Сост. А.Н.Стрижев

Анатолий Тимофиевич

В Дивееве летом 1926 года

Проснувшись рано утром, я сразу не мог даже сообразить, где я и что со мной. И вдруг стрелой пронеслась мысль: Боже, да ведь не во сне, а наяву я в благодатном Дивееве. Я вскочил и бросился к окну. Передо мной, весь в лучах восходящего солнца, как чудное видение, стоял большой пятиглавый храм. Кадильным фимиамом клубился утренний туман. Отдельно от храма высилась колокольня. Нет, это не сон, а наяву! Я в Дивееве! От этой мысли сердце радостно затрепетало. Спутник мой также проснулся, и мы, быстро одевшись и никого не беспокоя, зашагали к собору. Поднявшись по ступеням высокой паперти, вошли мы в него. Прекрасный, полный света, украшенный удивительной дивеевской живописью, собор поражал своей, я бы сказал, какой-то одухотворенной красотой и гармоничным сочетанием всех его линий. Первой мыслью было, конечно, припасть к величайшей святыне Дивеева – чудотворному образу Богоматери «Умиление», перед которым всю жизнь молился и скончался преподобный Серафим. Вот она, прославленная святыня, в золотой с драгоценными камнями цате, на правой стороне храма.

В эти ранние часы в храме, за исключением нескольких монахинь, почти никого не было, и мы смогли наедине помолиться, как нам хотелось. Скоро зазвонили к обедне, и собор начал наполняться молящимися. Быстро прошла Литургия. В конце ее к нам подошла послушница и передала от имени матери-казначеи приглашение на чай.

О матери Людмиле, казначее монастыря, мы наслышались еще в Киеве как об одной из живых достопримечательностей обители, великой молитвеннице и хранительнице церковных традиций и преданий монастырских.

Когда мы входили в большую комнату, где за столом сидело уже несколько монахинь, нас встретила сама мать Людмила. Двое послушниц слегка поддерживали ее под руки. Она была совершенно слепа, среднего роста, на вид совсем еще не глубокая летами старица, в белом апостольнике, вся сиявшая какой-то внутренней неземной красотой. Легкий румянец выступил на оживленном лице. Слепота не только не портила, а, пожалуй, еще более одухотворяла его.

Вспомнились слова Нилуса: «Удивительно приятна старость в Дивееве».

– Жалуйте, жалуйте, дорогие мои, долгожданные, – произнесла матушка.

– Ну вот, благодарение Господу, наконец собрались и приехали в гости-то к преподобному, – продолжала матушка, – давно, давно пора, ждет-то он вас не дождется.

Растерянные, не зная, что отвечать, молча подошли мы к ней под благословение. Ей подали заготовленные образки преподобного Серафима на эмали в металлических оправах. Медленно осенила ими матушка крестообразно каждого из нас и, задержав несколько свою руку на голове, добавила: – Господь да защитит, Господь да сохранит, Господь да управит по молитвам Царицы Небесной и преподобного Серафима! – И столько подлинной ласки зазвучало в ее старческом голосе, и так приветлива была улыбка на ее устах, что так и потянуло к ней всем своим существом. Только любящая мать могла так встретить своих детей после долгой, долгой разлуки.

После чаю и краткой беседы матушка позвала свою послушницу:

– Грунюшка, отведи-ка ты наших гостей к матери Киприане. Пусть там и поживут у нее. Она старица духовной жизни, да и место благодатное, так оно и хорошо будет.

Горячо поблагодарили мы мать Людмилу за ее исключительное дивеевское радушие. Я осмелился обратиться к ней с просьбой разрешить снять некоторые уголки Дивеева, особенно канавку, изображения которой я нигде не встречал.

– Ну что ж, во славу Божию и снимайте, – улыбнувшись, ответила матушка, прощаясь с нами.

По дороге мы стали расспрашивать нашу спутницу, куда это она нас ведет и кто такая мать Киприана.

– А это что у нашей блаженной Прасковьи Ивановны в келейницах-то жила, присматривала за ней. Строгая матушка, да и подвижница. Оно и не мудрено, с блаженными-то поживши и самому разуму-то духовного набраться.

– Скажите, сестрица, – спросил я снова, – давно ли спасается в монастыре мать Киприана?

– О, почитай с молодых лет, и братец-то ее тоже иеромонахом в Сарове, а теперь вот еще и родная племянница ее у нас послушницей, вся-то семья, значит, и собралась под крылышком у преподобного.

Незаметно мы подошли к небольшому деревянному домику под железной крышей, стоявшему у самых ворот монастырской ограды, и я сразу узнал его по виденным много ранее снимкам. Это был одноэтажный домик с верандой, в котором много лет жила великая Христа ради юродивая блаженная Прасковья Ивановна. Здесь же посетили ее Государь и Государыня в памятный 1903 – год открытия святых мощей преподобного Серафима.

С некоторой робостью взошли мы на невысокое крылечко.

