Глава 17. 1945 год

Поместный Собор 1945 г. стал одним из значительных событий церковной истории советского периода. В трудных условиях военного времени Русская Православная Церковь получила возможность полномочного представительства иерархов, духовенства и мирян, кроме того, в качестве гостей на Собор прибыли Александрийский, Антиохийский и Грузинский Патриархи, представители Константинопольской, Иерусалимской, Сербской, Румынской и Болгарской Церквей. В работе Собора участвовал 171 делегат от 89 епархий, в том числе 46 архиереев, а всего на его заседаниях присутствовали 204 человека. Действовали 12 специальных комиссий под общим руководством Патриаршего Местоблюстителя митрополита Ленинградского и Новгородского Алексия (Си-манского); его непосредственным помощником, отвечавшим за решение организационных вопросов, являлся митрополит Крутицкий Николай⁷⁶⁹.

Открылся Поместный Собор 31 января 1945 г. в московском храме Воскресения в Сокольниках. На первом заседании участники Собора единогласно утвердили «Положение об управлении Русской Православной Церкви», закрепившее централизацию церковного управления. В подготовке «Положения», помимо священноначалия Московской Патриархии, активное участие принимало и руководство Совета по делам РПЦ. Заседание Собора 2 февраля было посвящено избранию Патриарха. Выборы были безальтернативными: на вопрос о кандидате участники Собора единогласно дали ответ: «Избираем Патриархом Московским и всея Руси Высокопреосвященнейшего Алексия, митрополита Ленинградского и Новгородского».⁷⁷⁰ О работе Собора был снят фильм, запечатлевший и момент произнесения этой фразы митрополитом Николаем, который представлял не только Крутицкую, но и Калужскую епархии. Владыке досталась честь зачитать грамоту об избрании Патриарха Алексия, а при его интронизации в Богоявленском соборе 4 февраля митрополит Николай преподнес Святейшему дар паствы города на Неве – вызолоченный и украшенный бриллиантами посох, сделанный по образцу древнего посоха святого митрополита Московского Петра. Завершился Поместный Собор концертом для его участников в Большом зале Московской государственной консерватории. Интересно, что в числе исполненных произведений был и финал увертюры П. И. Чайковского «1812 год», правда, вместо «Боже, Царя храни» прозвучало «Славься» из «Ивана Сусанина» М. И. Глинки, а пушечную канонаду заменил звук басового барабана.

Руководители и члены иностранных делегаций, особенно Восточные Патриархи, были щедро награждены подарками из запасников государственных музеев – иконами, церковной утварью, панагиями, облачениями и пр. На дары власти не скупились, поскольку имели все основания быть довольными результатами Собора. Действительно, священноначалию Русской Церкви удалось договориться с Главами и представителями Восточных Патриархов о разрыве связей с Первоиерархом РПЦЗ митрополитом Анастасием (Грибановским), неоднократно выступавшим с антисоветскими заявлениями, и о необходимости совместных действий против Ватикана, в это время уже рассматривавшегося советским руководством в качестве противника на международной арене.

Возможность эффективного использования Русской Православной Церкви во внешнеполитической сфере все больше привлекала И. Сталина. Если встреча советского руководителя с тремя иерархами в сентябре 1943 г. была посвящена вопросам внутреннего обустройства Церкви, то 10 апреля 1945 г. во время приема Сталиным Патриарха Алексия, митрополита Николая и протопресвитера Николая Колчицкого обсуждались главным образом вопросы международной деятельности Московской Патриархии⁷⁷¹. Как и в 1943 г., на встрече присутствовал нарком иностранных дел В. М. Молотов. Эта встреча определила продолжение благоприятствующего вектора государственной политики в религиозной сфере на два с половиной последующих года и обусловила значительный рост международного влияния Русской Православной Церкви: только в 1945 г. были организованы выезды ее делегаций в 15 стран, в ее юрисдикцию вошли 3 митрополита, 17 епископов и 285 приходов⁷⁷².

Одним из таких выездов за границу стал визит Святейшего Патриарха Алексия и митрополита Николая в мае-июне 1945 г. на Ближний Восток. Кроме паломнической, эта поездка преследовала цель укрепить личные отношения Предстоятеля Русской Церкви с Восточными Патриархами и договориться о более активном их участии в международной деятельности совместно с Московской Патриархией. Стоит ли упоминать, что этот визит, равно как и выезды других церковных делегаций, находился под самым пристальным вниманием Совета по делам РПЦ и органов госбезопасности? Как докладывал советскому руководству председатель Совета Г. Карпов, «членам делегации даны соответствующие разъяснения о порядке проведения вопросов, подлежащих обсуждению с восточными патриархами. <...> Обеспечено получение информации о пребывании делегации за границей». Из 12 членов делегации четверо являлись сотрудниками госбезопасности – секретарь Патриарха и трое охранников⁷⁷³. Кроме того, сотрудником разведки являлся иеромонах Ювеналий (Лунин, в действительности И. И. Михеев; осенью 1941 г. он находился в Калинине в составе разведгруппы, действовавшей под прикрытием епископа Василия (Ратмирова) и, возможно, уже с того времени был известен митрополиту Николаю). Великое утешение, каковым является путешествие на Святую Землю, для русских паломников было не лишено определенных трудностей психологического характера...

28 мая 1945 г. самолет с членами делегации Русской Православной Церкви на борту, управлявшийся летчиком – Героем Советского Союза, прибыл из Москвы в Тегеран, где для отдыха Патриарху Алексию и его спутникам был предоставлен тот самый дом, в котором лидеры трех союзных держав заседали в 1943 г. Далее паломники отправились в Дамаск, где остановились в одной из лучших гостиниц. В Сирии в это время было неспокойно – происходили арабо-французские столкновения. По воспоминаниям бывшего в составе делегации протопресвитера Николая Колчицкого, с наступлением сумерек в Дамаске началась перестрелка. Гостиница, в которой находились несколько французов, также оказалась под обстрелом. Пули посыпались и в номер Патриарха. Напугать Святейшего, который в храмах блокадного Ленинграда неоднократно переживал бомбежки и артобстрелы, было трудно, но по настоянию служащих он укрылся в подвальном помещении. Дирекция гостиницы сообщила об инциденте в советское посольство, оттуда к коменданту города поступило требование немедленно оградить русскую делегацию от опасности. Комендант дал распоряжение прекратить бой на час, за делегацией прислали машины и увезли за пределы города в другую гостиницу. Паломники возблагодарили Господа⁷⁷⁴.

Из Сирии в сопровождении Антиохийского Патриарха Александра III, некогда окончившего Киевскую Духовную академию и симпатизировавшего Русской Церкви и Советскому Союзу, делегация отправилась в Багдад, затем на Святую Землю. Палестина в то время еще находилась под протекторатом Великобритании. В Иерусалиме значительная часть местной русской диаспоры встретила паломников пасхальными песнопениями, звонили колокола всех храмов. У храма Гроба Господня высоких московских гостей встречал Патриарх Иерусалимский Тимофей. В этом храме во время пребывания в Святом Граде паломники ежедневно молились с огромным воодушевлением. Но пребывание делегации в Иерусалиме было омрачено яростной критикой «Красной Церкви» главой Духовной миссии РПЦЗ на Святой Земле архимандритом Антонием (Синькевичем), отвергнувшим предложение о воссоединении с Московской Патриархией. По воспоминаниям очевидца, довольно прохладный прием московской делегации был оказан в Елеонском монастыре, куда паломники проследовали в сопровождении четырех британских полисменов с пистолет-пулеметами наизготовку и сотрудников советской госбезопасности. Протодиакон Сергий Туриков, бывший в составе делегации, обратился к насельницам обители с призывом подойти за благословением к Патриарху Алексию, но ни одна монахиня этого не сделала, после чего Святейший, якобы, похвалил дисциплину архимандрита Антония. Подобным образом делегацию встретили и в обители Марии Магдалины в Гефсиманском саду⁷⁷⁵. Впрочем, в отчете советскому руководству Г. Карпов представил иную картину: по его словам, несмотря на запрет архимандрита Антония, многие монахини подходили к Патриарху Алексию и со слезами говорили о своей тоске по Родине и Русской Церкви, о насилии над их совестью со стороны главы Духовной миссии, а часть братии миссии тайком подала заявление о желании воссоединиться с Московской Патриархией⁷⁷⁶.

6 июня делегация Русской Православной Церкви в сопровождении Антиохийского Патриарха выехала из Палестины в Египет. На вокзале в Каире ее ждала торжественная встреча, возглавил которую лично Александрийский Патриарх Христофор II. Эмир предоставил в распоряжение делегации свой дворец. По выражению митрополита Николая, для русских паломников продолжилась «непрерывная цепь праздников». При появлении в общественных местах Патриарха Московского и всея Руси темпераментное местное население приходило в неописуемое радостное возбуждение: арабы и греки хлопали в ладоши, прыгали, стреляли из ружей, провозглашали здравницы Святейшему Патриарху Алексию, Русской Церкви, Красной Армии и Сталину⁷⁷⁷.

