осуществляются, то есть, остаются при своей сущности и проявляют её; так, например, семейство только в государстве, и то после долгого развития в нём, остаётся при одних кровных естественных началах. Таким образом, государство окончательно собирает в себя все сферы общества в органической их связи между собой. Не до́лжно, впрочем, думать, чтобы каждая из этих сфер следовала необходимо за предыдущей; напротив, в каждом народе они все находятся в одно и то же время, только в разных отношениях друг к другу: высшие находятся в низших в химическом соединении, а низшие в высших – в органической связи⁷⁷, которая и выражается по преимуществу общественным правом, а первое выражается по большей части в обычаях и фактах, в самой жизни. Так мы называем государством и то общественное состояние, в котором находится народ при самом начале его исторического развитая, и поступаем совершенно справедливо: государство в самом деле существует, но только почти в одной возможности, почти в виде одного пустого круга, обнимающего более или менее сильно все прочие общественные круги народа. Действительное же содержание, власть его, силы его – (законодательная, судебная, военная и так далее), находятся в других кругах в химическом соединении с особенным существом этих кругов; то есть, находятся в руках, например, главы семейства, в безразличном слиянии с теми правами, которые и в самом деле должны принадлежать ему, как главе семейства. Точно также и государственная сила может поглощаться экономическими обществами, общинами, городами, компаниями.

Ещё пример: нельзя отыскать ни одного народа, на какой бы низкой степени развития он ни стоял, о котором бы можно было сказать, что у него нет гражданского, экономического общества, в том смысле, в каком мы выше определили это общество; но между тем это общество может быть до крайности слабо, потому что бо́льшая часть сил его химически поглощается низшими сферами; а именно: экономическая деятельность поглощается семейной экономической деятельностью, которая, как известно, противится разделению труда, ослабляет его, следовательно, ослабляет основный закон экономического общества (см. выше). В то же время эта семейная имущественная деятельность химически поглощает и основы гражданского права. Теперь, достаточно объяснив поглощение, мы скажем об отделении и об органическом помещении низших сфер в высших, то есть, о движении и органической жизни общества. Весь процесс жизни и развития общества состоит в том, что оно ежеминутно из химической жизни переходит в органическую, и процесс этот совершается очень просто. Мысль дальнейшей сферы есть результат и вместе отрицание мысли предшествующей сферы. По этому своему свойству она, как только появится, то и начинает разлагать сферу низшую, так что за этой низшей сферой остаётся только то, что имеет больше сродство с нею, нежели с высшей сферой, то есть: всё то, что не выше этой разлагаемой сферы. И это выделяемое всё переходит в высшую сферу, потому что нет ещё ничего выше и, следовательно, сроднее этой сферы. Низшая, разложенная сфера, входит в высшую только с одной своей сущностью, то есть, с одним своим назначением, с одной своей функцией, а тем именно и отличается органическое соединение от химического, что в органическом все соединяющиеся члены удерживают своё особое назначение, функции, и, наоборот, по этой самой своей функции являются членами, а не частями целого. Таким образом, низшая сфера переходит в высшую, и так далее, до самой высшей – человечества и истории. И каждый член из химического ингредиента делается органическими членом, а из органического – живым, сознательными, логическими выводом. Это и есть развитие общественного организма, да может быть, и всякого организма природы; только там труднее подсмотреть этот закон. По крайней мере для развития природы, по разным ступеням создания, такой закон развития может быть проведён. В таком-то постоянном, не останавливающемся внутреннем развитии, находится всякое историческое общество и каждый член его, и это развитие не может дойти до совершенства и, следовательно, прекратится; иначе, если это совершится для целого общественного организма, то он умрёт, а если для одного органа, и притом низшего, то он парализуется. Схватить верно и выразить данный момент в этом движении, в этом развитии общественного организма, – вот задача догмы общественного права (результата философской истории), а не срисовать с живого тела мёртвый скелет; и конечно это развитие выражается в развитии права положительного, но не исключительно в нём. Теперь понятно, в чём должна состоять политика догмы общественного права: в выражении закона развития общественного организма, а не в разглагольствованиях и благоразумных советах, которых никто не спрашивает. Этой наукой догмы общественного права заключается отдел наук общества и за нею непосредственно должны следовать науки хозяйственной деятельности.

Эти науки должны так же непосредственно привязываться к логике хозяйственной сферы политической экономии. Мы видели уже, что предмет второй части её составляют различные производства, с их экономической стороны, и их взаимная связь между собой. После этого общего обзора до́лжно непосредственно следовать изложение внутреннего состава отдельных производств, или так называемые технические науки. Мы уже сказали прежде, в какой мере доступно и необходимо техническое изложение этих наук для камералиста; здесь же мы только перечислим их. Те только технические производства должны быть излагаемы камералисту, влияние которых на общественное хозяйство он может проследить: таковы земледелие, лесоводство, горное дело. Что же касается до производств фабричных, которые излагаются в технологии, то мы предполагаем, что только некоторые из них необходимы в науке хозяйства, а именно те, которые в данном государстве и в данное время имеют большее влияние на хозяйственную деятельность народа, и занимают важнейшее место в современных экономических вопросах. Здесь всё должно зависеть от места и времени, и преподаватель должен заботиться не столько о том, чтобы дать камералисту понятие о самом производстве, сколько о том, чтобы дать ему верный взгляд на состояние этого производства в данное время и указать на те нити, которыми это производство связывается с организмом общей хозяйственной деятельности. Мы уже сказали выше, в какой мере нужны для этого технические познания⁷⁸. В этом же отделе наук технических я помещаю и науку торговли. Вспомогательными науками для этих технических наук являются: во-первых, наука, обладающая самым бессмысленным названием, именно, – политическая арифметика; во-вторых, бухгалтерия, тоже имеющая притязание на название науки, землемерие. При каждой из этих технических наук должна быть изложена внутренняя история того промысла, который составляет предмет науки. Я назвал её внутренней за тем, чтобы отличить её от внешней истории промыслов или истории промышленности. В этой внутренней истории должна излагаться история совершенствования способов производства, тогда как во внешней истории излагается развитие промысла в связи с развитием всей экономической деятельности народа. Оканчивается каждая промысловая наука внутренней статистикой промысла, то есть изложением тех способов производства, которые употребляются в данном народе и в данное время. Повторяю ещё раз, что излагающий промысловые науки должен руководствоваться современным состоянием промыслов и их относительной важностью, иначе он впадёт в ошибку немецких камералистов, которые хотят из своего слушателя сделать фабриканта всех возможных фабрик и ремесленника всех возможных ремёсел.

Ещё одна заметка: немецкие камералисты имеют обыкновение при каждой промысловой науке, в особенной части, излагать экономическую сторону промысла; но все экономические части до такой степени сходны между собой и до такой степени лишены всякого важного содержания, что право не знаешь, для чего они пишутся. Так, например, при каждом производстве имеют обыкновение ставить в особенной главе бухгалтерскую, счётную часть этого производства, как будто не предполагается в камералисте достаточно рассудка, чтобы, изучив бухгалтерию вообще, приложить её к особенному промыслу. – Познакомившись таким образом с техническим составом хозяйственной деятельности вообще, можно уже приступить к изучению этой деятельности в том виде, в каком она существует на самом деле. Здесь изложение начинается историей и оканчивается догмой, или статистикой.

Экономическая деятельность народа может быть рассматриваема с трёх сторон: со стороны исторической, юридической и статистической. Откуда выйдет история экономической деятельности, право этой деятельности и её статистика.

История экономической деятельности обширнее истории промышленности, и заключает в себе эту истории. Цель её – показать, каким путём достигло экономическое общество до настоящего состояния; в ней не только должна быть изложена история развития промышленности, но также история экономической полиции и финансов, потому что правительство в этих двух направлениях своей деятельности оказывало и оказывает такое сильное влияние на хозяйственную деятельность народа, что его никак не может выпустить из виду изучающий историю и настоящее положение экономической деятельности. Выбрасывать из истории экономической деятельности народа историю мер полицейских и финансовых потому только, что она излагается в других науках, совершенно неосновательно; да притом такое выбрасывание совершенно невозможно, потому что сделает историю не только неполной, по даже совершенно непонятной. Мы уже сказали выше об отношениях этой истории к внутренней истории промыслов, а здесь скажем, что эта история должна носить, как можно более, характер местности и национальности. Только при таком изложении она уяснит нам настоящее состояние действительности, потому что действительность хозяйственная, как и всякая другая, есть движение; а всякое движение есть только переход из прошедшего в будущее. Для меня важно понять, какая отрасль промышленности находится в развитии, а какая в упадке, как быстро это развитие и этот упадок, а не то, сколько в данную минуту производят известные отрасли. Настоящее, только в связи с прошедшим, даёт право заключать о будущем, а оторванное от прошедшего является пустым, непонятным фактом. Вот почему статистическая цифра, не предшествуемая цифрой предыдущих годов, и не связанная с другими цифрами настоящего времени, является для меня числом, не имеющим никакого смысла, как бы ни было велико, или мало это число. Как ни проста эта истина, а статистики часто грешат против неё, хотя, впрочем, по большей части стараются вывести определённую мысль из отношения различных величин. Достаточное изложение экономической деятельности само собой разлагается на два отдела: юридический и статистический.

Юридическое изложение хозяйственной деятельности мы можем назвать камеральным правом вообще. Всякая ступень развития общественного организма, которая в то же время является членом этого организма, имеет своё особое право; в отношении этого общественного круга будет не более, как только выражение тех законов, по которым существует и развивается эта ступень общества. Так общество семейное, общество гражданское, общество государственное и наконец общество народов, – каждое имеет свои особые права, который суть только отражения в области права законов организации и развития организации этих обществ. Свою принудительную силу законы получают от внутренней силы этих самых обществ, которые, действуя по законам бытия и самосохранения, общим всему существующему, проводят своей естественной силой свои законы в осуществление. Эта внутренняя сила общества для индивида является внешней принудительной силой общественного закона, той силой, которой юридический закон отличается от всех прочих нравственных законов. Хозяйственное или камеральное право является одним отделом прав общества гражданского, потому что и самое хозяйственное общество является одной ступенью общества гражданского⁷⁹. Основой камерального права является гражданское право; но в гражданском праве люди рассматриваются, как исключительные эгоистические единицы, не имеющие никакого содержания, словом, как юридические личности. В хозяйственном же обществе, как мы видели выше, тоже берутся эгоистические личности, но уже как имеющие своим содержанием какие-нибудь определённые эгоистические интересы, так что тождественность, существующая между личностями в гражданском праве, совершенно уничтожается⁸⁰. Этими своими интересами все личности различаются, разделяются и в то же время ими же соединяются. Эго тот же основной закон хозяйства, труда, основной закон политической экономии⁸¹. Этот закон хозяйственного общества, без сомнения, должен развиваться и в праве этого общества, потому что право есть только отражение общественного организма в юридической сфере. Все явления этого хозяйственного общества носят на себе характер основного закона – разделения и соединения посредством этого разделения. Точно так же и все юридические законы, регулирующие эти явления, носят тот же хозяйственный тип; имеют целью – разделить экономические интересы членов государства, так, чтобы они, достигая каждый своего особого интереса, достигали вместе с тем экономического интереса и всего народа; а с другой стороны – соединить эти экономические интересы, так, чтобы каждый член народа, достигая этого общего хозяйственного интереса, самым полным образом достигал своего собственного. Такой характер, в самом деле, носят все хозяйственные законы сословий, все хозяйственные полицейские законы и учреждения, и наконец все финансовые учреждения и законы. В самом деле, какую цель имеет вся экономическая часть полиции, как не ту, чтобы устроить экономическую деятельность каждого члена общества, так, чтобы она не только не мешала экономической деятельности другого члена, но помогала ей и сливалась с нею в один экономический интерес народа; там же, где ещё это соединение экономических интересов не произошло, полиция старается произвести это соединение силой. Такой характер носят все экономические действия и учреждения полиции, которыми она помогает недостаточности сил индивидуального лица; потому-то, чем более развита экономическая деятельность народа, тем более гармонии в интересах его членов, тем менее нужна деятельность полицейская. Финансовые законы и учреждения – все имеют целью, соединивши экономическая средства народа, удовлетворить тем его экономическим потребностям, которые иначе не могут быть удовлетворены, как в соединении. Я говорю: экономическим потребностям, потому что, если, например, государственная служба в большей части своих отраслей и не имеет экономических целей, то тем не менее плата за эту службу есть экономическая сторона этого дела, так точно, как в политическую экономно вводится плата за личные услуги, когда самые эти услуги могут не иметь никакого отношения к политико-экономическим предметам.

