Николай Васильевич Покровский

Древне-языческое и христианское искусство

 

В истории литературы древне-христианского искусства существует нисколько разнородных воззрений на него, различающихся между собою отчасти в своих коренных основаниях, отчасти только в некоторых более или менее важных подробностях. Особенно резко выдаются здесь два крайних направления: но одному из них – древне-христианское искусство всецело составляет продукт языческого творчества, как со стороны техники, так и содержания: другое, суживая до последней степени сферу древне-христианского искусства, допускает лишь случайные незначительные проявления его и всю вину этой скудости возлагает на самые основания христианства, которые, будто бы, стоят в противоречии с требованиями эстетического чувства и таким образом служат тормозом в развитии искусства. Оба эти воззрения вытекают из неправильного понимания сущности искусства и сущности христианства.

Искусство, в широком значении этого слова, имеет своим предметом изящное. Но в определении понятия об изящном мы встречаем бесконечное разнообразие, объясняемое из различных точек зрения на него: точного же определения не существует до настоящего времени. Кант совершенно исключал прекрасное из области логических понятий; Баумгартен, положивши начало эстетике, как науке, соединяет, понятие об изящном с понятием о чувственном совершенстве; Лессинг полагал изящное в формальной целости, Винкельман – в человеческой форме, – но последний в тоже время допускал, что высшая красота заключается в Боге и что понятие о человеческой красоте тем совершеннее, чем оно ближе соединено с понятием о высшей сущности; Гете находил изящное в привлекательном выражении важного – серьезного; Гегель считал его чувственным проявлением идеи; Шлегель замыкал его в область субъективную, наоборот Гербарт сводил изящное к объективной красоте формы.

Очень естественно, что, под влиянием такого разнообразия воззрений на изящное, не раз менялся взгляд на характер древне-христианского искусства, на его значение и отношение к основной идее христианства. Не принимая на себя оценки приведенных определений, так как это повело бы нас слишком далеко, мы удерживаем определение Гегеля, хотя не в том отвлеченном виде, в каком является оно у этого представителя философского идеализма. Изящное доставляет нам удовольствие потому, что мы видим здесь соединение «важного» и «прекрасного», другими словами, потому, что здесь соединены в одно нераздельное целое – сила, порядок и гармония; здесь сквозь призму образа фантазии просвечивает высшая божественная идея. Если весь мир – космос – есть, в широком смысле, отображение этой идеи, то также и каждое индивидуальное существо. Отсюда понятие об изящном тесно соприкасается с понятиями «истинного» и «доброго», хотя и не может быть отождествлено с ними. Уже Платон в древности определял изящное, как постоянную принадлежность истинного и доброго. Совершенно согласно с ним и блаж. Августин относил его к тому же самому источнику, из которого проистекают понятия об истинном и добром. «Все прекрасное», говорит он, «происходит из той красоты, которая заключается в душе1; а первоначальный источник её, по воззрению Августина, заключается в Боге2. К этому понятию об изящном приближались также Дант3 и Шиллер. «Только посредством чистого стремления к истинному, доброму и прекрасному, происходящего из внутреннего движения духовной силы, воспламеняется эфирная божественная искра небесной красоты; искра эта, как тайный светоч, отражается в произведении художника и фантазии поэта и таким образом целой радугой лучей восходит к виновнику всего прекрасного. Художник, если он действительно творит изящное, должен иметь внутреннее возбуждение в душе: это – любовь вечная, соединяющая небо и землю... она воспламеняет в душе тот светильник, который освещает весь наш внутренний мир, подобно румяной заре, освещающей цветущий и благоухающий ландшафт. Происходящее отсюда «блаженство» носит критерий в самом себе: оно тем чище и полнее, чем совершеннее его нравственный характер. Если, таким образом «прекрасное», по своей сущности, не совпадает с добрым, то, с другой стороны, оно и не может быть отделено от него; так что всякое эстетическое наслаждение, которое доставляют нам звуки музыки, образцовые произведения скульптуры, живописи и поэзии, должно быть нравственно чистым, – должно возвышать нас над обычной действительностью и «как бы возвращать в первобытное состояние невинности». И так прекрасное есть пункт нашего соприкосновения с небом, славный идеальный мир в низших сферах земного бытия, или, как говорить Платон, «предмет постоянного напоминания об утраченной отчизне души»4.