10 июня Патриарх Алексий в сослужении митрополита Николая и сопровождавшего его духовенства совершил в каирском храме святителя Николая Божественную литургию, на которой присутствовал и советский посол в Египте с супругой. Большое впечатление на богомольцев произвело служение протодиакона Сергия Турикова, которому спустя несколько лет будет суждено стать сослуживцем митрополита Николая по Преображенскому храму Москвы. О слове владыки Николая советский атташе Н. Бурцев сообщал в Совет по делам РПЦ: «После окончания богослужения митрополит Николай Крутицкий произнес исключительную по своей силе и убедительности проповедь. Речь произвела очень сильное впечатление на присутствующих, она была выслушана с огромным вниманием. Почти вся русская белоэмигрантская колония, присутствовавшая в храме, плакала».⁷⁷⁸

Вечером того же дня митрополит Николай, протопресвитер Николай Колчицкий и иеромонах Ювеналий (Лунин-Михеев) вылетели из Каира в Великобританию. С Патриархом Алексием остались секретарь владыки Николая священник Михаил Зернов, протодиакон Сергий Туриков и иподиакон Сергий Колчицкий. За время дальнейшего путешествия по Ближнему Востоку у Святейшего состоялось несколько важных встреч. Во время бесед Восточных Патриархов с Предстоятелем Русской Церкви муссировалась мысль, впервые прозвучавшая в кулуарах Поместного Собора 1945 г., о возможности проведения в Москве Православного Вселенского Собора. Эта идея вызвала большой интерес у советского руководства⁷⁷⁹. А самолет с митрополитом Николаем и сопровождавшими его духовными лицами на борту, сделав по пути остановку на острове Мальта, приземлился в Великобритании 11 июня в 11.30. Через 3 часа владыка и сопровождавшие его священнослужители были в Лондоне, где на вокзале Ватерлоо их ожидала сердечная встреча представителей Англиканской Церкви во главе с архиепископом Йоркским⁷⁸⁰.

Этот визит являлся ответным на посещение СССР англиканской делегацией осенью 1943 г. во главе с архиепископом Йоркским С. Гарбеттом. Вполне логично, что делегацию Московской Патриархии возглавил митрополит Николай, который осенью 1942 г. впервые высказал мысль о целесообразности обмена подобными визитами. Как уже говорилось, сроки выезда ответной делегации несколько раз переносились, и не всегда по вине священноначалия Русской Церкви: еще 13 октября 1943 г. В. М. Молотов дал указание Г. Карпову воздержаться от посылки в Англию ответной делегации, поскольку «в силу национальной гордости нам не следует кланяться», отметив, что «и воюют они <британцы> еще плохо».⁷⁸¹ Позднее Патриарх Сергий писал архиепископу Кентерберийскому о возможном сроке визита между 10 и 15 июля 1944 г., англикане составили программу приема русской православной делегации с 17 по 31 июля, но в связи с началом боевых действий во Франции после открытия Второго фронта митрополит Алексий, уже пребывавший в должности Патриаршего Местоблюстителя, попросил задержать выезд делегации. В августе 1944 г. митрополиты Алексий и Николай, обсуждая этот вопрос с Г. Карповым, сочли правильным, чтобы точный срок прибытия делегации в Лондон был указан не ими, а архиепископом Кентерберийским. Тогда же был согласован и состав делегации. В сентябре наметили окончательную дату ее отъезда – 20 октября 1944 г., но и на этот раз выезд был отложен. Наконец, 28 февраля 1945 г. Г. Карпов информировал заместителя наркома Иностранных дел СССР А. Я. Вышинского о предполагаемом визите митрополита Николая в Англию «примерно в мае месяце».⁷⁸² На определение даты посещения Великобритании, по-видимому, повлияла информация о созыве Ассамблеи Англиканской Церкви во второй декаде июня, появление на которой представителя Русской Церкви могло вызвать положительный резонанс.

К этому визиту тщательно готовились в Московской Патриархии и Совете по делам РПЦ. В то время в Англии действовали 3 русских эмигрантских общины, не принадлежавших к юрисдикции Московской Патриархии. 15 марта 1945 г. Г. Карпов в совершенно секретном докладе И. Сталину сообщал, что целью поездки является «прозондировать почву для организации в Лондоне русского православного прихода и обсудить с архиепископом Кентерберийским вопрос об участии англиканской церкви во Всемирной конференции христианских церквей», которую планировалось провести в Москве с целью консолидации различных конфессий для борьбы с Ватиканом. В том же докладе намечался план мероприятий по укреплению международного влияния Русской Православной Церкви⁷⁸³. Интересно, что позднее, информируя И. Сталина, В. Молотова и Л. Берия об итогах поездки митрополита Николая в Англию, Г. Карпов указал, что «делегация не ставила перед собой никаких особых задач».⁷⁸⁴

Как бы то ни было, визит Крутицкого архипастыря на берега Туманного Альбиона проходил на волне симпатий к стране – союзнику Британии в труднейшей войне, был весьма плодотворным и получил «хорошую прессу» на Западе. Приезд Высокопреосвященного Николая сравнивали с визитом в Британию к 60-летию правления королевы Виктории в 1897 г. архиепископа Финляндского и Выборгского Антония (Вадковского), позднее ставшего митрополитом Санкт-Петербургским. Владыка Антоний снискал на Западе известность своими энергичными действиями по развитию межконфессионального диалога. Подобных действий здесь могли ожидать и от митрополита Николая.

Визит делегации Московской Патриархии в Англию длился 10 дней – с 11 по 21 июня. За это время владыка Николай имел немало встреч и бесед с высокопоставленными духовными и светскими лицами, 11 раз выступил с публичными речами, лейтмотивом которых было упрочение связей между Русской Православной и Англиканской Церквами, совершил богослужение и провел накануне отъезда пресс-конференцию. Дипломатические и ораторские способности иерарха не остались незамеченными британской общественностью. У. Флетчер писал, что владыка сумел добиться «долгосрочного дружественного расположения Англии (и не только) к СССР благодаря своему уникальному таланту пропагандиста».⁷⁸⁵ Даже В. И. Алексеев, достаточно критично относившийся к архипастырю, привел в одной из своих работ отзыв очевидца, согласно которому митрополит Николай в Англии «показал себя с самой хорошей стороны и очаровал всех, с ним общавшихся, поражая умением ориентироваться и уместностью своих выступлений».⁷⁸⁶

В ходе визита удалось достичь взаимопонимания с руководством Англиканской Церкви относительно общего антикатолического курса. Резкая критика Ватикана русским архипастырем здесь никого не смутила, напротив, нашла понимание англиканских иерархов. Так, архиепископ С. Гарбетт в приветственном слове русской делегации в Йоркском соборе 16 июня заявил о своем единодушии с Русской Церковью в противостоянии католицизму, назвав его общим врагом Православия и Англиканства. Правда, прозвучала эта речь в отсутствие митрополита Николая, в тот день заболевшего. Сложнее обстояло дело с весьма интересовавшим британцев вопросом об отношении Русской Православной Церкви к стремительно набиравшему здесь популярность экуменическому движению. За некоторое время до неофициальной беседы владыки Николая с главой Англиканской Церкви архиепископом Кентерберийским Джеффри Фишером секретарь последнего, каноник Дуглас, поинтересовался у митрополита, можно ли будет во время встречи поставить вопросы о помощи Русской Православной Церкви в восстановлении храмов и об отношении к экуменизму. Митрополит Николай ответил отрицательно, указав, что ранее материалы об экуменическом движении в Московскую Патриархию не поступали и сейчас оно изучается священноначалием. И в ходе беседы владыки с Дж. Фишером эти вопросы поставлены не были⁷⁸⁷. Тем не менее у англикан осталось впечатление, что митрополит Николай не исключает возможности расширения межконфессионального диалога в будущем.