Теперь, кажется, ясно, почему полицейские и финансовые законы и учреждения, а равно и экономические законы, которые излагаются обыкновенно в правах сословий, я подвёл под один общий отдел хозяйственного права. Все эти учреждения и законы имеют один общий тип, находятся в тесной связи между собой (так, например, многие законы состояний могут быть объяснены только полицейскими или финансовыми законами, и наоборот, финансовые полицейскими, и так далее), – имеют одну основу – логический закон труда и человеческого хозяйства, принадлежать одному обществу – хозяйственному. Здесь в этом отделе должны быть объяснены юридические хозяйственные отношения земледельцев к землевладельцам, городских жителей к сельским, городских жителей между собой, финансовые отношения различных сословий, ремёсел, фабрик, цехов, гильдий к правительству и так далее; словом, здесь должна быть выражена экономическая деятельность народа на столько, на сколько она отразилась в праве. Попытки такого соединения всех хозяйственных законов и учреждений в один общий отдел были уже; но эти попытки, как первые, конечно, не полны⁸². Были также и попытки университетского изложения экономических законов и учреждений в такой их связи⁸³. За этим юридическо-хозяйственным предметом, которому мы можем дать название науки камерального или хозяйственного права, следует последний предмет, довершающий собой камеральное образование и вместе с тем составляющий окончательный результат этого образования, – это статистика. Границы статистики, как вообще и всех общественных наук, чрезвычайно неопределённы⁸⁴, и по большей части слишком обширны; он захватывают собой всю географию, бо́льшую часть государственного и хозяйственного права. В самом деле, провести границу между географией и статистикой весьма трудно. Moreau de lonnès старается сделать это отделение⁸⁵ и не находит никакого сходства между этими двумя науками, потому что «География описывает страны, а статистика анализирует общества; первая рассказывает, или рассуждает, вторая высчитывает и анализирует». Но в первом отделе своей статистики, под заглавием Территориума, он требует изложения таких предметов, которые решительно никак не могут быть выброшены из географии: таковы – горы, границы, берега́, реки, геологической состав различных местностей, средняя и крайняя температура, количество выпадающего дождя, величина атмосферного давления, величина стран горных, долин, равнин, обработанной земли и тому подобное⁸⁶. Но чтобы излагать такие предметы в статистике и не столкнуться с географией, должно или лишить последнюю всякого разумного смысла и сделать её простым, бесцветным описанием, следовательно, отнять достоинство науки, на которое воззвали её новейшие географы, или излагать в статистике одни только числовые таблицы, которые в свою очередь, будучи оторваны от описания, лишатся всякой живости. Обыкновенно между этими двумя крайностями избирают средину, но благоразумная средина при распределении границ никуда не годится, и только избавляет автора от необходимости строго преследовать особенную цель своей науки. Moreau de Ionnès ограничивает статистику её средствами, а именно, он говорит, что средство статистики есть цифра, и что она так же существенна для статистики, как фигуры для геометрии и условные знаки для алгебры; что статистика, как астрономия и геодезия, есть наука числовых явлений и притом явлений общественной жизни⁸⁷. По крайней мере для экономической статистики, выведением понятия которой мы теперь занимаемся, это определение Moreau de Ionnès’a совершенно справедливо. Предмет экономической статистики есть выражение настоящего состояния экономической деятельности народа. Всякая деятельность, как сила, как движение, определяется только относительно, во времени или в пространстве, то есть: относительно прошедшего, или относительно других деятельностей, других движений и силе. Это отношение можете выразиться точно только в цифрах. Это понятие логически справедливое для измерения всякого движения, всякой силы, ещё очевиднее при измерении экономической деятельности, предметом которой является ценность. Таким ограничением экономической статистики, я никак не хочу заставить её выражаться только цифрами, напротив она должна показать происхождение каждой из своих числовых величин в прошедшем, или в других современных явлениях, выраженных тоже в цифрах; должна объяснить, на основании законов политической экономии, отношение этих цифр между собой и их взаимное воздействие. При этом не до́лжно забывать, что цифра, как цифра, стоящая отдельно от цифр, выражающих ту же силу в прошедшем, и цифр, выражающих другие современные силы, не имеет никакого значения, и не может быть ни мала, ни велика, какова бы ни была её нумерическая громадность. Экономическая статистика собирает в себя результаты всех других камеральных наук, выражает их в цифрах и производит математическая выкладки на основании законов политической экономии.

Наука хозяйства, начавшись абстрактными положениями политической экономии, проводит эти абстрактные положения через науки земли, науки, общества и науки деятельности и достигает в статистике полного осуществления своих абстрактных положений; – достигает достоинства идеи, достигаете до цифры, до числа, которое стоит уже на границе материи, на границе факта, на границе практики, действительности. Далее не идёт наука, далее начинается жизнь. Я сознаю всю огромность той бездны, которая до сих пор ещё отделяет политическую экономию от статистики; но, судя по быстроте хода этих обеих наук в последнее время, я верю, что они скоро сойдутся, и одна перестанет быть организмом отвлечённых понятий, а другая организмом безжизненных фактов, и, соединившись вместе, создадут идею науки хозяйства.

Хозяйственная статистика в отношении политической экономии, является: во-первых, выражением осуществления её отвлечённых истин в действительной жизни народа; во-вторых, пользуясь всеми особенностями хозяйства данного народа, изложенными в хозяйственных науках земли, общества и деятельности, – видоизменяет и пополняет исключениями отвлечённые истины политической экономии; в-третьих, служит самой лучшей поверкой и в то же время самым очевидным доказательством верности логических выводов политической экономии, и в этом случае оказывает ей весьма важную услугу тем, что доводя её истины до непреложности и очевидности арифметических счислений, проводит эти истины в убеждение и в деятельность правительств и народов; в-четвёртых, хозяйственная статистика в таком своём направлении может навести политико-экономов на разрешение таких вопросов, к которым трудно, или почти невозможно, дойти простыми логическими мышлением. Хозяйственная статистика, органически соединённая с политической экономией целым рядом других хозяйственных наук, может выставить в ослепительной яркости каждую ошибку хозяйственной науки, потому что логически верная истина политической экономии, проявляясь в данной стране и в данном обществе, которые верно описаны в их взаимной деятельности, должна дать непременно определённую цифру. Если же эта цифра противоречит положению политической экономии, то причина этого противоречия необходимо должна скрываться в ошибке которой-нибудь из хозяйственных наук. Таким образом, наука хозяйства приобретает в хозяйственной статистике непреложной критерий для поверки своих положений. Конечно, я здесь предполагаю совершенную верность статистических сведений, и в то же время сознаю невозможность такой абсолютной верности, по крайней мере для многих предметов хозяйственной статистики; абсолютно верного ничего нет в мире, но статистика должна по крайней мере рассчитать вероятность этих неверностей и ввести этот расчёт в свои вычисления. В тех хозяйственных науках, которые составляют среднее звено между политической экономией и статистикой, лежит причина, сила, необходимость, почему цифры статистики и положение политической экономии, должны быть верны, должны подтвердить друг друга, должны сходиться; потому что вывод политической экономии сам по себе верен, как логический вывод, а цифра статистическая верна, как факт: следовательно, они необходимо должны совпасть. Таким образом политическая экономия, облекаясь в собственные имена в других хозяйственных науках, достигает наконец до цифры в статистике. Эта политическая экономия, выраженная в том виде, как она действительно существует, облечённая в собственные имена и числовые величины, составляет предмет и вместе идеал хозяйственной науки, – идеал, достигнуть которого, конечно, невозможно, но достигать его и возможно, и необходимо. В таком замкнутом и определённом круге хозяйственная наука будет носить семена жизни и развития, будем сама себя поверять, и сама себя развивать, будет живым, развивающимся существом в действительном мире науки.

Я попрошу вас, мм., гг., обозреть весь тот круг предметов, который мы прошли теперь, соединить органически только то, что в каждом из них есть существенного, и вы увидите, что в таком виде наука хозяйства будет в самом деле живым и сознательным отражением живого хозяйственного организма, будет выраженным сознанием хозяйственного общества и верным критерием его деятельности. Мне кажется, что я достаточно разрешил тот вопрос, который задал сам себе: отыскать предмет хозяйственной науки. Этот предмет живой и развивающейся со всеми условиями жизни и развития есть та идея, понятием, возможностью которой является политическая экономия; энергией, жизнью, необходимостью весь науки, составляющие среднее звено между политической экономией и статистикой; а действительностью – хозяйственная статистика.