Сопровождающая нас послушница толкнула дверь, и мы очутились в небольшой горнице, откуда вело трое дверей. Сотворив обычную молитву, послушница слегка постучалась в среднюю дверь, откуда сейчас же послышалось ответное «аминь», – и тут же на пороге показалась высокая, худая, в черном одеянии инокиня. Видно, в молодости она была очень красива. Правильные, тонкие черты изможденного лица, большие впавшие серые глаза и удивительно прозрачный цвет кожи с восковидным оттенком говорили о той внутренней брани, которая велась в этой душе.

Наша сестрица отвесила поясной поклон.

– Благословите, матушка, вот привела гостей из Киева, они хотят пожить у нас поболее и помолиться, так матушка-казначея благословила им у вас находиться.

– Бог благословит, – ответила монахиня, между тем зорко оглядывая нас. Мы всегда рады гостям, как раз и келия для вас освободилась, только вчера уехали ваши же, киевляне, и она назвала имя известного профессора, последнего ректора Киевской Духовной Академии протоиерея Г. и священника Ш.

В душе я очень пожалел, что лишился возможности совместно с ними побыть в обители, так как оба были близки моему сердцу, особенно первый как мой наставник и руководитель.

Узнав, что уехавшие были наши добрые друзья, матушка, как-то незаметно для себя, потеряла свою суровость, и на ее лице появилась даже улыбка. Она открыла дверь направо и показала небольшую уютную комнату с двумя окошечками, выходившими на монастырский двор. Две кровати, несколько стульев, столик и небольшая этажерка составляли все ее убранство. В углу киот с образами и теплящейся лампадой. Все было просто, но женская рука чувствовалась во всем: и в изящных занавесках на окнах, и в ковриках, вязаной скатерти на столе и даже в стоящем скромном букете полевых цветов.

Не успели мы как следует рассмотреть свое будущее жилище и поблагодарить матушку Киприану, как она затворила дверь и сказала:

– А поначалу хорошо будет и поклониться святыне, – и она ввела нас в келию блаженной Прасковьи. Стены ее сплошь были увешаны образами, и что особенно привлекло наше внимание, это стоявшее посреди келии во весь рост Распятие прекрасной работы.

– Перед ним особенно любила молиться блаженная, – заметила матушка, – и уж сколько ночей голубушка выстояла напролет, не спавши, сколько слез пролито, то ведает Один только Господь.

Слева в углу находилась большая, покрытая пестрым одеялом кровать со множеством подушек. На кровати лежали куклы самого разнообразного вида, причем от некоторых осталось только одно туловище.

– Путь юродивых ведь особенный, – продолжала матушка, – и блажат они тоже по-особенному, чтобы люди не восхваляли их за святость. Как огня боятся они этого. Наша-то голубушка любила играться с куклами, наряжала их и разговаривала по-своему. Люди-то поначалу малодуховные да неразумные смеются, бывало, – что это, дескать, блаженная-то ваша в дите никак превратилась, – да и что греха таить, порой крепко соблазнялись этим и бранились даже. А голубушка-то наша радехонька этому, еще пуще блажит, иных-то деток своих бьет, других ласкает да волосенки расчесывает. Ан стали мы примечать, что неспроста это делается. Уж как начнет, бывало, какую-нибудь особенно обряжать да голову расчесывать, так и гляди, кто-нибудь в монастыре и Богу душу отдаст, а уж когда разбушуется да начнет колотить их, знай, что какая-то напасть подходит к обители.

Только как-то приехали к нам раз купчиха с замужней дочкой. Купчиха-то, чтобы угодить Прасковье Ивановне, привезла ей из Москвы большую куклу, всю разодетую в шелка да бархат. Ан только она вошла да поклонилась ей, а Прасковья Ивановна как вскочит, да забегает, а потом как схватит новую-то куклу, да одним взмахом руку-то и отодрала и сует дочке-то в рот. «На, ешь! Ешь!» – кричит. Та сомлела, вся ни жива ни мертва, мать тоже трясется, да и я, грешная, признаться, испугалась, а Прасковья Ивановна пуще кричит: «Ешь! Ешь!» Еле-еле вывели-то гостей. А вышло-то ведь, что неспроста все это получилось. Мать-то опосля каялась, что дочка ее в утробе еще дитя свое погубила. Вот-то грех какой вышел, и все это блаженной было открыто, – закончила свой рассказ мать Киприана.

После монастырской трапезы, которую нам принесли в келию, мы посетили и матушку-игумению и передали ей церковное вино для обители. Матушка-игумения была нездорова, и мы у нее пробыли недолго.

Вскоре зазвонили к вечерне, и мы снова поспешили в храм.

Хорошо было после знойного летнего дня войти под его своды, веявшие легкой прохладой. Народу было немного и легко было выбрать укромный уголок, чтобы без помехи помолиться. Тихое монашеское пение особого, дивеевского, распева, проникновенное служение священника и аромат святыни уносили душу куда-то далеко-далеко от жуткой современной действительности.

Уже вечерело, когда мы, выйдя из храма, направились к канавке, которая освящена была, по словам преподобного, стопочками Самой Богоматери и которой он придавал такое особое значение. Медленно двигались по ней безмолвные фигуры инокинь, перебирая четки и тихо шепча молитвы. Канавка представляла собой довольно большую насыпь с рвом наружу, поверх нее пролегала хорошо утрамбованная дорожка, обсаженная большими деревьями.