Сущность искусства заключается в единстве идеи и чувственного образа. Одно только механическое подражание природе еще не составляет искусства. Нет искусства без идеала, и тем оно выше и совершеннее, чем более соответствия между идеей, положенной в его основе и принятой для выражения её формой или образом. Единство, взаимное проникновение идеального и реального составляет в собственном смысле задачу всех отраслей искусства. Поэтому совершенно справедливо говорить, что всякое действительно-художественное произведение есть отображение человеческой сущности, где дух и тело составляют одно гармоническое целое5, или, как выражается Шеллинг: «идея отражается в произведении искусства, как в зеркале»6. А если так, то отсюда можно до некоторой степени определить разницу между искусcтвом античным и христианским. Первое из них, при всем совершенстве техники, лишено той идеи святости, под влиянием которой создавались все прекрасные произведения христианского искусства, обаятельно действующие на религиозное чувство. Только тогда, когда свет веры проникает внутрь человека, возможно надлежащее понимание тайн природы и высшего бытия. В примирении этих двух элементов – естественного и сверхестественного заключается характерная особенность христианского искусства: здесь находят средоточный пункт – две природы – божественная и человеческая и соединяются в одно целое: это – единство изящного. К нему только стремилось классическое искусство, но никогда его не достигало; оно стоит неизмеримо выше того единства, о котором думал Платон и вся масса древних философов. Наглядное доказательство этого представляют образцовые произведения классического периода испанской и итальянской живописи, напр. мадонны Мурильо, Рафаэля, Сассоферрато, также Гольбейна и др. Только завзятый натуралист может ставить их в параллель с античными произведениями, в которых всегда оказывается преобладающим человеческий элемент, человеческая форма, человеческие ощущения. Современные европейские музеи располагают теперь огромным богатством и разнообразием памятников древне-классического искусства, так что мы имеем полную возможность к сравнительной оценке их на ряду с памятниками христианства. И однакоже, что же мы видим? На самой высшей ступени своего развития классическое искусство достигло только того, что сумело воплотить естественные проявления человеческого духа, в пределах его земных отношений, и главным образом направлялось к выражению органической силы, органической прелести. Венеры – Медицейская (в палаццо Уффици во Флоренции) и Капитолийская (в Капитолийском музее в Риме), в которых античное искусство достигло своего высшего совершенства, представляют собой не что иное, как выражение идеальных понятий грека о женской красоте; далее этого не восходило воображение их творцов. Лаокоон (в Ватиканском музее в Риме), умирающий вместе с двумя сыновьями от удавления змеи и Умирающий гладиатор (в Капитолийском музее) представляют собой лишь изображения доведенного до последней степени органического страдания. Аполлон бельведерский (в Ватикане) – олицетворение мужской красоты; фарнезианская группа (в Неаполитанском музее) и статуи Геркулеса – символы необыкновенной физической силы и т. п. Одним словом здесь мы находим достаточно подробное воспроизведение всевозможных проявлений материальной силы, можем видеть также и проявленье морали, но только не христианской, а такой, какой она являлась в представлении классического грека, именно – замкнутой в сфере материальных отношений. Не таково искусство христианское. Существенное отличие его от античного заключается в том, что здесь центр тяжести перенесен в духовную область человеческой сущности, что объясняется из характера христианского мировоззрения, хотя в то же время и материальная область, как необходимый элемент для выражения идеи, удерживает здесь все свое значение. «Христианское искусство», – так отзывается о нем известный специалист профессор Шнаазе, – «имеет свои особенности, неизвестный миру классическому. Они ... стоят в связи с той могучей христианской силой, которая проглядывает во всех фактах христианства, подлежащих деятельности художников. Глубокое проникновение в смысл изображаемого, а не свободное, несдерживаемое никакими узами, творчество, управляет здесь работой. Героическая сила, гордое сознание совершеннейшей индивидуальности, отличающее античное искусство, здесь уступает место другим качествам: здесь, наоборот, мы видим совершенно спокойное расположение фигур, мягкость, задушевность, сосредоточенность и глубину чувства, универсальность» и т. д.7 Поэтому мы не разделяем воззрения Гете, который во время своего пребывания у княгини Голицыной пришел к тому убеждению, что чистое христианство находится в разладе, с изобразительными искусствами, что, тогда как первое стремится к удалению от чувственного мира, – последние наоборот заключены в сфере чувственных элементов и здесь находят свою естественную область»8. Такое представление вытекает из неправильного взгляда на взаимное отношение природы и искусства, а равно и на христианство. Гете, очевидно, предполагал, что христианство, как «явление духа», стоит в противоречии с природой и не только не мирится с ней, но, наоборот требует её совершенного подавления. Поэтому все усилия Гете «привести к единству природу и дух, – действительность и идеал», – в результате оказались блестящей иллюзией. «Предоставляю другим, сказал он наконец, согласовать природу человека с собой и с высшей сущностью9. Правда, что природа человеческая – природа падшая; но в тоже время в ней сохранился отблеск и символ «божественного», поэтому унижать её значение нельзя. Христианское искусство стремится к тому, чтобы одухотворить эту природу, возвести её на степень идеального, тогда как классическое искусство наоборот стремилось к подчинению духа этой природы. Греческий, мир не знал высшей идеи гуманности: к ней только стремился Платон10 как к олицетворенной добродетели, которая в тоже время должна была явиться и высшим идеалом красоты; не знал ее и Гете, когда он, совершенно в духе классического грека, считал небо и землю двумя противоположными сферами, между которыми нет посредствующего моста. Мост этот образован в христианстве, где идеал соединился с действительностью, высший несозданный дух обручился с природой. Могут быть, конечно, различны воззрения на внутренний характер и сущность этого единения «небесного с земным“; но во всяком случае относительно значения этой идеи в области эстетической не может быть никакого сомнения. Фактическое подтверждение всего этого, как мы сказали, представляют образцовые произведения живописи; особенного же внимания заслуживают в этом отношении произведения испанской школы Мурильо. Дрезденская Мадонна11, обязанная своим происхождением кисти этого художника, есть, по нашему убеждению, такое характерное явление, равного которому мы не знаем. Не блещет она ни изяществом внешних форм, ни роскошью костюмировки, – хотя то и другое вполне удовлетворяет требованиям живописной техники: тем не менее есть в этой картине какая-то магическая сила, которая способна приковывать наблюдателя; и чем более всматриваешься в этот образ, тем более раскрывается его прелесть, тем более овладевает наблюдателем эта внутренняя сила. Сила заключается не в самой внешней её форме, но в идее и художественном её выражении. Под покровом незатейливой формы сказывается здесь глубокая христианская тайна искупления; с удивительной точностью художник воспроизвел здесь как общий идеально-гуманный характер искупления, так особенно смиренное отношение Пресвятой Девы к этому великому акту. Одним штрихом он сумел раскрыть перед наблюдателем всеобъемлющую широту нового завета, его кроткий любвеобильный характер и значение для человечества... «Так бесконечная идея обручается с конечной формой».