Мы сказали выше, что науки хозяйства, доходя до выражения в цифрах, в числах, доходят до материального, до практического мира, и потому самая наука дальше идти не может; далее может быть только навык, практика, искусство. Но материальная наука ближе, чем какая-нибудь другая, подходит к практической жизни и требует навыка, искусства. В самом деле, если юридические науки требуют в человеке юридического такта, то хозяйственные науки требуют хозяйственного такта ещё в большей мере. Почти всякое хозяйственное явление в жизни народа требует для того, чтобы разобрать и оценить его, соединения выводов всех хозяйственных наук. Так, например, чтобы оценить чистый доход какой-нибудь предполагаемой фабрики, мы должны употребить выводы политической экономии, выводы хозяйственной географии, наук технических, общественных, наук хозяйственного права и статистики. Чтобы производить верно и быстро эти соединения выводов, до́лжно приучить своё соображение распоряжаться ими, как своей собственностью. Мы не имеем права в каждом предполагать такой быстроты и верности соображения, и, кроме того, знаем по опыту, что сопряжение, направленное на один и тот же предмет, чрезвычайно усиливается, так что люди бездарные и даже поразительно глупые во всех отношениях, имеют в каком-нибудь известном круге действий, где требуется весьма большое соображенье, огромное преимущество над людьми даровитыми и развитыми, но чуждыми этому кругу. Разительнее всего проявляется эта психологическая особенность в хозяйственной сфере в людях, посвятивших свою жизнь какому-нибудь отделу этой сферы. Вот почему я полагаю не только полезными, но даже необходимыми существование практических упражнений после изложения хозяйственной науки. Эти практические упражнения хозяйственного соображения должны состоять в том, чтобы приучить это соображенье схватывать все особенности какого-нибудь хозяйственного явления и соединять эти особенности так, чтобы выразить вполне характер явления и безошибочно определить, в отношении к нему, план своих действий. Такие практические упражнения могут быть предложены изучившему науку хозяйства в виде задач или вопросов. Эти задачи должны быть как можно менее отвлечённы, так, чтобы данные географические, статистические и так далее, необходимые для решения этой задачи, решающий её мог сам брать прямо из жизни. Для этого, конечно, нужны средства, которые должны быть предоставлены камералисту, если мы хотим, чтобы он приучился прикладывать свою науку к жизни⁸⁸. Таких задач может быть множество, относительно всех хозяйственных вопросов, но конечно лучше бы было, если бы задавались те задачи, которые находятся в связи с вопросами, играющими важнейшую роль в современной хозяйственной жизни. К таким практическим упражненьям к таким хозяйственным искусствам я причисляю две так называемые науки: науку полиции, науку финансов. Вот почему я пропустил их в моей системе хозяйственных наук, что, конечно, должно было показаться странным для тех, кто привык их всегда видеть на первом плане – в немецких камералистиках. Я уже сказал выше, почему я причисляю к искусствам эти оба предмета, здесь же постараюсь только объяснить, почему я ставлю их в вид практических упражнений, следующих за наукой хозяйства. При существовании такой системы хозяйственных наук, какую мы выставили выше, ни полиция, ни финансы не выдержат прикосновения анализа и распадутся на составные элементы так, что все эти элементы неудержимо войдут в другие науки хозяйственной сферы, а полиции и финансам останется только голый скелет, система соединения, в которой прикосновением частного случая, какой-нибудь частной цели, собирались элементы из всех хозяйственных наук, собирались и соединялись для разрешения этого частного случая, – и только. Предмета этим наукам не останется, потому что внешняя цель, задача, предложенная на решение, не может быть предметом науки. Таких задач может быть бесчисленное множество, – столько же, сколько может быть целей в хозяйственной жизни, а потому-то я и утверждаю, что таких наук, как полиция и финансы, может быть наделано бесконечное множество. Но цели, задачи, которые предполагают себе эти две науки, так важны в хозяйственной жизни народа, что эти две уже построенные системы упражнений в хозяйственной науке, должны необходимо существовать, но только в живом, подвижном виде таких упражнений. Чтобы доказать справедливость нами высказанного об этих двух науках, и, чтобы яснее выразить нашу мысль о методе их преподавания, о которой мы здесь только упомянули, мы поговорим о каждой из этих наук отдельно; и, чтобы избежать бесконечно длинного разбора, мы примем за образцы: для полиции сочинение Моля⁸⁹, признанное классическим в своём роде, а для финансов – сочинение Рау⁹⁰, которое, как и все труды этого знаменитого учёного, можно принимать за результат всех прежних, по крайней мере немецких, сочинений.

1. Полиция. Хозяйственной науке из полиции принадлежит только одна хозяйственная полиция, но надобно заметить, что она стоит в таком же отношении ко всей полиции, как хозяйственная статистика ко всей статистике; а именно, занимает почти две трети всей науки⁹¹. Но разберите каждую из глав этой хозяйственной полиции и отбросьте от неё всё то, что принадлежит другим наукам: после этого вся историческая часть отойдёт к истории промышленности, из которой вы, под страхом сделать её непонятной и бессвязной, никак не можете выбросить всех тех мер, которыми правительство или общество покровительствовали развитию народного хозяйства, народонаселения и так далее.

В хозяйственное право мы возьмём все те учреждения правительственные и общественные, которые носят юридический характер и имеют хозяйственную цель; а при том, так как мы, по вышеизложенным причинам, не можем отделить в хозяйственном праве догмы от политики, то следовательно, не только будем излагать в этом хозяйственном праве сухой скелет общественных хозяйственных учреждений и законов, но будем говорить также об их цели, назначении и действии. Наконец, если политическая экономия не хочет, забыв, что дело её происходит в обществе, впадать в беспрестанные промахи, то она должна принимать в расчёт и разбирать всё то влияние, которое оказывают правительство и общество на хозяйство народа. Следовательно, к политической экономии отойдут все те политико-экономические рассуждения, которыми наполнены страницы хозяйственной полиции. И в самом деле, знаменитейшие политико-экономы никогда не оставляли в стороне вопросов о народонаселении, о помощи бедным⁹², о рабстве, о поземельных отношениях, о покровительстве различным отраслям промышленности, о цехах, гильдиях, о таможнях, монете, банках, биржах и тому подобное. Далее, вся техническая часть полиции может быть понята и оценена только в технических науках; так, например, только в науке сельского хозяйства можно вполне понять и оценить все меры, которыми правительство споспешествует и может споспешествовать развитию этой отрасли; только при изложении монетного производства можно показать всё, что может быть предпринято против подделки монет и тому подобное. Чтобы ещё яснее показать шаткость хозяйственной полиции, как отдельного предмета, я предполагаю себе, что полицией хочет заниматься такой политико-эконом, который в строгости придерживается правила laissez faire, laissez aller, а в отношении народонаселения и помощи бедными является строгим последователем Мальтюса; никто, конечно, не станет оспаривать, что такое явление не только возможно, но и оправдано на фактах. Что же будет делать такой человек, взявши в руки хозяйственную полицию? Будет вырывать листок за листком от первого до последнего. Плоха та наука, самый предмет которой существует только при известном мнении и может увеличиться, сжаться и даже совсем уничтожиться при перемене мнения и при том такой перемене, которая весьма возможна. Laissez faire, laissez aller и теория Мальтюса пока ещё стоят неколебимо (если только в отношении последней мы не признаем, что мир не мог быть устроен так дурно, как описывает его Мальтюс). Нет, предмет науки должен существовать сам по себе, независимо от мнений, как существует всякой предмет природы.

Такое неприятное уничтожение, или, по крайней мере, значительное уменьшение, которое грозить полиции, случилось, как мы увидим дальше, с наукой финансов.

Что касается до технической части хозяйственной полиции, то большая часть технических правил, или советов может быть совершенно выброшена, потому что эти правила толкуют о вещах, всем общеизвестных, или таких, которые становятся известными при первом взгляде на предмет, или таких, до которых может дойти весьма недалёкий человек, обладающий общими техническими сведениями. Другая часть этих технических правил хозяйственной полиции должна быть изложена в технических науках, тем более что при том характере национальности, который мы им старались сообщить, они необходимо будут говорить об этих полицейско-хозяйственных предметах. Разложив таким образом хозяйственную полицию на составные элементы, мы увидим в каждом отделе её не более, как разрешение известной хозяйственной задачи, а в целой науке – собрание таких задач, имеющих, впрочем, общий характер. К этим задачам может быть присоединено множество других с другой целью. Полиция своим существованием в виде особой науки обязана именно тому отдалению политики от догмы, ложность которого, мы доказывали выше. И замечательно, что появление полиции, как особой науки, современно этому отдалению. Строились системы без жизни, а всё, что носило признаки деятельности, жизни, складывалось в одну груду, на которую накинулись досужее немецкие систематики и, разложив её по частям, назвали наукой полиции; потом задумались над определением этой мудрёной науки, и до сих пор думают. Оторвавшись от догмы, полиция получила форму резонёрства, форму благоразумных советов, до которых такие охотники политические немецкие писатели. Политическая экономия сообщила богатое содержание полиции, а полиция обобрала её; и, если первая возьмёт у неё своё, то у последней не останется почти ничего. Комбинации выводов из разных хозяйственных наук, который производит полиция, бывают конечно иногда весьма сложны: но чем же они сложнее тех, которые бывают нужны при основании какой-нибудь частной фабрики, при составлении какого-нибудь трактата, при предоставлении каких-нибудь особенных прав какому-нибудь сословию, и тому подобное? Этим не хочу я уничтожить важность полицейско-хозяйственных задач, но только хочу показать, что они могут идти в ряд со множеством других.

2. Финансовая наука – наука хозяйства правительств, как её определяют обыкновенно; но, если мы возьмём то определение хозяйства вообще, которое имеют немецкие писатели, и их взгляд на выгодность различных источников государственного дохода, то мы придём к странному заключению, что немецкие финансовые писатели, в науке правительственного хозяйства, советуют правительству хозяйничать, как можно меньше, или даже и совсем не хозяйничать; сбывать с рук те источники доходов, где требуется больше хозяйства, и оставлять только те, где хозяйство совсем не нужно⁹³. Так что, излагая не догму финансов, а теорию их, немецкие писатели только классифицируют существующие источники финансовых доходов и уничтожают сами свою собственную науку, признавая почти все эти источники, за исключением двух или трёх, или абсолютно дурными, или допускают существование их, как необходимое, покуда, зло, к возможному уменьшению которого должны стремиться финансовые правительства. Так, например, теория финансов Рау представляет собой весьма странное явление: после необходимых предварительных страниц, который немецкий писатель всегда уже сумеет сделать очень длинными, и в которых, замечу между прочим, как и в других финансовых системах, ни слова не говорится о самом финансовом праве⁹⁴, после довольно пустой главы о государственных издержках, которая шатко держится в финансовых системах, следует самая финансовая наука, или перечисление различных источников дохода, оценка их выгодности, изложение обыкновенно употребляемых способов добывания доходов из этих источников, и оценка самых этих способов; наконец предложение тех мер добывания, которые писатель считаете лучшими. Разберём каждый из этих составных элементов.

1) При перечислении источников дохода, писатель никак не может рассчитывать на полноту, если бы он ограничился даже одними Европейскими государствами и одними значительными источниками. Так, например, Рау посвящает особые отделы тем источникам, которые могут доставить только несколько сот гульденов дохода, а пропускает, вместе с другими финансовыми писателями, тот источник дохода, который называется у нас казёнными имениями. Конечно, я не думаю ставить этого в вину немецкому писателю, но только привожу этот факт⁹⁵ в доказательство того, что такое неограниченное перечисление источников государственного дохода не имеет значения. Если мы захотим перечислять все источники дохода, какие могут быть, то их может быть бесконечное множество, а, если только те, которые существуют в известном государстве, то это будет догматическое изложение, а не теория. Что касается до оценки выгодности источников государственного дохода, то, следуя движению, общему всем теперь финансовым писателям, а тем более всем политико-экономам, критерием оценки будет такая мысль: хозяйство требует необходимо эгоистического интереса хозяина; эгоистический интерес может вполне преследовать только эгоистическая личность; следовательно, чем далее отстоят друг от друга лицо владеющее источником дохода, в пользу которого этот доход должен обратиться, и лицо, заведующее хозяйством этого источника, тем хозяйство будет идти хуже, и тем этот источник дохода будет невыгоднее, следовательно, для лиц, которые не могут хозяйствовать сами, каково, например, правительство. Тем выгоднее источник дохода и способ добывания из этого источника, чем менее требуется хозяйства при этом источнике.