Склоны канавки поросли травой и полевыми цветами, которые верующие собирают и хранят как святыню. Пошли по канавке с молитвой и мы.

Непередаваемо было ощущение умиленности, когда и мы прикоснулись к этой благодатной тайне и как бы влились в поток душ человеческих, вот уже более столетия непрерывно струящихся, по завету преподобного, за Царицей Небесной, по Ее следам.

Много чудесного заключено в Дивееве.

Само Дивеево представляет собой чудо, но, пожалуй, наибольшее из них – это канавка.

С последним вздохом преподобного была закончена и Канавка, которой суждено в будущем быть защитой от самого антихриста. Весь смысл, вся полнота этой сокровенной тайны, конечно, была открыта одному только преподобному, нам же, грешным, дано только прикоснуться к ней как бы краем ризы и свято верить словам преподобного, что ни один камешек в Дивееве не был положен без указания Царицы Небесной.

В истории Дивеева немало записано случаев, когда сам преподобный видимо являлся некоторым из верующих, то как бы странником, то иноком, иногда даже вступавшим в беседу и вдруг исчезавшим из глаз.

Несколько раз обошли мы канавку с молитвой и все не хотели уходить, так легко и радостно было на душе.

Совсем в темноте вернулись мы домой. Нас встретила, как всегда, мать Киприана. На столе уже шумел самоварчик и стояло около десятка блюдец с самым разнообразным по характеру угощением: тут было и брусничное варенье, и грибки в маринаде, и огурчики, и всякие другие яства.

– Откуда все это, матушка? Кого нам благодарить за это внимание?

– Сестры-то наши узнали, что в обители дорогие гости, и каждой хочется утешить хоть чем-нибудь.

С благодарностью отведали мы этот дар любви сирот Серафимовых, и с тех пор, когда бы мы ни возвращались домой, к обеду ли, к ужину, нас всегда ожидало на столе какое-нибудь новое «утешение». Однако на все попытки с нашей стороны добиться от матери Киприаны возможности лично поблагодарить хоть одну из виновниц этого «утешения» всегда следовал неизбежный ответ:

– А вы не тревожьтесь, ведь сестры это делают от чистого сердца, а вы хотите отнять у них радость, которую посылает им батюшка – приветить его гостей.

Однажды, когда мы были в Сарове и вернулись домой, все белье наше было выстирано, выглажено и лежало горкой на постели.

Сама мать Киприана при нашем отъезде категорически отказалась взять некоторую сумму денег, которую мы настойчиво умоляли ее принять, и только видя наше неподдельное огорчение, наконец, приняла ее.

– Ну что с вами поделаешь, не нужно бы этого совсем, ой как не нужно, ну да так и быть, возьму уж грех на свою душу. Езжайте с миром.

Пишу об этом со слезами на глазах, вспоминая всю нелицемерную и трогательную любовь, приветливость, желание всячески обласкать и заботу сирот Серафимовых о каждом, кто посещает земную обитель убогого Серафима.

Рано утром на другой день в нашу келию кто-то тихо постучал, и вошла неизвестная еще нам монахиня средних лет с удивительно приятным и добрым лицом.

– Я слышала, что вы из Киева, – начала она, – и, вероятно, знаете М. И. друга нашей обители, и мне захотелось поэтому повидаться с вами, и, возможно, услужить чем.

– От души рады, матушка, вашему приходу и знакомству. Самую большую услугу вы могли бы нам оказать тем, чтобы показать нам святую вашу обитель. Мы ведь впервые здесь и еще многого не знаем.

– Вот и прекрасно, после храма пойдем по обители!

– Как же величать-то вас, матушка? – спросил я.

– В монашестве ношу я имя Александра, а в обители меня все зовут просто Саней, – отвечала наша новая знакомая.

– Значит, вы и есть та мать Александра, о которой столько доброго рассказывал наш общий друг М. И.

– Если доброго, – усмехнулась матушка, – то, значит, не обо мне шла речь, поспросите кого другого, ведь насмешник-то наш М. И. любит пошутить.

После утреннего богослужения и краткого отдыха отправились мы с матерью Александрой по обители.

Начали мы с осмотра Казанской церкви. Верхний храм в честь Рождества Христова, небольшой, но светлый и уютный, нижний, в честь Рождества Богородицы, построенный по особому указанию преподобного, совсем маленький, подземный, с четырьмя поддерживающими его столпами.

«Во, радость моя, – говорил преподобный, – четверо столпов – четверо мощей!»

С правой стороны храма расположена могилка-склеп первоначальницы Дивеева монахини Александры, в миру Агафьи Мельгуковой, рядом покоится дивная раба Божия схимонахиня Марфа, далее Елена Мантурова61).

Впереди них, окруженная чугунной решеткой, – могила Н. А. Мотовилова, великого защитника заветов преподобного, «служки Божией Матери и Серафимова».

– Посмотрите, – вдруг заметила матушка Александра, – как плита Н. А. раскололась крестом, и совсем ведь недавно случилось это. Видно, тяжелое испытание суждено пережить нашей обители.