Из указанного начала объясняется и то, почему в мире классическом искусство вращалось преимущественно в области пластики (ваяния), в мире же христианском оно примкнуло к живописи. Нет сомнения, что для непосредственного сознания предпочтение одного рода искусства другому основывалось на естественном желании порвать всякую связь с язычеством, которое находило свою главнейшую опору в пластике. Религиозные представления грека до такой степени скованы были внешней пластической формой, что он полагал в этой форме всю важность предмета; он не мог свое эстетическое чувство, воспитанное под влиянием художественных произведений искусства, принести в жертву религиозной идее. Строго говоря, у него не существовало даже абстрактного представления о божестве; а потому он был религиозен настолько, насколько религиозная идея выражалась в его любимых эстетических образах. А следовательно, чем выше в эстетическом отношении стояла внешняя форма, тем более симпатии в народе находила связанная с ней религиозная идея. Эта черта эллинского характера не составляла тайны для жрецов и других видных представителей язычества: а потому они в то время, когда их религиозная система явно начала клониться уже к падению, прибегли к помощи пластики, которая до некоторой степени могла поддержать внимание народа к одряхлевшему культу. Жреческий план удался… Здесь лежит ближайшая причина нерасположения древних христиан к пластическому искусству. Христианство, как явление «духовной силы», не хотело прибегать к помощи внешних искусственных мер для своей пропаганды; орудие его заключалось в его внутренней силе: «Не берите с собой ни золота, ни серебра, ни меди12“, говорил Спаситель отправлявшимся на проповедь ученикам; здесь должен был действовать «дух на дух», а не внешняя сила и «не обаяние искусства».