С примасом Англии Крутицкий архипастырь встречался несколько раз. 12 июня состоялся первый официальный визит московской делегации к главе Англиканской Церкви. На следующий день делегация Московской Патриархии посетила Парламент, а 14 июня, на праздник Вознесения Господня митрополит Николай сослужил по русскому чину в греческом Софийском соборе Лондона экзарху Константинопольского Патриарха в Западной и Средней Европе митрополиту Фиатирскому Герману. Резидировавший в столице Великобритании, митрополит Герман отвечал во Вселенском Патриархате за иностранные связи и являлся видным деятелем экуменического движения. Софийский собор в тот праздничный день был переполнен прихожанами. Архиепископ Кентерберийский облачился в зале при соборе и в сопровождении митрополитов Германа и Николая проследовал в храм, где и стоял во время литургии. По ее окончании между иерархами произошел обмен теплыми речами. Но переговоры с митрополитом Германом, на которых, вероятно, обсуждались перспективы воссоединения с Московской Патриархией русских западноевропейских приходов юрисдикции Константинополя, окончились безрезультатно. В 16.30 владыка Николай уже был в Лондонском университете, где также выступил с речью. А вечером того же дня архипастырь присутствовал на англиканском богослужении в соборе св. Павла⁷⁸⁸. 19 июня иерарх из России еще раз посетил торжественное англиканское богослужение, на этот раз в Вестминстерском аббатстве, где во время заседания Ассамблеи Англиканской Церкви у него вновь состоялся обмен речами с Дж. Фишером о радости дружественного общения двух Церквей. Тогда же состоялась беседа архипастыря с госпожой Клементиной Черчилль, которая сообщила, что ее муж хотел встретиться с русской делегацией, но осуществлению его желания воспрепятствовало неотложное собрание. Позже британскому премьер-министру припишут фразу: «В Ваших руках – будущее России», будто бы сказанную им митрополиту Николаю, хотя в действительности владыка встречался лишь с его супругой. А накануне отъезда делегации домой ее принял в Букингемском дворце Король Великобритании Георг VI, обратившийся к митрополиту Николаю с речью, являвшейся хвалебной одой великому русскому народу⁷⁸⁹.

Следует отметить, что укреплению британо-советской дружбы и отношений между Церквами двух стран способствовал и проходивший параллельно визит в СССР по личному приглашению Сталина настоятеля Кентерберийского собора, председателя Объединенного комитета помощи Советскому Союзу Хьюлетта Джонсона, с которым в годы войны советский вождь состоял в личной переписке. И. Сталин даже провел через Президиум Верховного Совета решение о награждении X. Джонсона орденом Трудового Красного Знамени⁷⁹⁰. С этим видным деятелем Англиканской Церкви спустя несколько лет, благодаря совместному участию в борьбе за мир, вскоре установятся теплые личные отношения и у митрополита Николая.

Общение, «полное взаимного интереса, внимания и благожелательности» во время десятидневного посещения Туманного Альбиона делегацией Русской Православной Церкви происходило не только с британцами и представителями греческой диаспоры. Митрополит Николай принял в юрисдикцию Московского Патриархата настоятеля храма св. апостола Варфоломея в Оксфорде архимандрита РПЦЗ Николая (Гиббса), который некогда был преподавателем английского языка у детей последнего российского Государя и добровольно последовал за святыми Царственными страстотерпцами в Тобольск и Екатеринбург. Архиепископ Брюссельский и Бельгийский Василий (Кривошеий) в своих воспоминаниях отмечал, что на архимандрита Николая Крутицкий архипастырь «произвел самое сильное впечатление, он оценил его ум и находился под действием его привлекательной личности», хотя позднее священнослужитель смущался миротворческими выступлениями митрополита Николая с резкими нападками на Запад⁷⁹¹.

Не менее сильное впечатление гость из Москвы произвел и на русскую эмигрантскую колонию в Лондоне. В 14 часов 15 июня митрополит Николай прибыл в лондонский храм св. апостола Филиппа, где его ожидали настоятель – протоиерей Владимир Феокритов и представители русской общины, находившейся в юрисдикции Вселенского Патриарха – князья Голицын и Оболенский, Н. А. Струве и другие. Позднее Карпов будет утверждать, что у владыки состоялась «сухая и сдержанная встреча» с эмигрантами⁷⁹². Но в сообщении для советского руководства непосредственно после завершения визита делегации Русской Православной Церкви на Британские острова председатель Совета докладывал об этой встрече иначе: «Выступление митрополита Николая на присутствующих в храме произвело большое впечатление, слушали жадно, многие плакали; расходясь из храма <спустя два часа после отъезда владыки Николая>, делились впечатлениями, обнимались и поздравляли друг друга с «Пасхой»; говорили, что сказанное было для многих открытием». Карпов сообщил также, что после перехода в Московскую Патриархию прихода св. апостола Варфоломея в ближайшее время ожидается переход храма св. Филиппа⁷⁹³. Вскоре возвращение прихода о. Владимира Феокритова к Церкви-Матери действительно состоялось. Отметим, что во время произошедшего вскоре нового церковного нестроения лондонская община, одна из немногих в Западной Европе, осталась в Московской Патриархии.

В своей речи перед русскими эмигрантами митрополит Николай проникновенно сказал о чувстве любви к Родине, о патриотическом служении Церкви во время прошедшей войны, о ее готовности, широко раскрыв материнские объятия, принять рассеянных по всему свету русских людей⁷⁹⁴. Эта встреча в Лондоне с иерархом из России навсегда осталась в памяти многих эмигрантов. Один из них описал свои впечатления от общения с владыкой: «Особенно его светло-голубые глаза, глубоко проникавшие в душу собеседника, поразили нас. В нем чувствовалось огромное внутреннее напряжение человека, взявшего на себя трудный подвиг и несущего его, не сгибаясь под его непомерной тяжестью».⁷⁹⁵

В Москву из своей триумфальной поездки на Британские острова митрополит Николай вернулся в один день со Святейшим Патриархом. 24 июня он в числе пяти представителей Русской Православной Церкви присутствовал на трибуне во время Парада Победы на Красной площади. Иерархов и духовенство разместили неподалеку от дипломатов и иностранных гостей, что, по мнению руководства Совета по делам РПЦ, должно было «произвести выгодное впечатление, и в особенности для заграницы».⁷⁹⁶

Об итогах поездки в Англию митрополит Николай сделал сообщения на заседаниях Священного Синода 3 и 5 июля 1945 г. Заметим, что в это время на сессиях управляющего органа Русской Церкви иногда присутствовало меньше архиереев, чем это предусматривалось принятым на недавнем Поместном Соборе «Положением». Например, 24 июля на заседании Синода из 6 архиереев присутствовали лишь Святейший Патриарх Алексий и митрополит Николай, здесь же находился и управляющий делами Московской Патриархии протопресвитер Николай Колчицкий⁷⁹⁷. Как и иногда во время прошедшей войны, подписи отсутствовавших архиереев определениями Синода ставились заочно, иерархи лишь извещались по телефону о принятом решении. Эта практика порою имела место и в последующее время.

Летом 1945 г. был почти решен вопрос о назначении митрополита Николая на Ленинградскую кафедру. Владыка несколько раз приезжал в северную столицу, осмотрел помещение для жилья в Никольском соборе; городские власти даже выделили ему квартиру. Временно управлявший епархией архиепископ Псковский и Порховский Григорий (Чуков) находился в неопределенном положении, со дня на день ожидая перевода на другое место служения⁷⁹⁸. Но, видимо, из-за обилия церковно-административных дел, требовавших присутствия митрополита Николая в столице, его перевод в Ленинград так и не состоялся. 7 сентября 1945 г. на кафедру северной столицы определением Священного Синода был назначен владыка Григорий.

Хорошо знавшие митрополита Николая лица отмечали, что иерарх в это время несколько изменился внешне. Интересно сравнить приведенное выше описание архипастыря с рассказом А. Э. Левитина-Краснова, навестившего владыку во второй половине лета 1945 г. в Чистом переулке, где находился его рабочий кабинет: «Вхожу. Навстречу – улыбающийся митрополит: «Здравствуйте, Анатолий Эммануилович!» В последний раз видел его перед войной: бледного, усталого, нервного, в штатском. Теперь он довольный, сияющий, в черной добротной, прекрасно сшитой рясе. На лице торжество. Видно, что ему приятно видеть человека, который знал его и не в столь торжественные моменты».⁷⁹⁹ Эта встреча с архипастырем состоялась «между аудиенцией у британского монарха и приемом у генерала де Голля», когда митрополит Николай собирался в новую ответственную командировку во Францию. Уместно будет привести и еще одно описание архиерея, относящееся к концу лета 1945 г., из парижской эмигрантской газеты «Русские новости»: «Взгляд невольно задерживается на лице этого судьбоносного человека, еще почившим Патриархом Сергием включенного в преемственную цепь хранителей, сберегателей Святого Престола Патриаршего.⁸⁰⁰ Представительная крупная фигура, лицо мягкое, доброе, но, вместе с тем, решительное; в манерах простота и та неуловимая барственность, которая свойственна людям богатого жизненного опыта, особенно опыта административного».⁸⁰¹

