Под таким заглавием в конце прошлого года в немецкой литературе явилось сочинение Э. Г. Штеуде. Сочинение это не велико по своему объему, – занимает всего только 54 страницы, или три печатных листа, но по своему содержанию оно настолько интересно, что на него нельзя не обратить надлежащего внимания каждому, кто только интересуется ходом развития человеческой мысли в решении важнейших вопросов, имеющих значение для всего человечества.

Главный, предмет, составляющий все содержание этого сочинения, это – вопрос об отношении между верою и знанием, верою и жизнью. Правда, вопрос этот вовсе не новый; его начало совпадает с началом самостоятельности научного знания или, еще точнее, с началом сомнения человеческого разума. Но в разные времена вопрос этот являлся в разных формах или фазисах своего развития, каждый раз весьма характеристических для своей эпохи. Такую именно характеристическую для своего времени, особенную форму решения, не похожую на все свои другие предшествовавшие формы, получает этот вопрос и в наше время. Вот почему, не смотря на свою древность, вопрос этот и его решение никогда не могут быть чужды того живого, научного интереса, который им всегда и всецело принадлежит. И Гёте был, несомненно, поэтому прав, когда борьбу неверия с верою назвал самою глубокою и единственною темою мировой истории, «которой подчинены все остальные».

В настоящее время многие почти отождествляют с одной стороны неверие со знанием, с другой – невежество с верою, напротив, знание и веру считают непримиримыми противоположностями. Люди неверующие для оправдания своего неверия обыкновенно ссылаются на науку: так называемые, образованные говорят о неверии, как необходимом следствии научного образования; со своей стороны люди верующие высказывают известный страх к науке и ее представителям, считая их виновниками неверия и проповедниками атеизма. Таким образом, характеристическая особенность нашего времени состоит в том, что вопрос об отношении между верою и знанием не решается в той или другой форме, а лишь доводится до возможно резкого противоположения; прямо, без всяких обиняков, ставится дилемма: «или вера, или знание». Вопрос сам по себе, по-видимому, уже перестал быть вопросом, он является только гордиевым узлом, которого развязать нельзя, но который необходимо рассечь могучим мечом.

Такой постановке вопроса об отношении между верою и знанием, несомненно, много содействовали в последние десятилетия большие успехи, так называемых, положительных наук. Этими успехами науки обязаны, прежде всего, конечно, тому методу исследования, который они усвоили, и благодаря которому они только и могли освободиться от Аристотелевской схоластики и натурфилософской спекуляции, чтобы стать действительно положительными науками. Это – метод индуктивный, по которому, исходя от объекта данного опытом, исследователь, для его познания, производит над ним со всевозможною тщательностью наблюдение, и только после такого основательного изучения переходит от частного к общему, указывая общие правила, отыскивая законы природы.

Этот метод и при посредстве его достигнутые результаты действительно значительно расширяют область человеческого знания, сообщают ему объективное направление и возвышают его до такой степени, до какой оно никогда не достигало и даже не могло достигать. К этому нужно присоединить еще, что вследствие разнообразного и плодотворного практического применения результатов научного исследования, вследствие популяризации научных результатов в общепонятных чтениях и статьях наиболее распространенных журналов и газет и вследствие введения и расширения естественно-научного образования в школах, положительные науки прибрели для себя всеобщее уважение и возбудили самый живой и непосредственный интерес.

Но чем большее уважение и силу приобретало знание, тем в большую опасность впадала вера относительно удержания за собою своего прежнего господства и могущества. По крайней мере, так многие об этом думали. Все это движение, на которое одни смотрели с надеждою и радостью, другие – с опасением и прискорбием, по взгляду некоторых было столь естественным и необходимым процессом, что положить преграду ему не могла никакая сила. Казалось недалеким даже и то будущее, когда знание возьмет с собою все области жизни, а вера будет окончательно побеждена, станет совершенно ненужною. Какая соблазнительная перспектива для человека, жаждущего знания и мирового господства! Вот когда, наконец, будет достигнуто собственною силою и трудами человечества то, что, по повествованию Библии, так соблазнительно предлагал искуситель в начале истории человечества: «будете, яко Бози!» Да, казалось вполне возможным, а, по мнению некоторых, даже и вероятным, что в мире, которым будет управлять и над которым будет господствовать дух человеческий, уже не будет более места для Божества, а религиозная вера будет признана всеми лишь продуктов детского состояния человечества!

Нельзя, впрочем, утверждать, чтобы такое крайне одностороннее и насильственное решение вопроса об отношении между верою и знанием было дано, или даже только предначертано положительною наукою. Но было время, и оно еще не особенно далеко ушло от нас, когда многие представители естественных наук, одушевленные, или, лучше сказать, омраченные гигантскими успехами этих наук, наивно мечтали и с самоуверенностью проповедывали всем и каждому, что для естественных наук, для человеческого знания не существует никаких границ, никаких пределов, и, наконец, выдавали гипотезы и отдельные мысли гениальных исследователей за непреложную истину, за твердо и неопровержимо доказанный закон, – думали, что усовершить и сделать счастливым человека могут только одни естественные науки. Этих мнимых глашатаев истины современники могли слушать, конечно, только с увлечением, так как сами они жили в той же атмосфере, дышали тем же воздухом, шли за общим течением, а потому не все и не всегда могли дать себе ясный и точный отчет, какого духа проповедников они слушают, были ли это действительные и истинные служители науки, или только одни простые дилетанты ее. Дать такой отчет стало вполне возможным лишь тогда, когда вся эта бурная эпоха сошла со сцены, отошла в область истории, а положительная наука ясно сознала свои задачи и границы и увидела ту опасность, в которую влекли ее с одной стороны преждевременная популяризация естественно-научных гипотез, а с другой – насильственно навязанная связь и союзничество с материалистическою философией.

Действительно, если кто, то именно представители материализма, как философского направления, прекрасно сумели воспользоваться для своих целей этою переходною эпохою, этим, так сказать, периодом брожения научной мысли. Вот несколько примеров. Естественные науки вполне законно и справедливо поставлены своими представителями на почву опыта и реализма, т. е. такого мировоззрения, которое считает данное чувствами объективно существующим. Этим воспользовался материализм, чтобы окружить научным ореолом свое учение о материи, как единственно только существующей реальности. Далее, положительная наука рядом опытов и наблюдений указала на существование тесной связи между душою и телом, и зависимость первой от последнего подтверждала ссылкой на то, что душа действует чрез телесные органы и находится в некоторой зависимости от состояния этих органов. Материалисты воспользовались этим для обоснования своего излюбленного учения о том, что душа есть лишь продукт телесного организма и не имеет никакого самостоятельного, особенного, своего собственного бытия. Затем естественные науки признали необходимым для своего исследования закон причинности, по которому все происходит в мире. Материалисты тотчас воспользовались этим положением, чтобы, ссылаясь на свидетельство всех естественных наук, с насмешкою и презрением отвергнуть учение о свободе духа божеского и человеческого. Наконец, истинные представители положительной науки, вполне сознавая, что областью исследования их может быть только данное чувственным опытом, раз и навсегда отказались браться за вопросы, относящиеся к области божественного и духовного, равно как и решение таких метафизических вопросов, как вопросы о последнем основании и цели бытия мира и человека, об отношении Бога к миру и человеку, о единстве и целесообразности мировой жизни и т. п. – они предоставили философии и откровенной религии. Материализм же тотчас начал проповедывать атеизм, как единственно только дозволенное наукою и потому единственно только разумное мировоззрение.

Из сказанного ясно, что материалистическое мировоззрение, проникшее, к сожалению, скоро из области мысли и в область практической жизни, является самым главным и самым деятельным фактором, стремящимся обострить и не только не допустить до примирения, но разъединить до непримиримого противоположения, исключающего взаимно друг друга, главные области человеческого духа – веру и знание, веру и жизнь. К этому, конечно, нужно присоединить еще и некоторые общественные предрассудки, доставшиеся в наследство нашему времени от предшествовавших эпох. К числу таких предрассудков нельзя не отнести: 1) мнение некоторых людей, истинно верующих и благочестивых, но потерявших уважение к положительной науке вследствие ее прежнего необдуманного союзничества с материалистическою, а, следовательно, и атеистическою философией, – мнение, по которому положительная наука, как таковая, непременно должна быть атеистическою и антирелигиозною, 2) сюда же должно быть отнесено мнение, на которое, очевидно, должно смотреть, как на продукт ифического материализма, по которому знание возможно без веры, и которое утверждает, что знание, приобретенное без веры, стоит выше веры и выше знания, соединенного с верою. Наконец, 3) сюда же должно быть отнесено, как общественный предрассудок, и третье ошибочное мнение, по которому утверждают, что без веры возможна и нравственность, т. е. нравственная жизнь и деятельность человека, и что такая автономная, самобытная нравственность есть самая высшая и достойнейшая.

Автор указанного нами сочинения – Э. Г. Штеуде именно и ставит своею задачею – не только представить ясное опровержение материализма, но и насколько возможно для него, разрушить вышеуказанные предрассудки и, таким образом, оказать посильное содействие к достижению столь желательного и необходимого примирения между верою и знанием и выяснению того высокого значения, какое принадлежало и всегда будет принадлежать христианской вере. С этой стороны труд ученого автора представляет несомненный интерес и весьма отрадное явление в немецкой богословской литературе, поворот которой к ученому благоразумию и серьезной сдержанности не подлежит более сомнению и уже оказал, несомненно, благотворное влияние тем, что многих отторг от увлечения жидовствующими и по происхождению, и по образу мыслей западно-европейскими теологами – Штраусом и Ренаном. Вот, почему мы и решились познакомить своих читателей с названным сочинением.

Время, когда грубый материализм под знаменем естественных наук с надменною гордостью и безумною самоуверенностью заявлял о себе не только в книгах и журналах, но и в аудиториях западно-европейских, а отчасти и наших высших учебных заведений, несомненно, прошло бесповоротно с тех пор, как положительная наука снова возвратилась в точные границы своей области и стала изучать лишь одни явления чувственного мира и указывать общие законы, по которым совершаются эти явления. В настоящее время представители положительной науки, в своем значительном большинстве, обыкновенно воздерживаются от всякого рода философских спекулятивных воззрений; те же из них, которые считают необходимым еще удерживать связь естественных наук с философиею, обыкновенно становятся в ряды последователей той философии, которая всегда была и будет самою энергическою противницею материализма. Мы говорим о философском критицизме, начало которому было положено еще Кантом, и который в настоящее время все больше и больше приобретает себе последователей и защитников. Эти-то критики-философы вместе с самыми естествоиспытателями теперь с презрением отвернулись уже от своего бывшего навязчивого союзника – материализма и беспристрастно произнесли над ним свой, безусловно, обвинительный приговор. Поэтому Штеуде поступает совершенно разумно и практично, когда, не опровергая материалистического мировоззрения со стороны его принципов, ограничивает свою задачу лишь приведением некоторых выдержек из сочинений таких лиц, которые, пользуясь авторитетом среды приверженцев материализма, в то же время ясно усматривают заблуждения и ошибки последнего. Воспроизводим, по Штеуде, эти выдержки.