С другой стороны, в самом характере пластики, независимо от её практического применения в мире языческом заключается внутреннее основание, по которому христиане предпочли ей живопись. Пластика, прежде всего, направляется к частным отдельным явлениям, вырывает их из длинной цепи мировых явлений и закрепляет в одном неподвижном моменте существования, или, как выражается Фишер, «представляет их как предмет осязательного видения, в полной и совершенной телесности13. Поэтому она избирает преимущественно те явления, которые способны прямо и непосредственно произвести сильное впечатление. Человек в его полной натуральной красоте без всяких внешних покровов, составляет её любимый предмет. А отсюда пластика подчинена одному существенно-важному ограничению, именно: она достигает высшего развития только в известные эпохи и притом у тех народов, где, благодаря климатическим и историческим условиям, процветает и ценится телесная красота14. Таков был мир греческий. В христианстве, наоборот, выступает на первый план «дух“; эстетическое наслаждение находит здесь свои границы в духовной идее и нравственных правилах, ограждающих стремления падшей природы; а материальная природа является здесь, по выраженью профессора Крауса, эоловой арфой, – музыкальным инструментом, как орудием духа. Такому характеру христианства более соответствует искусство живописи, которое представляет довольно простора для выражения всевозможных отношений человека – к Богу, миру, природе и т. п., также – для выражения его задушевных нравственных и религиозных стремлений. В этом смысле живопись в ряду изобразительных искусств (архитектура, скульптура и живопись) бесспорно занимает первое место. Мы не говорим уже о том, что она не в такой сильной мере подчинена условиям национальности, как пластика, и вполне отвечает универсальному характеру христианства.

Вот те общие черты, которыми определяется, с одной стороны, взаимное отношение между христианством и искусством, а с другой, отношение христианского искусства к языческому.