Основной целью поездки митрополита Николая во Францию, где находилась самая многочисленная русская диаспора, в конце августа-начале сентября 1945 г. являлось воссоединение с Московской Патриархией заграничных русских приходов, возглавлявшихся митрополитом Евлогием (Георгиевским). 10 июня 1930 г. Заместитель Патриаршего Местоблюстителя митрополит Сергий (Страгородский) под давлением ОГПУ уволил Высокопреосвященного Евлогия от управления западноевропейскими приходами Московской Патриархии после участия владыки Евлогия в молении за страждующую и гонимую Русскую Церковь в Лондоне. В 1931 г. митрополит Евлогий перешел во временную юрисдикцию Константинопольского Патриарха с должностью экзарха Западноевропейских русских приходов. В годы Великой Отечественной войны былые обиды и недоразумения стали забываться. На престарелого экзарха большое впечатление произвели выборы Патриарха в 1943 г. и благожелательное отношение советского государства к Церкви, Москва виделась ему новым всемирным оплотом Православия. «Вот там, в России, подлинное могучее русское древо, мы здесь вселишь тончайшие его веточки... сорвет нас первая буря. Да... жить Родиной, работать для нее, вернуться!» – говорил незадолго до своей кончины глава Западно-Европейского экзархата, мечтавший умереть в России⁸⁰². Еще в октябре 1944 г. он написал Патриаршему Местоблюстителю митрополиту Алексию (Симанскому) о желании воссоединиться с Матерью-Церковью. В марте 1945 г. планировался визит митрополита Евлогия в Москву, но из-за его болезни он не состоялся.

Другой задачей митрополита Николая во Франции являлись переговоры о возможном воссоединении с Московским Патриархатом главы Западно-Европейской епархии РПЦЗ митрополита Серафима (Лукьянова), также пребывавшего в Париже. В тот период Русская Православная Церковь за границей переживала серьезные трудности, и у священноначалия Московской Патриархии, равно как и у Совета по делам РПЦ, были основания надеяться на возвращение «карловчан». 10 августа 1945 г. Святейший Патриарх Алексий I выпустил обращение «К архипастырям и клиру так называемой карловацкой ориентации» с призывом к духовенству РПЦЗ принести покаяние и воссоединиться с Матерью-Церковью. Это обращение имело некоторый успех, но уже к весне следующего года Зарубежная Церковь, значительно выросшая количественно за счет покинувшего в годы войны Советский Союз духовенства и прихожан, преодолела кризис, численность ее епископата увеличилась в несколько раз и достигла 26 иерархов. И уже 10 мая 1946 г. Архиерейский Собор РПЦЗ в Мюнхене отверг обращение Патриарха Алексия на том основании, что «высшая церковная власть в России находится в противоестественном союзе с безбожной властью».⁸⁰³

Что же касается митрополита Серафима (Лукьянова), то накануне визита во Францию Высокопреосвященного Николая он недвусмысленно дал понять, что готов к диалогу с представителем Московской Патриархии. В интервью газете «Русские новости» он отметил, что хорошо знал в прошлом Патриархов Сергия и Алексия и прекрасно помнит Крутицкого архипастыря со времени, когда сам он был еще викарием архиепископа Финляндского Сергия (Страгородского): «В 1917 г. я встретился с митрополитом Крутицким Николаем. Я ревизовал тогда Александро-Невскую лавру, мы там и познакомились. Отлично его помню. Это исключительно культурный человек, весьма образованный, прекрасный оратор, с очень представительной внешностью. <...> Если бы владыка Николай изъявил на то свое желание, я с готовностью бы с ним встретился. Ничто так не убеждает, как живые слова человека, которого знаешь и которому веришь». О своем отношении к Московской Патриархии владыка Серафим сказал: «Мы и не воевали. Мы никогда не считали себя отделенными от Русской Православной Церкви, никогда не были в расколе, а отход наш был чисто административным, в силу только того, что нельзя было сноситься с Россией».⁸⁰⁴ Правда, несколько позже советские дипломаты отозвались об этом интервью в том смысле, что оно было дано «с целью сглаживания враждебной деятельности во время войны», когда митрополит Серафим сделал несколько прогерманских заявлений⁸⁰⁵.

В юрисдикции митрополита Евлогия находились 72 прихода – 52 во Франции, 5 в Бельгии, по 2 в Германии, Италии и Чехословакии, по одному в Индии, Марокко, Алжире, Тунисе, Швейцарии, Голландии, Англии. 28 приходов РПЦЗ в Западной Европе поминали митрополита Серафима (Лукьянова). Московской Патриархии во Франции принадлежали лишь несколько приходов, их благочинным являлся игумен Стефан (Светозаров). Инспекция этих приходов также входила в число задач визита митрополита Николая.

Поездка во Францию внешне выглядела триумфом владыки. В одном из посвященных митрополиту Николаю молитвословий он именуется «вторым Дионисием», понесшим равноапостольные труды в Галльской земле и возвратившим отпадших в церковное лоно⁸⁰⁶. В действительности, визит не обошелся без коллизий, долговременные результаты его оказались не слишком успешными, и спустя несколько лет случилась трагедия, вину за которую некоторые эмигранты возложили на иерарха из России. Поэтому об этой поездке митрополита Николая следует рассказать несколько более подробно.

24 августа 1945 г. в 17 часов самолет с полномочным представителем Московского Патриарха митрополитом Крутицким Николаем и двумя сопровождавшими его московскими протоиереями, Павлом Цветковым и Петром Филоновым, приземлился в аэропорту Бурже под Парижем. Среди встречавших были посол СССР во Франции, сотрудники посольства и советские офицеры, представители митрополита Евлогия – архиепископ Ниццкий Владимир (Тихоницкий) и секретарь Епархиального Управления архимандрит Савва (Шимке-вич), от приходов Московской Патриархии – благочинный игумен Стефан (Светозаров), настоятель Вознесенского прихода западного обряда иеромонах Дионисий (Шамбо) и секретарь благочиннического совета, председатель братства св. Фотия Н. А. Полторацкий, а также представители Союза советских патриотов и множество корреспондентов. Прибытие владыки Николая ожидалось накануне, и 24 августа встречавшим пришлось собраться в аэропорту во второй раз. Высокий гость из России с первых минут пребывания на французской земле произвел великолепное впечатление, очаровав всех своей улыбкой. Архиепископу Владимиру владыка тут же, в аэропорту вручил письмо от его оставшегося в СССР брата, архиепископа Вениамина, принявшего в 1942 г. монашеский постриг и благодать архиерейского сана от рук самого митрополита Николая. В этом письме владыка Вениамин призывал брата вернуться на Родину под Патриарший омофор. Не говорившего по-русски иеромонаха Дионисия (Шамбо) владыка Николай уверил на французском, что они найдут общий язык.

На автомобилях, предоставленных советским посольством, делегация отбыла на рю Петэль к Трехсвятительскому подворью – кафедральному храму Московского Патриархата во Франции, трудами митрополита Вениамина (Федченкова) в начале 1930-х гг. переделанного из подземного автомобильного гаража. Храм располагался в скромном рабочем районе Парижа. Ко времени приезда делегации улицу заполнили местные жители, лестница вглубь храма была усыпана живыми цветами. Игумен Стефан (Светозаров) приветствовал архипастыря глубоким поклоном и взволнованным словом о многолетней тоске верующих русских людей по родной земле, о несказанной радости встречи с посланником Русской Церкви и Родины. Владыка Николай сказал прочувствованное ответное слово: «Дорогие мои, разлученные с нами далеким расстоянием, вы хранили верность нашей родной Матери – Русской Церкви, и она хранила вас в своем сердце. <...> Не было дня, чтобы мы не помнили о вас, не молились о вас. Если бы я только мог, я бы обнял вас всех сразу, чтобы выразить вам, как вы мне дороги. Свое чувство при встрече с вами я могу сравнить лишь с той радостью, которую испытывает мать, надолго разлученная со своим ребенком, когда, наконец, находит и видит его...».⁸⁰⁷

Для многих русских людей в Париже началось счастливейшее десятидневие, позже получившее название «пасхального». Митрополит Николай в своих многочисленных речах восхищался патриотизмом русских эмигрантов, проникновенно говорил о возрождении церковной жизни в России, опровергал слухи о гонениях на Церковь в СССР, обвиняя в этом «некоторые круги самого духовенства, связавшие свою судьбу со светской властью».⁸⁰⁸ А. Левитин-Краснов со слов вернувшихся в Советский Союз эмигрантов описывал впечатление, которое на них произвел Крутицкий архипастырь: «Благостный Владыка, елейный, с типично русским лицом, обворожительной улыбкой, носящий имя в честь Святителя Николая Чудотворца – исконного покровителя Святой Руси, – Владыка казался эмигрантам воплощением старой Руси, которая, как хотелось им думать, вновь ожила в дни войны».⁸⁰⁹ Высокую оценку «классическим» выступлениям митрополита Николая во Франции дал и опиравшийся на свидетельства их очевидцев В. И. Алексеев, отмечавший, что речи владыки были почти аполитичными и основывались на чувстве любви к Родине, никогда не угасавшей в эмиграции и особенно вспыхнувшей во время войны⁸¹⁰. Более резкая оценка выступлений иерарха принадлежала известному деятелю РПЦЗ протопресвитеру (впоследствии епископу) Георгию Граббе: «Ложь, имеющую своею целью представить в розовом свете положение Церкви в России, особенно усердно распространял за границей <...> Митрополит Николай».⁸¹¹

