Русская гимназия в г. Праге (Чехо-Словакия)

Мальчик. 11 лет.

Мои воспоминания

18 марта 1924 года

Я помню, когда папа был на войне, он был контужен, но очень мало. Мне было страшно, когда мама прочитала, что папа контужен. После войны, а какой, я не знаю, наш город был завоеван красноармейцами, то мы остались в Мариуполе, и папа, как военный, он уехал в Ялту. Красноармейцы не были такие злые, как большевики, они только убили телефонистку, которая хотела сообщить генералу Шкурову, где были красноармейцы.

У нас был обыск, но они ничего не нашли. Красноармейцы у нас были две недели; когда подходил конец второй недели, на красноармейцев напал отряд Шкурова и завоевал наш город. Когда какой-нибудь солдат Шкурова поймал красноармейца, то он срывал с него красный башлык, перекрестил, отбирал оружие и отпускал. В нашем городе была славность¹⁹. Потом приехал папа, и он нас отвез в Крым. В Крыму мы имели лавочку и продавали фрукты. Через несколько времени, когда мы услышали, что к Крыму подступают большевики, мы продали лавочку и первым делом уехали, а папа остался на войне. Мы поехали в Средиземское море на остров Лемнос; там мы жили в палатках; через несколько времени за нами приехал папа, и мы поехали в Константинополь. Там мы были в Русском Красн<ом> Крест<е>, там мы осматривали разные здания.

Потом мы поехали в Чехию; потом мы поехали в Прагу; в Праге мы жили сначала в казармах, потом папа нашел комнату. Спустя год, <в> 1922 году, у меня умерла мать. Через несколько лет папа выписал из России дедушку, и через год дедушка умер. Так мы с папой, со мной и с братом остались одни.

Мальчик. 11 лет.

Мои воспоминания с 1917 года

18 марта 1924 года

Мне было 4 года, когда я жил в Крыму, в городе Ялте. В это время большевики были уже на Перекопе. В Ялте все уже страшно волновались. Я жил тогда не в Ялте, а на ферме за Ялтой, мой папа был там заведующим. Я об этом все еще не знал, потому что был еще маленький.

Однажды я, папа и мама поехали в город к знакомым; меня они отвели, а сами пошли в учреждение. На дороге они встретили доктора, и он сказал, что есть надежда на эвакуацию. Мама спросила, что можно и нам поехать с ним; он сказал, что не знает и сказал, что надо спросить у полковника, он посмотрел на другую сторону улицы и увидел, что там шел этот самый полковник. Мама подошла к нему и спросила, можно ли нам ехать с ним, и он сказал, что можно. Папа и мама сразу пошли домой укладываться, а я остался у знакомых. Когда они уложились, то мама пошла за мной; я уже спал, меня разбудили. Я не мог понять, в чем дело, и заплакал, но мама одела меня и повела на пароход. Мы сели на пароход «Георгий». Наутро па палубе появился какой-то незнакомый человек и начал кричать, что всех выбросит в воду, если не пересядем на другой пароход, потому что на этом пароходе должна была ехать команда выздоравливавших. Мы пересели на пароход «Сураж». Мы простояли на рейде 3 дня, а потом поехали в Константинополь; это было в 1920 году.

Девочка. 12 лет.

Мои воспоминания с 1917 года

18 марта 1924 года

Не помню, в каком году это было, я была тогда очень маленькая. Мы жили в городе Ростове, где папа служил профессором. Но вскоре папу перевели в Сибирь, в город Томск. Папа собрался, и когда один раз я проснулась, то уже папы не было.

После этого город Ростов много раз переходил из рук в руки. То его брали большевики, то казаки, то белые, добровольцы и черкесы. Наконец взяли немцы, и все думали, что будет лучше жить или еще почему, я не знаю. Только, когда вошли немцы в город, все бросали цветы и смотрели в окна, и у всех на лицах была радость. Но немцы недолго пробыли у нас. И опять город переходил из рук в руки. Я помню, как мы в Пасху сидели в подвале, и бабушка приносила туда пасхи и куличи. Помню, как на заборе городского сада была кровь и около стены – большая воронка. Это от пушки ядро попало и разорвало его на части. Подробно писать я не стану. Но скоро мама сказала, что мы поедем к папе в Томск. Мама с бабушкой хлопотали по целым дням и собирались. Наконец мы собрались; в один теплый день уехали. Вещей с нами было очень мало и самые необходимые, так как говорили, что большевики отберут. Мы сели на поезд и поехали. Долго мы ехали на поезде; мимо нас мелькали села, деревни. Потом мы ехали на пароходе от Казани до Перми, и мама как-то стала волноваться, но я не понимала отчего.

Мальчик

Мои воспоминания с 1917 года

18 марта 1924 года

Я помню, как мы выезжали из России. Мы были в гавани Севастополя. Пароход, на котором мы выезжали, назывался «Жан». Он был итальянский. Нас высылали большевики. И на «Жане» стоял красноармеец-часовой. Наконец наш пароход снялся. Это был торговый пароход. Было пасмурное утро. Пароход наш шел довольно быстро. Свистела сирена и казалось, что не пароход идет, а берега. На следующее утро не видно было берега. В воде ныряли дельфины. Вскоре после кофия я вышел на палубу. Капитан стоял с ружьем и стрелял в дельфинов, но все промахивался, и наконец попал. Вода окрасилась кровью дельфина, и его понесло течением.

Наконец на третий день показался берег; к вечеру мы пристали. То место называлось «Кавака». Мы 5 дней держали карантин. А потом приехали в Константинополь, оттуда переправились на берег. На берегу были люди всех наций. Турки, англичане, итальянцы, французы и негры сновали на берегу. Эта часть города называлась «Галата».

Мы стали жить в русском общежитии, где я подружился с одним мальчиком моих лет. Я с папой осматривал город. Был в Ай<я>-Софии и ездил к знакомым за город. Там я поймал сачком морскую звезду, которую и высушил дома. В доме у нас жило страшно много кошек, которые устраивали ночью концерт. Прожил я там 3 месяца, и мне было очень жалко уезжать. Но наконец пришлось. Мы сели па поезд и отъехали. Скоро едет поезд, я смотрю в окно вагона, наконец становится не видно моря и вместо него болота, в которых я видел аиста. В поле бегают суслики, нигде не видно распаханных мест.

Наконец мы подъехали к городу Сан-Стефано. В полях стали попадаться черепахи, становится холодно, кругом горы, покрытые лесом. Уже Болгария, вдали виднеется София, столица Болгарии. Поезд приближается все ближе и ближе, и наконец подъехали к Софии, где пробыли 3 дня; затем без остановок приехали в Прагу, где я поступил в гимназию.

Девочка. 12 лет.

Мои воспоминания с 1917 года

18 марта 1924 года

Большевики наступали на Иркутск. Папа уехал в это время в Читу. Я и мама были одни с прислугой, большевичкой. Кругом гудели снаряды, и наш пустой большой дом был очень страшен. Целые дни сидели с закрытыми окнами и не видели света, пили снег. У нас был большой парк взади дома. Один раз к нам пришли солдаты и сказали, что в нашем парке скрываются белые; мама уверила, что у нас никого нет. Тогда они сказали, что если кого-нибудь увидят, то наш дом будет разбит. Так мы в страхе сидели 8 дней.

В один солнечный день перестала бомбардировка, и мы отворили окна, и к нам блеснул солнечный свет. К нам пришла прислуга и сказала: «Большевики разбиты». И в город вошли чехи. Только она это сказала, и в комнату вошел папа, вот было радости и веселья. Папа проехал очень много верст на автомобиле, причем чешский поезд вез его на буксире. Папа сказал, чтобы сейчас же укладывались и ехали в Омск. Для нас был приготовлен особый вагон.

Приехали в Омск к бабушке. Бабушка встретила нас хорошо, и мне очень хотелось у нее остаться. Но папа был избран председателем Сибирской областной думы, и мы должны были уехать в Томск. Папа был целые дни с мамой занят, а я была на попечении няньки. Один раз я поехала встретить папу на автомобиле. Я встретила его, и мы ехали домой, вдруг автомобиль остановился, папа схватился за револьвер. Дверь отворилась, и на пороге показался человек в маске, к шоферу тоже. Папа был бессилен; он хотел, чтобы я шла домой сама, но мне было запрещено выходить. Нас куда-то повезли. Папа догадался кое-что написать и выбросить в окно. Взади нас должен был ехать папин друг Гайда. Мы приехали в какое-то помещение. Не успели мы опомниться, как вдруг загудели где-то автомобили. Папа сказал, что мы спасены. В это время к нам вошел генерал Гайда и его офицеры. Мы сели и поехали домой.

Потом вспоминаю себя уже во Владивостоке, где шмыгают китайцы, японцы, американцы. Мы жили на главной улице Светланке. Тут жил один <человек> очень подозрительного вида. Начались тяжелые времена; чехи были в городе, но были еще и большевики. Большевики очень охотились за папой, и в конце папа должен был уехать с этой квартиры в Гнилой угол и там скрываться в штабе Гайда. За мамой была слежка, и мама стала заведывать воскресными школами; там мне и маме дали квартиру. Я и мама спускались с горы (мы жили на горе) и садились в автомобиль, который вез нас к папе. Несколько раз нам приходилось долго ездить, чтобы нас оставили шпионы.