Юст фон-Либиг, умерший в 1873 году, в своих письмах по химии (Chemischen Briefen) рассуждает, например, таким образом: «Только недостаточное познание неорганических сил является причиною того, отчего некоторыми лицами отрицается существование особенной силы, действующей в существах органических, отчего неорганическим силам приписываются такие действия, которые противоположны их природе, противоречат их законам... Когда вы обратите внимание на лиц, защищающих эти мнения, то вы тотчас заметите, что они пришлецы в областях, имеющих своею задачею исследование химических и физических сил; ни один компетентный физик или химик никогда не соглашался с ними. И если вы спросите наших великих физиологов, которым мы обязаны открытием тех фактов, на которых обосновывают свои положения отрицатели жизненной силы, то вы получите ответ, что эти руководители науки не признают таких положений и выводов ни основательными, ни справедливыми. Это мнения дилетантов, которые вследствие своих прогулок по границам области естествоиспытания присвоивают себе право раскрывать пред несведущею и легковерною публикою то, каким именно образом произошли мир и жизнь, и как далеко ушел человек в решении наивысших вопросов.... Эти дилетанты утверждают, что мысли суть продукты изменения мозгового вещества, точно так же, как желчь есть продукт изменения вещества печени.... Духовный человек не есть продукт своих чувств, но действия чувств суть продукт интеллигентного хотения в человеке... Все, что мы знаем, сводится к той тривиальной истине, что голова без мозга ни думает, ни ощущает... Естествоиспытатели, желавшие действительно изучить законы органической жизни и утверждавшие, что в ней господствуют физические и химические силы, естественно останавливались на этих силах, как на известном им из иной области; на другие силы они не обращали внимания, прежде всего, с тою целью, чтобы доказать, насколько достаточно физики и химии для объяснения жизни и ее явлений; где они оказывались недостаточными, там выступало действие нового, неизвестного еще принципа, который затем тотчас получал свое ограничение и ближайшее определение. Этого метода исключения многие люди не знали, не понимали, а отсюда-то и произошло, что они думали, что особенная, действующая в организмах, отличная от физических и химических сил причина отвергается учеными, старающимися определить физические и химические условия жизни»¹.

Хр. Фр. Шенбейн, открывшей озон, коллодиум и пирокселин, умерший в 1868 году, высказывается таким образом: «когда те, которые наблюдали природу только издали и которым близко незнакома ее внутренняя жизнь, отвергают, что в ней может быть познаваемо господство бесконечного духа, – это отчасти понятно. Но каким образом так может говорить человек, одаренный чувствами и рассудком и более точно знакомый с какою-нибудь стороною жизни природы, – для меня это самая неразъяснимая загадка. Истинно великие естествоиспытатели, как Ньютон, Галлер, Фарадей, все более и более вырабатывали себе убежденье в бытии духа и Бога, чем глубже проникали в тайны природы. Глубоко проницательный наблюдатель вынужден признать величайшею погрешностью то, когда в области органической жизни не усматривают господства сознательной мысли и деятельности существа, поступающего по известным целям»².

Эренберг, основатель науки мира микроскопических животных, умерший в 1876 году, высказал следующее резкое выражение: «писатели, которые, по своей ограниченности, заключают и говорят: «нет души, а потому нет и бессмертия: таков я есмь, большим я не могу быть», – лично могут быть совершенно правы. Но их нельзя только считать представителями естествоиспытания»³.

Известный естествоиспытатель Агассиз, умерший в 1873 году, назвал материализм «безотрадным учением, которое тщетно старается все чудеса мира объяснить единственно только из законов и сил материи».

Умерший в 1881 году ботаник Шлейден, первый применитель индуктивного метода к области изучения растений, в 1863 году написал против материализма даже особое сочинение, в котором широко распространенную книгу Бюхнера о силе и материи назвал «плохенькою работою», а знаменитое Молешотовское определение человека, как суммы родителей и кормилицы, места и времени, воздуха и климата, звука и света, пищи и одежды, признал «словесною бессмыслицею, которую могла бы болтать разве важничающая горничная»⁴.

Дю-Буа-Реймонд начал свое чтение о «семи мировых загадках» 8 июля 1880 года следующими, весьма характеристическими для теперешнего состояния естественных наук, словами: «Восемь лет назад, когда я взял на себя обязанность держать речь в публичном заседании собрания немецких естествоиспытателей и врачей, я долго медлил, пока решился предметом своего чтения избрать границы естествознания. Мне казалась слишком тривиальною истиною – невозможность, с одной стороны, понять сущность материи и силы, а, с другой, механически объяснить сознание даже и на самых низших ступенях. Что атомистикою, динамистикою, постоянным наполнением пространства ровно ничего не достигается, это опыт старый, в котором что-либо изменить не могло и появление естественных наук. Что свойством и движением материи нельзя уяснить себе даже и самого простого чувственного восприятия, – это лучшими мыслителями признано давным-давно. Я знал прекрасно, что относительно последнего пункта широко распространены ложные понятия; но я почти стыдился подносить немецким естествоиспытателям такой протухший напиток, и только новостью вывода я надеялся возбудить участие». Вывод, к которому пришел, наконец, ученый состоит в том, что положительная наука ничего не может иметь общего с материализмом, союзничество с которым она энергически должна отклонить от себя. – С такою же решительностью в Берлине, в собрании немецких антропологов (в августе 1880 г.), мюнхенский профессор Ранке высказался против довольно распространенного мнения, будто бы существует какое-то союзничество между антропологическим исследованием и атеизмом, или материализмом.

Прель в своей «Истории развития вселенной» (Leipzig 1882), именно в введении (стр. V и след.) пишет: «Философия и естествознание согласны между собою в том, что человек вследствие ограниченности своих чувственных органов может познавать действительность только отчасти, что, следовательно, трансцендентальная сторона мира стоит выше нашей организации, выше нашего сознания. Богатство же мира представлений находится в связи с воспринимательными способностями. Отсюда очевидно следует, что мы, люди, не можем обладать миром представлений и формул во всем возможном их количестве... И вовсе нет чуда, что наш разум запутывается в противоречиях, как скоро мы начинаем сочинять наши три формулы мировоззрения (теизм, материализм и пантеизм). Нужно иметь ограниченное философское образование, чтобы не замечать тех необычайных затруднений, которые встречают для себя отвлеченные воззрения теизма, как допускает это даже Библия и Церковь. С другой стороны и атеистический материализм есть лишь пустое отрицание, сумасбродное мировоззрение, которое поэтому, как свидетельствует история, и может всегда появляться только в периоды религиозного и философского скептицизма... Отрицать в мире разум естествознание также не может, хотя он и может представляться ему только как результат развития. Когда естествознание нашего времени высказывает, по-видимому, охоту воссесть на троне метафизики, то в этом заключается та ошибка, которую оно само увидит только тогда, когда с принципом своего объяснения, законом причинности, дойдет до конца... Я теист, насколько признаю разум в развитии мира; я материалист, насколько верую в законносообразное течение жизни природы; я пантеист, насколько я монист и насколько в благородном дуализме Бога и мира могу признавать историческую ступень понимания мировой жизни, а в простом дуализме силы и материи – неясное мышление».

Французский химик Пастер (Pasteur) недавно, при своем вступлении в Парижскую академию наук, указав на противоречия материализма, со всею решительностью высказался в пользу спиритуализма и существования в мире бесконечного Бога⁵.

После этого нет ничего удивительного, если материализму высказали свое полное осуждение и все те естествоиспытатели, которые, основываясь на Кантовой теории познания, вполне подтвержденной результатами физиологии, примкнули к последователям более или менее идеалистического мировоззрения.

(Продолжение⁶)

Нельзя не согласиться с объяснением, которое предлагает Штеуде относительно того, каким образом в число противников материализма стали и, при строго логической последовательности мышления, неминуемо должны были стать и все те естествоиспытатели, которые, основываясь на Кантовой теории познания, вполне подтвержденной результатами физиологии, примкнули к последователям более или менее идеалистического мировоззрения. По Канту, говорит он⁷, человеческое познание есть результат, с одной стороны, данного чувствами опыта, а с другой – таких элементов, которые находятся в нашем сознании прежде всякого опыта, и которые всякому опыту дают известную форму и вводить его в известный порядок, – следовательно, в сущности, наше познание имеет субъективный характер, так как никогда и нигде оно не может быть достигнуто без содействия познающего субъекта. Это положение, справедливость которого сама по себе очевидна, и которое с самого своего появления стало господствовать в науке, имеет весьма важное, неизмеримое значение. Весь внешний мир, который нас окружает, оно признает только феноменом, т. е. миром, который существует только для человеческого сознания, для рассудка и чувств человека, в своем существовании признается лишь таким, каким он кажется человеку, и бытие его вне человеческого сознания может быть едва только доказываемо. Это положение, кажущееся столь парадоксальным само по себе, вполне подтверждается, однако же, точным исследованием. «Каждый астроном, как и физик, каждый физиолог, как и химик, знает и утверждает следующее: все то, что я воспринимаю, анализирую, наблюдаю невооруженным глазом или при посредстве телескопа и микроскопа, описываю, классифицирую, стараюсь объяснить и подвести под общие законы, – суть явления природы, феномены». Вот почему и все вышеупомянутые нами естествоиспытатели с особенною настойчивостью стали защищать безусловную правильность Кантовой теории познания и вместе с этим, само собою разумеется, стали на почву идеализма, совершенно отвергающего всякого рода материалистическое мировоззрение. – Нельзя не пожалеть, что в своем сочинении Штеуде приводит лишь немногие выдержки из сочинений и притом только некоторых естествоиспытателей указанного направления. Вот эти выдержки.