В самом деле, огромная каменная плита от совершенно непонятной причины дала большую трещину вдоль и поперек, образуя правильную форму креста.

– Да, это удивительно, – согласились и мы.

С левой стороны храма совсем скромная, одинокая, с маленьким крестом могилка ближайшего друга, сотаинника и любимого ученика преподобного Серафима «Мишеньки» Мантурова62), несшего величайший подвиг при жизни своей самоотверженного служения своего старцу и новосозидаемой им обители.

Какие все это дорогие и близкие сердцу имена, неразрывно связанные с именем преподобного Серафима.

Горячо молились мы о упокоении этих великих подвижников благочестия, прося их небесного заступничества на трудном жизненном пути.

– Ну, а сейчас пойдем в келию, в которой жила первоначальница матушка Александра, – сказала наша спутница. Теперь келия эта находится для сохранности как бы под футляром воздвигнутого над ней строения.

Сама она, полуподземная, с маленькими окошечками почти на уровне земли, и спускаться в нее нужно по лестнице.

При входе в келию находится большой, во весь рост, портрет преподобного в белом балахончике, с шапочкой на голове, благословляющего правой рукой.

Работа изумительная.

Сама келия перегородкой разделена на две части, в большей половине, как бы приемной, стоит стол, скамья, в углу много образов, теплятся лампады. На окошечке прислонен небольшой образ святого архидиакона Стефана, таинственно явившийся по стуку в это окошко матушке Александре63).

Другая половина келии совсем маленькая: в глубине ее ложе с маленьким изголовьем, служившее местом отдыха великой подвижнице, тут же она почила сном праведницы на другой день после посещения ее преподобным Серафимом, тогда еще иеродиаконом64). Из этого помещения ведет дверца в совсем уже крохотную и темную каморку, где с трудом только может поместиться один человек. В углу висит Распятие, озаренное светом лампады. Это место, где больше всего любила проводить время матушка Александра, место ее тайных подвигов и молитвы.

Благодаря нашей спутнице мы получили в благословение по маленькому кусочку от каменного изголовья.

После посещения келии матушки Александры мы направились к домику, где жила блаженная Пелагея – этот второй Серафим.

По дороге навстречу нам быстро шел кто-то высокий, без шапки, в лаптях, по виду странник.

Длинная белая рубаха почти до колен подпоясана кушаком, седая бородка развевалась по ветру. Он размахивал руками, словно что-то сам с собой рассуждая, иногда на мгновение останавливался, а затем опять поспешно начинал махать.

– Наш Гриша, – шепнула матушка, – блаженный65), – и, когда он поравнялся с нами, она, поклонившись ему, сказала: – Ну, как, Гриша, спасаешься? – но странник совсем не обращал на нас никакого внимания, только, задержавшись снова на минутку, ткнул куда-то рукой в пространство и произнес: «Слышь, дымом-то как несет? То-то же», – добавил он как бы с некоторой угрозой в голосе и снова зашагал дальше.

Мы переглянулись удивленно, так как нигде никакого дыма не было ни видно, ни слышно.

– К чему бы это он? – заметила тревожно матушка, – неспроста, видно, чует что-то душа его. Не попустит Царица Небесная до беды какой.

– А кто такой Гриша, матушка? – спросили мы.

– А этот раб Божий давно уже приметался к нашей обители и как родной всем нам стал. Кроткий и незлобивый, он точно птица небесная живет, ни о чем не заботясь. Сестры наши его очень почитают и верят, что молитвы его доходят до Господа. Иной раз, правда, говорит он прикровенно, так что и невдомек порой, ан, смотришь, дело-то затем показывает, что не попусту Гриша-то наш сказывал.

Беседуя так, мы незаметно для себя подошли к домику блаженной Пелагеи, где 45 лет прожила она. Невыразимы при жизни были страдания, и физические и нравственные, этой отверженной вначале всеми великой духовной рабы Божией, поставленной самим Серафимом на служение Дивеевской обители.

– Иди, матушка, иди немедля в мою обитель, – сказал старец Серафим, – побереги моих сирот, и будешь свет миру, и многие тобой спасутся.

Свято выполняя волю старца, невзирая на нечеловеческие истязания своих родных, клевету и насмешки окружающих, блаженная Пелагея удалилась в Дивеево, где в течение 45 лет просияла необычайными подвигами, так что разум отказывается постичь все величие и силу их. И только 30 января 1884 года, когда скончалась она, поняли все тогда, какую невознаградимую потерю понесла как сама обитель, так и бесчисленные ее духовные дети с ее утратой. Девять дней стояло без малейшего изменения тело блаженной в храме. Днем и ночью, не умолкая, шли панихиды, тесной толпой окружал народ ту, которая, отвергши ради Христа все искушения мира, победила козни врага нашего спасения.