25 августа, в канун дня памяти святителя Тихона Задонского, которому посвящен один из приделов Трехсвятительского подворья, владыка Николай отслужил здесь всенощное бдение. Перед началом богослужения войти в общение с митрополитом Николаем, не дожидаясь официального воссоединения с Церковью-Матерью Западноевропейского экзархата, изъявил желание видный деятель русской эмиграции архимандрит Иоанн (Шаховской). Об этом малоизвестном эпизоде биографии владыки Иоанна поведала в письме митрополиту Григорию (Чукову) от 2 января 1951 г. известная писательница Русского зарубежья Мария Александровна Каллаш, печатавшаяся под псевдонимом «М. Курдюмов». По ее словам, архимандрит Иоанн в мае 1945 г. прибыл в Париж из Берлина, где он служил в годы войны, оставив своих прихожан на произвол судьбы. Узнав, что митрополит Крутицкий будет служить всенощную в Трехсвятительском подворье, отец Иоанн немедленно отправился туда. Лишь только иерарх переступил порог храма, «...Шаховской пал перед ним, распластался на полу, умоляя разрешить его от вины раскола и дозволить служить. Окрыленный прощением, вскоре же выступил с целой программой каких-то публичных докладов», но уже на первом из них кто-то из публики провокационно напомнил ему о его прогерманских заявлениях в 1941 г. Поскольку в то время во Франции обвинение в коллаборационизме с нацистами могло иметь самые серьезные последствия, архимандрит Иоанн через 2 дня отбыл в США. Остается сожалеть по поводу того, что Западноевропейский экзархат лишился очень ценного труженика на церковной ниве, который мог бы плодотворно способствовать укреплению связей с Церковью-Матерью. Интересно, что, по словам М. А. Каллаш, архимандрит Иоанн приписывал своей персоне приведение митрополита Евлогия к окончательному решению о воссоединении с Московским Патриархатом⁸¹².

26августа, при значительном скоплении прихожан, Крутицкий архипастырь отслужил в Тихоновском приделе Трехсвятительского подворья Божественную литургию, произнес слово и затем отбыл для ознакомления с деятельностью знаменитого Православного Богословского института на Сергиевское подворье, находившееся в юрисдикции митрополита Евлогия. Владыка побеседовал с профессорами института, рассказал о возвращении в Троице-Сергиеву лавру мощей преподобного Сергия Радонежского и возрождении Московских Духовных школ. А ближе к вечеру владыка посетил митрополита Серафима (Лукьянова). Между двумя иерархами состоялась беседа, в ходе которой московский гость был поставлен в весьма щекотливое положение: митрополит Серафим начал задавать вопросы о судьбе его знакомых архиереев, оставшихся в Советском Союзе. Далее разговор продолжался с глазу на глаз и занял несколько часов⁸¹³. В последующие несколько дней иерархи приватно встречались еще два или три раза.

Существуют различные мнения относительно того, какие аргументы митрополита Николая показались наиболее убедительными митрополиту Серафиму для принятия решения о воссоединении с Московской Патриархией. В. И. Алексеев, а вслед за ним и некоторые западные историки утверждали, что дело не обошлось без напоминания о «немецких грехах» владыки Серафима⁸¹⁴. Сам митрополит Николай в сообщении для Совета по делам РПЦ описал содержание бесед с митрополитом Серафимом довольно дипломатично: «Пришлось долго с ним говорить. Первая беседа еще не привела к желаемому результату. После последующих бесед Серафим заявил, что все, что он услышал от митрополита Николая, привело его к решению воссоединиться с Московской Патриархией».⁸¹⁵ А владыка Серафим позже в одном из писем указывал, что решающим стал рассказ московского гостя о церковной жизни на Родине: «Если бы митрополит Анастасий <Грибановский, первоиерарх РПЦЗ> узнал все о Русской Церкви, что я узнал от митрополита Николая, я уверен, что и он пошел бы к воссоединению с Московской Церковью. Ведь мы ничего не знали и по-своему расценивали все, что совершалось в Русской Церкви».⁸¹⁶

Возможно, что на решение митрополита Серафима могли повлиять посулы наградить его правом предношения Креста за богослужением и назначить экзархом Западной Европы после кончины престарелого митрополита Евлогия⁸¹⁷. Возможно, определенную роль могло сыграть и обещание митрополита Николая сохранить относительную самостоятельность экзархата и оградить его духовенство от участия в советских пропагандистских акциях: уже в 1949 г. вознамерившийся вернуться в РПЦЗ митрополит Серафим писал митрополиту Анастасию (Грибановскому), что священноначалие Московской Патриархии запретило служить в храмах экзархата панихиды по убиенной Царской Семье, несмотря на то, что в 1945 г. митрополит Николай обещал ему, что никаких просоветских действий и заявлений делать будет не нужно⁸¹⁸.

Как бы то ни было, 31 августа 1945 г. в кафедральном храме митрополита Серафима митрополит Николай совершил его воссоединение с Матерью-Церковью по принятому чину покаяния. А 16 сентября в кафедральном храме Знамения Божией Матери на рю Микель-Анж состоялось собрание прихожан РПЦЗ, на котором владыка Серафим официально сообщил о своем воссоединении с Московской Патриархией⁸¹⁹.

27 августа, в канун праздника Успения Божией Матери, митрополит Николай отслужил всенощное бдение в храме Святой Троицы в Ванве – пригороде французской столицы, а в самый день праздника посетил Вознесенский храм западного обряда в 15 квартале Парижа. Настоятеля поистине интернационального прихода иеромонаха Дионисия (Шамбо) архипастырь возвел в сан игумена. Прихожане храма, которых насчитывалось более двухсот, подарили иерарху полное облачение западного обряда. Далее владыка отбыл в другой приход западного обряда, во имя св. Иринея, где на него произвела большое впечатление успешная миссионерская деятельность настоятеля, священника Евграфа Ковалевского, которого он возвел в достоинство протоиерея. Впечатленный энергией отца Евграфа, которому в ноябре 1946 г. удалось организовать при своем храме Богословский институт св. Дионисия, митрополит Николай, вскоре возглавивший внешнюю деятельность Московского Патриархата, в последующие несколько лет старался поддерживать деятельность миссионера, несмотря на поступавшие нередко из Парижа не слишком хорошие отзывы о священнослужителе.

В 14 часов того же дня 27 августа состоялся прием митрополита Николая в братстве св. Фотия, на котором имела место обстоятельная беседа владыки с председателем братства Н. А. Полторацким.

Важное событие произошло 29 августа: в 17 часов в кафедральном соборе св. Александра Невского на рю Дарю состоялось пастырское собрание Западно-Европейского экзархата с участием митрополитов Николая и Евлогия и двух его викариев, а также представителей приходских советов. После вступительного слова владыки Евлогия, сказавшего о печальном явлении денационализации молодежи, об общей жажде верующих экзархата возвратиться в Московский Патриархат и о том, что этот вопрос практически накануне разрешения, последовало более сдержанное выступление протоиерея Григория Ломако, указавшего на целесообразность сохранения внутренней организации экзархата. Затем настал черед речи владыки Николая. Его выступление было призвано преодолеть психологические трудности, вызванные долголетней оторванностью духовенства и паствы экзархата от Матери-Церкви. Митрополит Николай в весьма выгодном свете обрисовал положение Церкви в Советском Союзе. Особенно сильное впечатление на присутствующих произвели его слова о том, что Церкви возвращены мощи преподобного Сергия и разрешено печатание Евангелия. Владыка упомянул, что между Церковью и правительством посредничает Совет по делам РПЦ, во главе которого стоит Г. Г. Карпов, «очень культурный и церковный человек». Далее архипастырь призвал к воссоединению экзархата с Матерью – Русской Церковью, широко раскрывающей свои объятия и с горячими материнскими чувствами зовущей всех своих детей под свои крылья. Вопрос о прещениях, наложенных в свое время митрополитом Сергием (Страгородским), владыка дипломатично обошел и уверил собравшихся, что переговоры с Константинопольским Патриархом о статусе экзархата взяла на себя Москва и что согласие Вселенского Престола на воссоединение русских западноевропейских приходов с Московским Патриархатом должно быть получено в ближайшее время. Как выяснилось позже, такая уверенность оказалась преждевременной.