Адольф Фикк в своем академическом чтении «Мир, как представление» (Würzburg. 1870, S. 11. 12. 13) говорит: «Мне кажется, что к тому же самому признанию (правильности Кантовой теории) можно также прийти и другим путем, который, может быть, будет еще удобнее, так как на первых порах он не требует уничтожения твердо укоренившихся ложных понятий. Действительно, мы стоим на наивной точке зрения материализма, который принимает, так сказать, за чистую монету конструированный рассудком чувственный мир; но подойдем с нашим рассудком к этому чувственному миру поближе с тем, чтобы рассечь его на части анатомически, как это делают естественный науки. И вот нас учит уже физика, что цветам вовсе не принадлежит то существенное, устойчивое значение, какое мы готовы приписать им, что тело представляется нам в том или другом цвете, лишь смотря по тому, какого рода колебания среды оно лучше отражает... Таким образом, если мы, исходя от материалистической точки зрения, проследим путь естествоиспытания до его последнего вывода, то мы увидим, как уже на первый взгляд улетучивается пред вами столь массивный материальный мир... Вполне ясно, что этот материальный мир, познанный таким образом, уже более не может быть принимаем за то, чем признают его вначале, т. е. верным отобразом всего действительно существующего, которое продолжало бы существовать даже и после того, когда прекратится сознание, в котором созерцается этот образ». С таким признанием у материализма, разумеется, ускользает из-под ног всякая почва.

Рокитянский (Rokitansky), умерший в 1878 г., настаивавший на необходимости строго механической постановки медицинского, естественно-научного исследования, пришел, однако же, к такому результату: «Как говорили уже во времена Канта, что с идеализмом спорить нельзя, так он будет продолжать свое существование и впредь, и чем больше и дальше будут достигать своего развитая физика и физиология, тем более твердые основания он будет иметь для себя, и притом в тех именно кругах, в которых производятся материалистические исследования и которые, по-видимому, стремятся подчинить себе даже и те области, которые только насильственно и с постороннею помощью соединяются до сих пор с материей»⁸.

К числу таких же ученых естествоиспытателей можно, конечно, присоединить и Вильгельма Вундта, профессора Лейпцигского университета, который в своем сочинении «Основные черты физиологической психологии (Leipzig, 1880, Band II S. 442–444) представил замечательную критику материализма, из которой Штеуде позаимствовал, впрочем, лишь следующие положения: «связь духовной жизни с телесными отправлениями могла бы быть истолковываема материалистически только тогда, когда в этом случае психические явления могли бы иметь значение телесных, в смысле причинных отношений, столь важных для явлений природы. А это было бы только тогда, когда психологические явления были бы вещественны по самой своей природе.

Желая удержать свои тезисы, материализм действительно утверждает, что эти явления суть движения, и для подтверждения этого положения ссылается на физиологические процессы в нервной системе, которые следует рассматривать как явления движения. Тем не менее, самые эти процессы суть все-таки еще не психические явления. Поэтому остается только или просто отрицать существование последних, или признать какой-нибудь основной психический феномен, именно ощущение, первоначальным свойством материи вообще или, по крайней мере, – организированной материи, чтобы потом все остальные психические явления толковать, как осложненные обнаружения такого основного феномена. Однако этим признанием материализм уже уничтожает свое собственное метафизическое предположение.… Вместе с неизбежною для него необходимостью – переменить свою точку зрения обнаруживается теоретическая бессодержательность материализма в совершенной неспособности к объяснению связи внутреннего опыта, который для него стал очевидным... Эта неудача (для материализма) происходит от непоправимой ошибки в самой теории познания, – ошибки, которую материализм допускает уже на первых порах при построении своей системы. Он не знает, что объекты внешнего мира суть представления, развившиеся в нас по психологическим законам, и что понятие материи, прежде всего, есть понятие совершенно гипотетическое, под которое мы подводим явления внешнего мира, чтобы уяснять себе их изменчивость».

Рядом с этим философствующим естествоиспытателем Штеуде ставит известного естественнонаучного философа, которому в истории развития философии должно принадлежать, пожалуй, место далеко не последнее. Мы говорим о недавно умершем Германе Лотце. Как известно, этот ученый много трудился над тем, чтобы основоположениям механического мировоззрения проложить путь в область органической жизни, и работал над своею задачею с таким усилием и такою энергией, что материалисты долгое время смотрели на него даже как на своего союзника. Но это было только первое «действие» его жизни; за ним скоро последовало другое, к которому оно было только подготовлением, именно – посредничество между реализмом и идеализмом. В знаменитом своем Микрокозме он провел это посредничество с такою убедительною основательностью и с такою стройностью формы и мышления, что следует только желать, – говорить Штеуде, – чтобы эта книга могла быть тщательно прочитана каждым образованным человеком прежде его решения в пользу того или другая мировоззрения. Что касается в частности материализма и его положений, то взятое в целом все сочинение есть не что иное, как постепенное, спокойное его опровержение. Между прочим, Лотце пришел к следующему результату, уничтожающему в принципе все материалистическое мировоззрение: «Как бы далеко ни проследили мы проходящего чрез нервы чувственного раздражения, как бы часто мы ни давали ему повода изменять свою форму и переходить в более и более чистые и тонкие движения, мы никогда не будем в силах доказать, что в природе являющегося таким образом какого-либо движения само собою заключается уже то, что движение это прекращается, а вместо него появляется ясный свет, звук, сладость вкуса. Между последним состоянием материальных элементов, с которыми мы имели дело, и между первым появлением ощущения скачок всегда остается равно велик, и едва ли кто-нибудь будет питать суетную надежду, что усовершенствованная наука найдет таинственный переход там, где с очевиднейшею ясностью представляется нам невозможность какого бы то ни было прочного перехода». В другом месте «Микрокозма», которое цитируется у Штеуде, Лотце говорить: «из всех погрешностей человеческого духа самою странною мне всегда кажется та, вследствие которой он мог прийти к сомнению относительно своего собственного существа, которым он один только живет непосредственно, или к представлению себя продуктом внешней природы, которую мы знаем только из вторых рук, только чрез посредствующее знание того же самого духа, который мы отрицаем»⁹.

Наконец, Штеуде приводит несколько выдержек и из сочинений трех представителей философствующего критицизма, не признающих за материализмом никакого положительного, научного значения. Так Оттон Либман в своем трактате «Об объективном взгляде» (Stuttgart, 1869, S. 142 и след.) рассуждает о материализме следующим образом: «Итак, «философия» новейшего химического материализма, господь Фохта и его товарищей, которая, в сравнении с механическим, автоматически созданным материализмом прошлого столетия, вновь много думает о себе, – есть крайне детское мировоззрение. Здесь мы быстро порешили бы с тою великою загадкою, о которую поломали себе зубы лучшие силы всех столетий! Что такое эти частью ничего не говорящие, частью бессмысленные, частью выкраденные у древних писателей фразы, как – «без фосфора нет мысли» (что значит почти то же, как – «без серной спички нет света»), или «деятельность мозга есть деятельность духа» (что в частности было бы то же, что формула «А=не–А»)... Болтовнею такого рода ошеломляют игнорантов и людей способных к мышлению, конфузят благомыслящих обскурантов, а пристрастных фанатиков всегда доводят до бешеной и неистовой полемики... Эта новенькая мудрость, предложенная нам указанными господами, есть химический материализм, а философия боле способных энциклопедистов – механический. Галилеем, Ньютоном, Эйлером, Д’Аламбертом создана была тогда механика, – и вот все также должно было стать механическою работою: I’homme machine. Затем Лавуазье, Берцелиус и др. создали химию, – и вот жизнь является процессом окисления, а рассудок и мышление не что иное, как оборот материи в мозговой субстанции. Такого рода материалистические осадки будут повторяться еще много раз. Но со всеми ими уже наперед покончено «Критикою чистого разума»: они стоять ниже критики.

Ф. А. Ланге в своей «Истории материализма» основательно указывает слабые стороны материализма также, в сущности, на основании философии Канта. Так он говорит в ней: «Вещь сама в себе не есть вещь для меня; но я могу, быть может, даже с намерением эту последнюю поставить на ее место, как, например, свое понятие холода и тепла я ставлю на место состояния температуры тел. Оба эти явления старый материализм с полною наивностью признавал тождественными. Но это совершенно невозможным сделала теперь Кантовская философия». В другом месте: «теперь, конечно, более уже нельзя защищать материализм какого бы то ни было рода; ибо если наше исследование, основывающееся на чувственном воззрении, неизбежно должно прийти к тому, чтобы для каждого духовного возбуждения указывать соответствующее явление в материи, то самая эта материя вместе со всем тем, что из нее образовано, есть все-таки только абстракция наших образных представлений. Спор между телом и духом решается в пользу последнего и этим обеспечивается истинное разумение существующего»¹⁰.

Наконец, Фриц Шульце, профессор высшей Дрезденской технической школы, в своем труде «Философия естественных наук», поставивший своею целью вполне соответствующую времени задачу – «привести к мирному соглашению великие противоположности нашего времени: религию, естествознание и философию – на критических основоположениях», в другой своей статье – «Основные мысли материализма и их критика» (Leipzig, 1881 г.), также представил основательный критический разбор материализма, интересный в особенности тем, что он приходит к необходимости разъединить дарвинизм и материализм и у представителей последнего отымает удобное средство – прикрывать свои гипотезы этою естественнонаучною теориею. Из указанной статьи Штеуде приводит следующее место: «Где же после этого заключение материализма от воспринимаемых и познаваемых материально недуховных вещей к материально недуховному основному принципу? Ни один материалист не познает вещей самих в себе, в своем опыте он имеет только духовные представления. Таким образом, в его выводе посылок нет, а вместе с этим материализм в смысле самого строгого эмпиризма является только ослепленным догматизмом».

Этим у Штеуде оканчиваются выдержки из сочинений новейших ученых естествоиспытателей и критических философов, так презрительно отвернувшихся от материалистической «премудрости». Выдержки эти представляют очевидный интерес, и мы можем отнестись к Штеуде только с благодарностью за труд, употребленный на собирание их. Едва ли кто может отвергать справедливость сказанного М. Мюллером: «в наше время вера у людей не есть вера в Бога и истину, но есть вера в веру других». Впрочем, выдержки, приведенные у Штеуде, для нас имеют более чем значение внешнего авторитета. Они 1) подтверждают факт нового, более отрадного поворота философствующей мысли на Западе, а 2) имеют важное значение в деле более верной, беспристрастной и всесторонней оценки какого бы то ни было материалистического мировоззрения. Мы вполне согласны с Штеуде во взгляде на то значение, которое принадлежит сделанным им выдержкам из сочинений авторитетов научного естествознания. Действительно, если сами защитники материализма любят ссылаться и постоянно ссылаются на авторитет науки, если вследствие этого между образованными и даже массою полуобразованных людей широко распространилось мнение, что догматы материализма находят для себя в науке полное оправдание, и если именно это мнение многих и приводит к вере в материалистические догматы, то не только позволительно, но далее и совершенно необходимо спросить, с другой стороны, и представителей той науки, на которую материалисты думают опереться, – какого они мнения о самом материализме?