Само собой понятно, что все сказанное относится к христианскому искусству вообще; здесь имеется в виду преимущественно идеальная сторона и выражение этого идеала в блестящих произведениях нового времени. Но прежде чем христианство успело создать целую систему изящных произведений, отвечающих требованиям его духа, должен был пройти посредствующий период колебания, который стоит на рубеже, отделяющем христианство, как систему, как культ, в лучшем значении этого слова, – от язычества. По своему внутреннему характеру произведения искусства этого периода также отличны от языческих, как отлично само христианство от язычества. Но нельзя утверждать то же самое относительно их формы. Сравнение памятников древне-христианского искусства, сохранившихся до сих пор, главнейшим образом, в римских и отчасти в неаполитанских катакомбах, а также в итальянских музеях, особенно в лютеранском – в Риме, с языческими, сохраняющимися там же, не оставляет никакого сомнения в том, что первые находились под влиянием античного способа представления. Зависимость эта лишь временная и объясняется естественными условиями жизни древне-христианского общества. Самостоятельная деятельность первых христиан направлена была прежде всего на внутреннюю сторону христианства: здесь требовалось – установить и защитить от извращенного понимания христианский догмат; что же касается внешней оболочки догмата, то полное образование её составляет уже второй совершенно последовательный шаг в историческом развитии христианства. Первые христиане довольствовались самой простой формой, так что у церковных писателей первых двух веков едва встречаются лишь слабые намеки на внешние обряды христианства. В области христианского искусства – то же самое. Ни сам Спаситель, ни апостолы не установили определенных правил относительно церковного применения искусства: оно предоставлено было распоряжению церкви. И вот когда стала проявляться нужда в этом применении15, то христиане воспользовались той формой, которая была уже выработана в мире классическом. Совершилось это весьма просто и незаметно. Хотя языческое искусство ко времени появления христианства переживало последний период упадка, тем не менее область его в это время была еще слишком широка. Не говоря уже о строго-религиозном искусстве, которое обнимало собой все сферы боготворимого мира, даже в обычной жизни оно применялось всюду. Все предметы обычного употребления, вся домашняя утварь носили на себе отпечаток этого искусства. На сосудах, лампах, женских украшениях, монетах и медалях, на оружии и т. п. до сих пор можно видеть отчетливые изображения Юпитера или только молнии, служившей символом этого божества, Юноны, змеи, трех граций, Ромула и Рема, павлина, волчицы и т. п. Сверх того искусство применялось всюду к украшению домов. Превосходно сохранившиеся фрески в так называемом дворце Нерона – в Риме, в доме Тиверия на Палатинском холме, превосходные мозаические полы с различными изображениями, образцы которых можно видеть в термах Каракаллы и в Латеранском музее в Риме, представляют очевидное тому доказательство. Особенно же богата этими драгоценностями Помпея. Во всех домах более или менее зажиточных помпейских граждан открыты фресковые украшения на внутренних стенах и потолке и мозаические полы. Сюжеты изображений заимствованы преимущественно из языческой мифологии16. Эти сохранившиеся до сих пор с удивительной свежестью помпейские фрески – отчасти на первоначальном месте их, отчасти в Неаполитанском музее, где они собраны в огромном количестве, ручаются за то, что художественная, потребность в классических греках была необыкновенно сильна даже в период появления христианства и находила удовлетворенье в общераспространенном обычае – налагать печать искусства на всю домашнюю обстановку. Очень естественно, что этот склад домашней жизни не прошел бесследно для первоначального христианства. Христиане в обычной жизни входили в тесное соприкосновение с миром языческим, коротко знакомы были с его обычаями, некоторые же всосали их вместе с молоком матери, а потому не могли конечно, вдруг отрешиться от тех невинных, в сущности, привычек, которые установлены были житейской практикой. И так, если с одной стороны древние христиане становились в оппозицию с языческой пластикой; которая служила носителем идеи язычества, как культа, то с другой стороны не имели они никаких серьёзных мотивов ратовать против «повседневного» искусства. Отсюда-то они и перенесли с собой в христианство языческие «способы представления» и обогатили их неизвестным язычеству содержанием. Здесь, таким образом, произошло то же самое, что и в области древне-христианской науки. Древние христиане посещали ораторские школы, изучали языческую юриспруденцию, знакомились с философией и в конце концов применяли добытые здесь познания к христианской науке. Тому же пути следовало и христианское искусство. Но как там, так и здесь переносилась в христианство одна лишь невинная форма, в которую влагалось христианское содержание. В этом отношении древне-христианство было несравненно чище, нежели средневековое итальянское искусство; в первом можно наблюдать лишь подражание технике, второе наоборот (напр. произведения Николая Пизанского) нередко всецело проникнуто духом античного искусства.