Проникновенная речь Крутицкого архипастыря, нашедшая горячий отклик во многих сердцах, частью собравшихся была встречена со скептицизмом. Последовало несколько «внепрограммных» выступлений. Скептическое отношение к воссоединению с Московской Патриархией высказали влиятельные в экзархате профессора Свято-Сергиевского Богословского института протоиерей Василий Зеньковский и А. В. Карташов, указавшие, по словам очевидца, на «некоторые детали канонического права и возможные формы перехода из юрисдикции Вселенского Патриарха в Русскую Церковь».⁸²⁰ Последовала весьма оживленная дискуссия, во время которой владыка Николай продемонстрировал завидную выдержку и способность сохранять спокойствие при самых неблагоприятных обстоятельствах: московский гость «в самые острые моменты сидел с каменным лицом и было совершенно очевидно, что никаким скандалом митрополита Николая взять нельзя».⁸²¹ Все следующие выступления были в поддержку воссоединения, особенно яркой и подкупавшей своей искренностью была речь председателя союза тяжелоувечных воинов Кашкина, выразившего настроения широких кругов мирян и молодого поколения русской православной эмиграции во Франции. А профессору Карташову уже после окончания собрания припомнили некоторые его высказывания, сделанные в начале германской оккупации⁸²².

Ключевую роль в итоговом решении пастырского собрания сыграла позиция владыки Евлогия, пользовавшегося в экзархате колоссальным авторитетом. Вечером того же дня был составлен Акт о воссоединении с Матерью-Церковью митрополита Евлогия и его викариев. Правда, позднее некоторые деятели экзархата утверждали, что «условное подчинение» Московскому Патриарху до получения отпускной грамоты из Константинополя было личным деянием владыки Евлогия⁸²³. В тот же вечер три иерарха были приняты в каноническое общение с Русской Православной Церковью митрополитом Николаем, после чего престарелый экзарх со слезами на глазах стал читать «Ныне отпущаеши», имея в виду, что сбылась его самая заветная мечта о воссоединении. На владыку Евлогия митрополит Крутицкий произвел самое благоприятное впечатление: «Какая душа, какой свет, какой удивительный человек, какой боговдохновенный пастырь! И как счастлив я этой встречей!» – признался позже старец⁸²⁴.

В субботу 1 сентября Крутицкий иерарх отслужил всенощное бдение на Трехсвятительском подворье, а в воскресенье митрополит Николай прибыл в переполненный Александро-Невский собор для совершения Божественной литургии. К немалому удивлению и, возможно, недовольству некоторых богомольцев, первым ограду храма в 9.40 переступил митрополит Серафим (Лукьянов). Многие прихожане помнили, что до своего перехода в РПЦЗ он являлся викарием митрополита Евлогия, вызволенным последним из «заточения» в Коневский монастырь, куда владыка Серафим в начале 1920-х гг. был отправлен руководством Финляндской Церкви. Переход в Зарубежную Церковь архиепископа Серафима в 1927 г. многими эмигрантами был воспринят как предательство им своего благодетеля, усугубленное тем, что новый экзарх РПЦЗ тут же принялся энергично обличать митрополита Евлогия и его окружение в масонстве и других грехах. Хорошо помнили в экзархате и прогерманские заявления владыки Серафима во время войны. Тем не менее старец-митрополит не высказывал обид на своего недавнего гонителя. Более того, в последующее время митрополит Евлогий, по некоторым сведениям, выражал желание именно владыку Серафима видеть своим преемником на посту экзарха Западной Европы. Сотрудник русской эмигрантской газеты Н. Рощин в одном из своих писем митрополиту Николаю приводил рассуждения престарелого экзарха: «Кому передать наследство мое? Владыке Владимиру <Тихоницкому>? Нет, не на земле он, а в облаках, нет властной руки и широкого кругозора. Может быть, митрополиту Серафиму? Он крепок, зорок, умен и так же непреклонен, как я, на избранном пути единения...».⁸²⁵

Несмотря на неожиданное появление за богослужением митрополита Серафима, ликование богомольцев в Александро-Невском соборе Парижа 2 сентября 1945 г. было безграничным. Для подавляющего большинства русских эмигрантов в Париже этот день действительно стал днем примирения. Прихожане с раннего утра заполнили собор (к началу литургии проникнуть в него уже было невозможно), церковный двор и прилегающие улицы, по которым пришлось перекрыть проезд. Некоторые прихожане, подобно евангельскому Закхею, вскарабкались на деревья. В толпе находились даже албанцы-мусульмане, пришедшие посмотреть на высокого гостя из Москвы. В самом храме вблизи амвона, на особо отведенном месте, стояли представители советского посольства.

В 10 часов началась Божественная литургия. Ее совершали, кроме трех митрополитов, два викария владыки Евлогия, 30 священников и 7 диаконов. Великолепно пели два хора (второй был приглашен с Трехсвятительского подворья). С благодарностью прихожанами было принято мудрое решение митрополита Николая, уступившего первенство служения митрополиту Евлогию. Причащали три архиерея, причем владыка Николай, обладавший великолепной памятью, некоторых прихожан называл по именам. После литургии был торжественно отслужен благодарственный молебен. В своем слове по окончании богослужения владыка Евлогий срывающимся от волнения голосом обратился к пастве: «Сей день, его же сотвори Господь, возрадуемся и возвеселимся в онь. <...> Рука Матери протянута к нам. Приложимся же к ней – благостной, указующей, укрепляющей». Затем, широко благословив прихожан, с вдохновенным словом к ним обратился Крутицкий архипастырь, передавший благословение Святейшего Патриарха Алексия и сказавший о том, что Русская Православная Церковь сегодня празднует священно-исторический день: «Будем жить радостью единой семьи!».⁸²⁶

К архиерейскому дому, где святителям и духовенству была уготована трапеза, удалось пройти лишь с помощью французской полиции. Но и после этого сотни верующих не хотели покидать церковный двор. Позднее митрополит Николай рассказывал: «Я подошел к окну, и неудержимо потянуло меня к этим добрым русским людям, захотелось сказать несколько слов уже совсем по-другому, – не так, как говорил я в церкви, а просто, по-дружески, по-семейному. <...> Там, в далекой Москве, часто приходится говорить проповеди, обращаясь к тысячам и десяткам тысяч человек. Но, кажется, никогда я не испытывал такой радости, такого волнения, как при виде этой толпы на малом церковном дворе и на скромной боковой улице. Те, оставшиеся дома, – родные, но к которым привык, с которыми не расставался. А вот эти, пришедшие ко мне с открытыми сердцами, с верою, с черной тоской по родной земле, стали мне тогда ближе «своих», как матери ближе других именно обиженный ребенок».⁸²⁷ Открыв окно второго этажа, владыка обратился к собравшимся: «Дорогие мои русские, дети вы мои милые! Соотчичи мои! <...> Пусть будет незабываемый и святой этот день нашей Пасхой... Христос воскресе!» Архипастырь говорил, что он увидел «засверкавшие на лицах людей слезы и в ответ мне раздалось многотысячное «Воистину воскресе!» И я услышал возгласы, полные тоски по Родине, по родной Церкви-Матери: «Поцелуйте нашу родную землю!» – кричали в толпе. «Возьмите нас с собой! Земно поклонитесь Матери-Церкви!» Я видел, что все плакали, посылали поцелуи, многие бросали на балкон цветы».⁸²⁸

Митрополит Николай еще некоторое время стоял у окна, благословляя прихожан. Очевидец бесхитростно описал, как речь владыки была принята некоторыми прихожанами, в том числе матерью – бывшей москвичкой и ее дочерью, которая никогда не была в России: «Внимая последним напутственным словам владыки, мать слегка бледнеет, но внешне остается спокойной. Но начинает громко плакать дочь».⁸²⁹ За время своего пребывания в Париже митрополит Николай 17 раз выступал с речами, но эта безусловно стала самой знаменитой. В среде Русского зарубежья о ней еще долго ходили легенды.

На следующий день в советском посольстве в честь митрополита Николая был устроен грандиозный прием, на котором присутствовали митрополиты Евлогий и Серафим, представители русского, французского, румынского и армянского духовенства, послы и дипломатические работники многих стран и немало других знатных гостей, в том числе греческая принцесса Ирина, которая горячо любила Россию и во время войны стремилась попасть в Советский Союз, но безрезультатно.