Не буду описывать дальше, как были дела. Скажу только, как было Гайдовское восстание. Все было уже подготовлено, и мы, я и мама, уехали к одному доктору близ вокзала. Папа и чехи были на вокзале. Мы спокойно проехали через цепи и пришли к доктору. Среди ночи вдруг нас оглушил сильный взрыв; все выскочили, доктор сказал: «Начинается». Мама набожно стала на колени и молилась. Кругом был огонь. Я не знала, на чьей стороне будет победа, у Колчака или у Гайды. Наутро доктор ушел посмотреть, я напросилась с ним. Мы шли совершенно пустыми улицами, встретили одного солдата и он сказал ужасную весть – Колчак победил. Меня это как громом свалило. А где же папа?

Мы пошли домой, с нас этого было достаточно. Мы стали обедать; в это время я увидела человека, который шел по двору. Я узнала, это был папа. Тут наша семья должна была скрываться. Папа уехал, я не знала куда; за нами приехал Яник, и мы уехали в какой-то дом. Тут началась самая интересная история. Я встречалась с папой не часто. Но в один день большевики были свергнуты. Я была очень рада видеть папу. Все успокоилось для меня. Но папа и мама не были спокойны; папа стал министром земледелия. Мы жили, за неимением квартиры, <в> отеле «Золотой Рог». Напротив нас была японская гостиница «Централь». В один день, не знаю почему, стали там заколачивать балконы. Я была крайне удивлена.

Сейчас будет звонок, и я перестаю писать, но самое горестное впереди...

Мальчик

Мои воспоминания с 1917 года

До 1917 года жили спокойно и мирно. С этого года начинается смутная пора. Появились большевики, которые стали отбирать все, что им ни покажется на глаза. Спустя некоторое время распространился слух о движении кадетов против большевиков. Народ с нетерпением ждал часа освобождения от большевиков. Наконец-таки дождались. Пришли кадеты, освободили нас от большевиков. После прихода кадетов вели заячий образ жизни, потому что отступление и наступление совершалось через нашу станицу. Так как всем известно, когда те и другие отступают, то они забирают с собой все, что ему покажется на глаза. Положение было очень трудное при большевиках и кадетах.

В конце декабря 1919 года начиналось великое отступление кадетов, с которыми и мы отступали. При переправе через реку Маныч оставили имущество движимое и недвижимое, оставшееся после грабежей. На пути переживали холод и голод. Еле-еле я добрался со станичниками до города Туапсе. Здесь сели на пароход «Николай» и отправились в полуостров Крым. На пути...²⁰

Мальчик

Мои воспоминания

18 марта 1924 года

Я родился в степи. Живя в имении своего отца, предоставленный всегда себе, вечно в поле верхом, или в лодке, в которой я уезжал далеко в пруд и забирался в непроходимые камыши, где наслаждался сочными арбузами и ловил рыбу. Я рос, как дикий зверек, я знал все, что касается водяных птиц, начиная с дикой утки и кончая тем, когда лучше идти на охоту с братьями на зайцев. До десяти лет я никогда не был в городе. Первый раз это случилось, когда мне пришлось ехать в Ростов сдавать экзамен за первый класс. Чувствовал я себя сначала очень неприятно; этот шум, треск, вечная суетливая беготня прохожих, вечно куда-то спешащих, сдача экзаменов, знакомство с незнакомыми лицами, – все это производило очень ошеломляющее впечатление; я был как в бреду. Но вот экзамены благополучно кончились, и я с легкой душой опять возвращался в степь, опять окунался с головой в прелести деревенской жизни, которая так интересна летом. Не то бывает осенью, когда кругом царит непролазная грязь, моросит дождь и так тоскливо становится на душе.

Так текла моя юность. Нельзя описать всю прелесть жизни в степи и все ее недостатки. Вообразите эту ширь необъяснимого степного пространства, когда вы едете один верхом, вы вдыхаете полной грудью сочный, напитанный цветами воздух, забываете все и лениво внимаете трели жаворонка, который взвивается ввысь и трепещет всем своим тельцем, как будто сознает всю красоту прекрасной природы и старается вылить всю душу в хвалебном гимне ей. Да, много чудного есть в степи, в ее величавой молчаливой красоте, в ее тайнах, которые сокрыты для всякого городского жителя.

И вот в этом живописном крае угодно было судьбе разыграть революцию, которая опустошила ее плодородные поля, отбила земледельца от сохи и заставила многих взяться за оружие.

Нагрянула она быстро, правда, много говорили перед этим, говорили о каких-то большевиках и представляли их себе какими-то чудовищами, которые все жгут и разбивают, хотя они и такие же русские, как и все. Но чудовищная война приближалась, и грохот орудий стал скоро слышен и у нас; уже стали появляться у нас раненые, раненные своими же братьями. Они поправлялись, и из них некоторые опять шли туда, откуда слышался рев орудий, и где велась кровавая братоубийственная война. Да, нехорошее было тогда время; я, конечно, многого тогда не понимал, но с ужасом ждал чего-то неизбежного, и оно не замедлилось явиться, внося всюду голод и панику среди населения.

Юноша (род. 5.IX.1906)

Мои воспоминания с 1918 года

18 марта 1924 года

После пятилетней войны, которая окончилась в 1918 году X месяца, я помню хорошо, как мадьяры продолжали свои скверные поступки на Карпатской Руси. Не смотрели на это, что уже время им оставить Карпатскую Русь, они образовали «белую армию», которая защищала интересы графские и других угнетателей крестьянства. Они основывали в каждом городе и в каждой деревне стражи, которые смотрели бы за тем, чтобы не восставал народ против панов. Эти стражи существовали только до месяца III 1919 года.

Когда румынские войска встали против «белоармейцев» и начали наступать на них, то с румынскими войсками вместе и карпаторуссы встали против мадьяр. Но если из карпаторуссов попался кто-нибудь в плен, то того казнили сразу. За 1 год мы были в румынской власти. Наши требования были всегда такие, чтобы присоединиться к России. Но так как Россия тогда находилась во власти коммунистов, то наши желания были ненадежными.

После румынских войск наступили чешские войска. Тогда уже мы свободно могли сказать, что мы русские и исповедывать веру можно было какую угодно, потому что бояться уже нечего было со стороны мадьяр.

Но явились у нас украинцы, которые с помощью правительства начали распространять свою власть и в школах обучать детей украинскому языку; несмотря на то, что народ не посылает своих детей в школы, они и до сего дня продолжают свою работу.

Мальчик (род. 7.VIII.1908)

Мои воспоминания

18 марта 1924 года

Я жил в селе Каменском близ города Екатеринослава. В это время началась революция. В одно прекрасное утро все вышли на улицу посмотреть на проходивших мимо солдат. Солдаты остановились перед зданием правления, на котором развевался трехцветный флаг. Один из офицеров приказал солдату снять его и на его место водрузить красное знамя. Когда флаг сняли, то его привязали к хвосту лошади одного солдата, который должен был ездить с ним по городу. Прошло довольно много времени после въезда большевиков, и жизнь опять вошла в свою прежнюю колею.

Однажды мы были поражены видом здания правления. Красный флаг уже не развевался над домом и не было обычного часового; стекла в окнах были выбиты. Оказалось, что, взбунтовавшись, крестьяне, с которых брали очень большие подати, напали ночью на дом и ограбили его, а комиссаров и важные бумаги увезли с собой. Телефонировали в город, откуда пришел конный отряд и отправился в поиски за бунтовщиками. А из Киева прислали новое правление, которое стало еще хуже обращаться с народом. Начались аресты невинных людей. Некоторый сосед был злой на другого или прямо с ненависти пошел, сделал донос. Его хватали, не спрашивали, виновен он или нет, и сажали в тюрьму. Появились частые грабежи. На заводе стали мало платить, и поэтому рабочие крали гвозди, проволоку медную и выносили это все на базар, где продавались разные старые вещи; такой базар назывался «толкучкой». По «толкучке» ходили переодетые полицейские, которые арестовывали продающих казенное имущество. Иногда устраивали прямо облаву: солдаты окружали толкучку, а другие ходили от одного человека к другому и забирали, что им понравится.

Были случаи, когда мы оставались без власти. Тогда еще больше было грабежей и убийств. Я помню, как целый месяц менялись власти: то были большевики, то петлюровцы, то махновцы и другие.

В 1920 году все стали выезжать; мы тоже тогда распродали имущество и на свой счет выехали из России.