Вот общая, единственная мысль, руководствующая теперь финансовых писателей, при оценке выгодности различных источников государственного дохода и различных способов добывания этого дохода. К ней ещё присоединяется несколько полицейских и политических мер, – и вот всё, что составляет критерий для оценки. На основании-то этого критериума советуют оставлять известные источники дохода в руках правительства, или отчуждать их, и предпочитают одни способы хозяйства другим. Кто хорошо сроднится с этой мыслью, тот может даже не читать немецких финансовых учебников, а привыкши несколько к методе писателя, продолжать чтение с закрытыми глазами. Комбинация политико-экономических выводов, результатов технических наук, полицейских мер и политических предложений бывает иногда очень сложна; так, например, при оценке некоторых родов недвижимого имущества государства, а особенно при рассмотрении лесов, как источника государственных доходов; но я повторю ещё раз, что такая же сложность может быть при оценке фабрики частного лица, как источника его дохода. Я отдаю всё преимущество в важности государственным целям пред частными, и потому допускаю возможность и необходимость весьма важных монографий, журнальных живых, современных статей о финансовых предметах, но не вижу возможности финансовой науки, потому что она, при прикосновении анализа, разрешается на свои составные элементы, составление которых в ту или другую форму, зависит от такого же случая, от какого зависит составление бесконечного ряда различных фигурок в калейдоскопе. При этом составлении финансовых монографий всё зависит от особенностей времени, места, народа и так далее. Отделы финансовой науки, мы ещё с большим правом, чем отделы хозяйственной полиции, можем назвать разрешением заданных финансовых задач, которые все имеют одну цель – финансовую. Что касается до оценки самых способов управлений я, то до очевидности ясно, что они должны быть излагаемы в технических науках, и там только изложение их получит полноту и твёрдый смысл; так, например, способы управления землями, лесами, горными и соляными заводами и регалиями, казёнными фабриками и тому подобное, могут быть поняты и оценены только в сельском хозяйстве, лесоводстве, науке горного дела и в различных частях технологии. Вырванные оттуда эти рассуждения о лучших способах управления приобретут ту форму неопределённых советов, ту бесцветность, которой отличаются немецкие финансовые учебники. Из всех источников дохода один только не подвергается совершенному уничтожению, ни при каких обстоятельствах (конечно я здесь говорю опять только о теориях знаменитейших политико-экономов и финансовых писателей, потому что в это время я занимаюсь только разбором этих теорий, а не говорю о выгодности различных источников дохода), и именно налоги, и следовательно, один только он остаётся за финансовой наукой; но если мы постараемся разложить и его на составные элементы, то увидим, что и от этого отдела останется финансовой науке один только скелет. Во все времена финансы оказывали такое важное влияние на народное хозяйство, и при том самое существование финансов в народной экономии занимает такое важное место, что выбросить из политической экономии этого участника в народном хозяйстве – невозможно. Политическая экономия рассматривает не хозяйство вообще, а хозяйство общества: следовательно, в политическую экономию должны входить и все те условия, которым подвергается хозяйство в общества вообще; а в какой бы форме мы ни предполагали себе это общество, оно без общественных издержек, а следовательно, без общественных доходов, невозможно, и потому ясно, что позабыть о существовании финансов и о влиянии финансовых доходов и финансовых издержек, политическая экономия не может. И в самом деле, знаменитейшие политико-экономы, начиная с Адама Смита, никогда не оставляют в стороне финансовых вопросов, но только иногда, сознавая особенную важность влияния этой общественной стороны народного хозяйства, посвящают ей особую главу или излагают в вид приложения. Притом же, помещение экономической стороны финансовых вопросов в политической экономии приобретает много в отношении краткости и ясности. В самом деле, то, что в политической экономии может быть решено, при удобном случае, несколькими словами (например, вопросы: на кого падает известный косвенный налог; вопрос о переходе налогов с одного лица на другое; о том, что̀ до́лжно считать капиталом, грубыми и чистыми доходами известного промысла; о том, какая часть чистого дохода может быть поглощена общественной издержкой без вреда частному и народному хозяйству; о том, какое распределение налогов можно считать равномерным, и тому подобное), в науке потребует особой главы, начала ab ovo, множества ссылок; и при всём том, никогда не достигнет той степени ясности, каки в общей систем) политической экономии. Словами, экономической части финансов нельзя, да и не должно вырывать из политической экономии. Что касается до технической части налогов, куда принадлежат способы оценки, кадастр, различные способы взимания, то нельзя не согласиться, что такие вещи могут быть поняты и изложены только в технических науках, где разбираются технические свойства тех самых предметов, которые облагаются налогами. Точно так же таможенные сборы и пошлины только в науке о торговле, следующей за изучением политической экономии, могут быть изложены с достаточной полнотой и твёрдостью; только в науке о торговле тариф и каждый отдельный предмет его, равно и величина каждой пошлины, получат важный и значительный смысл. Отдел торговой науки – товароведение (Warenkunde) придаст смысл каждой статье тарифа, и он перестанет быть простым и непонятным перечислением вещей. Что касается до юридической части налогов, то идея права налогов и равномерности их распределения, не может быть выброшена из общественного права, а все финансовые законы и учреждения и их оценка найдут себе место в хозяйственном праве. История финансовых законов и учреждений найдёт себе место в истории хозяйства, в которой, замечу между прочим, история финансов займёт, если не главнейший отдел, то, по крайней мере, один из главных. Заметим при этом, что в частной внутренней истории каждого промысла налоги, касающейся какими бы то ни было образом этого промысла, или одной из его составных частей, не может быть выброшен. Вся статистическая часть финансов не может быть выброшена, да и не выбрасывается никогда, из хозяйственной статистики, и там только финансовые цифры, приведённые в соотношение с другими, получают смысл, и перестают быть простой нумерацией.

Таким образом, не допуская финансовой науки в круг других самостоятельных хозяйственных наук, я тем не менее не уничтожаю её важности, и предполагаю, что хозяйственная полиция и финансы займут весьма важное место в числе практических упражнений камералиста, которого назначение есть, по большей части, государственная служба по двум этим отраслям.

Окончив обозрение и постройку системы науки хозяйства, мы перечислим здесь ещё те предметы, которые, собственно, не будучи камеральными, необходимы, однако же, для того, кто хочет преследовать камеральное учение. Таковы:

1) науки естественные; они должны преподаваться в объёме, достаточном для того, чтобы понимать хозяйственную географию и науки технические. Поэтому мне кажется, что в этих науках особенно должен быть развит географический отдел. Важность ботанической, зоологической географии и геогнозии для камералиста неоценима. При изложении химии не до́лжно забывать, что наука хозяйства приготовляет не техников, обязанных знать производство во всех его мелочах, а камералистов, которые изучают технические производства только затем, чтобы узнать состав промыслов, из которых слагается народное хозяйство.

2) История и особливо того народа, хозяйство которого мы хотим изучать.

3) Гражданское право, как основа всякой собственности, всякого имущества, как основа гражданского общества, законы сложения которого изучает камералист; как логика той сферы права, к которой принадлежит и камеральное, или хозяйственное право.

В предыдущей части я старался высказать ясно цель науки хозяйства и удержать её от того ложного практического направления, которое дают ей немецкие писатели⁹⁶. Мне хотелось показать, что в нынешней современной жизни, носится в обществе множество самых важных, самых животрепещущих вопросов, принадлежащих к одной категории и для которых нет места ни в одной из существующих научных систем; а между тем эти вопросы по общему лежащему на них типу, должны принадлежать науке хозяйства. Мне хотелось бы отклонить эту науку от того мнимо полезного направления, по которому ведут её немцы, а, сбросив с неё и казённый характер и характер частной пользы, дать ей характер народный, государственный, исторической. Я убеждён, что только с таким характером камералистика удостоится высокого названия науки, название, которое в последнее время в Германии так злоупотреблялось. Камералистика же, как мы её понимаем, вступает в круг наук потому, что предмет её есть хозяйственный интерес народа, хозяйственный интерес человечества, предмет истории, допускающий бесконечное углубление в себя. Душа этого предмета есть вечная идея, и по силе этой то исторической идеи возводится наука хозяйства в круг наук человеческих.

Наука хозяйства уступит, может быть, многим другим в занимательности, но не уступит ни одной в важности и современной необходимости. В самом деле, наш век давно уже упрекают в индустриальном направлении, давно уже успели и доказать нелепость этих упрёков. Но представителем этого направления в мире науки должна быть наука хозяйства. Перемена в направлении века требует, чтобы и образование юношества переменило своё направление; а у нас многое ещё осталось от того времени, когда новое человечество освежало себя изучением старого, – осталось от периода возрождения наук. Тогда было необходимо копаться в древнем пепле, чтобы отыскать там феникса, но теперь едва ли нужно заходить так далеко; не правда ли, что во всех нас есть какое-то тайное убеждение, что, оставляя учебную скамейку и вступая в жизнь, мы начинаем совершенно новую науку, беспечно и даже весело забывая школьную?

Спрашивается, зачем же нам это изучение? человек создан для настоящей жизни, и мы живём не для Греков и Римлян, а для самих себя, и зачем же не последовать нам и в этом случае примеру Греков? Их образование начиналось в школе, и оканчивалось жизнью, не прерываясь. Между миром древним и миром новым, лежит та страшная бездна, без конца и начала, в которую провалился Фауст, с таинственным ключом своим. Не всякому же удастся выбраться оттуда, как выбрался он, – этот шаг делает человечество, а не человек. Но бо́льшая часть из нас, да и не все ли, вместо того чтобы забиваться в такую глубь, кладут науку школьную в одну сторону души, а в другую копят новую науку жизни, но какую науку? Всю в обрывках, в обрывках, запачканных и измятых, перемешанных с ошибками наших отцов и нашими собственными, с предрассудками толпы; в обрывках, покрытых грубой корой случайности. Эта наука похожа на геологическое сокровище, только что отрытое: грубую, безобразную массу представляет оно, но рассмотрит его глаз знатока, очистит его рука мастера, повеет на него гений науки, – и светлым прекрасным собранием, много говорящим образованному уму, явится безобразная груда. Индустриальное направление века требует и науки индустриальной. Не наука должна унизиться до хозяйства, но хозяйство в новое время стало так важно, так полно государственного и исторического значения, что должно сделаться предметом науки.

Дело индустрии сделать природу орудием человека; дело науки хозяйства сделать индустрию орудием духа исторического; а потому мы не вводим индустрию в науку, как делают это немецкие писатели, но рассматриваем живое, движущееся и развивающееся в истории хозяйство и хозяйственное общество. Это всемирное хозяйственное общество существовало, как мы сказали выше, всегда, но только в нынешнее время связи этого общества возводятся к сознанию и проявляются в исторической жизни. Выразить сознание об этих связях дело науки, а подчинить их свободно разумной воле человека, – дело разумной государственной жизни. Теперь вопросы этого общества жаждут разрешения. В ряду вопросов, разрешаемых человечеством, они занимают последнюю страницу, и нельзя перевернуть её не разрешив. Это хозяйственное общество в течении веков выросло, организовалось, окрепло, опутало каждого из нас тысячами потребностей и, не давая покоя, требует устройства. Я не защитник системы руковождений, но мне всегда было противно ленивое правило: laissez faire, laissez aller.