Содержание полученного ответа мы знаем. Но даже и всеобщим осуждением материализма еще не достигается заключение мира между знанием и верою; им лишь начинает проясняться путь к нему. Противники материализма из числа представителей естествознания и философы еще не могут быть непременно и, в то же время, друзьями веры, хотя иногда действительно бывает, что вражда к материализму приводит к дружбе с христианской верою. Путь к примирению между знанием и верою проложен здесь собственно уничтожением главного противника, с которым для религиозной веры мир был просто невозможен. Пока положительная наука была материалистическою, а материализм пользовался научным значением, до тех пор должна была существовать и вражда между знанием и верою. Но роковая необходимость эта исчезла с тех пор, как наука отреклась от материализма и уничтожила область натурфилософского догматизма; явилась возможность мирного соглашения, а чрез это должен уже непременно рушиться и тот предрассудок многих людей верующих, по которому положительная наука, как таковая, должна быть непременно иррелигиозною и атеистическою.

Но кроме этого необходимо разрушить, как мы сказали уже в свое время, еще два общественных предрассудка, из которых первый состоит в том ложном убеждении, что знание возможно без веры, и что знание, приобретенное без веры, стоит выше веры и знания, соединенного с верою. Для разрушения этого предрассудка Штеуде исходит из самого понятия веры вообще. Веровать, – говорит он, – значит быть уверенным в невидимом. Такое определение веры должно быть признано совершенно правильным; так определял веру Ап. Павел (Евр.11:1), такое же определение веры дано и митрополитом Филаретом, по которому вера есть «уверенность в невидимом, как бы в видимом, в желаемом и ожидаемом, как бы в настоящем». Сущность веры и ее характер, как и самое ее определение, всегда остаются одни и те же. Будет ли предметом веры или «невидимым», к которому относится вера, и с которым только она и имеет дело, нечто материальное или духовное: будет ли оно таким, которое еще не подлежит нашему познанию, но в будущем может быть объектом человеческого знания, или же таким, которое по своей природе навсегда останется для людей только предметом веры, – это решительно все равно: вера остается верой. Но признание невидимого непременно должно находиться в неразрывной связи с уверенностью, вследствие чего уверенность не может быть отделяема от веры, – в противном случае вера должна перейти только в простое мнение. Отсюда истинная вера не

может быть мыслима без истинного убеждения. Такое убеждение может быть непосредственным или посредственным; оно может быть данным в духе человека и притом вместе с его бытием, или же совершающимся в известный момент его существования, но, с другой стороны, оно может быть обусловливаемо и постепенно развиваемо чрез внешнее знание (пример, увещание) или чрез размышление (умозаключение). Будь нам предоставлен выбор, говорит Штеуде, и говорит совершенно справедливо, – мы с особенною любовью выскажемся всегда за непосредственное убеждение. Впрочем, как бы то ни было, делается ли это произвольно или непроизвольно, но большею частью обыкновенно бывает так, что мы веруем только в то данное отвне, что согласно с нашим внутренним убеждением, или, по крайней мере, не противоречит ему. И если мы достигаем уверенности в невидимом чрез ряд умозаключений, то эта последняя уверенность вовсе не имеете права на преимущество пред непосредственною верою, хотя, с другой стороны, человек поступает совершенно благоразумно, когда содержание своей веры сравнивает с верою других людей и чрез то гарантирует свою веру от субъективного произвола. Этим, впрочем, вовсе не требуется, чтобы вера стремилась к переходу в знание, или чтобы наше убеждение находилось в полной зависимости от мнения других людей...

С таким понятием о вере Штеуде приступает к раскрытию ее значения для науки и самой жизни человеческой. В чем же состоит это значение?

Веру в смысле уверенности в невидимом имеет и должен иметь каждый человек; такую веру непременно должно предполагать и знание, и притом, в размерах довольно обширных. Каждый человек должен иметь веру в другого человека, потому что без этого он никогда не будет в состоянии вполне познать настроение и круг мыслей других людей. Неизвестный, невидимый остаток никогда не будет исчерпан, и всегда будет существовать, и всегда действительно существует. Даже те, которых мы знаем за самых лучших людей, часто требуют от нас наибольшей веры, большего и безусловного доверия. Достоверность этой веры, без которой совершенно не мыслима социальная жизнь, сколько-нибудь удовлетворительное и мирное сожительство людей в семействе, обществе и государстве, в дружестве и служебных отношениях, – где она имеет свою основу, откуда она заимствует свое питание? Не всегда из пережитого уже опыта, но, как известно каждому, часто из непосредственного впечатления, производимого одним лицом на другое при первой встрече. И если это доверие приобретается даже продолжительным опытом, то чрез то оно все-таки не становится более точным, ибо оно может основываться на опыте лишь настолько, насколько с ним соединяется уверенная надежда, что человек, ставший таким доверенным лицом и другом, не переменится в будущем, что и будущий опыт будет сходен в этом отношении с прошедшим и настоящим.

Нельзя не согласиться с Штеуде, что в такой вере не может не нуждаться даже и самая точная наука. Вот основания, которые приводит Штеуде для подтверждения своего мнения. Естественнонаучный исследователь производит эксперименты и наблюдает происходящее в природе. На этом наблюдении и экспериментах он основывает всеобщее законы природы, которые он должен считать и действительно считает постоянными и неизменными; иначе это, конечно, не были бы те законы, которые должны иметь постоянное значение и применение ко всякому будущему. Нет никакой надобности здесь доказывать, что даже по существу самого дела число таких экспериментов и наблюдений в сравнении со всем происходящим в природе может быть только весьма ограниченным, но необходимо поставить вопрос: на чем, в сущности, исследователь основывает свой закон, претендующий на исключительное безусловное значение? – Нельзя сказать, что только на значительном сравнительно числе своих и чужих, скоропреходящих наблюдений, – ибо иначе он не мог бы никогда указать ни одного закона, но мог бы сказать только: в этих и других, в столь многих или не многих случаях я наблюдал так-то и нашел то или другое явление, тот или другой закон естествоиспытатель основывает, прежде всего, и всецело, в особенности на своем убеждении, что жизнь природы и на будущее время останется точно тою же самою, какою она была в прошедшем, которое было подвергнуто наблюдению, и настоящем. Это называется верою в постоянство течения природы, и верою должно быть называемо, так как оно не есть знание и так как убеждение в постоянстве природы основывается здесь на том, чего не видел и не испытал ни один человек. Отымите эту веру у исследователя, вырвите ее из науки, – что сталось бы с исследованием, к чему пришла бы наука? Она не может быть без законов и потому должна приписывать весьма важное значение неизменяемости и законосообразному порядку течения природы. Ее упорная борьба с теми, которые допускают возможность изменения и произвольного нарушения этого порядка, и которые вообще оспаривают этот порядок, есть борьба за существование ее, как науки. Без веры, соединенной с величайшею уверенностью, наука обратилась бы в простое описание природы и повествование о жизни природы в прошедшем.

Таким образом, если даже та наука, которая вращается в самых узких пределах и подчиняет своему исследованию только ту область, которая существует лишь в данный момент и может быть воспринимаема чувствами, не может обойтись без веры, то тем более будет нуждаться в такой вере или будет идти по пути еще непознанному та наука, которая переступает эти пределы. «Теперешний естествоиспытатель дает объяснения, отыскивая причины, предшествовшие явлению; чувственно воспринимаемые причины он называет условиями, причины же, не воспринимаемые посредством чувств, он называете силами». «Если причины явления неизвестны или не исследованы, то естествоиспытатель оставляет вопрос открытым. Когда он находит железо в крови, известь в костях животных, не зная, как они здесь явились, то он не говорит, что они произведены процессом жизни; когда он не может доказать первоисточника микроскопических животных, из которого они происходят, то он не говорит, что они произошли сами собою; если в запертой комнате он находит какие-нибудь личности мертвыми и сожженными и не может доказать, как случилось это, то он не говорит, что они сожглись сами собою. Такого рода умозаключения или объяснения он считает самообманом или укрывательством неведения, так как объяснять – значит, делать ясным, для чего нужны свет и разумение, и так как на полнейшем незнакомстве с событием не может быть основано объяснение этого события». Так говорит общепризнанный авторитет в области естествознания, Ю. фон-Либих (S. 17 и 18, у Steude, 8. 23). Но от такого самоограничивающегося понимания существенно отличны приемы натурфилософии материализма и других направлений. Они не знают такого самоограничения, а потому оставляют обыкновенно твердую почву науки и вращаются только в области веры, часто даже в таких размерах, в которых нет места ни для познания, ни для науки, и в которых господствует лишь спекуляция и измышление, вера и требование веры в то, во что верует эта вера.