Указанная зависимость христианского искусства от языческого составляет естественный результат общего хода истории искусства. Основное начало исторического прогресса в искусстве состоит в том, что ни одна из его форм не является сама собою помимо связи с формами предшествующими. Форма предшествующая всегда передается по наследству следующим поколениям, перерабатывается и совершенствуется ими в применении к требованиям художественной идеи. Из этой переработки является новая форма, которую со временем постигает та же самая участь, – пока, наконец, она не достигнет полной гармонии, полного единства с одухотворяющей её идеей, как в целом, так и в частностях. В этом унаследовании и переработке форм мы имеем уже связную историю искусства, а не отдельные проявления его, не частности, а целое. Тому же закону последовательности подчинена и история живописи. Поэтому мы вправе говорить о зависимости христианского искусства от классического; только не следует при этом переступать границ умеренности, как мы это видим напр. у Рауль-Рошетта. В различных местах своих сочинений (в особенности в Trois mimoires sur les anliquiles chreliennes.Paris. 1839.17 названный автор утверждает, что христианское искусство первых веков, остатки которого сохранились в римских катакомбах, «есть ни более ни менее, как эхо искусства языческого»; христианские художники, по его мнению, в такой сильной степени зависели от языческих, что заимствовали у них «образцы для библейских сюжетов»; если же они старались обойтись без этой сторонней помощи, то оказывались в такой мере слабыми, что их произведения можно назвать лишь только простыми намеками на известный сюжет, но отнюдь не художественными воспроизведениями его“. Мысль эту он подкрепляет указанием на некоторые древние изображения в катакомбах Каллиста (mem. 1), – на формулы и символы гробничных камней (mem. 2) и другие предметы, найденные в катакомбах (mem. 3)18.

 

Сводя все сказанное, мы находим:

1) что при правильном воззрении на христианство и искусство не только невозможно допустить какое-либо противоречие в этих понятиях, но, что наоборот, они стоят между собой в тесной гармонической связи;

 

2) что характером христианства обусловливается совершенство христианского искусства и его отличие от искусства языческого как по внутренней идее, так и по роду (живопись, но не пластика);

 

3) что, не смотря на всю существенную разницу в характере языческого и христианского искусств, между ними допустима связь по форме – преимущественно в древний христианский период, хотя не без значительных ограничений; связь эта открывается из философского воззрения на всю историю искусства; de facto же она объясняется из обычных условий общежития древних христиан.

* * *

1

August. Confess. X. 34.

2

Ibid X. 27.

3

РагаЛ. I. ЮЗ и сл*д.

4

Рlаtоп. Рhаеdг. р. 250 и след. Gгапеllа. Wahrheit, Schoneheit, Libe. S.161 и след.

5

Dursch. Der sumbolische Character der chrstl. Religion u. Kunst. S. 195. Cn Kraus. Die Christliche Kunst. S. 198.

6

Kraus. Ibid.

7

Schnaase. Geschichte d bild. Kunste 1869 Bd III s. 138.

8

Kraus. Die Christlich. S 202–203.

9

B. 6 s 125 cn Kraus. Ibid. S. 203–204ю

10

Phaedr. P. 247. De republ. IX p. 592.

11

Флорентийская и Римская уступают ей значительно.

13

Krause, s.206.

14

Lubke. Geschichte der plasnik. I,3.

15

Вызывалось ли это религиозными, эстетическими, или наконец практическими соображениями – это другой вопрос. Мы убеждены, что все указанные соображения имели свою долю участия в применении искусства к христианскому богопочитанию.

16

Наблюдая местоположение этих украшений в помпейских домах, нельзя не заметить того, что большинство их находится в Триклиниях: это – помещения, назначавшиеся для интимных и семейных бесед, также для обедов и балов; они устроялись обыкновенно или в задней части официальной половины дома или же с боку – и по большей части по соседству с так называемым атриумом. По всему можно видеть. Что на этих помещениях сосредоточивалось главнейшее внимание греков и римлян.

17

См. также Tableau des Catacombes Paris 1837г. Disours sur les tures imitatifs, qui constituent I`art du christianisme. Paris 1834 г.