С трепетным чувством переступили мы порог этой келии. Полутемный коридор, из которого тут же дверь налево ведет в небольшую прихожую. Здесь возле печки, сидя на коврике, проводила почти все ночи напролет, борясь со сном, в полудреме блаженная. Из прихожей вело трое дверей в отдельные келии, в одной из которых она и скончалась. Здесь стоит деревянная кровать, покрытая одеялом, где и лежала последние три недели своей жизни в смертельном недуге почившая. В углу висят образа, а под ними на столике лежит толстая железная цепь, которой некогда была прикована страдалица своим мужем к стене. Монахиня, читавшая Псалтирь, оторвавшись на минуту, сняла цепь со стола и дала нам приложиться к ней, а затем, к великой нашей радости, опять по просьбе нашего ангела хранителя, матери Александры, отрезала два небольших кусочка от одеяла на молитвенную память о дивной угоднице Божией.

– Ну вот, на сегодня, пожалуй, и достаточно, а то, поди, устали совсем, – сказала мать Александра, когда мы вышли на улицу. Ведь вы еще у нас погостите. А завтра, даст Бог, и закончим наше путешествие.

Закончили день, присутствуя на вечернем богослужении, которое мы старались никогда не пропускать.

Ночью где-то недалеко проходила гроза, и небо зловеще полыхало зарницей, но утро было чудесное, безоблачное, свежее, когда мы снова с матерью Александрой пошли по монастырю.

– Ныне побываем у блаженной Наталии, – заметила матушка. Ее-то, правда, меньше знают в народе, но тоже великая раба Божия была и трудный, многоскорбный путь юродства проходила. Некоторые даже в обители поначалу соблазнялись ею, но она все вытерпела и уже при конце своей жизни многим была известна своими благодатными дарами.

Ах, как легко готовы мы осудить каждого и как всегда мы забываем слова Господа: «Кто без греха, брось в нее первый камень».

Корпус, где некогда спасалась блаженная Наталия, был за канавкой по левой стороне от собора. Небольшое крылечко, несколько ступеней вверх, и мы в келии у блаженной. Все сохраняется в образцовом порядке. Понимаешь, что это не только дорогая память об ушедших, но что эти места, где происходила великая брань избранниц Божиих с духами злобы поднебесной, окончившаяся победой над ними, и ныне укрепляют и освящают незримо каждого, кто с верой призывает имена их насельниц.

Недолго мы пробыли здесь и поспешили поклониться могилке блаженной Пелагеи, находящейся сейчас же за алтарем Троицкого собора. На ней чугунная плита, окруженная оградой, и большой крест.

Отсюда совсем недалеко до деревянной часовенки, где хранятся два небольших ручных жернова для помола зерна. Ими когда-то пользовался сам преподобный, а затем отдал их своему любимому Дивееву.

Сердце как-то учащенно забилось, когда мы подходили к великой святыне – Ближней пустыньке преподобного Серафима, перевезенной после кончины батюшки его духовным сыном и другом Н. А. Мотовиловым для утешения сирот в Дивеево.

В настоящее время сама эта пустынька, более чем столетней давности, для сохранности от действия времени и непогоды защищена особым домом-футляром. Нас встретила мать Илария – хранительница этой святыни – и ввела внутрь ее.

Совсем темные маленькие сени с крошечным квадратным оконцем почти на высоте человеческого роста, и тут же дверь направо в саму келию.

Вот она, вся облагоуханная молитвами батюшки, вся осиянная дивными видениями горнего мира, освященная явлением небожителей пустынька убогого Серафима!

Здесь как-то особенно реально чувствуется благодатное присутствие преподобного и звучит его голос: «Радость моя!»

С глубоким волнением вошли мы в нее и преклонили колена. Прямо на стене находится известный портрет – образ преподобного, столь поразительно описанный С. А. Нилусом при посещении им в 1903 году Елены Ивановны, жены Н. А. Мотовилова.

Вот что тогда Елена Ивановна поведала ему о нем: «Долго мой муж упрашивал о. Серафима позволить снять с него портрет, и только после неоднократных и долговременных настояний батюшка согласился». Вот этот-то портрет его я и хочу показать вам – он необыкновенный: иногда он сурово смотрит, а иногда улыбается, да так приветно... Вот, сами судите!

В моленной Елены Ивановны, над небольшим столиком, на стене, я увидел этот портрет.

– Смотрите, смотрите: улыбается! Да еще как улыбается!

Лицо, прямо обращенное к входящему, улыбалось такой улыбкой, что сердце светлело, глядя на эту улыбку, – столько в ней благости, привета, теплоты неземной, доброты чисто ангельской. И улыбка эта не была застывшей улыбкой портрета: я видел, что лицо это все более и более оживлялось, точно расцветало».

Ныне этот портрет, после кончины Елены Ивановны перенесенный в Ближнюю пустыньку, был перед нами. С великим благоговением приложились мы к нему.

Кроме батюшкиного образа были еще в келии и другие образа, висевшие при жизни преподобного в ней. Много лампад.

Кроме нас, никого из посторонних в келии не было. Было так тихо, покойно на душе, такая светлая радость охватила все существо, что, кажется, вовек бы не ушел отсюда.

– Матушка, родненькая, – взмолился я, – не сердись, пожалуйста, но так здесь дивно хорошо, что хочется остаться подольше.

– Вот и прекрасно! Помолитесь, помолитесь, это не вы только, а и все чувствуют, кого Бог приведет сюда, и мир душевный и святую радость по молитвам батюшки.