С тех пор прошло уже несколько лет. Я почти что уже не помню, как все началось. Помню только, что по улицам разъезжали казаки, поперек улиц были баррикады кадетов. От постоянных выстрелов дрожали стекла в окнах. Мы очень мало выходили на улицу. Один раз нам удалось придти к знакомым. Но мы должны были там ночевать, потому что в ихнем переулке было ужасно много красноармейцев, и они останавливали прохожих и обирали их. На другой день была перестрелка казаков с кадетами, и было очень много раненых и убитых. На другой день были похороны. День был такой серый, мрачный. Играли похоронный марш. Гробы были обернуты красной материей. Ужасно тяжело было смотреть на все это. Многие плакали, вероятно, родные. Потом стало немного спокойнее, не было таких частых перестрелок. Улицы стали оживляться. На Сухаревке появились опять мужики и бабы с хлебом и разной провизией. У всех лавок стояли длинные очереди. Некоторые даже устраивались на ночь. Приносили с собой подушки, одеяла и чайники. Появились домовые комитеты, продовольственные лавки, чрезвычайки, разные комиссии. Объявили также, что все открытые спекулянты судятся толпой. Называлось это самосудом.

Однажды мне пришлось видеть такой самосуд. Поймали какого-то человека, который хотел продавать молоко дороже, чем следовало. Пришла милиция, собралась толпа и хотели с ним рассчитаться. Но он как-то вырвался и побежал, за ним кинулась и толпа; его догнали и начали бить, чем попало, вскоре от человека не осталось ничего, кроме кровавой массы, смешанной с грязью и клочками одежды. Много еще разных ужасов, всего сразу не вспомнишь.

Наконец мы получили позволение уехать за границу, и вот уже пятый год как мы здесь.

Девочка

Мои воспоминания с 1917 года

18 марта 1924 года

Мне было четыре года, когда началась революция, и тогда мы уезжали из Петрограда в Калугу. Больше я не помню в 1917 году, а помню один случай в 1919 году. Калуга стоит на Оке, а по другую, противоположную, сторону большой бор. У нас была в Калуге маленькая квартирка: 5 комнат, передняя и кухня. У нас была няня, которая еще была при рождении моего брата Киры. В 1-й комнате спала мама, тетя и я; во 2-ой – две кузины и две сестры; в 3-й – кузен, брат и сестра; в 4-ой – даже нельзя считать это за комнату, потому что была какая-то маленькая комнатка около передней, в ней спала няня; в 5-ой спала бабушка, ей было уже 73 года, и дядя; а в кухне было так много мышей и холодно, что там никто не спал. Папы с нами не было; он бежал от большевиков, когда началась революция, они его преследовали, и мы не знали, где он.

Я сидела под окном в той комнате, где спит няня. Вдруг треснула рама и упала на улицу, и в комнату влетело несколько кусков камня; я очень испугалась и убежала в другую комнату. Когда мы заглянули в окно, на небе были желтые с цветом огня облака, и вверх все время подкидывали куски камней и бомб. Мы спросили соседей, что это значит, а они ответили: «Под Калугой был какой-то склад со снарядами, и большевики как-то нечаянно наткнулись и взорвали». Мы посмотрели в окно и увидели, что все жители Калуги бежали в бор. Мы скорей все собрали (т<о> е<сть> еду) и тоже бежали; было очень опасно бежать, потому что все время летели камни, бомбы, и на улицах лежало много убитых, и потому меня взяла на руки няня, и мы побежали в бор; там мы пробыли 3 дня и, когда взрыв окончился, возвратились обратно в Калугу.

Девочка

Мои воспоминания с 1916 года

18 марта 1924 года

В 1917 году началась революция. Вперед все шло почти все своим порядком, но в конце октября пришли большевики и начали обстреливать Москву; это продолжалось 2 недели. Папа исчез без вести. Мама целые дни плакала, и сестра ее успокаивала; меня это очень все интересовало, хотя и было тяжело, что папы между нами нет. Я каждую минуту подбегала к окну, которое было завешено одеялами и смотрела на улицу, где царил беспорядок; на улице я уже не была долго и потому не могла дождаться, когда все это кончилось.

Прошло несколько дней, и все как-то успокоилось. Папа вернулся домой. Вечером того же дня пришли красноармейцы делать обыск, нашли у нас три револьвера, и потому папу арестовали и посадили в Бутырку. Мама заболела и лежала два месяца, доктор говорил, что это от сильного потрясения. С помощью одного нашего знакомого папу выпустили из тюрьмы.

На улице ходили процессии народу с красными флагами и пели Интернационал. Хоронили погибших красноармейцев на Красной площади около Кремлевской стены. Летом мы поехали к крестной в Кусково и прожили у ней несколько дней. В это время недалеко, в какой-то деревне, убили комиссара, и потому всех мужчин, в том числе и папу, арестовали и повезли в Москву в вагоне. Мама перепугалась, и мы поехали за папой ранним поездом из Кускова. На другой день к нам пришел крестный и сказал, что жена комиссара осматривала всех мужчин и узнала в нашем папе убийцу, и папу будут завтра расстреливать. Но опять счастливый случай, эта дама еще раз перед расстрелом посмотрела на папу и сказала, что это не он.

Обыски были каждый день; то искали спирт, то оружие. На базарах и на улицах делали облавы. Папа ходил продавать ценные вещи на Сухаревку и на Земляной Вал.

Один раз мы долго ждали папу, а он все не шел; оказалось, что была облава, и его поймали, и опять бедный папа сидел. Не проходило месяца, чтобы папу не посадили в Вечека или в Бутырку. Нам советовали уехать в заграницу, но мы все надеялись, что придет какой-нибудь спаситель в лице Колчака или Деникина; но ни тот, ни другой не доходили до Москвы, и мы все только ждали да ждали.

В гимназию я перестала ходить, потому что было много всяких болезней. Москва опустошалась, все деревянные дома и заборы были растащены гражданами. За Москвой есть большой лес Сокольники, то есть я не знаю, если он еще остался, потому что все, кто мог, отвозили домой дрова, и Сокольники редели. Дров не было и нельзя было нигде купить. Открывались кооперативы, но везде было написано, напр<имер>, «Муки нет и неизвестно, когда будет», и так было все. Выдавали пайки ужасного хлеба. Выдавали гнилую и мороженую картошку. Пути сообщения были плохи, и люди в поездах замерзали. Кого считали контрреволюционером, того растреливали в Вечека. Ужасам не было конца. В Кремле засело правительство, и туда ходить не позволяли. На площадях ставили деревянные памятники Ленина, Троцкого и др. На Театральной площади выкрасили деревья в синий цвет.

Провизию очень трудно было купить, скорее можно было переменять на вещи. Все гимназии перемешались вместе, то есть мужские были соединены с женскими. Улицы были пустынны; магазины закрыты; крыши проваливались под снегом. Последние вещи изнашивались, и есть было нечего.

Наконец мы решили ехать в Прагу. В 1920 году 21 марта мы выехали из Москвы и 14 мая были в Праге.

Мальчик (род. 18.VIII.1907)

Мои воспоминания с 1917 года

18 марта 1924 года

В 1917 году к нам в город пришли красные. Как они пришли, я не помню. Дома говорили, что пришли большевики и что они будут расстреливать всех «буржуев». Постоянно слышавшиеся звуки выстрелов как бы подтверждали то, что говорили старшие. Я очень боялся выходить на улицу, но любопытство пересилило меня, и я мигом очутился за воротами. Первое, что я увидел, это был грузовик, а на нем пулемет и «красногвардейцы». Они что-то кричали и стреляли в воздух. Так они ездили дней пять и все время стреляли. Потом я ничего особенного не помню.

Наконец опять послышался треск выстрелов, и в город вошли петлюровцы. Я думал тогда, что это будут люди какие-то особенные, но оказалось, что они были точь-в-точь такие же, как и красные. Появились новые деньги. Но им не долго пришлось быть у нас. Через некоторое время город опять был в руках красных. Да, я забыл, ведь с украинцами пришли немцы. Это было очень интересно, как они не понимали по-русски и им приходилось говорить по-немецки. Я, конечно, по-немецки говорить не умел и поэтому объяснялся мимикой. Но в конце концов опять пришли красные. Я поступил в клуб или в детский сад, я точно не знаю. Там мы ничего не делали, только играли в разные игры. Потом пришли белые, но они долго не продержались и вынуждены были оставить город. С ними уехал мой брат.

После ухода белых, красные пришли и решили, очевидно, остаться здесь надолго. Они приехали к нам на автомобиле и реквизировали много мебели: письменный стол, рояль, стулья и простой стол. С приходом большевиков стали подниматься цены на хлеб и вообще на продукты. Но все были рады, что хоть прекратилась стрельба и беспорядки. Но вот однажды на улицах были вывешены объявления, что в 4 часа дня будет учебная стрельба из орудий и чтобы жители не тревожились. В четыре часа действительно были слышны выстрелы из орудий. Но удивительно, что снаряды попадали в бараки, где находились красноармейцы. Потом послышались пулеметные выстрелы, и в город, к удивлению и ужасу комиссаров, ничего не подозревавших, въехали на тачанках махновцы. Они жестоко расправились с красными, награбили, сожгли мосты и уехали.

Оттого, что большевики брали очень большую разверстку и был неурожай, наступил голод. Мой брат и папа прислали нам визу, и мы уехали в Чехословакию. Я все-таки рад, что уехал от голода и большевиков.