Нет, человек не должен равнодушно, сложив руки, оставаться на берегу этого бесконечного моря материальных интересов, или бросаться в него, очертя голову, не изведав глубины, не открыв законов волнения, не изучив направления ветров, приливов и отливов. Нет, в гении человечества достаточно силы, чтобы обуздать эту хозяйственную стихию, более непокорную, чем стихия водная, стихию, волнение которой потрясает теперь человечество. Не всегда же Провидение будет в минуту опасности посылать к нам гениев, которые, по какому-то особенному чутью, открывают нам новые миры и новые богатства. Гении рождаются веками, а потребности народные ежеминутно требуют разрешения ежеминутно рождающихся вопросов, и наука хозяйства должна возвести обыкновенного человека на ту высоту, с которой прежде только один гений угадывал хозяйственные потребности народа, и возможности их удовлетворения. Высота, достойная науки! Наука выше гения и менее стоит человечеству. Гений во многом действует бессознательно и помогает человечеству, увлекая его и подчиняя, – гений требует веры от людей; наука открывает свободную дорогу, даёт знание, убеждает и не требует веры. Если мы даже признаем, что промышленности в её развитии должна быть предоставлена свобода, а с другой стороны будем убеждаться явлениями мира, что и при этой свободе в настоящем ходе промышленности есть много такого, что должно быть исправлено для блага людей, или для успеха этой самой промышленности: – то мы одним только способом можем выйти из этого противоречия, а именно, взяв своим руководителем науку; потому что одна только наука может вести человека, не стесняя его свободы, действуя не на волю, а на разум. Одна часть этой науки будет постоянной, другая постоянно изменяющейся. Связывать органически эти две части в каждое данное время, спешить за веком – есть живое, прекрасное дело камералиста. Этого дела достаточно, чтобы поглотить самую полную, самую прекрасную жизнь, и всякое мгновение этой жизни, посвящённое этому делу, не пропадает даром.

Мы рассмотрим теперь, какую пользу может доставить наша наука в руках учёного для других наук, в руках правительства для государства и народа, и, наконец в частных руках для частной выгоды.

Говоря о том, что может сделать наука хозяйства в мире науки, мы должны сказать здесь, какое влияние производит наука хозяйства на другие, уже организованные, и за которыми достоинство науки признано давно.

Мы остановимся только на тех науках, на который наука хозяйства производит решительное и непосредственное влияние, потому что влияние посредственное, более или менее сильное, производит каждая наука на все другие науки, уже тем самым, что расширяет область человеческого мышления, которая едина и по предмету, и по субъекту. Политическая экономия, которая теперь стоит отдельно, и является как бы чуждой всем другим наукам, войдя в сферу наук хозяйственных, найдёт настоящее своё место в области человеческого ве́дения и соединится органически с другими науками, – науками природы и науками человеческими. Поставив политическую экономию на такую точку, мы тем самым избавим её от важного недостатка, который заметен в ней с первого взгляда; а именно, политическая экономия в сфере наук хозяйственных, как логика этой сферы, получит строго определённые границы, которых ей теперь недостаёт. Стоит пересмотреть определения политической экономии, которые даются ей французскими и немецкими писателями, чтобы убедиться, как неопределённы её границы, – как широки они у одних и сжаты у других. И причина этой неопределённости весьма понятна: множество вопросов, сродство которых с политико-экономическими вопросами ясно с первого взгляда, не находили себе места ни в какой другой науке, а потому естественно привлекали внимание политико-экономов и заводили их дальше всяких границ. Если же мы поставим политическую экономию на то место, которое мы ей назначили выше, то эти сродные, но не принадлежащие ей вопросы найдут себе место в сродных ей науках, составляющих с нею вместе одну науку хозяйства. Далее, политическая экономия во всех курсах лишена исторической основы; правда, исторические толкования появляются в этих курсах там и сям, но, излагаясь отрывочно, они не дают светлого взгляда на историческое развитие экономической деятельности людей. Попытки написать историю этой деятельности были неудачны, или потому, что смешивали историю деятельности с историей науки, или потому что хотели писать историю экономической деятельности, отдельно от истории общества, или, наконец, потому что не умели отделить истории политико-экономического общества от истории общества вообще, и вводили в историю политико-экономической деятельности такие трактаты, которые ей вовсе не принадлежат; а потому эта история была только выражением убеждений автора, подкреплённых историческими примерами. В науке хозяйства, как мы её очертили выше, история экономического общества и экономической деятельности, получает твёрдые границы, при чём ясно высказывается тот путь, который должна пройти эти история, и круг тех предметов, которыми она должна заниматься, и тот результата, которого она должна достигать.

Политическая экономия получит богатую основу в географических и статистических данных, и в сфере хозяйственных наук она уже будет отвлечением действительной экономической жизни. Абстрактные положения политической экономии получат в науке хозяйства строгую поверку; её правила должны будут разветвиться для того, чтобы быть верными жизни. Если эти правила, обставившись множеством исключений, потеряют свою логическую краткость и могущество, зато приобретут гораздо большее могущество истины практической, приложимой. Вверяться одному логическому рассудку, логическим выводам в деле жизни, весьма опасно, а особливо в таком деле, как материальный интерес. Вот почему я уверен, что в теперешнем положении политической экономии, в отвлечённости её выводов лежит причина, почему её истины ясные, неопровержимые, при всей этой своей ясности и неопровержимости, проникают в жизнь таким медленным и болезненными процессом. Человек, который очень смело оригинальничает в своих мнениях, как только дело доходит до материального интереса, делается трусливым и рабским подражателем тех ближних, которые сумели нажить копейку. Он в этом случае не доверяет выводам своего рассудка, потому что должен доверить этим выводам то, что составляет его насущную жизнь, и что раз потеряв, уже трудно воротить. Человек становится в этом случае в разлад со своим разумом, который как будто только для того и существует, чтобы забавлять человека в минуты праздные и молчать, когда дело идёт о таком важном предмете, как деньги. Это происходит от того, что между выводами разума и практикой нет посредника – опыта и примера, и человек справедливо поступает, когда, руководствуясь своим инстинктом, хватается за первые обрывки опыта, которые попадаются ему в тесном круге его жизни. Но раздвиньте этот круг посредством науки, и поставьте пред глазами человека опыты веков и примеры миллионов людей, разоблачите пред ним состав всякого производства, дайте ему возможность увидеть и его собственное производство в кругу других, – и тогда он уверует в непогрешительность выводов разума и не побоится доверить этим выводам свой труд и капитал. Словом, я полагаю, что только в сфере наук хозяйственных наука политической экономии может излагаться со всей полнотой и ясностью, только в этой сфере определятся её границы и сама она построится в систему.

Так называемая наука финансов, которая излагается то отдельно, то как приложение к политической экономии, может быть излагаема со всей практичностью, как искусство, только после науки хозяйства. В самом деле, для человека, не знакомого с другими науками хозяйства, весьма много непонятного в науке финансов. Мы не будем говорить о необходимости политической экономии для финансовой науки, эта необходимость всеми признана: эти науки едва ли где преподаются отдельно; но науки промысловые – хозяйственная история, промысловая полиция и статистика также необходимы для объяснения науки финансов, потому что эта наука, или лучше сказать искусство, есть только приложение к особой цели истин, которые находятся в перечисленных нами науках. В самом деле, каким образом я могу понять выгодность и невыгодность для финансовых целей какого-нибудь рода имуществ, или какого-нибудь производства, не зная свойств этих имуществ, или состава этого производства. Далее, наука финансовая имеет смысл только как наука практическая, или лучше, как искусство, и должна излагать не одни отвлечённые правила, но показывать источники финансов, как они существуют на самом деле. Для удовлетворения этих двух требований науки, необходимо: для первого – множество знаний технических, а для второго – множество исторических, статистических и географических данных. Далее, наука финансов должна излагать также и средства, которыми её правила могут быть приведены в осуществление, так, например должны быть показаны способы оценки различного рода имуществ, различных промыслов; а возможно ли знать эти промыслы без предварительного технического знакомства с этими имуществами, с этими промыслами? Учебники финансовой науки, созданные в Германии, служат лучшим доказательством всей бесполезности одних отвлечённых финансовых правил. Прочитав в них два правила, можно угадать третье и четвёртое и прибавить к ним ещё полдесятка таковых же мудрых советов, так что, пересмотрев целый учебник, признаёшься, что не узнал в нём ничего нового.

Промысловая полиция также только в сфере наук хозяйственных может перестать быть пустым резонёрством и сделаться дельными приложением хозяйственных познаний к особенной цели. Наука хозяйства принесёт также важные результаты для истории и политики: для первой она обработает значительнейшую и, может быть, важнейшую часть её; для второй она является необходимым средством⁹⁷.

Прежде чем мы скажем о пользе нашей науки для правительства, мы должны заметить, что у большей части политико-экономов существует убеждение, будто народ в деле хозяйства сам лучше всех знает и чувствует, что ему выгодно и полезно; но события новейшей истории, кажется, должны бы были уничтожить веру в эту непогрешительность хозяйственного инстинкта людей; да притом трудно различить инстинкт народа от частного рассудочного расчёта, который бывает весьма часто ошибочен. Нет, частный человек своими частными средствами, не призывая в помощь науки, созданной человечеством, не может стать на такую высоту, с которой он обозрел бы всю организацию той сети материальных интересов своего народа, к которой он хочет приплести и свой узелок. Политическая экономия думает помочь этому недостатку, но на это недостаёт её абстрактных положений. Нужно знать, или, по крайней мере, иметь возможность знать, действительное движение хозяйственной жизни, а не одни выведенные законы этого движения. Нет, и в хозяйственной жизни и в хозяйственном обществе нужен такой разум, который бы знал законы этой жизни и этого общества, который бы стоял так высоко между людьми, что мог бы обозревать их хозяйственную деятельность, и имел бы столько силы, чтобы быть в состоянии удерживать её от ложного направления, указывать ей новые пути и удалять с этих путей все препятствия. Люди, подобные Петру Великому, Сюдли, Кольберту, Питту, не всегда же готовы для такого дела; а это дело идёт ежеминутно, удовлетворяет ежеминутным потребностям и не может остановиться ни на мгновение. Наука, переданная в руки правительства и людей, стоящих в главе хозяйственной деятельности, должна заметить этот недостаток. Нельзя не согласиться во многом с защитниками полной свободы промышленности, нельзя не видеть, что многие из обыкновенных запрещений и поощрений, которыми думают усилить и обезопасить народную промышленность, ведут только ко вреду её, мешают свободному её развитию, и вообще служа к пользе какого-нибудь отдельного класса, или какой-нибудь отдельной промышленной отрасли, приносят более вреда, чем пользы целому ходу хозяйства. Показать нелепость этих препятствий и поощрений было делом политико-экономов, и они прекрасно исполнили это дело; но ревность к поражению врагов свободной промышленности завела защитников её слишком далеко. Они думают и утверждают, что всё зло, которое испытывает хозяйственное общество людей, происходит только от этих искусственных препятствий, и уничтожится вместе с уничтожением их: мне кажется, что они взводят слишком много обвинений на эти препятствия и ждут от уничтожения их уже слишком больших последствий.