Нам расхваливают дарвинизм, говорит Штеуде, называют его единственно возможным объяснением общего развитая растений и животных; говорят, что лучше этого объяснения и быть не может, и что данные, подтверждающие его истинность, увеличиваются ежедневно. Штеуде не берет на себя задачи проверять эти данные; он предоставляет ученым специалистам-естествоиспытателям произвести эту проверку, предлагая вниманию своих читателей только достигнутые уже ими результаты. Что же оказывается? – Оказывается, что многие из таких специалистов-естествоиспытателей энергически протестуют против дальнейших выводов, какие делаются на основании этой естественнонаучной гипотезы и какие уже сделаны, напр., Геккелем относительно происхождения человека от обезьяны и других пунктов. К таким ученым специалистам следует причислить Гиса, Гётте, Земпера, Клауса, Морица Вагнера и др. Даже Карл Фогт в своей статье о «состоянии и задачах теперешней палеонтологии» (в Unsere Zeit, 1880, 1) работу Геккеля называет «воздушным* замком, фантастическим, преждевременным, скопированным с древней натурофилософии», – которым Геккель положительно затмил свою великую заслугу для науки. На собрании немецких антропологов, бывшем в Берлине в августе 1880 года, единодушно было поддерживаемо мировоззрение, совершенно неблагоприятное для грубого материализма, а особенно, для Геккелевской фантазии о происхождении человека от обезьяны. Вирхов настоятельно указывал на то, что в таких вопросах, как «обезьяничий вопрос» («Affenfra-ge»), антропология должна занимать нейтральное положение. Профессор Ранке подверг резкому порицанию «поспешную популяризацию естественнонаучных результатов, которая, в угоду односторонним целям партии и чрез злоупотребление уважаемым всеми серьезными исследователями именем (Дарвина) стремится обратить объективную истину в догматическую карикатуру», причем имел в виду столько же учение о происхождении человека от обезьяны, сколько и благоприятствовавшие ему результаты анатомических исследований Бишофа, патологических Вирхова, филологических и этнографических Нахтигаля и других. Когда английский исследователь Гексли в одной своей популярной лекции дерзнул высказать смелое предположение, что «развитие организмов в Дарвиновском смысле уже не есть более простая гипотеза, но факт доказанный», – он тотчас встретил самый энергический протест и опровержение со стороны не менее его известных ученых специалистов-естествоиспытателей, которые указали ему частью на общепризнанную уже в Англии негодность и научную несостоятельность основной мысли Дарвиновской теории, принципа естественного подбора, частью на несогласие с ее положениями палеонтологических фактов¹¹. – Понятно после этого то чувство благородного негодования, с которыми Штеуде говорит о «поспешной популяризации» естественнонаучных выводов. Действительно, трудно воздержаться от негодования, когда на основании таких скороспелых, непризнанных и недоказанных гипотез уже предлагают народу в популярном изложении естественную «историю творения», – когда в журналах, наполняемых статьями по естествознанию и убеждающих народную массу смотреть на материализм и дарвинизм как на знания, не подлежащие опровержению, противников этих воззрений с насмешкою и поруганием называют людьми тупоголовыми, когда в народе распространяют мнение, что вера в Творца признана ложною естественнонаучным исследованием, или когда происхождение человека от обезьяны выдают за не отрицаемую истину. В противоположность этому грязному течению, говорит Штеуде¹², каждый, любящий истину, науку и свой народ, обязан указывать на совершенную гипотетичность всей этой теории и с настойчивостью объяснять, что если ложно выдавать эти гипотезы за доказанный факт, то вдвойне ложно, на основании этих же самых гипотез, стремиться к замене христианской веры другою, естественнонаучною верою. Даже если бы против всей этой теории о развитии мира не было делаемо столь энергического протеста со стороны всех лучших представителей естествознания, то и тогда она не могла бы иметь значения положительной науки во всем своем объеме, так как весьма многое невидимое и неизвестное она принимает только на веру. Она охватывает столь громадный период времени, что для него никогда не возможно указать научного предела и ограничения; она должна признавать, что как-то и когда-то органическое произошло из неорганического, – положение, которое до сих пор еще не может быть научно доказано, а совершенно противное ему, благодаря новейшим исследованиям, стало в высшей степени вероятным; она должна веровать в существовавшее некогда количество различных посредствующих членов, от которых, однако же, до сих пор нельзя было отыскать положительно никаких следов...

Ничуть не лучшею представляется также и атомистическая теория, т. е. взгляд, по которому весь мир, каким он является пред нами, вокруг, выше и ниже нас, во всем своем величественном разнообразии, – солнце, согревающее и освещающее нас, снежные цветы, покрывающие землю, каждое животное и даже тело человека состоит из маленьких, неделимых частиц, называемым физическими атомами. Само собою разумеется, говорите Штеуде, что против такого учения, когда оно не выходит из указанных пределов, христианская вера также мало высказывает сомнения, как и против естественнонаучного дарвинизма, когда он, не касаясь других метафизических проблем, старается разрешить только одну проблему, – от вечности ли, или, точнее сказать, от начала ли творения была такою, как теперь, полнота различных видов и форм растительного и животного царства, или же она стала такою только постепенно. Ни доказанная правильность атомистического учения, ни решение только что упомянутой проблемы еще не могут непосредственно и бесповоротно служить опорою для атеизма. Но всякий мыслящий человек необходимо должен согласиться с тем, что для атомистики, так тесно ограниченной, необходим и всегда свойствен момент веры, потому что еще никто никогда собственным чувством не воспринимал ни одного такого атома. Мы образуем понятие о сущности атома только из нашего субъективного опыта, т. е. из того, как сообразно со своею человеческою организациею мы воспринимаем, разделяем и т. д. внешние вещи. Судя по теперешнему состоянию естественнонаучного исследования, можно думать, что атомистическое учение испытает ту же участь, что и гипотеза, по которой все органическое постепенно развилось из неорганического. В настоящее время, как признается уже более вероятным, и с полною решительностью поддерживается различными исследователями мнение, что не только органическое не есть продукт неорганического, но само неорганическое есть эксорганическое, т. е. превращение органического вещества в неорганическую материю, так становится весьма заметным уже и движение от атомистики к, так называемому, динамизму, принимающему свою исходную точку не от атомов, которые, по своему понятию, несвободны от логических противоречий, как ни чувственно не воспринимаемые, ни умственно не представляемые величины, но от единства сил, – с чем опыт сходится уже несколько ближе.

Таким образом, ни естественные науки в тесном смысле, ни естественно-научные теории и гипотезы не чужды таких данных, которых не знает опыт, которые не могут быть воспринимаемы нашими чувствами, и которые всецело принадлежат только к области веры, как уверенности в непознаваемом внешними чувствами, или невидимом. Поэтому Штеуде был совершенно прав, делая из сказанного вывод, по которому, при беспристрастном исследовании, мы непременно должны прийти к заключению, что вера со своим уверенным признанием невидимого является самым существенным фактором, как в науке, так и в жизни. Совершенно устранить ее, или даже только не пользоваться ею – невозможно; невозможно, по крайней мере, для человека. Чтобы обойтись без веры, чтобы все только знать в строгом смысле этого слова, для этого человеку необходимо быть вечным, вездесущим, всеведущим.

Против такого вывода, конечно, всегда возможны возражения. Могут сказать, прежде всего, что такого знания, о каком говорит Штеуде, никто никогда и не искал, так как такое абсолютное знание для человека невозможно, но что, несмотря на это и относительное человеческое знание, основывающееся на опыте или достигаемое при посредстве логических умозаключений относительно истин, находящихся вне чувственного опыта, все-таки довольно удовлетворительно и оказывается достаточным для того, чтобы поставить человека на собственные ноги, и чтобы вера была для него ненужною, чтобы он мог обойтись без спекулятивной и религиозной веры, без Бога; чтобы он довольствовался миром, каков он для него есть, и насколько он мог его исследовать и познать путем опыта, а не путем религиозной веры.

Сам Штеуде предвидел возможность такого возражения и потому предупредил его следующими соображениями. По его мнению, с которым должен согласиться всякий, подобная скромность и самоотречение не всегда возможны. Знание человеческое здесь ограничивается в высшей степени, если только не уничтожается совсем. Нужно иметь в виду, что уже не только философами, но в последнее время даже и естествоиспытателями признано и вполне ясно, до очевидности, доказано, что все то, что человек воспринимает, представляет, мыслит на основании воспринятого, само по себе имеете субъективный характер, и почти нет возможности доказать, что ему вполне соответствует внешний мир. Изучение области нашего опыта с помощью физиологии, физики и критической философии показывает, что все содержание его составляют только представления нашего духа. Да и самого простого соображения достаточно для того, чтобы видеть, что внешняя вещь не можете входить в наш дух вместе со всею своею сущностью и содержанием но, насколько мы познаем ее, в нас самих она может быть только духовным представлением. Трудно доказать, что эти духовные представления об окружающих нас вещах вполне совпадают с этими вещами и соответствуют им, как невозможно доказать, что дерево, которое я воспринимаю, действительно таково и само по себе, каким я его воспринимаю и представляю себе. Все это восприятие и представление в весьма значительной степени находится в связи с многими такими, или иными человеческими свойствами, и потому нет никакого сомнения, что существо, одаренное иными свойствами, чем я, будет воспринимать и представлять это дерево и иным образом. Только вследствие того, что абсолютное большинство людей имеет одинаковую организацию, становится ясным, каким образом они имеют согласные представления о внешних вещах, их окружающих, включительно до собственного тела. Это, конечно, еще не может служить основательным побуждением к тому, чтобы становиться в ряды последователей идеализма, который понимает весь внешний мир только как произведение или субъективное представление одного духа человеческого и подвергает полному сомнению его объективную реальность. Результат, достигнутый Штеуде, состоит только в следующем: утверждать, как делает это материализм, что мир, каким мы его воспринимаем и представляем, каким он нам является в силу нашей человеческой организации, вполне и всецело совпадает с миром, каков он на самом деле и сам в себе, – утверждать это сделало совершенно невозможным исследованиями физиологии и физики, потому что всякое наше восприятие, всякое наше представление носит субъективный характер. Каждому понятно, как сильно суживается этим область человеческого знания, и какому сомнению подвергается вместе самое содержание нашего знания. Ибо, что мы можем после этого знать, а тем более, еще утверждать, выдавать за несомненную истину? О вещах в самих себе, о мире, каков он есть сам по себе, мы имеем не знание, а только субъективные представления и известные воздействия этих вещей на наш дух, который дают ему повод к изменению своего состояния. Чувства, которыми мы так гордимся, и которым одним мы хотели бы доверять, не только часто обманывают нас, но и никогда вообще не доставляют нам объективной истины. Бессильным оказывается в этом и рассудок; сам по себе он советник и путеводитель не надежный. После этого можно ли довольствоваться тем, что сообщают нам чувства и рассудок? Каждый может поступать, говорит Штеуде, как ему угодно и как он может; только пусть не утверждает он, что обладает объективною, неопровержимою истиною; пусть он не превозносится высоким пониманием и верным, вполне точным познанием вещей и жизни природы; наконец, пусть он, если угодно, делает и это, но пусть не соблазняет других, когда они не хотят вращаться в столь узких границах, но следуя свойственному человеку побуждению, заявившему себя могучею движущею силою в течение нескольких тысячелетий, как в жизни народов, так и отдельных лиц, следуя побуждению возвыситься над тем, что дают нам чувства, и спросить о начале, целях и понимании вещей, – обращаются к умозрению, и когда они, не получая удовлетворительного ответа от науки, охотнее обращаются к откровению религии, чем к догматам неверия.

Теория естественного развития вселенной, опираясь на законы, открытые в жизни природы, и однообразие, замечаемое до сих пор в этой жизни, как к последнему основанию сводит все к туманному хаосу. Все должно было произойти из этого первотумана. На этом наука и останавливается.