Мальчик (род. 5.VIII.1909)

Мои воспоминания с 1917 года

18 марта 1924 года

В начале 1917 года я был в Москве. К этому времени относится Февральская революция. Мне было тогда всего 9 лет, и я помню вообще все это время очень смутно. Но именно этот день мне до сих пор очень хорошо помнится.

Мы жили тогда в самом центре города, а самое движение среди рабочих началось с окраин, с разных фабрик и заводов. Я помню, что я в это время шел куда-то через бульвар. Вдруг я услышал звуки оркестра. Я побежал к тому месту. Вдали показалась громадная процессия. Они направились, по-видимому, к Красной площади. Это были рабочие. Казалось, им конца не будет. Действительно, насколько я помню, они проходили по крайней мере часа два. Тут же, это я запомнил очень хорошо, толпа ломилась в магазин. По-видимому, там был городовой. Но, за исключением этих маленьких эксцессов, Февральская революция прошла очень спокойно. Весь день по улицам шли манифестации с песнями. После этого я учился в школе до 1918-го года. Но я забыл упомянуть, что в октябре произошла еще одна революция. Но эта революция сильно отличалась от первой революции. Целый день по улицам перестреливались. Некоторые дома были совершенно разрушены. На другой день стало известно, что победила рабочая партия. Я не могу вдаваться тут в подробности, потому что я все это время очень смутно помню.

В ноябре 1919 года в Москве был большой голод. Поэтому нам пришлось уехать в те местности, где не было такого голода. Мы и поехали в один маленький городок на Урале, Стерлитамак. Населен он преимущественно башкирами. Но в нем я пробыл 1 1/2 года, так как нам представилась возможность ехать в Ригу. Рига тогда уже стала столицей самостоятельного государства Латвии. С большим трудом, доехав в 3 месяца то, что раньше проезжали в 3 дня, добрались мы до Риги. Рига совсем преобразилась с того времени, как я оставил ее. Два моста были разрушены, окрестности были изрыты окопами. Но в отличие <от> того, как это было в России, здесь все поправлялось. Рига очень красивый город. Она отстоит в 14 километрах от моря, но Двина в этом месте так широка, что свободно пропускает почти все корабли. Но в Риге мне не пришлось долго пробыть. Я пробыл здесь всего 2 года. Здесь я поступил в гимназию.

Из Риги мне пришлось направиться в Германию, в Берлин. Тут мне удалось поступить в немецкую школу в Брауншвейге, в Зейзене. Здесь я проучился всего 1 1/2 года, так как и в Германии наступил страшный голод и дороговизна. Поэтому я поехал в Прагу, где и нахожусь в настоящее время.

Мальчик (род. 10.VIII.1907)

Мои воспоминания с 1917 года

18 марта 1924 года

Мне памятна ночь на 1-ое марта 1917 года, когда жители города Кронштадта, в том числе и я, стали свидетелями того переворота в нашей жизни, который не минет страницы русской истории.

Как сейчас помню: я был разбужен криками и ружейными выстрелами, несшимися с улицы. Когда же я подбежал к окну своей комнаты и увидел вооруженную толпу, движущуюся к дому губернатора города (мы жили напротив), я понял, что с этого дня начинается новая жизнь, полная тревог и волнений. И действительно: утро 1-го марта не было спокойнее прошедшей ночи – начались поголовные аресты, расстрелы и все ужасы, сопровождающие революцию.

В гимназии занятий не было. Из дому меня не выпускали родители, так как на улицах шла стрельба, ни на минуту не умолкавшая. К вечеру стрельба стала утихать, и я решился навестить товарища, жившего недалеко от нас. Я был поражен численностью вооруженных матросов, ведших арестованных офицеров и подозрительных лиц в тюрьму, наскоро устроенную новыми властями на окраине города. Я благополучно перешел одну улицу, но задержался минут на 15 перед переходом другой улицы, отделявшей меня от дома, в котором жил мой товарищ, так как эта улица была обстреливаема кучкой матросов, расположенных на конце ее с пулеметом. Я воспользовался минутной передышкой трещавшего пулемета и благополучно вошел в квартиру моего товарища.

Мальчик (род. 21.XII.1907)

Мои воспоминания 1917 года

18 марта 1924 года

Когда мне приходится вспоминать о прошлом, то мне становится страшно и печально.

Именно <в> 1917 году в России появилась огненная масса, которая двигалась по всей России. Это были большевики. Что такое большевик, не было известно до этого. Некоторые люди радовались этому движению, а некоторые даже и плакали. Я помню один случай, как один человек доказывал, кричал, что такое большевик. Он говорил так: «Большевики, люди такие, которые идут навстречу бедному народу и что большевики также дают народу свободу». Этот человек был совсем простой, которого по имени не стану называть. А другой доказывал ему, что большевики люди такие, которые не понимают Бога и не щадят людей. Кому можно было верить, было очень загадочно. Наконец это движение достигло и до нас. От грохота пушек и разрыва снарядов нельзя было избечь. Народ был в полном движении, дети плакали, бабы рыдали, а мужики были почти все арестованы. Это движение разорило народ до невозможности.

Богаевский Петр (род. 10.IX.1904)

Мои воспоминания с 1917 года

18 марта 1924 года

До тысяча девятьсот восемнадцатого года я жил на попечении у папы и мамы, учился в высшем начальном училище и в том же духе старался идти дальше, мечтая выйти в жизнь знающим ученым человеком. Но не тут-то было: в России случился переворот – революция, началась гражданская война, которая и помешала мне, разбила все мои мечты, которые были направлены исключительно найти хорошее, светлое. Не придавая значения почти никакого о том, что делалось в России, не интересуясь политикой, я работал, учился по-старому; у меня одна цель – учиться. В трудных обстоятельствах я старался помочь моему отцу, матери и вообще всячески помогал дома.

В то время, как в моем родном городе были бои, папе пришлось уйти из дому, а мне, как старшему сыну, предстояла трудная работа. Первое было моей обязанностью то, чтобы спасти мать, братьев, сестер, меньших меня, потому что им грозила большая опасность. Дом наш сгорел, и все семейство наше осталось на полную гибель в холодное время года на улице. Я хотя был и несовершеннолетний, не имел физической силы, но все-таки в ту трудную минуту я работал, спасал от гибели столь дорогих мне братьев и сестер, и кроме того – старую мать. Но когда уже не было возможности оставаться мне дома, я сознал, что надо найти себе место от гибели. Чувствуя неспособным носить оружие, я успокаивал себя тем, что научусь стрелять, владеть винтовкой, и пошел в одну из армий. Итак, бросив на произвол судьбы отца, мать, братьев и сестер, я пошел искать для себя лучшего. О дальнейшем ничего не знаю и до сих пор за своих родных, что с ними и где они. Может быть, уже умерли, а может быть, судьба спасла их, и они живут по-новому в новой России.

Настрадавшись в армии, был ранен, контужен, я решил оставить армию и уехать за границу. Потом я уже ругал, злился, проклинал ту минуту, что я пошел воевать. Но, конечно, я теперь себя оправдываю только тем, что я не сознавал, что делал; тогда у меня не было убеждений никаких, я не разбирался совершенно в политике и шел, куда меня посылали драться, страдать, убивать своего же брата. Я теперь себе отдаю отчет в своих делах, уже с убеждениями, с идеями и на будущее ставлю себе быть осторожным. Горькими опытами я научился жизнь понимать.

Итак, за границей я новый человек; уже отдохнув после тех мучений и страданий, я решился опять искать, добиваться счастья – продолжить образование. Сначала в Константинополе, а затем в Болгарии мне все таки не удавалось укрепиться, жить и учиться. Мешало первое то, что по пониманию высших кругов русской интеллигенции, которая засела во все русские общественные организации, меня не хотели устроить учиться, считали переросшим и проч<ее>, пр<очее>. Вообще, оказывались большие затруднения. Но, не придавая значения всему препятствующему, я не падал духом, настаивал на своем упорно, считал своей обязанностью учиться, и притом обстоятельства заставляли учиться и учиться, и искать хорошего светлого, и в будущем принести свои знания на пользу Новой России. Так, перестрадавши очень и очень много, сначала в лагере San-Stefano, где за проволокой умирали тысячи людей от насекомых, всевозможных болезней и особенно от голода, я вышел на светлый путь.

Освободившись от тяжелой жизни, я направился, несмотря на то, что у меня нет нужного того, что требуют при переезде, в новое государство, я попал в Чехословакию, где добился своей цели, где осуществились все мои мечты; я спокойно продолжаю учиться.

Девочка (род. 1.II.1910)

Мои воспоминания с 1917 года

18 марта 1924 года

Прошло уже около месяца со дня объявления революции. Мой папа служил в военной службе, и мы с нетерпением ждали его, узнав, что все полки расформированы. Так прошло около 2 недель, а папы все еще не было. В городе ходили слухи об образовании новой партии большевиков. Рассказывали о том, как большевики расправлялись с военными. Все эти известия волновали и беспокоили маму. И вот наконец приехал папа. Этот вечер ярче всего запечатлелся у меня в памяти.