Немало времени прошло, пока наконец мы решились покинуть этот благодатный уголок. Услышав шаги наши, вышла из своей келии и мать Илария.

– Как вы счастливы, матушка, что живете под одной как бы кровлей с преподобным, – сказал я.

– Да, это великая милость Божия ко мне, грешной, что Господь сподобил меня быть на этом послушании. Нигде так не близок преподобный духом, как в своей пустыньке. Я-то, грешная, не сподобилась, – продолжала матушка, – а вот несколько лет тому назад наши сестры видели здесь батюшку как живого. Пришли как-то расстроенные помолиться, поплакать, когда гонение-то на Святую Церковь началось и убили Царя-батюшку, Вспомнили, как угодник-то Божий предсказывал наступление страшного времени: «До антихриста не доживете, а времена антихристовы переживете», – сказывал некогда сестрам, прорекая будущее. Поплакали, поскорбели сестры и только вышли из его келии, как вон там, у большой березы, что на углу пустыньки-то растет, стоит наш дорогой, наш любимый батюшка, с шапочкой на голове и в беленькой одежде и так ласково, ласково и в то же время скорбно посмотрел на них. Онемели сестры, потом закричали, а батюшка повернул за угол и исчез из глаз. Долго потом вспоминали в нашей обители и об этом чудесном явлении, – закончила матушка.

– А теперь, – добавила она, – как батюшка преподобный при жизни своей имел обыкновение раздавать сухарики приходившим к нему, так и в наше время обитель сохранила этот обычай и дает как бы из рук самого батюшки в благословение. Вот пойдемте к этому окошечку, откуда некогда сам батюшка давал сухарики, и возьмите их сами. Мы подошли и увидели на нем горку черных, специально нарезанных квадратиками сухариков. С радостью взяли мы их, и доселе сохранил я их как святыню.

– А это от меня примите на молитвенную память, – сказала матушка, подавая завернутые в бумажку несколько кусочков дерева. Это от пустыньки.

Горячо поблагодарили мы матушку за дорогой подарок.

Приближалось 28 июля – день празднования величайшей святыни Дивеева – иконы «Умиление». Этот праздник всегда проходит в Дивееве не менее торжественно, чем и день 19 июля, день открытия мощей святого Серафима.

Начали прибывать к этому дню и паломники. Их было не так много по сравнению с прошлыми годами, но все же обитель значительно оживилась.

Торжественно прошла всенощная в сослужении трех епископов. Мог ли я думать, что это было последнее всенародное прославление Царицы Небесной перед разгромом монастыря и что Господь удостоил меня еще присутствовать на нем. Утром за Литургией мы причастились Святых Таин.

Окончился праздник, разошлись богомольцы, и жизнь обители вошла в свою обычную колею.

Нет слов, хороши праздники в монастырях сих торжественными и благолепными богослужениями, но для меня лично всегда были еще более дороги скромные, будничные службы, когда ничто внешнее не отвлекает и не нарушает твоего молитвенного настроения.

Жизнь наша в обители уже приняла известные формы. Утром и вечером посещение богослужений, в промежутках между ними обязательно обход келий блаженных, канавки и пустыньки.

Постепенно круг знакомств наших среди насельниц Дивеева все расширялся, и свободные вечера после храма мы иногда проводили то у одной, то у другой из монастырских стариц, упиваясь вдохновенными рассказами их о прошлом Дивеева, о бесчисленных чудесах, совершавшихся в нем по молитвам преподобного Серафима.

У матушки Людмилы мы должны были бывать по крайней мере через день, иначе являлась послушница от матушки с наказом не забывать ее и навестить.

Мы, конечно, с радостью принимали это приглашение, и я однажды по просьбе сестер сфотографировал целую группу их вместе с матушкой Людмилой...

Как-то в один из вечеров пришла к нам мать Александра и пригласила в гости к одной из монахинь, которая сейчас больна ногами, не может сама передвигаться, но очень хотела бы познакомиться с нами. Мы не замедлили воспользоваться этим приглашением и пошли.

Мать Александра сотворила обычную молитву, слегка постучавши в дверь, и оттуда послышалось ответное «аминь!», а затем нарочито суровый голос произнес:

– Ну-ка, покажи своих гостей, дай-ка поглядеть на них.

– Глядеть-то, пожалуй, и не на что, – шутливо ответил я вместо матери Александры, – все равно ничего хорошего не увидите.

– Ишь какой шутливый на ответ, – улыбнулась хозяйка. Спасибо, что навестили старуху, вот Господь за грехи и приковал к креслу, грешница я великая, – вздохнула матушка.

Вскоре за чайком завязалась беседа.

– Матушка, давно вы спасаетесь в монастыре? – начал я.

– А вот 23-й годок, милые, доживаю в обители. Как приехала на открытие мощей угодника-то нашего, так и осталась здесь, полонил меня батюшка, забрал к себе и не пустил больше в мир, где чуть не загубила душу свою, если бы не святитель Николай.

– Матушка, не ради праздного любопытства, а для назидания поделитесь с нами, если можно, историей этого события в вашей жизни.

– Что ж, я из этого не делаю тайны, тем паче, что на мне, грешнице, Господь проявил Свое милосердие.