Но откуда взялся самый этот первотуман? чрез что? чрез кого? – На эти вопросы она не отвечает, да и не может отвечать. Но вопросы эти всегда будут занимать мыслящего человека, они никогда не будут давать ему покоя. Механически-атомистическое мировоззрение все изменения в физическом мире сводит к постоянно остающейся равной себе сумме сил и материи. Но здесь также не дается никакого ответа на вопрос: откуда эта сумма? Мы прекрасно знаем без науки, что все происходящее должно относить к поводу и силе, и что в бесконечном течении природы все без исключения совершается в строгой, необходимой и непрерывной последовательности. Но пред первым поводом к смешению материи и силы мы все-таки будем стоять с неразрешимым вопросом: откуда явился этот первый повод? Дан ли он случаем или высочайшею мудростью? Если первый повод, т. е. самый важнейший, обусловливающий все позднейшее, дан простым случаем, то, как это нужно представлять себе? Откуда вышло первое движение, первоначальный толчок? Как понимать разумность обнаружения жизни природы, к которой, даже и по этому воззрению, принадлежит мышление и деятельность человека? Вся необходимая связь происходящего в природе, не существовала ли уже с самого начала? А если так, то вся эта непрерывная связь явлений природы, не вполне ли похожа на здание, которое бы стояло без всякого фундамента?

Эти и подобные вопросы, говорит Штеуде, не может пройти молчанием та наука, которая при помощи логических выводов и умозаключений стремится дойти до самого отдаленного, первоначального времени; и она должна сознаться, что ей не по силам всему дать объяснение. На каком же основании она может считать себя в праве враждебно относиться к вере, предлагающей на эти вопросы последний ответ? Может ли она быть враждебною к той вере, которая, не касаясь или не подчиняя себе великой области самой науки, господствует только там, где наука оказывается бессильною? Она не может и не будет враждовать с верою, когда она сама будет вращаться только в своих собственных пределах и не станет браться за решение таких вопросов, которые выходят за границы ее компетентности.

Итак, верность вывода или заключения, к которому пришел Штеуде, не подлежит никакому сомнению: знание человека никогда и нигде не может обойтись, и никогда действительно не обходится без помощи веры; на вере оно основывается, от веры же оно получает существенную поддержку и при дальнейшем постоянном развитии или усовершенствовании. Вера эта проявляется в трех видах: 1) вера в будущую законосообразность жизни природы, 2) вера в законосообразное и разумное дальнейшее развитее человеческого познания и 3) вера в согласие человеческого познания с действительною жизнью. Эти виды веры, в сущности, принадлежат уже к непосредственным моментам и веры религиозной. Так, первый вид веры – в законосообразность течения природы – для человека разумного и беспристрастного уже сам по себе может образовать самый естественный переход к религиозной вере в Бога, Который все устроил мудро в законосообразно, и Который Сам есть Бог порядка; второй вид указанной веры в законосообразное дальнейшее развитее человеческого познания, которое, однако же, никогда не в силах переступить известные пределы, также может вести к вере религиозной, к вере в то, что в другом мире для людей, иначе организованных, возможно будет и полное познание, созерцание истины лицом к лицу; наконец, и третей вид веры – в согласие человеческого познания с действительным состоянием природы также легко, при нашем беспристрастии, может пролагать нам путь к религиозной вере в Бога, создавшего и дух, и внешнюю природу, и поставившего их в известную связь между собою. Сознание же, к которому не может не присоединиться истинная и честная наука, – что человеческое знание отрывочно и неполно и таковым должно оставаться навсегда, – носит на себе уже всецело характер религиозный, так как чувство и сознание собственного бессилия в физическом, духовном и нравственном отношениях есть отрицательный корень религии. Нагорная проповедь начинается словами: «блаженны нищие духом, ибо их есть царство небесное». И действительно, только чувство и сознание нищеты духовной, при всем нашем знании и при постоянно продолжающемся образовании, располагает человека к религиозному чувству, к евангелию и царству небесному. Где это чувство стало живым и господствующим над всеми другими чувствованиями, и где это познание перешло в убеждение, там уже вполне обеспечен и путь к религиозной вере. Таким образом, делает заключение Штеуде, правильное познание и обыкновенная вера вместе и при посредстве истинного знания, несомненно, ведут только к религиозной вере, и нет ничего ошибочнее мнения, что знание и вера суть непримиримый и друг друга исключающие противоположности. Не положительное знание относится враждебно к религиозной вере, но только воображаемое, мнимое знание и материалистическая вера ставят себя в противоречие с религиозною верою. Но воображение и материализм являются врагами не только религии и христианства, но одинаково также и врагами науки, дальнейшему развитию которой первое причиняет серьезное затруднение, а последний сообщает совершенно ложное направление. Поэтому наука и религия должны идти только рука об руку в борьбе с этими общими своими врагами.

(Окончание¹³).

Теперь нам следует перейти к рассмотрению третьего предрассудка, который многим затрудняет и даже будто бы совершенно препятствует довольствоваться христианскою верою и стремиться провести ее в свою жизнь. Как мы сказали уже выше, в настоящее время существует довольно распространенное мнение, что без веры может обойтись не только знание, но и нравственность, и что такая автономная нравственность будто бы даже выше, ценнее и более достойна человека, чем нравственность, обусловленная религиозною, в частности, христианскою верою, – мнение, которое, по словам Штеуде¹⁴, нередко доходит даже до странного положения, что христианская вера приносит, будто бы, явный вред нравственности, или, по меньшей мере, вовсе не имеет того свойства, чтобы обладание ею удерживало человека от безнравственности.

В своем сочинении «Glaube und Wissen, Glaube und Leben» Штеуде рассматривает и этот предрассудок. Нельзя не пожалеть только, что на разбор этого предрассудка он посвятил мало труда и рассмотрел приведенное мнение далеко не всесторонне. Когда из области нравственных действий человека стараются вытеснить религиозную веру, то взамен ее обыкновенно предлагают какое-нибудь иное, основывающееся на рассудочных началах, ифическое учение, – религиозную веру стремятся заменить естественною ификою. Таких ифических учений история знает немало, но главнейших между ними три: стоицизм, эвдемонизм и утилитаризм. Штеуде прошел ифические учения полным молчанием, не сказав о них ни единого слова. В оправдание его можно, впрочем, сказать следующее: 1) он не ставил своею целью представить своим читателям полный ученый разбор всех ифических учений; а чего сам автор не обещает дать своим читателям, того и требовать от него нельзя. 2) Стоицизм имеет исключительное значение; он является или, лучше сказать, вызывается только известными условиями частной, общественной, социальной и государственной жизни и деятельности; вместе с этими условиями он существует, вместе же с ними он и сходит со сцены; его место преимущественно было в мире разлагающегося язычества, где он являлся самою естественною отрезвляющею силою, самою естественною реакциею необузданной распущенности языческих нравов, жизни и деятельности; в мире христианском, при христианском аскетизме, ему уже не может более принадлежать никакого непосредственного и самостоятельного значения, – обстоятельство, по которому Штеуде, по всей вероятности, и не счел нужным касаться стоической ифики в своем сочинении. 3) Что же касается эвдемонизма и утилитаризма, т. е. таких ифических учений, из которых первое главным мотивом нравственной жизни и деятельности человека признает удовольствие, а второе – пользу, то в своих существенных чертах они близко соприкасаются, если только не совпадают вполне с ификою материализма, которая и является главным предметом суждений Штеуде. Наконец, 4) посвятить все свое внимание, главным образом, только материалистической ифике Штеуде имел и полное право, так как в последнее время именно материалистическое учение служило и даже еще служит отчасти и теперь непосредственным основанием того предрассудка, который не находит религиозной вере никакого места даже и в области нравственной жизни и деятельности человека.

Что же такое материалистическая ифика и в чем состоит она?

Как известно, по учению материализма, существует только одна материя, вещество с известными, присущими ему силами. Сам человек есть не что иное, как часть этой материи, которая вместе с его смертью снова превращается в общую материю. Особенной сущности или духа, отличного от тела и соприкасающегося с вечностью в мире не существует. Совесть в человеке не есть нечто особенное, свойственное лишь ему одному, но она есть только продукт постороннего влияния, воспитания, привычки, подражания. Все, что человек ощущает, думает, желает, делает, – все это обусловливается исключительно положением и движением нервов и мозговых атомов, которые подчиняются механической необходимости. Божество, сотворившее мир и им управляющее, отобраз которого человек носит в своем духе, а откровение – в своей совести и в своей религиозности, вовсе не есть реальное и трансцендентное существо; оно есть только фантастическое произведение людей, произведение сознательного обмана со стороны лиц, эгоистические интересы которых требуют удерживать народ в страхе пред таким Божеством. После этого, разумеется, уже не может быть и речи о свободе человеческой воли и деятельности, невозможно и думать об ответственности человека за его действия. Наконец, если жизнь человеческая ограничивается только одним земным, материальным существованием, а потому весьма коротка, – если человеку не предстоит более никакой иной жизни, никакого иного бытия, то совершенно естественным является вывод, что для него нет и никакой другой лучшей задачи в этой жизни кроме той, чтобы как можно меньше получать от материи неприятностей, и как можно больше наслаждаться ею. Отсюда, эгоистическое, личное наслаждение, достигаемое ли то насилием, или хитростью, – все равно, есть главная и единственная цель и задача человеческой жизни.