Было около 8 часов вечера; мы поужинали и, убрав со стола, сидели около камина. Мама вязала кружево, а я, подперев голову руками, смотрела, как быстро мелькали спицы у мамы в руках. Мама сказала мне, чтобы я повторила свой урок на рояле. Я нехотя встала, медленно достала ноты, открыла крышку и принялась играть. Так прошло минут 10. Мама встала и ушла на кухню. Медленно-медленно тянулся этот вечер. Мне послышалось, будто бы кто-то звонит. Я прислушалась, звонок повторился. Я встала и пошла в переднюю. «Кто там?», – спросила я. Ответа не было. Я приоткрыла дверь, и крик радости сорвался у меня. Я опрометью бросилась в кухню к маме. «Папа, папа!», – кричала я и, повернувшись, помчалась обратно. Папа вошел уже в переднюю и снял с себя пальто. «Папочка!» – крикнула я и бросилась к нему на шею. Светло и радостно было в этот вечер у нас. Помню, как долго сидели мы с папой у камина. Как много интересного рассказал мне папа в тот вечер. Спокойно и тихо проходило время. Прошло Рождество и Новый год. Как вдруг после Крещения пронеслась ужасная весть. Большевики подходили к городу.

Я не помню того, как пришли к нам большевики. Помню я только, как через месяца 3–4 к нам подходили поляки. Город был на осадном положении, и в каждом доме были выставлены патрули. С 2 часов ночи началась перестрелка. За нашими домами было большое поле, на котором были поставлены орудия. Все квартиранты ушли в подвал, но папа не позволил нам пойти туда тоже. Мы одни сидели наверху. Жутко и страшно было мне. Пули, как горох, осыпали нашу крышу. Долго продолжалась перестрелка. Около 3 часов утра раздался первый пушечный выстрел. Много раз после этого я слышала и видела перестрелки хуже тех, но то ощущение не забуду никогда. Вот уже 6 лет прошло с тех пор, а я все не могу забыть той ночи.

Девочка (род. 10.IV.1908)

Мои воспоминания с 1917 года

18 марта 1924 года

Я начинаю вспоминать все хорошо лишь с конца 1918 года. От 1917 до 1918 года у меня лишь сохранились обрывки воспоминания. Я помню хорошо день вступления «красных» в наш город. Это было 29 декабря 1918 года. С утра все было тихо и спокойно, но к полудню в городе стали волноваться. Часа в 3 мы услышали первые выстрелы начавшегося боя. Они были так далеки, что едва можно было их слышать. Тем не менее в городе приготовлялись к бою. Говорили, что ночью «красные» непременно подойдут к городу, так как силы «белых» впереди очень незначительны. В городе тоже было мало войска, и поэтому подмогу послать не могли. Наш город стоит на горе, и его обстреливать трудно. К бою в городе было все готово. Город был объявлен на военном положении, и ходить вечером можно было только до 10 часов. Скоро подвинулся вечер. Выстрелы становились слышнее и чаще, но это была ружейная и пулеметная стрельба. Вдруг послышались «уханья». В ход пошли орудия. Мерно и тяжело «ухали» сорокадюймовки. Но мы, дети, не обращали на все это ни малейшего внимания. Нас занимала елка.

Девочка (род. 13.I.1908)

Мои воспоминания 1917 года

18 марта 1924 года

Я помню первый день революции. С утра в городе было заметно волнение. Люди стремились к площади, где предполагались быть устроены митинги. Я тогда смутно понимала значение этого дня, но вокруг чувствовалось что-то новое, радостное, и невольно сам заражался этой радостью и ожиданием чего-то большого, светлого в будущем. В доме у нас беспрерывно велись споры. Одни с иронией говорили, что все это детская игрушка и долго не продержится, другие горячо защищали великое дело и верили, что простой игрушкой оно не было и не будет.

Потом начались погромы. Люди с каким-то ожесточением и злорадством разбивали стекла магазинов и тащили все, что могли. Тут же побочно вспыхивали ссоры, часто оканчивавшиеся дракой. Затем как-то незаметно подошли большевики, и тут уж пошли всякие Предком, Совнарком и т.д. Начались обыски, грабежи и расстрелы, но пока еще не в сильной форме. Наконец понемногу стали теснить и прижимать интеллигенцию, называя их буржуями. В доме у нас началась упаковка вещей и закапывание драгоценностей. Противники революции злорадствовали. Сторонники присмирели. Народ тоже присмирел; кое-где слышались жалобы на «проклятых большевиков» и радостно передавались известия, что скоро придут «наши».

Наконец однажды ночью послышался гул отдаленных выстрелов. Все насторожились. Офицеры, скрывавшиеся у нас, ходили с какими-то вытянуто-радостными лицами и понемногу собирались к отъезду. Целую неделю продолжалась перестрелка. Белые подошли так близко, что пули летали над городом. Красные отступали. По дорогам находили разные канцелярские бумаги и протоколы, растерянные ими впопыхах. На следующий день в город <вошел> генерал Покровский со своим отрядом. Его встретили с хлебом-солью.

Но и эти долгожданные белые не принесли с собой так ожидаемого спокойствия! Генерал Покровский начал с того, что очертил кругом центр города и всех, находящихся за чертой, велел поголовно расстреливать как сторонников большевиков. Три дня продолжалось избиение неповинных, так ждавших «их» людей! А в это время там, за чертой, эти «наши» дни и ночи проводили в кутежах и за картами.

Вдруг на четвертый день опять послышалась канонада. Генерал Покровский спешно собрался и выехал из города, оставив висеть на базарной площади двух «неприятелей». Так они и остались висеть до прихода красных. Те вошли, но какие-то измученные, трусливые, точно придавленные. Приходя с обыском, боялись входить в дом: «А вдруг там кто-нибудь спрятан?!». Начались опять расстрелы, расстрелы, расстрелы... Бедный народ не знал, куда ему броситься. Белые их считали красными, красные – белыми. Понемногу начали убегать в лес, чтобы потом образовать новую партию – «зеленых». Но и большевики не продержались долго. Через три дня опять вошли белые и «с места в карьер» поехали с пулеметами по улицам, расстреливая на месте попадающихся мужчин. Наконец все более менее улеглось, хотя военное положение все же не снимали.

Меня все эти события коснулись мало. К этому времени мой брат пошел на войну. Тут я стала больше следить за войной и интересоваться ею.

Девушка (род. 18.VIII. 1905)

Мои воспоминания с 1917 года

18 марта 1924 года

Шесть лет тому назад я была далеко-далеко от старинной, полной истории, Праги. Там, далеко за рубежом, на севере России, у вод свободной и гордой Невы, в пасмурном туманном, негостеприимном с первого взгляда, но бесконечно любимом Петрограде.

Я сказала, что Петроград негостеприимен с первого взгляда, и вряд ли кто-либо, впервые посетивший этот величественный город, сказал бы, что он приветлив, как, например, можно сказать о Киеве; но кто хоть немного пожил в Петрограде, всегда скажет, что он как-то незаметно для самого себя привыкает и к его вечным туманам, и к его коротким темным дням, и к его длинным прямым улицам, к его изящным жителям с приятным мягким говором и, привыкнув ко всему, проникается к нему каким-то хорошим теплым чувством.

Тогда мне было двенадцать лет. Я училась в гимназии и жила в пансионе. С первых же чисел января 1917 года у нас в пансионе держалась какая-то беспокойная атмосфера. Старшие ученицы о чем-то таинственно перешептывались, пряча от нас, младших, какие-то листки и газеты. Начальница и воспитательницы ходили с озабоченными лицами и на нас, детей, обращали как-то меньше внимания.

Но вот настали февральские дни. Был канун 27 февраля. В большую перемену, пробегая мимо приемной, до меня долетел взволнованный голос инспектора: «Нет, нет, так не обойдется; атмосфера слишком тяжела, и гроза неминуема...» – «Ну что Вы, – говорила начальница, – быть может, нависшие тучи и мимо пройдут...». Меня странно поразило то волнение, с которым говорил инспектор, и какой-то подавленный тихий голос начальницы.

Уроки кончились, как всегда, но к всеобщему нашему удивлению трамвайное движение было приостановлено.

За обедом старшие оживленно о чем-то перешептывались, делая друг другу какие-то таинственные и многозначительные знаки. Вечер кончился обычным порядком, но утро... Утро принесло нам много нового и объяснило все, до сих пор столь непонятное.

В то утро я крепко спала, как вдруг почувствовала, что меня кто-то будит. Я открыла глаза, в комнате было полутемно, а у моей постели в нижнем белье, в туфлях на босую ногу, вся дрожа, стояла подруга и говорила: «Вставай, Нина, вставай, посмотри, что делается на улице, прислушайся только к этому ужасному гулу; я совсем ничего не понимаю, что творится там, мне так страшно...». И она, чуть не плача, села на мою постель. Я приподнялась и стала прислушиваться. Действительно, какой-то неясный, порою грозный гул доносился с улицы, и в то же время мне вспомнились странные слова инспектора, слышанные мною накануне: «гроза неминуема». Я быстро соскочила и подошла к окну. В сером тумане петроградского утра моему взору предстала огромная масса движущихся людей, она шла как колыхающееся море, гневная и могучая, величественная и свободная. До моего слуха долетали мощные ликующие крики: «Да здравствует свобода, долой рабские цепи!».