18

Мы не намерены разбирать все аргументы Рауль-Рошетта, укажем в примечании под строкой только на один из них, который представляется автору особенно сильным. В прошедшем столетии ученый итальянец Ботарри обнародовал, между прочим, открытые в одной крипте катакомб Претекстаты – почти под самой церковью –“Domine quo vadis» – на Аппиевой дороге, – изображения с языческими сюжетами: Плутоном, Меркурием, похищением Прозерпины, пиром Вибии (который Боттари объяснил в смысле заупокойного поминовения, по обряду языческому) и Юпитером – в позе судьи перед пятью женщинами (что указывает, будто бы на известную сцену с мудрыми девами и женихом). Эти изображения, найденные в христианских катакомбах, произвели на французского археолога сильное впечатление и послужили главным мотивом к преувеличениям в его системе. А между тем вся эта аргументация получила значение благодаря ошибке и недосмотру, допущенными при исследовании этих катакомб. Ошибка состоит в следующем. На стенах в той же крипте сделаны надписи: “Fata divina, dispater, aereсura (не abraсura, как читает Гарруччи: vetri ornate: сн.Ранье inscriptions 2579), mercurius nuntius … и на другой стене … ncenti. hoc o … quetes, quot vides. Plures me. antecesserunt. omnes. expecto manduca vibe (вм. bibe) lide et beni (вм. veni) at me. cum vibes (вм. bibes). benefac. hoc. tecum feres nimiines (вм. nimines) antistes sabazis vincentius hic est qui sacra. Deum. mente pia (colui) t. Ясно, с одной стороны, что надпись эта обнаруживает наклонность составителя к языческой тенденции, но, с другой стороны, ясно также и то, что мы имеем здесь дело не со строго-христианской катакомбой, но с такой которая случайно пришлась по соседству с христианскими катакомбами и принадлежала одной из партий тех многочисленных гностико-синкретических сект, религиозное исповедание которых составляло смесь сирийских, фригийских, римских и христианских представлений: это подтверждается многими данными, приведенными у Гуруччи (Les mysteres du syncretisme phrygien Extr du t. IV des mélanges d`archeology Paris 1854) Смешение христианских понятий с языческими было модным явлением в III и IV веках. Синкретисты нередко изображали на гробницах вечерю или пир отчасти по языческому, отчасти по христианскому способу. Но что они при этом мало заботились о христианской идее, – это доказывает встречающаяся над головами участвующих в вечери надпись (языческая): bonorum judicio judicati (сн Piper. Sumbol.u. Mythol.der chr Kunst. t. II p. 204–207). Итак, главный аргумент Рауль-Рошетта оказывается не состоятельным. Вместе с тем и его теория должна быть подвергнута значительным ограничениям.

Христ чтения №№ 1,2 1878 г.


Источник: Покровский, Н.В. Древне-языческое и христианское искусство // Христианское чтение. 1878. No 1–2. С. 3–17.

Вам может быть интересно:

1. К истории нерукотворенного образа Иисуса Христа на Западе Николай Васильевич Покровский

2. Значение Новгорода в истории русского искусства профессор Алексей Афанасьевич Дмитриевский

3. К вопросу о начале нового периода во всеобщей истории профессор Анатолий Алексеевич Спасский

4. Опись памятников древности в некоторых храмах и монастырях Грузии Никодим Павлович Кондаков

5. О свидетельской присяге в судопроизводстве XVII века профессор Николай Александрович Заозерский

6. К истории развития обрядовой стороны чина венчания протоиерей Александр Петровский

7. Пятидесятилетие епископства папы Льва XIII профессор Александр Петрович Голубцов

8. Коптские и арабские источники по истории древней, преимущественно Египетской, церкви профессор Алексей Петрович Лебедев

9. Библиография. Материалы и исследования по истории Русской Церкви профессор Сергей Иванович Смирнов

10. Латинский язык в его истории профессор Александр Иванович Садов

Комментарии для сайта Cackle