Родилась я в маленьком городке. Отец умер рано, и я росла у матери, которая души во мне не чаяла – своем единственном дитяти. С трудом она, бедная, зарабатывала средства на жизнь и для себя, и для меня, но я это как-то мало тогда понимала. Избалована уж очень была матерью. Все-то только подавай, и то, и другое, и новое платье, и обувь, а сколько это стоило бессонных ночей для бедной моей матери, об этом я совсем не задумывалась. Я даже воспитывалась на ее последние гроши в гимназии, хотелось ей дать мне образование. Была мать моя очень верующая, и мне старалась внушить свою веру и любовь ко Господу и всегда брала меня с собой в храм по праздничным дням. Правда, мне нравилось бывать в церкви, а особенно на Пасхальной заутрени. Любила я и колокольный звон, но особой религиозности все же не проявляла. Танцы, вечера, балы – это была моя стихия, и как возмущалась я, что судьба, как на зло, послала мне в удел такую бедность! Самолюбие страдало ужасно! Но вот и ученье кончилось, и я твердо решила пробить себе дорогу к самостоятельной жизни. В Петербург, на курсы, там спасенье! Напрасно бедная мать умоляла меня не покидать ее, указывая на все опасности жизни одинокой в большом городе, – я была неумолима. Молодость ведь жестока!

Горько плакала мать, расставаясь со мною, да и у меня было тяжко на душе, но искушение свободной жизни все превозмогло. Дала же мне на дорогу моя бедная мать последние крохи своих сбережений, сняла со стены небольшой образ св. Николая в серебряной ризе – наше единственное богатство и, благословляя меня им, сказала:

– Да будет воля Божия, моя дочурка, этим образом благословляла меня моя покойная мать, а теперь я тебя вручаю св. Николаю, всю жизнь молилась я ему о твоем благополучии и теперь верю, что сжалится он над моими слезами и защитит тебя в нужную минуту.

Петербург сразу встретил меня неприветливо, и жутко стало мне, что оторвалась от родного крова. Поселилась я в крошечной меблированной комнатке у одной хозяйки, разложила свои скудные пожитки, повесила образ в углу и бросилась искать подходящих занятий. Но работы все не находилось. Напрасно я бегала, ища уроков, так как ничего другого делать не умела. Уже задолжала за квартиру, и хозяйка грубо требовала платы, а надежда на заработок все уменьшалась. Наконец, я дошла до такой крайности, что остались только последние 50 копеек – да образ св. Николая в серебряной ризе, который не хватало духу продать.

Решила я на эти деньги дать еще раз объявление в газете о работе, а там будь что будет. Впереди или голодная смерть, или позор улицы.

Два дня прождала, не выходя из комнаты, ожидала, что вот-вот кто-нибудь явится, и тут хозяйка закатила такую сцену, что я пришла в полное отчаяние.

Можно было написать матери, правда, но самолюбие не позволяло, да и знала я, что у самой последнее взяла. И вот, на третий день после объявления в газете, дошла я до такого ужаса от своей беспомощности, что решилась покончить с собой. На окне стоял флакон с уксусной кислотой. Дрожащей рукой вылила я содержимое его в стакан, сама не помню как схватила его и поднесла ко рту. Взор невольно как-то упал на образ святителя Николая. Вдруг вспомнилась мама.

Сердце сжалось до боли.

– Простишь ли ты меня, бедная моя мамочка? – тихо прошептала я.

Машинально подошла я к углу, где висел образ, протянув руку со стаканом.

– Святителю Николае, прости меня, грешную! – закрыла глаза и открыла рот, чтобы глотнуть.

Вдруг что-то сильно ударило меня по руке: стакан со звоном упал на пол и разбился на мелкие осколки, и когда я, в страшном испуге, открыла глаза, то увидела, что на полу, рядом с разбитым стаканом, лежит образ св. Николая. Сорвавшись со стены, он ударил меня так крепко по руке, что я невольно выронила стакан.

Нервы больше не выдержали. Я упала на кровать и рыдала, чувствуя, что меня спасло несомненное чудо. Образ лежал со мной на подушке, и я буквально обливала его слезами. Едва успокоившись, я легла на кровать, как вдруг неожиданный стук в дверь.

«Хозяйка, опять неприятный разговор», – мелькнуло в голове.

Открываю. На пороге прилично одетый господин с удивлением смотрит на мое опухшее от слез лицо и растрепанные волосы.

– Я по объявлению, – говорит он, – мне нужна на лето к девочке учительница...

Как в сказке, через 2 дня я уже была как родная у прекрасных людей в качестве гувернантки.

Я никому тогда не рассказала о том, что произошло со мной, даже матери, чтобы не расстраивать ее больное: сердце, но жизнь моя круто изменилась. Заработав деньги, я вернулась домой, и мы счастливо прожили пять лет. После смерти же ее я твердо решила уйти в монастырь, но какой – не знала, а тут как раз подошло открытие мощей преподобного Серафима. Собралась я в Саров, горячо молилась у гроба угодника Божия, прося его помощи, а на обратном пути заехала в Дивеево, да и зашла к блаженной Паше, а она, как увидела меня, как закричит: «Где была до сих пор, где шатаешься, ее тут ждут, ждут, а она все шатается невесть где!» – да палкой все мне грозит.