Таковы основные положения и главные начала материалистической ифики! Такою представляется эта ифика, если освободить ее от прикрас трескучей, но малосодержательной фразы, какою она так часто прикрывает свою отвратительную и гнусную наготу. Душа чистая или, по крайней мере, не погрязшая всецело в мелочах и разгуле чувственной жизни, невольно содрогнется пред этим нравоучением. И нет, по-видимому, совершенно никакой нужды опровергать его или указывать на его непригодность и его положительное несоответствие с истинным достоинством человека... Кажется, кто бы из здравомыслящих людей мог разделять подобный воззрения, а еще более – увлекаться ими и проводить в жизнь?.. А между тем, послушайте, что говорит на это сама жизнь; посмотрите, какою она оказывается удобною, восприимчивою почвою именно для воззрений такого рода! Ежедневный опыт доказывает нам, что у очень и очень многих людей воля и деятельность, стремления и желания исключительно определяются воззрениями такого рода. Отрицание человеческой свободы и ответственности как в этой, так и в будущей жизни, возведение произвола на степень наивысшего закона человеческой деятельности и высшей цели всякого стремления, эгоистическая забота исключительно об удовлетворении только своего собственного я и оставление на произвол судьбы, без помощи и участия с нашей стороны, всех остальных людей, от которых нельзя ожидать никакой личной выгоды, безграничная и беспредельная погоня только за внешними и чувственными благами и наслаждениями, – редкие ли это в жизни явления? Не готов ли каждый вступить всегда в самую ожесточенную борьбу ради собственных выгод, ради, так сказать, самолюбия его я? Со смирением подчиниться чужой воле, с любовью пожертвовать собственными выгодами и наслаждениями в пользу других, одним словом, самоотречение, – не есть ли это ныне самое трудное дело почти для каждого человека? Не склонны ли более или менее все мы, говорит Штеуде, так или иначе, отрицать свою веру во всеведущего и правосудного Бога, мыслить, говорить и действовать так, как бы не существовало для нас ни всеведущего Бога на небе, ни ответственности пред Ним за наши действия? Не стало ли почти другою природою у людей – подыскивать извинения за свои дурные действия, а вину взваливать с себя на других, на свое несчастное положение, на неблагоприятные обстоятельства, соблазн, крайнюю нужду и т. п. Одним словом, ежедневный опыт дает нам право на заключение, что действительная жизнь человечества, по большинству ее проявлений, является всегда боле материалистическою, чем сам материализм, а потому и нет ничего удивительного, когда многие люди в своей жизни представляются последователями материализма, поступают по-материалистически, не признавая и даже не имея никакого понятия о теоретическом материализме.

Что вера вообще, как личное убеждение человека, должна иметь сильное и непосредственное влияние на его жизнь, это понятно само собою. Но совершенно не трудно доказать даже и то, что вся деятельность, образ мыслей и чувствования человека определяются более верою, чем знанием. Вера сообщает человеку силу, указывает побуждения для его деятельности; только она одна нередко заставляет его решаться на смелые и рискованные, но важные и великие предприятия. Впрочем, говорили, что вера не может, напр., строить железных дорог, что это дело она должна предоставить знанию. Но против этого возражали совершенно справедливо, что и здесь все-таки вера в выгоды и прибыли побуждала к постройке, совершенной знанием. А Штеуде¹⁵ к этому прибавляет, что также и без веры в возможность преодоления всех трудностей и препятствий, в продолжительность рабочих сил и в благоприятный исход всего предприятия постройка железных дорог не могла быть начата и доведена до конца. По справедливому замечанию того же ученого, без веры мы не могли бы твердо и с уверенностью становиться на землю ногою; без веры мы не могли бы ни на что решиться, не могли бы ничего предпринять для завтрашнего дня, для следующего часа; без веры никто никогда не решился бы ни на какое самостоятельное занятие. Вера господствует над всею жизнью, определяет действия всех людей¹⁶.

Но какая вера?

В чем состоит христианская вера и какое высоконравственное, исключительное, возвышающее значение принадлежит ей в области жизни, – говорить об этом мы не считаем здесь нужным; истина эта очевидна сама по себе и не требует особенных доказательств. Но мы не можем не указать здесь на ту особенность, которая, по свидетельству опыта, так громко заявляет всегда о своем существовании, и в силу которой у человека нередко является возможным положительный разлад между его умственным образованием, знаниями и самою жизнью его. Человек, знающий, ученый не всегда бывает и человеком нравственным. Не редко случается и то, что человек отдает преимущество и приписывает значение тому, что его рассудком признается или легко может быть признано противоречащим здравому разуму и бессодержательным, но что, по-видимому, приносит ему некоторую пользу, оказывается удобным или подходящим для его желаний и его стремлений. В борьбе между рассудком и волею в большинстве случаев победителем остается воля¹⁷. При свободном выборе, человек часто останавливается не пред тем, что ему кажется более разумным, а пред тем, что ему является более желательным или угодным. Если принять во внимание эту особенность существующей в данный момент природы человеческой и если присоединить к этому то свойство человеческой жизни, на которое мы указали выше, и по которому в действительности жизнь часто является более материалистическою, чем сам материализм, то и не трудно будет понять, каким образом некоторые философствующие ученые новейшего времени нашли религиозную и, в частности, христианскую веру даже и с ифической стороны не соответствующею действительной жизни человеческой, не подходящею к современной деятельности человека, отжившею или отсталою, и взамен ее предложили другую веру – материалистическую, как более подходящую и более соответствующую требованиям действительной жизни, – веру, которая отрицает живого и личного Бога, дух признает продуктом материи, а все происходящее в мире считает чисто механическим.

Э. Г. Штеуде прекрасно раскрывает пред нами, в чем состоит эта вера, и какова она. Чтобы видеть ее ужасные последствия в нравственном и социальном отношении, говорит он, для этого нам нет нужды далеко ходить, подробно изучать и приводить читателям сочинения и изречения ее решительных приверженцев и представителей. Эти выводы ясно и непосредственно вытекают сами собою из главного положения этого мировоззрения. Положение это гласит: «деятельность духа есть деятельность мозга»; воля есть «необходимое выражение мозгового состояния, обусловливаемая внешними воздействиями» (Молешот). Первое утверждение уничтожает различие между истиною и погрешностью, второе уничтожает различие между справедливостью и несправедливостью. «Если мысль и весь ход мышления есть только результат простого процесса природы, который, как таковой, при данных обстоятельствах и условиях должен следовать неизбежно и притом – именно так, а не иначе, то все мысли, все понятия, суждения, заключения имеют совершенно одинаковое право и достоинство; ни одному из них не может быть отдано преимущество пред другим. Если по форме и содержанию они уклоняются друг от друга, то различие это может зависеть только от тех различных обстоятельств и условий, которые действовали при процессе их происхождения. Поэтому, в крайнем случае, можно делать различие лишь между благоприятными и неблагоприятными обстоятельствами, т. е. между нормальным и анормальным свойством мозга, производящего мысли. Но если мы даже и ничего не будем говорить о том, что, очевидно, в высшей степени произвольно мысли, произведенные нормальным мозгом при благоприятных обстоятельствах, называть истинными, а другие – неистинными, то и тогда еще материализм не будет иметь возможности полагать между ними указанное различие, не становясь в противоречие с самим собою. Для него нет благоприятных и неблагоприятных обстоятельств, нормального и анормального свойства мозга. О неблагоприятных обстоятельствах может быть речь только тогда, когда предполагается, что должен последовать определенный результат, и что он встретил при своем появлении сопротивление только в разрушительных, противодействующих силах или изменился в своем свойстве, был им уничтожен, подавлен. Но, по материалистическому взгляду, все происходящее есть только результат случайной комбинации веществ и сил, таким образом, всегда имеет совершенно одинаковое достоинство; следовательно, все происходящее совершенно равноценно, одна комбинация обстоятельств также хороша или также дурна, как и другая. (Ulrici, Leib und Seele, Leipzig, 1866, S. 3. 4). Если же, прибавляет к этому Штеуде, хотят избежать упрека в допущении случайности, и, отказываясь от объяснения первого явления, все последующее объясняют естественными причинами; если, таким образом, с материалистическим воззрением соединяют механическое понимание: то в разрешении возбужденного вопроса чрез это все-таки не подвигаются вперед ни на один шаг и для нашего уха может звучать всегда только фальшиво, когда о слепом господствующем повсюду случае говорят, как о непрерывной, вечной необходимости. Впрочем, вывод наш, в сущности, нисколько от этого не изменяется. Если все происходящее в мире, а, следовательно, и духовные явления, совершается по неизменным законам без какого бы то ни было свободного содействия духа, то, конечно, нет никакого действительного различия между истиною и погрешностью; одно мировоззрение также необходимо, а, следовательно, и также верно, как и другое; то, что мы называем теперь ложным, есть ничуть не менее по необходимости происшедшее явление, как и то, что мы, т. е. вполне согласное большинство, по закону необходимости мыслящих людей, называем истинным. Почему же, однако, этот человек мыслит материалистически, а тот монотеистически, если всякое мышление само основывается на необходимой связи, на механическом движении атомов? И если с вопросом этим поканчивают тем, что уклончиво указывают на различные действия различных причин при различных обстоятельствах, то спор о правах и истинности того или другого мировоззрения является, очевидно, все-таки совершенно напрасным и на этой почве никогда не может быть окончательно решен. Каждое воззрение является имеющим право на свое существование, потому что оно вообще существует; оно истинно, опять-таки потому, что оно существует, так как оно может существовать только по естественным, бессознательно разумным причинам. И если мы привыкли, напр., ошибки или необычное состояние чувства зрения считать анормальным состоянием человека не потому однако же, что это чувство не получило такого или иного развития (образца, каким оно должно быть само по себе никто не в силах указать), но потому, что большинство людей обладает чувством зрения именно такого-то и такого-то свойства, в силу которого на известном расстоянии они ясно и отчетливо воспринимают предмет известной величины, то здесь, где дело идет о справедливости или несправедливости, о нормальном или ненормальном свойстве мировоззрения, мы лишены самой возможности ссылаться и на относительную объективность, на кажущуюся верность, подтверждаемую согласием большинства. Прежде всего, мировоззрение есть дело столь сложное и у большинства людей столь мало совершенное и ясно сознанное, что проверка его далеко не так проста, как проверка чувства зрения. Потом – не возможно вообще и решить, на какой стороне находится большинство всего человечества, на стороне ли материалистов или идеалистов. А если бы мы захотели судить по большинству тех, которых мы знаем, и которые нас окружают, то мы сами не были бы успокоены такою точностью и такою истиною. Более же высшей инстанции не может и быть, а если бы такая существовала, то для человека она совершенно недоступна. Итак, что же остается? – Остается беспредельная и безусловная неуверенность и неизвестность, остается безусловное и полное сомнение в какой бы то ни было истине, – сомнение, которое должно вести к отчаянию. Это – самый последовательный вывод материализма и механизма, даже и в том случае, когда они, не желая казаться нелепыми и придерживающимися положения, неверность которого ясно и бесповоротно доказана положительною наукою, приписывают производящим дух атомам уже даже и духовные свойства, и, таким образом, явно переступают границы того, что определяется словом «материализм», и даже становятся в противоречие с этим обозначением. Это – самое прямое и безусловно необходимое заключение того верования, которое отрицает свободу Бога и человеческого духа.

Не менее прямым и последовательным представляется и второй вывод материализма, имеющий уже непосредственное отношение к области нравственной жизни и деятельности человека, совершенно искажающий и перепутывающий все нравственные понятия и мотивы действий, вырывающий у каждого человека лучшую сторону его жизни – нравственную. Действительно, если воля человека исключительно и необходимо обусловливается внешними воздействиями и вызываемым ими состоянием мозга, то и различие между справедливостью и несправедливостью, между добром и злом также может быть только случайным и может поддерживаться и даже основываться только на привычке и согласии.