Какое-то волнение охватило меня, и вдруг, совершенно неожиданно для самой себя, у меня явилось неудержимое желание слиться с этим колыхающимся морем. «Пойдем, пойдем», – говорила я подруге, торопливо одеваясь, и, как была, накинув пальто, кинулась к двери. В эту минуту я поняла, хотя и не сознавала ясно, что совершилось что-то великое, и как мне почему-то казалось, светлое и хорошее.

Девушка (10.IX.1905)

Мои воспоминания с 1917 года

18 марта 1924 года

Мне было одиннадцать лет, когда свершилась великая реформа в жизни всего русского народа. Помню, как в гимназии, после молитвы, наша начальница Ольга Николаевна Корсунская сказала нам о случившемся. Она говорила взволнованно, и ее волнение передалось и нам. Для очень многих из нас свершившееся было неожиданным, но не для всех. Дома я часто замечала озабоченные лица мамы и дяди, их оживленные разговоры и споры. Помню, как тревожны были письма дедушки, писавшего нам из Москвы. Нам, детям, ничего не говорили, но и старшая сестра, и мы с братом догадывались, что должно свершиться что-то необычайное, и тревожно и внимательно вслушивались в разговоры старших. Сестра тайком от мамы доставала газеты, и мы с ней старались в них найти то страшно-таинственное, чем старшие были так озабочены и что так сильно манило наше детское любопытство. Сестра была на четыре года старше меня и училась в шестом классе. Она, очевидно, знала отчасти то, что происходило, но не говорила мне всего, считая меня слишком маленькой. Она сказала мне только, что бояться нечего, что события, готовые свершиться, велики и неизбежны для блага русских людей. И я, как настоящий ребенок, успокаивалась и хоть по-прежнему тревожилась, но в то же время и ждала страшных событий. И вот свершилось. Наша начальница нам говорит, что император Николай II отрекся за себя и за сына от престола. Она говорит, что мы должны молиться за русский народ, что мы должны надеяться на благополучный исход великих событий.

Мы, младшие классы, слушали и радовались. Я оглянулась и, найдя глазами плачущую сестру, удивилась. «Зачем же она плачет? – подумала я. – Ведь она сама хотела этого и в последнее время почти исключительно об этом и говорила вместе со своей подругой Миной Штейман». Продолжая размышлять о странном поведении старших, плачущих тогда, когда свершается желаемое ими, я вместе с подругами направилась в класс. Мы нарвали из розовой промокательной бумаги маленькие флаги и украсили ими свой класс. Мы радовались, мы ликовали, не предчувствуя всех тех ужасов, последовавших вслед за революцией. Своим глупым беспечным поступком мы доказали, какими были еще детьми.

Вошла начальница. Никогда не забуду я ее лица, отразившейся на нем печали при виде наших красных флажков. Она сказала нам: «Дети! Как вы могли это сделать? Ведь вы не понимаете и сотой доли того, что произошло и что происходит. Никогда нельзя, хоть вы и маленькие, так опрометчиво радоваться без основания. Вы не подумали о наследнике, этом больном мальчике одних с вами лет, как ему тяжело, как он страдает за своего отца и себя. Легко ли будет ему, такому слабому и впечатлительному, стать свидетелем унижения своей семьи. Вы поступком своим доказали, что вы не только дети, но злые, недобрые дети. Помолимся вместе за царскую семью, чтобы у нее хватило мужества перенести эти события».

Мы плакали и молились. Веселость наша пропала. Прежняя тревога и боязнь овладела мною, и, придя домой, увидев плачущую маму, я кинулась к ней с восклицанием: «Мама, мама! Зачем это случилось? Для чего? Что теперь будет со всеми!».

Юноша (род. 13.XI. 1904)

Мои воспоминания с 1917 года

18 марта 1924 года

Тихо и ровно шла моя гимназическая жизнь. Даже мы, малыши, сознавая всю важность происходящих событий, вызванных Великой войной народов, старательно учились и стремились оправдать доверие наших отцов, находящихся там, далеко-далеко, на линии фронта. Все наши взгляды и чувства были обращены туда, к этой массе вооруженных и спаянных чувством долга и любви к Родине русских людей, растянувшихся от моря до моря. Казалось, что скоро эта война кончится, и так хотелось думать, что святой для нас праздник Пасхи будет вместе с тем и великим праздником Мира для всех воюющих народов. В то время наги нарядный красивый южный город был центром всего Новороссийского края. Весна уже заявляла свои права; акации начинали цвести; море опять становилось чудно-синего цвета, и мы, гимназисты, как маленькие «приготовишки», бесновались и возились в огромных, уже зеленеющих, парках.

Гром революции, разразившейся по всей России, был нам мало понятен, но в тайниках своей детской души мы приветствовали ее, как избавительницу и заступницу всех угнетенных и несчастных. Это чувство во мне росло и крепло, захватывало и волновало всего меня. Меня радовали энергичные, красиво говорившие люди, возвещавшие торжество Правды и Мира, ликование массы народа, и так бодрили звуки музыки и шумные искренние приветствия, устраиваемые народным вождям.

Но сумрачен был наш старый дом, и так тоскливо смотрел отец, покинувший свой исторический и славный полк, вздыхала часто мама и смутно чувствовала роковое во все развертывающихся событиях. Действительно, чувствовалась какая-то напряженность и нервное ожидание чего-то грозного; и вот в светлый теплый осенний день прочел мой бедный отец столь известное «Всем, всем, всем»; прочел и на третий день тихо, с именем матери на устах, скончался. В глубокий траур облачилась моя душа, недоверчиво и осторожно следила она за происходящими событиями, часто пугаясь ужасными картинами лжи, предательства и нечеловеческой злобы. Все рушилось, и быстрым шагом приближалась Россия, «свободная» Россия, к роковой черте.

Ужасный образ молодой красивой девушки, лежащей в грязной лужи крови на широкой темной улице с разможенным черепом и с руками, сжимающими трость, поразил меня и заставил задуматься и задать себе роковой вопрос: «за что?». За что и во имя чего страдала моя бедная мама, добрый отец и огромная часть русского народа? Затоптан был в грязь столь родной русскому сердцу и так понятный русскому трехцветный стяг, символ Мира, Равенства и Свободы. Закружилось все в бешеном вихре; много было пережито и испытано. Рано наступила молодость, а с нею и знакомство с жизнью.

Наконец выбросил меня этот бешеный шквал в когда-то чудный и прекрасный, а теперь в злой и неопрятный Крым. Четырехмесячное пребывание на фронте сделало меня совершенно взрослым и, как ни странно, спокойным и ровным человеком. Смерть не пугала меня, и нервы стали подобны корабельным канатам, но чувство, злое чувство против всех заставляло присматриваться ближе ко всему и распознавать жизнь. Роковой конец близился, наши, не понимающие важности происшедших событий, войска неуклонно влезали в Крымскую «бутылку» и подходили все ближе и ближе к берегу Черного моря. Безобразные и отвратительные картины грабежа и насилий сопровождали нас повсюду; отступали люди, которым, как говорили, «терять было нечего», и наши «сиятельные» идеи были погребены под грязью гражданского войны.

Живо я помню мой день расставания с Родиной. Шумело грозно море, толпились на пристани жалкие продрогшие люди, где-то слышались пьяные голоса и отдаленные выстрелы и, как будто в насмешку, над всем этим трепыхались лоскутки трехцветного флага. На душе было гадко и противно, сознание чего-то неисполненного мучило совесть. Стоял я неуклюжей фигурой в зеленой английской шинели с винтовкой за плечами на мостике нашего миноносца, и крымский берег все более суживающейся полосой виднелся впереди. Я покидал Россию, покидал надолго и горький, соленый вкус слез почувствовал на своих губах. «Прощай, – думал я, – прощай, моя дорогая милая Родина, сделавшая из меня верного и искреннего сына России».

Мальчик (род. 20.XII.1908)

Мои воспоминания с 1917 года

18 марта 1924 года

Мне было тогда девять лет. Мое детство было тихое и счастливое. Я жил под Москвой, па даче, и мне никогда не приходило в голову, что я в скором времени буду свидетелем уличной войны и кровопролития.

Был октябрь месяц 1917-го года. Ходили слухи, что Временное правительство будет свергнуто, и в скором времени эти слухи оправдались. Мы за несколько месяцев до начала революции переехали в Москву. Вспыхнула революция. Неделю нельзя было показаться на улицу. Из окоп смотреть тоже не разрешалось. Я боялся и в то же время страшно хотел увидеть хоть раз уличную стычку. Наконец я выбрал для наблюдательного пункта маленькое, снизу незаметное, окошко на чердаке. Я в течение недели проводил почти весь день на чердаке. Сначала я при виде стычек чувствовал только страх и любопытство. Раз я был свидетелем такой сцены: наш дворник, несмотря на то, что в этот день перед нашим домом стрельба не прекращалась ни па минуту, вышел на улицу. Вдруг он упал, струйка крови текла по его лицу. Шальная пуля попала ему в голову. Тут к страху и любопытству присоединилось третье чувство – жалость. Когда я наблюдал за боем и видел, как солдаты падали, чтобы больше не подниматься, я ни к одному из них не чувствовал и десятой доли той жалости, которую возбудила во мне смерть дворника. Я отошел от окна и в этот день больше к нему не возвращался. Я решил не ходить больше на чердак. Теперь я боялся уже не за себя (я скоро привык к свисту пуль), а я боялся опять увидеть смерть какого-нибудь совершенно постороннего невинного существа. Но не совсем удовлетворенное любопытство на следующий день оказалось сильнее всех других чувств, и я, не обращая внимания на предостережения родных, опять отправился «наблюдать». Но, слава Богу, я ничего, вроде смерти дворника, больше не видел.