Теперь, кажется, ясно, что если бы мы могли разом освободить промышленный путь от всех искусственных препятствий и поощрений, то и тогда останется чрезвычайно много нерешённых вопросов, которые воздвигнуты новейшим временем в хозяйственной сфере. Теперь кажется ясно, что одной отрицательной, разрушающей деятельности недостаточно в хозяйственном мире, но что должно действовать положительно, устрояя и управляя; что должно, наконец, овладеть браздами этого страшного существа, которое в своём неудержимом порыве, растаптывает столько несчастных жертв. Если правительства часто ошибались в выборе тех мер, которыми они думали поощрять хозяйственную деятельность, то это уже доказывает ещё, чтобы должно было не принимать никаких мер, а доказывает только то, что наука хозяйства находится ещё в младенчестве. Мы можем обвинять прежних великих министров и правителей в том, что они действовали односторонне, с односторонними взглядами⁹⁸. Но мы видим, что после них хозяйственная деятельность сделала большой шаг вперёд, и не должны забывать того, что в истории, из великих односторонних деятельностей, составляется всестороннее движение человечества вперёд на поприще развития. Но если бы предположить, наконец, что правительство могло бы совершенно предоставить промышленность её свободному развитию, то и в таком случае наука хозяйства является неизбежной для правительства.

Правительства в нынешнее время так глубоко связаны с жизнью народной, так соединены с её внутренним организмом, что всякое правительственное движение, какое бы оно ни было, глубоко отзывается в народной жизни и особливо в самой чувствительной её стороне, самой животрепещущей – в хозяйстве народа. Почти каждый закон гражданский и даже уголовный, а тем более каждая политическая и финансовая мера производит неотразимое влияние на народное хозяйство; неотразимое уже потому, что закон есть высшая сила в обществе. Закон этот, падая в известный народ, в известную сферу хозяйственной деятельности должен произвести и известное влияние на эту деятельность; на это влияние должен рассчитывать законодатель. Кто же соберёт эти данные, кто же сделает их известными, кто же приведёт их в такое естественное соотношение между собой, чтобы можно было, приложив к ним данный закон, видеть всё то влияние, которое производится приложением этого закона в этой живой, нежной, чувствительной сфере? Никто не будет оспаривать, что всякая финансовая мера, или всякий гражданский закон, касающийся собственности, производит в хозяйственном мире своё особенное влияние, и что эта особенность зависит, во-первых, от свойства самого закона, или меры и от свойства той частицы хозяйственной сферы человечества, в которую падает этот закон, или эта мера, и наконец, от того положения, в котором в данный период времени находится промышленность народа. Неужели же можно издать такой закон, или предпринять такую меру, не рассчитав вперёд всех последствий? Кто же будет держать пред глазами законодателя такую живую и движущуюся картину, как не наука хозяйства, такая живая, движущаяся, современная наука? Одной политической экономии на это не станет. Здесь недостаточно абстрактных выводов, а нужны данные с именами, величинами и количествами. Статистика тоже не может одна совершить этого дела, потому что здесь недостаточно показать одни явления, а надобно объяснить причины их и показать возможность действовать на эти причины. Да притом статистика сама есть не более как плод науки хозяйства. Верную, полную статистику хозяйственной деятельности может составить только человек, знакомый с условием этой деятельности, то есть с наукой хозяйства.

Показав такую общую необходимость хозяйственной науки для лиц правительственных, мы постараемся теперь указать несколько сфер правительственной деятельности, где в особенности требуется она для верного и отчётливого действия. Можно сказать с уверенностью, что из десяти правительственных должностей, по крайней мере семь имеют какое-нибудь хозяйственное назначение⁹⁹; начнём с высших сфер. Во внешних сношениях с другими государствами хозяйственные вопросы являются главными и почти единственными. Для решения этих вопросов необходимо ясное, обширное сознание современного состояния экономической деятельности всего человечества, или по крайней мере значительной части его. При составлении планов войны и завоеваний необходимы лица, которые могли бы вычислить все экономические выгоды или невыгоды этого. При заключении мирных, торговых трактатов только человек, обладающий данными науками хозяйства, может рассчитать все их последствия.

При всех тех действиях правительства, которыми оно думает покровительствовать народной промышленности и управлять ею, камералист должен являться и распорядителем, и исполнителем. В тех местах, которые учреждаются для такого покровительства и управления, присутствие камералистов необходимо; так в Министерстве внутренних дел, в местах, заведующих торговлей, земледелием, при собрании статистических сведений и т. п. Здесь между главным распорядителем и техническим исполнителем всегда должен стоять камералист: он есть среднее связующее звено между политиком и техником. Например, правительство думает построить железную дорогу: инженеры составят смету и представят проект, министр финансов ассигнует средства, справясь прежде с общим положением финансов; но кто рассчитает выгодность этой дороги, кто укажет те географические точки, связав которые, эта дорога принесёт более пользы; кто покажет, что издержки на дорогу вознаградятся, и в какой мере до́лжно ожидать этого вознаграждения; придёт ли это вознаграждение непосредственно в руки финансового правительства, или посредством развития вообще народной промышленности? Целый ряд важных и существенных вопросов, решить которые можно только на основания правил и данных хозяйственной науки. И не должно думать, чтобы одни только такие обширные вопросы могли занимать камералиста; напротив, ему всегда есть дело возле техника: и при закупке материалов, и при найме рабочих и при ревизии, потому что во всех этих действиях есть такая экономическая сторона, которая доступна только камералисту, и от незнания которой самый опытный техник может впасть в страшные ошибки.

Далее, знание науки хозяйства необходимо при финансовых действиях правительства, когда оно требует части от плодов промышленной деятельности народа. Все финансовые места принадлежат камералистам. В самом деле, кто хоть немного знаком со свойствами прямых и косвенных налогов, тот легко поймёт, какие обширные расчёты требуются при наложении всякого налога. Почти все результаты хозяйственных наук должны соединить свои силы, чтобы решить самый малый вопрос этого рода. Налог, падая в живую и развивающуюся сферу хозяйственной деятельности народа, подвергается множеству условий, которые могут совершенно изменить назначение налога и дать ему смысл, совершенно противный тому, который предполагался законодателем. И здесь также в самых низших сферах есть место для приложения камеральных знаний; так, например, при оценке имуществ, подлежащих налогу, при кадастрации, при раскладке податей и повинностей и т. под. В этих низших сферах камералист снова встретится с техником, но сферы их деятельности резко различны. Знание технических наук поможет камералисту соединить свои силы с силами техника и достигнуть полных и определённых результатов.

Знания камералиста так же необходимо должны соединяться с знаниями техника и в тех случаях, когда правительство является владельцем, управителем и производителем. Заведование государственными имуществами требует двоякого рода людей: техников и камералистов; но границы их деятельности и здесь, как везде, легко и сами собой обозначаются. Так, например, в управлении горным делом, конечно, технику должно быть поручено всё его производство, но техник не в состоянии будет оценить выгодности этого производства и его влияния на финансы государства и на промышленность народа, указать границы, в которых должно в известное время и в известной стране двигаться это производство, и которых оно не должно переступать, чтобы не расточать бесполезно богатств природы.

Далее, при управлении лесами технику должно быть поручено их содержание, устройство и разведение, но чтобы оценить важность какого-нибудь лесного участка, указать способ и время его продажи, показать отношение его к другим лесным участкам, чтобы объяснить его значение для климата целой страны и для всего её лесного богатства, для её водных путей, для промышленности народной, – для этого необходим человек, обладающий правилами и данными науки хозяйства. В решении всех этих вопросов выводы одних техников будут слишком односторонни и могут часто идти прямо против выгод народа, и даже против выгод финансового правительства.

Наконец присутствие камералиста необходимо и в тех местах, где правительство является судьёй рождающихся в промышленной сфере требований и споров частных лиц. Так, например, при выдаче привилегий, премий, при ограничении и поощрении каких-нибудь производств, при спорах, в решении которых необходимо требуется знание промысловых наук, торговых отношений и так далее, – а вместе с тем и законов государственных, имеющих своими предметом эти отношения.

Всякий человек необходимо есть член хозяйственного общества своего народа, а через него и всего человечества. От этой связи человека освободить может только смерть, тогда как от других он может сам уклоняться более или менее. Человек занимает место в этом хозяйственном обществе и как производитель, и как потребитель; но всегда занимает определённое место, и самым уже своими существованием оказывает определённое влияние на весь хозяйственный организм. В отношении этого влияния можно всех людей разделить на два отдела: или частная деятельность прямо имеет своей целью произвести известное влияние на этот организм: такова деятельность купца, земледельца, фабриканта, финансового чиновника, лиц, занимающих некоторые полицейские должности, и т. п.; или же; имея своей целью не экономической интерес, производить только посредствующее влияние на экономическую деятельность хозяйственного общества. Такова жизнь капиталистов, проживающих доходы со своих капиталов, духовных, врачей и так далее; деятельность этих последних имеет влияние на экономический интерес народа, но влияние посредствующее. Для обеих этих категорий наука хозяйства имеет различную важность. Для первых определить точку, которую они занимают в хозяйственном мире своей деятельностью, чрезвычайно важно; и это определение может дать их планам и предположениям чрезвычайную верность и твёрдость. Для лиц второго порядка знание науки хозяйства может быть более или менее необходимо, смотря по силе того посредственного влияния, которое производят они на хозяйственную деятельность общества.

Сэй говорит о политической экономии, что она, показывая средства, которыми производятся материальные блага, удовлетворяющие потребностям существования всего общества, указывает в то же время всякому отдельному лицу и всякому семейству, каким образом они могут увеличить имущества, служащие к их общему существованию. Показывая, какими количествами эти созданные богатства разделяются между членами общества, она показывает частным лицам и семействам тот род деятельности, которым для них будет выгодно заняться, смотря по тому воспитанию, которое они получили, по свойству той страны, в которой они живут, и по тем средствам, которыми они располагают. Наконец, политическая экономия, раскрывая следствия потребления, научает частных лиц лучшим способам потребления имуществ, приобретённых ими.

Отдавая полную справедливость остроумию и точности выражений автора, мы спросим только, может ли одна политическая экономия в том объёме, в каком излагает её сам знаменитый автор, дать такие выгодные познания частному человеку? Нет, одни абстрактные экономические законы не сообщат этих выгодных познаний. Мы имеем дело с производителями такого-то города, которые в свою очередь зависят от производителей или потребителей тех или других местностей, от удобства тех или других путей сообщения; а эти последние от расположения тех или других рек, гор и тому подобного. Частный человек имеет дело не вообще с потребителями, но с потребителями известной страны, разделёнными на известные классы, по богатству и по положению в обществе, расселёнными по известным местностям, имеющими известные потребности, подлежащими известным законам, обложенными известными повинностями и податями, и так далее.

Частный производитель не имеет дела вообще с произведениями фабрик, но с произведениями известных фабрик, известных промыслов, известных почв земли, известных стран, известных свойств, которые опять находятся в зависимости от множества физических и общественных условий. Из этого видно, что частному человеку, для достижения тех выгодных результатов, которые обещает ему Сэй от имени политической экономии, должно ещё иметь множество познаний географических, статистических, юридических финансовых технических, а все эти познания не входят в политическую экономию, но являются элементами науки хозяйства в том её объёме который мы ей дали выше.

Определение своего положения в хозяйственной сфере не менее важно, как точное ведение счётных книг, и притом так занимательно, что я не предвижу большей трудности для богатых капиталистов купцов, фабрикантов помещиков, которые имеют возможность следить за движениями народной промышленности, прийти к этому определению. А какую бы полноту его деятельности сообщило такое определение, какую верность его расчётам безошибочность предположениям! Сколько разумности сообщилось бы тогда промышленной деятельности этого человека, и она потеряла бы тогда весь характер мелочности и машинальности, который так часто заставляет людей с возвышенными порывами переходить из промышленной сферы в другие. Представим себе человека, который, ознакомившись со всеми частями хозяйственной науки, заведёт потом обширное фабричное производство: – вместе с началом работ, он положил себе за правило употреблять несколько часов для определения положения своего промысла в хозяйственной сфере познания, сообщённые ему наукой хозяйства, поставят его уже на настоящую точку, с которой он может отправиться в своих изысканиях.