В последние дни визита владыки у него состоялись встречи с Великим Князем Андреем Владимировичем и писателем И. А. Буниным⁸³⁰. Трогательной была встреча митрополита Николая с протоиереем Николаем Цветаевым, бывшим омонье (полковым священником) Особого корпуса, посланного Россией во Францию в 1916 г. В 1945 г. престарелый и немощный отец Николай уже практически не вставал с постели, но, услышав о прибытии высокого гостя из Москвы, сумел самостоятельно встать, одеться и общался с владыкой «почти здоровый». Иерарх пожертвовал из личных средств 500 франков одному нуждавшемуся прихожанину и сам получил немало подарков, в том числе костюм юного скаута, баночку меда от владыки Евлогия, букетик цветов от одной юной прихожанки, таких же, что и в России – клевер, ромашки, лютики, при этом владыка сказал: «У нас, в России, они крупнее, пышнее, и дети наши крепче, сильнее, веселее. А все – те же цветы, и дети те же – наши, русские».⁸³¹

Митрополит Николай посетил в эти дни еще один приход юрисдикции Московского Патриархата – храм иконы Божией Матери «Всех скорбящих Радости» и св. Женевьевы, настоятелем которого был протоиерей Михаил Вельский. Певчие детского хора преподнесли владыке выполненное известным иконописцем Л. Успенским деревянное изображение небесной покровительницы Парижа, после чего все отправились в находящийся там же, в Латинском квартале, католический монастырь св. Стефана. У мощей св. Женевьевы святитель совершил молебен и побеседовал с римо-католическими священнослужителями, восторженно отозвавшимися о Православии. Побывал архипастырь из России и в местном румынском православном приходе⁸³².

Дважды обращался митрополит Евлогий, назначенный указом Патриарха Алексия I от 11 сентября 1945 г. экзархом Московской Патриархии в Западной Европе, к Вселенскому Патриарху о возвращении в юрисдикцию Русской Православной Церкви. Но ответа из Стамбула не последовало. Несколько месяцев спустя о триумфальном визите в Галльские пределы митрополита Николая в Париже вышел сборник материалов «Дни примирения» под редакцией М. Курдю-мова (М. Каллаш) и Н. Полторацкого. Увы, примирение оказалось недолговечным. Из Стамбула ответа Вселенского Патриарха на двукратное обращение митрополита Евлогия, 11 сентября 1945 г. указом Патриарха Алексия I назначенного экзархом Московской Патриархии в Западной Европе, о возвращении в юрисдикцию Русской Православной Церкви не последовало. По утверждению митрополита Серафима (Лукьянова), «реакционное» окружение митрополита Евлогия втайне само просило Вселенский Престол не присылать отпускной грамоты⁸³³. Без ответа осталось и письмо к Константинопольскому Патриарху Святейшего Патриарха Алексия от 4 ноября 1945 г. В Фанаре явно не спешили с ответом, ожидая кончины владыки Евлогия и принимая во внимание антимосковские настроения влиятельных в экзархате лиц. Не следует забывать, что в это время тяжело болел и Вселенский Патриарх Вениамин, скончавшийся в феврале 1946 г. Кроме того, тогда же осложнились политические отношения между СССР и Турцией, а позиция турецкого правительства самым непосредственным образом сказывалась на положении Вселенского Престола.

Затянувшаяся полоса канонической неопределенности играла на руку противникам объединения с Московской Патриархией в Западно-Европейском экзархате. Усиливалась угроза раскола, о чем писал 22 июня 1946 г. Патриарху Алексию из Парижа митрополит Серафим (в епархии которого к тому времени уже произошло разделение): «Для блага Церкви необходим теперь же приезд сюда митрополита Николая. Он знаком с положением дела и прекрасно может во всем разобраться. Я убежден, что только он сможет сделать все нужное и полезное. Крайне необходимо поспешить с приездом Владыки Николая, приобретшим здесь авторитет и доброе влияние. Никакое другое лицо не сможет здесь разобраться, как нужно».⁸³⁴

Но митрополит Николай вновь посетил Париж лишь в 1949 г., уже в качестве деятеля движения за мир. Остается неясным, почему на похороны митрополита Евлогия, скончавшегося 8 августа 1946 г., поехал не владыка Николай, а митрополит Григорий (Чуков). Возможно, митрополиту Николаю ехать было неудобно из-за затянувшегося признания воссоединения Западно-Европейского экзархата с Матерью-Церковью Вселенским Патриархом, которое, по его уверениям, должно было состояться еще осенью предыдущего года. 9 августа 1946 г. Священный Синод Русской Православной Церкви выпустил определение о прекращении с сентября 1945 г. временной юрисдикции Вселенского Патриарха над Западно-Европейским экзархатом и назначил экзархом митрополита Серафима (Лукьянова). Назначение непопулярного иерарха на должность главы экзархата усилило здесь антимосковские настроения, последовало разделение: большинство приходов решили остаться в юрисдикции Константинополя, обвинив Московскую Патриархию в «политизированности и сухом административном подходе к делу». Эти приходы 20 октября 1946 г. возглавил архиепископ Владимир (Тихоницкий), позже получивший от Вселенского Патриарха сан митрополита.

Критики митрополита Николая приводили этот случай в качестве доказательства слабых административных способностей иерарха, не сумевшего «довести дело до конца» в Западно-Европейском экзархате. Но высказывались и иные мнения. Так, В. И. Алексеев считал, что решающую роль в разделении сыграло назначение главой экзархата митрополита Серафима, указывая на возможную причастность к этому назначению гражданской власти, которая «хотела иметь в Париже не представителя Русской Православной Церкви, а слепое свое орудие. Таким орудием мог быть человек, связанный страхом, а не убеждением».⁸³⁵ Действительно, с весны 1945 г. перед Советом по делам РПЦ и органами госбезопасности была поставлена задача обеспечения советского влияния за рубежом через церковные структуры, и нельзя исключать, что выбор иерарха, запуганного возможным обвинением в коллаборационизме, на пост экзарха был «подсказан» именно с этой стороны. Известно, что священноначалие Московской Патриархии обсуждало возможность назначения на эту должность архиепископа Владимира (Тихоницкого)⁸³⁶. У. Флетчер, анализируя международную деятельность Московской Патриархии в послевоенные годы, пришел к выводу, что до тех пор, пока сам митрополит Николай занимался каким-либо вопросом, он демонстрировал прекрасные административные способности и добивался успеха, но как только инициатива переходила к властям, вся работа сходила на нет⁸³⁷.

Таким образом, итогом дней примирения стало новое разделение в Западно-Европейском экзархате. Кроме того, поездка митрополита Николая в Париж для многих русских эмигрантов обернулась трагедией. Слова владыки о предвкушении радости совместной молитвы на родной земле были здесь очень хорошо услышаны. После указа Верховного Совета СССР от 6 июня 1946 г. о разрешении эмигрантам возвращения в Советский Союз в Русском зарубежье наступила кульминация патриотических настроений. Печальная участь десятков тысяч эмигрантов, вернувшихся в СССР после «амнистии» участников Белого движения в 1921 г., была давно забыта. Советские паспорта приняли Н. Бердяев и М. Кшесинская; как рассказывал сам владыка Николай, был почти решен вопрос о возвращении на Родину И. А. Бунина (в последний момент его удержала лишь история с публичным шельмованием А. Ахматовой и М. Зощенко в августе 1946 г.). Только из Франции в СССР вернулись более 5 тысяч эмигрантов. Многих из них на родной земле ждали тюрьмы и лагеря. И хотя митрополит Николай был далеко не единственным посланцем Родины, для некоторых эмигрантов именно его голос, возможно, имел решающее значение. Не случайно в отчете ЦК ВКП(б) от 14 февраля 1947 г. отмечалось: «Русское духовенство <...> сыграло большую роль в деле агитации за принятие советского гражданства бывшими эмигрантами».⁸³⁸ А в 1959 г. Первоиерарх Русской Зарубежной Церкви митрополит Анастасий (Грибановский) даже разослал по всем приходам РПЦЗ циркулярное письмо, в котором требовал усилить работу по предотвращению отъезда русских эмигрантов в СССР, назвав это возвращение «изменой идейной борьбе за освобождение русского народа». Имя владыки Николая некоторыми деятелями русского зарубежья в это время связывалось не просто с участием в просоветской пропаганде, но именно с подрывной деятельностью, препятствовавшей освобождению России от большевизма.