Этот второй вывод материалистического мировоззрения без всякого стеснения делается уже самими представителями и приверженцами материализма, без зазрения и упрека совести высказывается ими публично и даже посредством печати распространяется среди народной массы, которую они хотят, очевидно, подкупить этим в свою пользу. Так, Л. Бюхнер прямо доказывает, что нравственного также не может быть, как и духовного. «Грех и виновность – небылица» – «ein Unding!»¹⁸ Карл Фогт также пишет¹⁹: «Итак, человек, как и животное, есть только машина, не имеющая свободной воли». «Я не могу сказать иначе, как так: истинно, так оно и есть. Оно действительно таково. Свободной воли не существует, а вместе с нею не существует ответственности и нужды в оправдании, каковые хотят навязать нам мораль и правосудие и еще, Бог знает, что. Ни в один момент мы не господа над нами самими, над нашим разумом, над нашими духовными силами, как мало мы, – чтобы выразить здесь несколько грубо, – являемся господами над этим, что выделяют или не выделяют также и наши почки... Что мы в известную минуту думаем, есть результат минутного настроения, минутного состава нашего мозга, – состава, настроения, изменяющегося в каждую минуту, благодаря большой циркуляции крови, господствующей в этом органе»²⁰. Совершенно последовательно, с материалистической точки зрения, Молешот оспаривает у морали и справедливости их абсолютное достоинство и думает, что со временем наши потребности и интересы изменятся, так что то, что теперь кажется хорошим, при переменившихся потребностях может обратиться в противное. Не менее последовательным является и то, когда одна ученица Молешота утверждает следующее: «Все, что вступает в жизнь, вместе с этим вступлением приобрело уже себе также и право жить; и всякая жизнь, которая обладает возможностью совершенствоваться, вместе с этим уже носит в себе и зерно нравственности». Правда, нас пробираешь дрожь пред рассуждением другого материалиста, по которому хорошо все то, что приятно и полезно: хорошо наслаждение, хорошо пьянство, хороша любовь, хороша ненависть, хороша истина, пока она доставляет нам наслаждение; но хороша также и ложь, клятвопреступление, притворство, хитрость и лицемерие, когда они приносят нам прибыль, – хорош обман, воровство, грабеж и убийство, как скоро они ведут нас к приобретению и наслаждению²¹. Да, мы содрогаемся пред таким ифическим учением, но что эти положения суть действительно только необходимые и совершенно правильные выводы из всего материалистического мировоззрения, – против этого никто не может спорить.

Для каждого мыслящего человека до очевидности ясно, а потому и нет нужды доказывать, что такого рода мораль, – если только возможно употреблять здесь это слово, – принципиально уничтожает уже самую возможность существования благоустроенных человеческих обществ; каждый может представить себе также и тот ужасный вред, совершенное нравственное разложение общественной и частной жизни, извращение всей нравственной природы человеческой, одним словом – все те бедствия, который будут неизбежны, когда подобные воззрения станут распространяться все шире и шире в народной массе и приобретут практическое значение и применение к жизни. Никакая война, никакие злокачественные поветрия и заразительные болезни, никакие внешние злоключения не могут равняться с подобными воззрениями по силе вреда, причиняемого последними человеческому обществу, как скоро они перейдут на почву практической жизни. Понятно, почему такая мораль и такого рода основоположения не мирятся и никогда не могут примириться ни с тем, что государство определяет и признает, как закон, ни с тем, чему учит школа, ни с тем, что имеет значение, напр., даже естественного права в брачном союзе, в общественной и социальной жизни и в общественных отношениях. Поэтому Штеуде рассуждает совершенно справедливо, когда говорит, что мысль о разрушении всех социальных и нравственных отношений может быть видом сладкой надежды только для того, кому эти отношения кажутся стеснительными; для тех же, которые сколько-нибудь удовлетворяются этими отношениями, она может представляться только самою ужасною мыслью, разоблачение лжи которой есть их главная обязанность.

Впрочем, помимо всякого личного отношения, материалистическая ифика оказывается ложною и сама по себе, а потому и, безусловно, непригодною, безусловно, вредною для человеческого развития. В самом деле, если в мире во всем господствует проповедуемый материалистами безусловный механизм, если все случающееся, между прочим, и всякое человеческое мышление, хотение и действование подчиняются безусловной необходимости: то каким образом, с материалистической точки зрения, возможно объяснить себе то обстоятельство, что в сердце человека нередко является чувство раскаяния, а в уме мысль о сделанной ошибке? Далее, если бы материализм заключал в себе истинное понимание мировой жизни, то, как возможно объяснить себе то, что люди так часто поступают противоестественно и даже вопреки требованиям своей собственной природы, – чрез что сознательно причиняют явный вред, как себе, так и другим? Нельзя, конечно, отрицать того, под каким сильным влиянием самых разнообразных условий и обстоятельств, внутренних и внешних, находится деятельность человека, но с другой стороны невозможно отрицать и существований тех несомненных данных, которые ясно указывают нам на свободу выбора, на свободу человеческой воли.

Против выводов, делаемых относительно безнравственности материалистического «нравоучения» и его разрушительного влияния на практике в области как частной, так и общественной жизни, защитники материалистического мировоззрения делают, по-видимому, довольно серьезное возражение, когда указывают на безупречную в нравственном отношении и достойную всякого уважения жизнь «лучших представителей» теоретического материализма. Не будем сомневаться в правдивости этого свидетельства, не будем проверять его по существу, не будем набрасывать какой-либо тени на безупречность нравственней жизни и деятельности этих лучших представителей материалистического мировоззрения. Тем не менее, и при этом условии, приведенное возражение является серьезным только, по-видимому, т. е. на первый взгляд, но ничего не говорит оно в защиту нравственного характера материалистической ифики. Вот факт другого рода, правда, совершенно противоположный, но уже не подлежащий никакому сомнению: люди, исповедывающие христианскую веру, очень часто совершают безнравственные действия (грехи). Но что же следует из этого факта? Можно ли безнравственные действия этих людей ставить в причинную связь с высоконравственным учением Христа? Само собою разумеется, что нет. Факт этот с несомненною очевидностью говорит только о том, что теоретические воззрения этих людей – в данном случае воззрения христианские – еще не овладели ими всецело, не овладели их сердцем и их волею, – что вместе с христианскими воззрениями эти люди находятся еще под сильным влиянием и воззрений другого рода – языческих, материалистических и т. п. То же самое нужно сказать и о «лучших представителях материализма», проводящих будто бы безупречную нравственную жизнь, если только такая жизнь есть действительный факт. Их теоретические воззрения также еще не успели всецело завладеть ими, вследствие чего только и могли эти люди говорить одно, а делать другое. С наглою откровенностью они признавали позволительными все действия: грубое наслаждение и воздержание, любовь и ненависть, правду и ложь, клятвопреступление, притворство, хитрость и лицемерие, обман, воровство, грабеж и убийство²², если только из этих преступных действий можно было бы извлечь какую-нибудь пользу или наслаждение, – но пред самым совершением этих преступлений они, быть может, и содрогались всем существом своим. Психологически это весьма вероятно. Только от преступлений такого рода этих «лучших представителей материализма» уже, конечно, удерживало не материалистическое мировоззрение; проповедующее открыто эти именно преступления, а воззрения совершенно другого рода, в которых те представители материализма были рождены и воспитаны, которыми было проникнуто все существо их, которыми они еще продолжали жить и дышать, несмотря на свое стремление отвернуться от них и даже отрицать их пригодность применения к жизни и деятельности. Таким образом, по нашему мнению, разбираемый факт свидетельствует только об одном, – что эти «лучшие представители» материалистического мировоззрения, если только они действительно проводили безупречную нравственную жизнь, на самом деле еще не были действительными материалистами. Больше этого приведенный факт ничего не говорит.

Итак, что вера для жизни имеет весьма важное и самое существенное, всеобъемлющее значение, – этого отрицать невозможно. Этого не отрицают и самые проповедники материализма. Религиозную и, в частности, христианскую веру, столь стеснительную для необузданной и испорченной природы человеческой, они хотели бы только в этом отношении заменить другою, более «подходящею» к чувственной природе человеческой, своею собственною, ими измышленною, материалистическою верою. Но насколько такая замена соответствует истинному достоинству, природе и высокому назначению человека даже в этой временной жизни, – решение этого вопроса после сказанного, надеемся, никого не поставит в затруднение.

Свящ. Т. Буткевич

* * *

Примечания

Срн. стр. 181, 182, 186, 187; Steude, стр. 7–8.

Ср. Zockler, Gottes Zeugen in der Natur, Gutersloh 1871, II. S. 160, Steude, S. 9.

Zockler, S. 278. Steude, S. 9.

⁴

Zockler, S. 286, 260 Steude, S. 9.

⁵

Ср. «Beweis des Glaubens» 1882. S. 420 и след.; Steude, стр. 11.

⁶

См. ж. Вера и разум» 1885 г. № 2.

⁷

Стр. 12.

⁸

J Der selbstäinlige Wertlh des Wisseus. Vortrag. Wieu I869. S. 36. Steude, S. 13.

⁹

Band 1, S. 165 и 296; у Steude, S. 16.

¹⁰

S. 310 и 499; Steude. S. 17.

¹¹

Ср. «Beweis des Glaubcns», июль и октябрь 1880; у Steude, стр. 24.

¹²

Стр. 25.

¹³

См. ж. «Вера и Разум» 1885 г. № 3.

¹⁴

Стр. 38.

¹⁵

Steude, стр. 40.

¹⁶

Steude стр. 40.

¹⁷

Срв. Steude, стр. 41.

¹⁸

Kraft und Stoff, 1, S. 172; у Steude, S. 45.

¹⁹

Bilder aus dem Thierleben, S. 419; у Steude. S. 45.

²⁰

Ibid. S. 445; у Steude, S. 45.

²¹

Auszug aus dem Tagebuche eines Materialisteu. Hamburg, 1860. у Steude, S. 45.

²²

См. выше.

Источник:
Буткевич Тимофей, протоиерей (1854–1925).

Буткевич Тимофей, прот. Вера и знание, вера и жизнь // Вера и разум. 1885. Т. 2. Ч. 1. № 2. С. 78-88; № 3. С. 123-144; № 4. С. 226-240.

Социальные медиа