Когда наконец все более или менее успокоилось, мы, т<о> е<сть> папа, сестра и я, отправились посмотреть Москву «после битвы». Мы увидели мало веселого. Многие церкви были почти похожи на решето. Красная площадь сделалась в некоторых местах красной в полном смысле слова. Многие ворота, ведущие в Кремль, были пробиты. У Тайницкой башни была снесена верхушка. Всех повреждений и не перечесть.

Москва очень изменилась за одну неделю. Естественно, что и на мой внутренний мир эта неделя очень сильно повлияла. Изменились взгляды, мнения.

Мальчик (род. 21.VII.1908)

Мои воспоминания с 1917 года

18 марта 1924 года

Великая русская революция застала меня в Крыму, где я жил в то время на одном из курортов. Мне было тогда 9 лет. Появились автомобили с красными флажками, матросы с военных судов, возбужденные, шумливые; и все это на фоне яркого крымского весеннего солнца, под однообразный прибой седых сердитых волн.

Немногое уцелело в моей памяти о том времени, но хорошо помню ощущение чего-то нового и потому страшного. Потом дорога, с бранью солдат, с грязью беженцев, к себе на родину, на Урал. В Уфе, куда я приехал к отцу, шли уже погромы магазинов, складов. Тут я впервые близко познакомился с солдатами, которые очень часто у нас бывали (односельчане и родственники моего отца). Серые, грязные, усталые, нахватавшиеся всевозможных фраз, вроде следующих: старый режим, революция, буржуазия и прочая, и прочая, и прочая. Потом вдруг, как снег на голову, упало известие: большевики захватили власть в Петрограде. Местная фракция большевиков сейчас же начала работать. Посыпались аресты офицеров, общественных деятелей. У нас был произведен обыск, искали оружие. Комиссар, который производил обыск, громадный рыжий мужчина, погладил меня по голове и стал со мной разговаривать, но какое-то непонятное чувство страха овладело мной, и я ушел в другую комнату.

Вся зима прошла в слухах. Доносились слухи о том, что что-то делается на Дону и Кубани; все чего-то ждали. Пришла весна, тронулась Белая, запели в парке зяблики. Я подружился с соседними мальчиками и играл с ними целыми днями. Я загорел, забросил чтение, учение, стал совсем маленьким дикарем, живущим только природой. Любимым удовольствием моим и моих приятелей, было забраться куда-нибудь в глубь парка или Забельского леса и лежать ничком на траве, что-нибудь друг другу рассказывая. Шумели столетние осокори²¹, отражая свои листья в воде, плескалась красавица Белая в зеленых берегах, пахло глиной. Казалось, что так было всегда, так всегда будет. Но революция шла, и безучастным зрителем ее оставаться было нельзя. В один светлый день папа ушел из дому, его предупредили об аресте. Несчастный случай выдал его, и папа был арестован. Я сидел в столовой и что-то делал, когда вдруг пришел папа в сопровождении красноармейца – проститься, его увозили вверх по Белой заложником гор<ода> Уфы. С нашего двора было взято сразу 2 человека: Ауэрбах (впоследствии расстрелянный) и мой папа. Заложников посадили в баржу и пока что не увозили. Жены арестованных, в том числе моя мама, хлопотали о заложниках, выбиваясь из сил. Моя ненависть к большевикам к тому времени возросла до необыкновенных размеров. Я видел, как на улице били уже полумертвого прилично одетого человека; я видел, как толпа пьяных матросов издевалась над девушками и как они пристрелили что-то им сказавшего человека.

Тут произошел раскол среди моих товарищей. Один из них был братом коммуниста и сам, разумеется, коммунист, другие же – меньшевики (так у нас называли всех не-коммунистов). Много споров было, много бросалось обвинений и той, и другой стороной. Жители поговаривали тихонько о приближающихся чехах, о расстрелах, которые происходят каждую ночь на городском кладбище. Папу увезли вверх по Белой на барже. Папин арест произвел на меня очень сильное впечатление, я даже плакал; конечно, потихоньку. Но жизнь сильна, и природа вновь захватила меня всего. Я просиживаю целыми днями на Белой, Деме, Виденеевском озере, собираю с мальчишками кислянку и свирбейку (кислянка – щавель, а свирбейка, кажется, научно называется свирбига), гоняю и ловлю голубей.

А в городе между тем становилось неспокойно: по у лицам проходили нестройные колонны красных солдат, батареи, кавалерия. За слободой начали рыть окопы; я ходил туда с моими товарищами любоваться на них. Масса всякого народа с кирками, лопатами, работали вовсю, подгоняемые бранью и шуточками дюжины красноармейцев. Раз я случайно попал под пули. Ловили какого-то контрреволюционера и вслед ему стали стрелять. Я отделался благополучно, но странное впечатление произвел на меня свист пуль; всякая опасность забывается, рождается какое-то возбуждение, даже веселье.

Юноша (род. 13.VI.1903)

Мои воспоминания с 1917 года

18 марта 1924 года

Тысяча девятьсот семнадцатый и восемнадцатый годы сохранились в моей памяти только отрывками. Хотя и тогда уже нахлынула масса впечатлений благодаря революции, но все-таки нельзя сравнить эти два года с последующими годами моей жизни.

Очень ярок для меня 1919-ый год. Уже в начале этого года, весной, я поступил в партизанский отряд. Безусловно, резкая перемена обстановки моей жизни сильно повлияла на меня. До того момента живший под опекой родителей, я вынужден был сам заботиться о себе. Особенно интересовала меня война. Теперь я уже имел в руках винтовку – я был солдат. До конца моих дней останется у меня, как и у каждого, служившего в армии, воспоминание о так называемом боевом крещении. Поступив в отряд, я первое время не был в боях. Из числа более развитых партизан была собрана пулеметная команда. В пулеметчики попал и я. Спустя несколько дней я уже был зачислен как первый номер пулеметчика при пулемете системы Кольта. Мое крещение произошло под моим родным городом, который мы пытались взять у большевиков. Наша команда находилась в тылу, когда из цепи, шедшей на большевистские укрепления, пришло известие, что левый фланг терпит большие потери. Атаман отряда, находившийся с нами, поскакал туда верхом. Через несколько минут он вернулся и стал искать охотников на какое-то дело. Оказалось, что левый фланг наших частей проходил близко от санитарных бараков. Между этими бараками была высокая башня, на которой стоял пулемет, наносивший потери нашей цепи. Атаман предложил желающему из нас пройти на левый фланг с пулеметом и сбить неприятеля. Я хотел увериться в своем умении стрелять из пулемета и отправился в назначенное место с двумя пулеметчиками.

Пройдя тысячи полторы шагов, мы сравнялись с цепью. Левый фланг лежал недвижимо на земле, боясь пошевельнуться. На всем протяжении сыпались пули, как с фронта, так и с левой стороны. Взглянув налево, я увидел башню, на которой беспрерывно трещал пулемет. Мы подползли почти на двести шагов к ней и, установив тело Кольта на треноге, открыли огонь. Сначала я только подавал ленту с патронами, но, когда был убит стрелявший солдат, мне пришлось взяться за ручку. Выпустив две ленты, я заметил, что на башне водворилось молчание. Враг был сбит. Цепь поднялась, и левый фланг первым ворвался в окопы. После короткого боя город был взят. Я был очень рад, что помог своим в такой момент. Впечатлений в этот день было много. Впервые я стрелял и впервые слышал свист пуль вокруг себя.

С этого дня я стал понимать поведение солдат в бою, которое не могут понять люди, никогда не бывшие в рядах армии. Я был так ошеломлен всем, совершающимся вокруг меня: видом крови, стонами раненых, стрельбой и свистом пуль, что не думал о себе. В голове роилась только одна мысль – сбить неприятельский пулемет. Не раз приходилось мне участвовать в боях, но того, что я испытал в первом бою, я уже не чувствовал. С каждым днем я все спокойней и спокойней чувствовал себя, привыкая к окружающей обстановке. Из всех следующих мне помнится только бой на реке Збруг. В этом бою с обеих сторон была кавалерия. Это была потрясающая картина: две лавы всадников, скачущие во весь опор друг на друга. Обе стороны летели вперед, крича и махая над головами обнаженными шашками. Особенно мне нравилась наша конница, которая вся целиком состояла из старых кавалеристов, испытанных в боях. Как и всегда, они шли в бой совершенно спокойно. В центре лавы наряду со всеми ехал оркестр, игравший кавалерийский марш. Когда враги столкнулись, музыка умолкла. Произошла кровавая схватка. Атака длилась всего минут сорок, но после нее на поле осталось несколько сот трупов. Я как сейчас вижу перед собой ужасную картину. Под одним из солдат был убит конь, и он пустился бежать в сторону от стычки. Какой-то кавалерист настиг его и, взмахнув шашкой, снес ему го<лову>...