Обладая знанием земли и знанием настоящего положения промышленности, хотя в общих её чертах, он уже видит, так сказать, канву и узор своего будущего труда; газеты, отчёты разных обществ и лиц, биржевые известия, слухи и наконец собственный опыт, – дадут ему материал для его дела; и вот в продолжение нескольких лет, он всё яснее и яснее видит тот круг, в который поставлен он своими производством видит все нервы, которыми это производство связано с хозяйственной деятельностью общества и даже всего человечества. Конечно, чем далее тянутся эти нервы, тем труднее становится разбирать их сплетения; но если свеча не заменяет нам солнца, то это тем не менее не заставляет нас отказаться от употребления свечей ночью, есть ли корабельщик не может наверное предсказать счастливого путешествия своему кораблю, то тем не менее он всё-таки смотрит на звёзды, на море, прислушивается к ветру.

Такой фабрикант через несколько лет будет стоять несравненно выше своих собратий, действующих, большей частью, по примеру других, наудачу, по тёмным и неверным слухам, по недолговечному опыту, и накопить по отрывочным известиям, которых они не могут привести в стройную систему, и которым они не могут дать верной оценки. Фабрикант, по верным правилам хозяйственной науки определивший относительное положение своего производства в хозяйственной сфере, будет в состоянии верно определить точные причины упадка, или возвышения цен на свои произведения и материалы их; будет в состоянии предвидеть бурю, уклониться от неё, или предотвратить её, если можно¹⁰⁰. Наконец такой фабрикант ясно будет видеть, что он находится в такой связи со всем человечеством, что должен смотреть на своё производство, не только, как на дело, для которого он существует в мире, как на должность, занимаемую им в человеческом обществе, должность, обязанности которой он должен исполнять, если не хочет заслужить укоров совести. Производитель, которой так поймёт и так определит своё положение в хозяйственном обществе, который будет действовать с сознанием всей важности своего призвания, не может уже бессознательно давить своих ближних, и не будет заслуживать тех упрёков, которыми иногда и теперь люди других сфер осыпают человека, предавшегося промышленности¹⁰¹.

Из этого быстрого очерка, вы видите, Мм., Гг., как обширно поприще камеральной деятельности. В нашем Отечестве оно обширнее, чем где-нибудь. Много ещё нетронутых сил дремлет в лоне русской природы: пробудить их и воспользоваться ими – великая задача, великое назначение! В этой огромной деятельности и мы принимаем участие, по силам своим, благодаря попечительности Августейшего Монарха, благодаря щедрой любви к просвещению незабвенного Основателя Демидовского Лицея.

К. Ушинский

Три года назад (в 1845 г. 22 ноября), Его Императорское Величество Высочайше утвердить соизволил мнение Государственного Совета о преобразовании Ярославского Демидовского Лицея. Это преобразование дало новую жизнь, новое направление нашему заведению, и вот уже два года Лицей прожил этой обновлённой жизнью. Цель, с какой принесена была Демидовым жертва в пользу Государства, а именно: приготовить к государственной службе молодых людей – нисколько не изменена вследствие преобразования Лицея, но только лишь произведены некоторые перемены в составе самого заведения сообразно требованиям времени и общественной жизни, даны средства более современные и более удобные для достижения цели. Ещё в 1833 году Демидовское высших наук училище было превращено в Лицей, но в настоящее время формы прежнего Лицея были уже неудовлетворительны, состарились и требовали преобразования. Сознанием этого требования, новою жизнью, новым направлением, всем, чем лучше настоящий Лицей прежнего, обязаны мы попечениям заботливого Правительства, которое в последнее время, стараясь развить хозяйственные сведения в нашем отечестве и устраивая с этой целью камеральные факультеты в некоторых из наших Университетов и в Лицее Одесском, обратило своё внимание и на наше заведение, сделало и его участником в достижении этой цели. Ближайшими и самыми непосредственными деятелями в отношении преобразования Демидовского Лицея были: Министр Народного Просвещения Гр. Сергий Семёнович Уваров и бывший Попечитель Московского Учебного Округа Гр. Сергий Григорьевич Строганов Совершенное изменение Лицея совершилось 1 сентября 1846 г.

Совет Ярославского Демидовского Лицея, зная сочувствие Ярославской публики к состоянию высшего учебного заведения, помещённого в её городе, считает себя обязанным представить ей сущность преобразования Лицея, тех изменений, какие он понёс, и настоящее его состояние. Сообразно этой цели в предлагаемом отчёте будет изложено существенное различие между прежним и новым уставом Демидовского Лицея в отношениях:

1. учебном,

2. хозяйственном и

3. в отношении прав и преимуществ, данных заведению вследствие преобразования.

По прежнему уставу Лицея преподавались следующее предметы:

Краткое Богословие и Церковная История,

Высшая Математика,

Словесность Российская и Латинская,

Философия в полном её объёме,

Физика, Химия и Технология,

Естественная История,

Права: государственное, гражданское, уголовное и финансовое.

Политическая Экономия и Статистика,

Истории Всеобщая и Русская,

Языки: Немецкий и французский.

По новому уставу, главной целью Демидовского Лицея положено распространение основательных сведений по части камеральных наук в связи с отечественным законодательством, следовательно, дано направление камерально-юридическое, и сообразно этому должно было воспоследовать уничтожение одних и образование новых кафедр. Так, по новому уставу, предметы преподавания настоящего Лицея следующие:

1. Богословие и Церковная История.

2. Русская Словесность (преимущественно практические упражнения).

3. Чистая Математика, Политическая Арифметика, Бухгалтерия.

4. Физика, Химия.

5. Естественная История (Зоология Ботаника, Минералогия).

6. Политическая Экономия, Наука о торговле, Статистика.

7. Технология, Сельское Хозяйство, Лесоводство, Землемерие.

8. Энциклопедия Законоведения, государственные законы и учреждения, законы казённого управления и финансы.

9. Законы Государственного Благоустройства и Благочиния.

10. Гражданские и Уголовные законы с судопроизводством.

11. Языки: Немецкий и Французский.

Отсюда очевидно, что упразднены кафедры: высшей Математики, Философии, Латинской Словесности и Истории; вновь установлены: Энциклопедия Законоведения, законов государственного благоустройства и благочиния, Сельского Хозяйства, Лесоводства, Землемерия, Политической Арифметики и Бухгалтерии.

По прежнему уставу, все предметы преподавания делились между 8-мью Профессорами и 2-мя Лекторами; по новому, – все предметы, исключая вспомогательных, а именно: Политической Арифметики, Бухгалтерии и Русской Словесности, которые поручаются двум сторонним лицам (преимущественно учителям Ярославской Гимназии) в звании Преподавателей, и языков, которые читаются двумя Лекторами, все прочее предметы делятся между 6-ю Профессорами в таком порядке, как подразделены и сопоставлены предметы в перечислении их. Для преподавания Богословия назначается Законоучитель, на прежнем основании.

Его Сиятельство, Гр. С.Г. Строганов, сообщая в начале 1846 года, новый устав Лицейскому Начальству, предложил Г. Директору составить под его председательством комитет из Гг. Профессоров: Семёновского, Фёдорова и Байкова, для ближайшего соображения преобразования Лицея по новому уставу и штату, и о представлении мер, удобнейших для его исполнения. Касательно составления общего плана распределения предметов по курсам, Его Сиятельство предлагал два условия:

1) чтобы студенты в одном году не занимались более, как с 4-мя или 5-ю преподавателями в одно время, и

2) чтобы Русская Словесность, Математика, Физика и часть Естественных наук были отнесены к 1-му курсу, Политическая экономия, Химия и Правоведение – ко 2-му а все остальные были преподаваемы на 3-м.

Принимая в соображение эти условия и рассматривая объём наук лицейского курса, их взаимную связь и последовательность в преподавании, Комитет распределил предметы по курсам в следующем порядке:

1-му отданы: Богословие и Церковная история, Физика, Зоология, Немецкий язык и науки вспомогательные;

2-му отнесены: Политическая Экономия, Химия, Ботаника, Энциклопедия законоведения, государственные законы и учреждения, законы гражданств и уголовные, Французский язык;

на 3-м преподаются: Статистика, наука о торговле, Технология, Лесоводство, Землемерие и Сельское хозяйство, гражданское и уголовное судопроизводство, законы государственного благоустройства и благочиния, законы казённого управления и финансы, химический анализ, Минералогия. Потом найдено было удобнейшим излагать Энциклопедию законоведения, как науку, приготовляющую к другими наукам права, на первом отделении. Итак, весь курс Демидовского Лицея по новому уставу, как и по-прежнему, ограничивается 3-мя годами. Но начало академического года вместе с преобразованием Лицея положено с другого месяца. Прежде академический год Лицея почти совпадал с гражданским начиная с 15 января, ныне он, как и во всех других учебных заведениях, начинается с 1 августа. Сообразно этому изменено и время летнего отдыха (вакации) так, что по старому уставу он был с 10 июня по 22 июля, по-новому с 20 июня по 1 августа. Отсюда же очевидно изменились и самые семестры академического года.

Средства содержания Демидовского Лицея не изменились; и теперь, как прежде, он содержится доходами с недвижимого имения и процентами с капитала, пожертвованными в пользу его незабвенным основателем Павлом Григорьевичем Демидовым; но штат Демидовского Лицея изменён вместе с прежним уставом. Сумма, необходимая Лицею для удовлетворения всех статей нового штата должна простираться до 16.373 руб. 43 коп. сереб. Отчисление в пансионный капитал из доходов Лицея по 571 руб. 80 коп. сереб. ежегодно оставлено на прежнем основании, но до увеличения доходов Лицея, мнением Государственного Совета положено отпускать ему для вспомоществования на устройство его хозяйственной части ежегодно из Государственного Казначейства такую же сумму. Вследствие чего, дабы избежать передачи сумм из Лицея в казну и обратно, Департамента Государственного Казначейства предписал Ярославской Казённой Палате прекратить с 1 января 1846 года приём поступающих ежегодно из Демидовского Лицея 571 руб. 80 коп. сер. впредь до дальнейшего предписания.

Вообще изменение в штате состоит в увеличении сумм на содержание казённых Студентов (114 руб. 25 коп. сер. на каждого, вместо 100 руб. сер.) и на содержание дома, в прибавочном жалованье некоторым чиновникам и в назначении немногих совершенно новых статей расхода. Вместе с этим изменением штата уменьшено и число казённых Студентов: комплект в настоящее время равняется 20, между тем как прежде равнялся 40 человекам. При Демидовском Лицее позволено, кроме того, иметь пансионеров на правах казённых студентов с платой по 143 руб. сер. в год с каждого.

В этом отношении можно рассматривать:

1) права Лицея собственно,

2) права начальства и преподавателей,

3) права воспитанников.

1. Лицей имеет свою собственную печать с изображением государственного герба. Он избавлен от платежа весовых денег, крепостных и других пошлин по совершаемым им актам, от употребления гербовой бумаги, от платежа пошлин за предметы, выписываемые Лицеем из-за границы; Лицейские здания освобождаются от квартирной повинности. Лицею дано право цензуровать в общем Совете и выпускать в свет от своего имени речи, рассуждения, программы и отчёты. Наконец, он может иметь собственную типографию и книжную лавку.