Представляется дискуссионным вопрос, пошел ли митрополит Николай на сознательную провокацию. Монахиня Магдалина (Некрасова), насельница Покровского монастыря в Бюсси-ан-От во Франции, которой в 1945 г. было 12 лет, достаточно хорошо помнит проповеди архипастыря в храмах Парижа и утверждает, что тональность его слов была весьма взвешенной – владыка не говорил прямо, что в Советском Союзе желающих вернуться на Родину подстерегает опасность, но он указывал на необходимость преодоления последствий войны: «Не торопитесь сразу возвращаться на Родину, потому что сейчас, после войны, вам надо «зализать раны». <...> Он говорил обтекаемо, что сейчас Родина в тяжелом положении, а потом, конечно, вы вернетесь на Родину».⁸³⁹ А. Левитин-Краснов, хорошо знавший Высокопреосвященного Николая лично, полагал, что последний мог находиться в плену иллюзии относительно незыблемости «конкордата» с государством и верности властей своему слову: «...тысячи простых людей, бывших поручиков, прапорщиков, титулярных и надворных советников – потекли на Родину. Встречал их потом сотнями в тюрьмах и лагерях.

Знал ли Митрополит о готовящейся им участи? Вряд ли. Верно, и он находился во власти некоторых иллюзий. Но только лишь некоторых. Уж он-то, проведший всю жизнь в Советском Союзе, хорошо знал, чего стоит слово советского правительства и как можно верить Сталину.

Все это он понимал в подсознании, но старательно отгонял от себя эти мысли. Им владела лишь одна идея: ему казалось, что таким образом можно не только восстановить Церковь, но и утвердить ее существование на века.

Когда позже, при Хрущеве, выяснилась вся эфемерность этих надежд, он нашел в себе мужество открыто выступить в защиту Церкви».⁸⁴⁰

Заметим, что и осеннее разделение 1946 г. в Западно-Европейском экзархате некоторые эмигранты объясняли получением во Франции свидетельств об арестах репатриантов прямо на советской границе. Эти известия резко снизили градус патриотических настроений в Русском зарубежье. А чуть позже последовали обвинения митрополита Николая в предательстве и специальном заманивании эмигрантов в Советский Союз для расправы. Эти обвинения повергли владыку в глубокую депрессию. По свидетельству реэмигрантки Веры Александровны Рещиковой, брат которой в 1947 г. по возвращении из Франции был арестован прямо в поезде, она добилась приема в Чистом переулке у митрополита Николая; после рассказа иерарху об уготованной ее брату судьбе она, вспомнив призывы владыки к эмигрантам возвращаться на Родину, в гневе воскликнула: «Что Вы наделали?!». В ответ митрополит только закрыл лицо обеими руками⁸⁴¹. Архиерея обвиняли и в нежелании принять участие в судьбе репрессированных эмигрантов. Подобный случай приводит в своих мемуарах архиепископ Василий (Кривошеий)⁸⁴². Но известны и противоположные примеры, когда митрополит Николай предпринимал энергичные усилия для освобождения заключенных: так, иерарх лично ходатайствовал перед Г. Карповым об одной высланной в Среднюю Азию семье, которая после этого была освобождена⁸⁴³. Денежный перевод, посланный владыкой семье Некрасовых в Узбекистан, спас им жизнь. Живое участие в судьбе монахини Магдалины (Некрасовой) митрополит Николай принял и в дальнейшем⁸⁴⁴.

До конца своих дней архипастырь терзался мыслью о том, что ему пришлось невольно послужить виновником страданий многих людей. А. Б. Свенцицкий в своих воспоминаниях указывает, что даже причину своей отставки в 1960 г. митрополит Николай связывал с «триумфальной» поездкой в Париж: «Однажды Владыка сказал мне: «Для моей отставки был использован очень простой прием. В 1959 г. мне снова предложили ехать с Патриаршей миссией во Францию, но после моей речи в соборе св. Александра Невского, после того, что произошло, разве это было возможно? И я отказался, а значит, воспротивился воле Патриарха Алексия... Несомненно, ему кто-то подсказал, и я получил отставку по болезни за штат..."».⁸⁴⁵ Впрочем, подлинность этого свидетельства может быть подвергнута сомнению: как вспоминает архиепископ Василий (Кривошеий), в июле 1960 г. митрополит Крутицкий и Коломенский Николай, к тому времени уволенный с поста председателя ОВЦС, весьма заинтересовался переданным ему приглашением посетить Западно-Европейский экзархат и попросил владыку Василия поговорить об этом с Патриархом и председателем Совета по делам РПЦ⁸⁴⁶.

Осенью же 1945 г. казалось, что командировка митрополита Николая во Францию прошла великолепно, хотя уже в то время некоторые священнослужители РПЦЗ распространяли о его миссии, по выражению Г. Карпова, «клеветнические послания».⁸⁴⁷ Владыка подтвердил свой талант дипломата, но по возвращении в Москву его ждало обширное поприще внутренней церковно-административной работы. 14 октября 1945 г. в Покровском храме на Лыщиковой горе Высокопреосвященный Николай возглавил хиротонию архимандрита Нестора (Сидорука) во епископа Уманского, викария Киевской епархии. Владыка Николай искренне симпатизировал высокообразованному священнослужителю, много лет преподававшему в различных Высших учебных заведениях Украины, и способствовал его быстрому иерархическому росту (во иерея будущий епископ Нестор был рукоположен лишь 2 ноября 1944 г.). Всего 9 дней спустя после архиерейской хиротонии, 23 октября 1945 г. епископ Нестор был переведен в Ужгородскую и Мукачевскую епархию и вскоре принял деятельное участие в воссоединении местных греко-католиков с Русской Православной Церковью⁸⁴⁸. А в декабре 1945 г. (возможно, в начале следующего года) митрополит Николай освятил храм Всех Святых на Соколе, до своего закрытия в 1939 г. принадлежавший обновленцам.

В декабре 1945 г. иерарх предпринял еще одну поездку – на малую родину, в Каунас. Примечательно, что годом ранее, 18 декабря 1944 г. владыка участвовал в обсуждении сообщения по Литве на заседании Чрезвычайной государственной комиссии. Вероятно, он содрогался, изучая материалы о «форте смерти» в шести километрах к северо-западу от Каунаса, где в детские годы он любил кататься на велосипеде, и о зверствах оккупантов по отношению к литовскому духовенству⁸⁴⁹. Но в декабре 1945 г., насколько можно судить, иерарх отправился в Каунас не в качестве члена ЧГК, а с частным визитом. Об этом визите архипастыря сохранились воспоминания Варвары Сергеевны Флоринской, жительницы Петергофа, дочери священно-мученика протоиерея Сергия (Флоринского), которая во время войны оказалась в Литве. Брат В. С. Флоринской долгое время служил иподиаконом епископа Петергофского, а она сама пела в хоре Петропавловского собора. На своей малой родине владыка Николай посетил дом, в котором прошло его детство (в 1945 г. там разместилась школа), отслужил в местном православном храме Божественную литургию. С В. С. Флоринской у него состоялась теплая трехчасовая беседа, в ходе которой он рассказал о некоторых обстоятельствах своей жизни в годы войны. После этой встречи между владыкой и Варварой Сергеевной завязалась переписка⁸⁵⁰.

Нельзя обойти молчанием следующее любопытное указание: в книге о современном положении Русской Православной Церкви, изданной Московской Патриархией в 1958 г., имеется указание, что в декабре 1945 г. в Софии состоялась встреча митрополита Николая с экзархом Болгарии митрополитом Стефаном⁸⁵¹. Вероятно, это неточность (хотя ее и нет в списке замеченных опечаток): более никаких упоминаний о поездке в том году Высокопреосвященного Николая в Болгарию пока что обнаружить не удалось. Следует помнить, что в январе 1945 г. священноначалие Русской Православной Церкви сыграло решающую роль в снятии Константинопольским Патриархом схизмы с Болгарской Церкви, с тех пор между Русской и Болгарской Церквами установились самые дружественные отношения, обмен церковными делегациями стал частым явлением, а митрополит Стефан называл Русскую Православную Церковь первой в семействе славянских народов и Православных Церквей⁸⁵². При этом Болгарский экзарх не скрывал своих антикоммунистических убеждений и стремился к независимости Церкви от государства, что не устраивало руководство установившегося режима «народной демократии». И если встреча митрополитов Стефана и Николая в декабре 1945 г. все-таки имела место, одним из обсуждавшихся вопросов мог стать поиск компромисса в церковно-государственных отношениях в Болгарии при новой власти. Впрочем, это всего лишь предположение.

Заграничные командировки митрополита Николая в 1945 г., начавшиеся довольно удачно, способствовали укреплению международного престижа Московского Патриархата и Советского Союза и вывели владыку в ряды широко известных религиозных деятелей. В то же время его быт почти не изменился со времени войны. По-прежнему владыка жил в небольшом ветхом доме на Бауманском переулке, продолжал время от времени пользоваться общественным транспортом. В последующие годы, несмотря на рост славы иерарха, его частная жизнь оставалась весьма аскетичной.