Поняла я, грешная, что здесь мой удел, и осталась в Дивееве.

Во все время рассказа лицо матушки меняло свое выражение, слезы текли из глаз, она переживала свое прошлое столь же живо, как настоящее. С не меньшим вниманием слушали и мы эту повесть о душе человеческой, столь дивно ведомой и охраняемой Промыслом Божиим.

Дни мелькали один за другим, и вот уже незаметно прошла неделя, как мы в Дивееве. Жили мы, окруженные любовью, радушием, неподдельным гостеприимством, упиваясь благоуханием святыни благодатного Дивеева.

Когда же в Саров?

Было решено, что завтра уж непременно направим свой путь туда, однако случилось одно обстоятельство, задержавшее на один день нашу поездку.

Совершенно неожиданно для меня приехал мой друг детства, наместник Киево-Печерской лавры архимандрит Гермоген со своим келейником В. Встреча была очень радостной. К сожалению, он располагал только сутками свободного времени.

После прощальных визитов к матушке-игумении и казначее мы вместе с ним и данной ему для сопровождения монахиней отправились для поклонения святыням. На этот раз, кроме осмотренного нами ранее, удалось видеть в алтаре и ризнице собора замечательную художественную утварь, пожертвованную многими почитателями преподобного Серафима.

Отсюда мы последовали в храм в честь Тихвинской иконы Богоматери. В нем собрано очень много известных и почитаемых икон Богоматери. Храм этот во время нашего пребывания был закрыт, и только изредка в нем совершал богослужения епископ Серафим, бывший пока здесь в почетной ссылке, глубоко духовный и светлый облик которого нельзя никогда забыть. Для обычных же паломников храм не открывали. Таково было предписание власти. Затем мы направились в кладбищенскую Преображенскую церковь. Несмотря на свой более чем скромный вид, она таила в себе много дорогих святынь, и, прежде всего, алтарем этого храма служила Дальняя пустынька преподобного.

Внутри храма были витрины, где сохранялись личные вещи преподобного. Вот его мантия, лапти, топорик, большой крест, который преподобный всегда носил на груди, Евангелие, слегка обгоревшее в момент его кончины.

Нам открыли витрину, и мы могли непосредственно приложиться к этим вещественным памятникам жизни угодника Божия.

Затем матушка ввела нас в алтарь. В одном углу его лежал обрубок того дерева, которое преклонилось некогда по молитве преподобного, в другом углу – остаток камня, на котором преподобный молился в течение 1000 дней и ночей.

Он был уже значительно уменьшенных размеров по сравнению с первоначальным его видом, так как верующие разбирали его по кусочкам.

Затем матушка подвела нас к маленькому, незаметному на вид столику, стоявшему за алтарем, и сказала:

– Это тоже наша великая святыня. На этом столике в течение всей жизни преподобного стоял образ «Умиление», и на него же склонилась глава преподобного в момент его кончины.

Затем она выдвинула из столика небольшой ящик и добавила:

– А это шапочка преподобного, которую он почти не снимал с головы в последние годы своей жизни, а это вот его поручи.

Шапочка была темная, на желтого цвета подкладке, а поручи зеленого бархата с потемневшими от времени золотыми позументами. С великим благоговением приложились мы к этим святыням. Очевидно, было что-то такое в наших глазах, что матушка совершенно неожиданно вынула ножницы и отрезала по маленькому кусочку от подкладки и, выдернув по ниточке из поручей, раздала их нам.

О, как я благодарил тогда Господа и преподобного Серафима за этот дар мне, грешному, и благословлял промыслительный приезд моего друга, без которого вряд ли мог получить столь драгоценную святыню.

И доселе в кресте с мощами преподобного Серафима, полученными уже значительно позже, хранятся эти святыни у меня как самое дорогое, что может быть на свете.

Когда мы возвращались домой, навстречу нам опять попался Гриша. На этот раз он улыбался и, указывая пальцем на юного келейника о. Гермогена, тогда совсем еще не инока и в светской одежде, громко сказал: «Ага, диакон, ага, диакон», – и побежал дальше.

Отец архимандрит спешил и поехал в Саров лошадьми. Я же решил со своим другом обязательно идти в Саров и обратно пешком, и только искали мы попутчика. Мать Киприана, узнав о нашем желании идти в Саров пешком, вполне одобрила этот план.

Уж потрудитесь ради преподобного, и он вас не оставит, а в дорогу, пожалуй, пошлю с вами племянницу, давно уже просится в Саров помолиться, да заодно и навестить дядю своего родного, моего брата, значит, иеромонахом он там. У него и остановитесь, если только дома застанете, больше в лесу он живет, чем под крышей.

Все по молитвам преподобного устроилось как нельзя лучше. На другой день после Литургии, с большим металлическим бидоном для воды из источника и в сопровождении нашей спутницы, напутствуемые благословением матери Киприаны, двинулись в путь.


Источник: Серафимо-Дивеевские предания / Сост. А.Н. Стрижев - М.: Паломник, 2006.

Комментарии для сайта Cackle