2. Начальство Демидовского Лицея осталось вообще на прежнем основании: оно находится в руках Совета, состоящего из профессоров под председательством Директора. Но, по новому уставу, части хозяйственная и полицейская изъяты из ведомства Совета и предоставлены особенному учреждению Правления, которое должно состоять из Директора, Инспектора и Советника из профессоров. Секретарь Правления есть вместе и Секретарь Совета; он же кассир и бухгалтер. В ведомстве Правления находится также и эконом Лицея, который есть в то же время и экзекутор. Права (также, как и обязанности) Директора, Инспектора и Профессоров остались на прежнем основании, хотя и определены полнее в уставе.

Для надзора за казёнными студентами существуют два надзирателя и, кроме того, для своекоштных пансионеров, смотря по числу их, предполагается назначить необходимое число надзирателей с производством им жалования из поступающей за воспитанников платы.

3. Главное нововведение в пользу студентов Лицея, следствие преобразования последнего, есть новое право на получение окончившими курс с известной степенью успеха 12 класса, между тем как прежде никакие успехи в Лицее не могли дать молодому человеку более 14 класса.

Лицейский Совет, на основании Высочайшее утверждённого устава имеет честь представить краткий отчёт о состоянии Демидовского Лицея за истекшие 1845, 1846/1847 и 1848/1848 академические годы.

Учебные занятия Лицея во всех означенных годах начинались испытаниями желавших поступить в Лицей на основании правил, утверждённых начальством. Относительно числа учащихся Совет Лицея имеет честь представить следующие данные.

В Демидовском Лицее к 1845 году состояло студентов 35, вновь принято по экзамену и без оного в число студентов 25; из них выпущено с аттестатами 12; выбыло до окончания курса 14; к 1846 году состояло 34; в январе 1846 года принято вновь в число студентов 21, всего 55; из них в начале 1846 года выпущено с аттестатами 5 и вышло до окончания курса в первой половине сего года 9; в 1846 году последовало Высочайшее утверждение преобразования Лицея, коим изменено как время вступления и выпуска студентов, так и начало академического года. Вследствие сего в сентябре сего года открыт был новый приём, по коему поступило в число студентов 31, что вместе с остававшимися 41, составит 72; в 1846 – 47 академическом году остававшихся в 3 отделении велено было выпустить по прежнему уставу Лицея, почему и выпущены с аттестатами 7 человек, затем другого выпуска в академическом 1846/1847 году по неимению уже третьего отделения быть не могло; из числа сих студентов в 1844 году, кроме выпущенных 7 человек, выбыло до окончания курса 3, оставалось к началу 1847/1848 академического года 62, в сем году поступило вновь 25, итого обучалось в продолжение 1844 академического года 87, из них выбыло до окончания курса 10, теперь же состоит 77.

Все учебные предметы преподаваемы были в течение означенного времени в том объёме, как положено по уставам Лицея, за исключением политической экономии и науки финансов; кафедра этих предметов, по неимению профессора оставалась вакантной до преобразования Лицея.

В чиновниках Лицея в течение этого времени произошли следующие перемены:

За выслугу лет произведены в следующие чины:

Директор Голохвастов – в Коллежские Советники;

Исправляющий должность профессора Фёдоров, профессор Байков и Лектор Борхерт – в Надворные Советники;

Комнатный надзиратель при студентах Лицея Андреевский утверждён в чине Губернского Секретаря.

Награждены:

Законоучитель Лицея Протоиерей Иоанн Троицкий – бархатной фиолетовой камилавкой.

Эконом Лицея поручик Иванов – Всемилостивейше пожалован знаком отличая беспорочной службы за XV лет.

Уволены по прошениям:

Профессор Лицея Статский Советник Семёновский – с мундиром и полной пенсией.

Инспектор Студентов Надворный Советник Буланин.

Лектор Французского языка Перро.

Сторонний преподаватель Брюшков на место коего назначен старший учитель Ярославской Гимназии Козлов.

Секретарь Совета Титулярный Советник Фёдоров перемещён в Канцелярию Г. Попечителя Московского Учебного Округа.

Определённый Инспектором Студентов Коллежский Асессор Кудрявцев окончил жизнь.

По случаю преобразования Лицея остались за штатом четыре профессора:

Статский Советник Зиновьев, Коллежский Советник Аристов и Надворные Советники Лукьянов и Федотов.

Вновь определены исправляющими должности профессоров:

Кандидат Московского Университета Ушинский.

Лекарь 1 отделения Калиновский.

Кандидат Московского Университета Львовский,

Кандидат Московского Университета Татаринов.

Бывший в должности учителя второй Гимназии Солюсь – исправляющим должность Лектора Французского языка.

Сторонними преподавателями:

Старшие учители Ярославской Гимназии: Анциферов и Брюшков.

Коллежский Асессор Кудрявцев – Инспектором студентов.

Столоначальники Ярославской Палаты Гражданского Суда Губернский Секретарь Богоявленский перемещён на вакансию Секретаря Правления Лицея.

Преподаватель технологии, сельского хозяйства, лесоводства и землемерия Лекарь 1 отделения Калиновской утверждён Г. Министром Народного Просвещения в степени Магистра сельского хозяйства и лесоводства.

Учебные пособия Лицея получили следующие приращения:

Для библиотеки приобретено книг покупкой и принесено в дар высшими учебными заведениями, учёными обществами и лицами в 1845 году 13 названий в 57 томах на 72 руб. 32 коп., в 1846 году 42 названия в 60 томах на 119 руб. 51 коп., и в 1847 году 208 названы в 347 томах на 830 руб. 15 коп., серебром.

С преобразованием Лицея открыта кафедра технологии, сельского хозяйства, лесоводства и землемерия; в пособие к преподаванию сих предметов имеет быть составлен, согласно Высочайше утверждённому штату, Кабинет технологический и собрание сельскохозяйственных предметов.

В 1847 году в Совет Демидовского Лицея подвергался испытанно на звание Надзирателя при воспитанниках Благородного Пансиона Ярославской Гимназии один.

На истекший академический год для рассуждения на медали была выдана тема исправляющим должность профессора Г. Ушинским: Образование присутственных мест при Петре Великом. Соискателей явилось двое. Оба поданные рассуждения отличаются своей обширностью: одно заключает в себе 104 листа – а другое – 208 листов. Нельзя не обратить вашего внимания на эти труды: в самом дел они и по величине своей и по содержанию доказывают, что наши студенты не довольствуются одними преследованием лекций.

Первое из этих рассуждений с эпиграфом из речи Феофана Прокоповича, сказанной им при погребении Петра Великого: «что се есть? до чего мы дожили, о, Россияне что видим? что делаем? Петра Великого погребаем» больше второго не только по объёму, но и по самому количеству предметов, входящих в него; а именно в нём разобрано и ясно изложено всё областное управление, которое во 2-м рассуждении выпущено. Что касается до внутреннего достоинства этого рассуждения, то мы можем заметить, что автор читал и приготовлялся к этому рассуждению весьма много; но нехорошо обдуман план рассуждения, так что состав его почти случаен; от того же недостатка произошла чрезвычайная, часто утомительная многословность. Судя по множеству чрезвычайно верных и часто новых и блестящих мыслей, судя по обилию собранных материалов, можно сказать с уверенностью, что если бы это самое рассуждение было написано по строгому плану, выражено ясным и сжатым слогом, то оно могло бы превзойти своего соперника. Особенно хорошо развит в этом рассуждений переход от древних приказов через посредство Петровских канцелярий к новым коллегиям Сената и ясно изложено Областное управление; поспешность избавила здесь автора от двух его самых существенных недостатков – многословности и напыщенности. Самые неудачные места те, где автор говорит вообще о преобразованиях Петра. Труд огромный, а особливо если возьмём в расчёт краткость времени; прекрасных, новых остроумных мыслей весьма много, но выполнение им не соответствует.

Второе рассуждение имеет своим эпиграфом следующие слова, взятые из похвального слова Петру Великому Г. Никитенко: «из того, что̀ Он создал, ничего не существовало, и что̀ Он создал, обречено вечному существованию. Не измеряйте одним царствованием пребывания Его на земле: в Его биографии преднаписана история многих царствований. Он столько же гений нашей будущности, сколько гений настоящего».

План этого рассуждения обдуман лучше, изложение яснее; но оно уступает первому в обилии предметов, хотя также имеет много новых и прекрасных мыслей. Первое лучше в частях, второе лучше в целом. Первое поражает вас чаще яркостью мыслей, зато утомляет множеством бесцветных страниц – во втором эта новость и яркость мысли встречаются реже, зато мысль развивается гораздо последовательнее, твёрже. В первом лучше историческая сторона, во втором философская.

Первая часть этого второго рассуждения, где автор занимается историческим разбором управ Руси до Петра Великого весьма обширно, с особенной подробностью и отчётливостью развита система древних приказов – но самая эта обширность и подробность лишила автора возможности обозреть в целости своё историческое исследование и вывести положительные результаты. Во второй части Сенат и некоторые из коллегий изложены прекрасно; но и в этом рассуждении излишняя многословность заметна, хотя менее чем в первом. Взгляд на Петра и на его преобразование вообще хороши, имеет несколько оригинальности, но ещё довольно шаток. Общий недостаток обоих рассуждений тот, что в обоих нет сравнения с настоящим устройством присутственных мест.

Оба рассуждения чрезвычайно замечательны, трудно отдать решительное преимущество которому-нибудь из них, их достоинство и недостатки разны, но равносильны; по мнению предложившего тему, оба эти рассуждения стоят полной и одинаковой награды.

Совет Лицея, рассмотрев относительные достоинства и недостатки обоих этих сочинений и признавая их одинаково достойными награды золотой медалью, приговорили: на основании устава § 64 и правил, утверждённых Господином Попечителем Московского Учебного Округа § 31, отдать золотую медаль тому, в чью пользу решит жребий, а другому соискателю дать право на золотую медаль и выдать медаль серебряную.

После сего были вскрыты пакеты, заключающие имена авторов. Открылось, что первое рассуждение с эпиграфом из речи Феофана Прокоповича принадлежит своекоштному студенту 2 отделения Г. Андрею Полозову; а с эпиграфами из похвального слова Петру Великому Г-на Никитенки своекоштному студенту 2 же отделения Г. Алексею Потехину.

В следствие этого определения Совета при настоящем торжественном Собрании:

А. Признаны достойными награды за отличные рассуждения по кафедре Государственного права золотой медалью:

Алексей Потехин.

Медалью серебряной, с правом приобретения золотой медали на свой счёт:

Андрей Полозов

Б. Студенты, кончившее полный курс учения в Лицее, удостаиваются выпуска из Лицея с аттестатами и с присвоением на основании § 77 Высочайше утверждённого устава Демидовского Лицея при поступлении в Гражданскую службу:

Права на XII класс:

Алексей Фёдоров.

Константин Карасёв.

Владимир Талызин.

На XIV класс:

Пётр Татаринов.

Юлий Талызин.

Павел Рунов.

Геннадий Лапотников.

Иван Протасов.

Александр Гвоздарев.

Михаил Голосов.

Ипполит Конопацкий.

Александр Кожухов.