Юноша (род. 20.IV.1906)

Мои воспоминания с 1917 года

18 марта 1924 года

Я не знаю, почему мне так врезался в память 1917 год, быть может, оттого, что в этом году произошел большой переворот, который заставил нас покинуть, и может быть, навсегда, Родину. В этом году происходило какое-то волнение в народе. Носились слухи, что будто бы солдаты бросили фронт и разбежались; стали производиться аресты. Был арестован царь и вся его семья. Народ большими толпами ходил по улицам со знаменами, ораторствовали и кричали. В это время мы жили в небольшом селе. В народе появились какие-то партии. Это было 18 декабря 1917 года, когда в первый раз пришли к нам большевики. На улицах была большая резня, били евреев, грабили жителей и арестовали моего брата. Во время всей этой резни мой брат был на улице. Здешние жители его арестовали, связали его руки веревками и стали допрашивать, нет ли у нас снарядов. Они пришли к нам в дом, сделали обыск; брали они все, что под руки попадало, и здесь арестовали отца.

Все мы очень волновались; мы не знали, куда их отвели и за что арестовали. Через три дня мы узнали, что за рекой, недалеко от нас, было расстреляно 12 человек офицеров. Мама думала, что в том числе, наверно, и наши были. С каким волнением она читала список убитых, я не могу сказать. Но как она была рада, когда их не было там. Потом, через неделю, мы узнали, что их отправили в город. Мама бросила нас и поехала в город; там она пробыла недолго. По возвращении, скоро и отпустили их.

Недолго у нас оставались большевики. Скоро пришли немцы, которые прогнали большевиков. Не так легко было прогнать большевиков. Три дня и три ночи была стрельба на улице. Снаряды залетали в дома и убивали много народу.

Мальчик

Мои воспоминания после 1917 года

18 марта 1924 года

Революция 1 марта 1917 г. застала меня в 1 классе Московского реального училища. До октября месяца никаких особенных переживаний у меня не было, кроме радостного чувства при виде ликующего свободного народа. Но с октября вместе с большевистским переворотом начались скитания и мытарства, которые пришлось перетерпеть многим и очень многим гражданам нашей бедной страны.

Тогда впервые услышал я гром орудийных выстрелов, треск пулеметов и винтовок и <увидел> зарево громадных пожаров, унесших добрую половину Арбата и московские окраины. Тогда впервые почувствовал я всю тяжесть вечного военного положения, тяжесть темной беспросветной тучи, висящей над душою.

В начале 1918 года в Москве стал чувствоваться недостаток продуктов, как съестных, таки других общеупотребительных. Чтобы получить «восьмушку» хлеба, приходилось с 4 часов утра становиться в очередь и простаивать до трех-четырех часов дня. Кроме того, в политическом отношении жить становилось все тяжелее и труднее. Губчека и Губохрана делали свое дело.

Наконец в конце 1918 г. мы принуждены были выехать из Москвы. Предполагали уехать куда-нибудь на Кавказ. С большим трудом добрались мы до Казани. Дальше ехать было невозможно – подходил фронт, которого все ждали в тревожном и натянутом состоянии. Через две недели показались на Волге недалеко от Свияжского моста первые пароходы «белых».

Казань бомбардировали в течение двух последующих недель. Жутко было смотреть, как вокруг Казанского порохового завода рвались и свистели снаряды; жалобно и зловеще гудел он, вызывая рабочих на оборону против «красных».

Как-то ночью на маленькой лодке удалось нам переехать Волгу, чтобы добраться до пристани пароходства «Кавказ и Меркурий». Было краткое перемирие, и пароход этого общества должен был отойти на следующее утро «вниз». Тихо и спокойно доехали мы до Самары. Но как раз в это время белые начали терпеть неудачи, фронт опять настиг нас и бурным ураганом пролетел мимо. Мы очутились снова в Советской России под властью «красных» и, вместо того, чтобы ехать на Кавказ, свернули в Сибирь, в Омск. В третий раз мы перешли фронт; теперь «красных» сменил мало чем отличающийся от них Колчак. Снова начались «ужасы Москвы»: голод, отсутствие топлива и угла, где бы можно было приютиться.

Опять пришлось бежать. На этот раз судьба закинула нас на край России, во Владивосток. Казалось, что дальше уже и бежать некуда. Но не тут-то было: с последним пароходом, уходившим в Геную, нам пришлось покинуть Владивосток. Правительство Меркулова объявило нас вне закона. Итак, в начале 1922 года мы очутились на большом океанском пароходе, который должен был объехать вокруг восточного и южного побережья Азии...

Юноша (род. 21.II.1904)

Мои воспоминания с 1917 года

18 марта 1924 года

Тысяча девятьсот семнадцатый год ознаменовался крупным событием в русской истории, выразившемся Февральской революцией. Революция эта прошла почти без кровопролития. Во все концы России было сообщено о свержении старого режима, который, по словам революции, только мешал давно назревшим новым идеям и порядкам. Во всех уголках Земли Русской происходили манифестации, во время которых произносились жаркие речи о новой жизни, равенстве и братстве. Подъем сил физических и особенно моральных был тогда у каждого, любящего свою Родину. И если бы такая великая революция произошла в более культурной стране, <не> как Россия, то она бы сделала великое дело в той области, в которой она была намечена.

Но вышло совсем противоположное идеям революции с захватом власти большевиками. Все то, что только успело встать на ноги после гипноза старого режима, рухнуло, и дальше продолжалось рушиться не только то, что было создано революцией в продолжение короткого времени, но и все старое. Те идеи и порядки, которые проводили большевики, не сходились со взглядами и убеждениями многих. Началась гражданская война, продолжавшаяся целых три года, в течение которых было одно лишь разрушение, утопавшее в родной крови русского народа. Эта вся катастрофа, пронесшаяся над Россией, оставила в моей памяти глубокие следы, которые не исчезнут никогда, так как они сделали в моей жизни большой сдвиг с той дороги, по которой я стремился идти.

Я был оторван от школьной скамьи и без всякой военной подготовки отправлен на фронт. Как бы ни тяжелы были условия военной жизни, всегда они окупались надеждой на недалекое лучшее, на скорый исход. Но надежды мои не исполнились; судьба мне готовила ряд новых, еще более ужасных испытаний. Я был совсем выгнан из пределов России, как недостойный ее сын. Все-таки надежда на возвращение не пропадала еще долго, пока она поддерживалась энергичными вождями. Но большевикам не угодно было, чтобы где-то существовало такое ядро, которое в моральном отношении не может разгрызть красный <змей>. Не они сами, так при помощи других растлили нашу семью, посеяв в ней вражду и несогласие. Одни, более слабые духом, уехали в Россию; другие пошли в разные земли на работы; и третьи поступили на службу у братьев славян, тоже в качестве рабочих, но все же сохраняя свою военную организацию и не теряя веры – в надежде на возвращение на Родину.

Юноша (род. 30.IV.1904)

Мои воспоминания с 1917 года

18 марта 1924 года

В кратком сочинении невозможно дать читателю хотя бы бледный набросок всех бесчисленных переживаний, впечатлений, радостей и несчастий, имевших место в моей жизни за последние 7 лет. В настоящее время многое из пережитого совершенно испарилось из памяти именно потому, что пережито было слишком много. Поэтому придется здесь ограничиться кратким перечислением событий и кратким описанием каждого из главнейших событий моей жизни.

Хотя я и не настроен здесь много писать о том, как воспринималось мною то или иное событие, но все же должен сказать, что общий энтузиазм, подъем и веселье, охватившие Петроград в февральские дни 1917-го года, был совершенно чужд всей нашей семье, а следовательно и мне. Чувствовалось, что с этого момента начнется что-то новое, грозное и беспощадное, что изломает всю жизнь и заставит строить ее как-то по-новому, не так, как предполагалось раньше. И действительно: сильный голод, заставивший покинуть родной город и ехать куда-то, закрыв глаза, в поисках куска хлеба, бесконечные скитания по югу России, гражданская война, самая жестокая из всех когда-либо существовавших, на которую я попал 16-ти летним мальчиком, – все это обратило лучшие годы жизни в какой-то хаос.

Красота Кавказа и Крыма, волшебная панорама Константинополя не могли особенно захватить меня и произвести на меня надлежащее впечатление. Личные житейские переживания оттесняли все это на задний план. Мы находились тогда в таких условиях, в которых люди черствеют, грубеют и теряют способность воспринимать красоты природы.

Затем следуют 4 года жизни за границей. За эти годы пришлось увидеть массу новых мест, побывать в семи различных государствах, зарабатывать себе средства к существованию на разных работах. На пребывание в Праге, где я получил возможность продолжать свое прерванное в России образование, приходится смотреть как на временную передышку, за которой опять наступит период скитаний, неизбежных для большинства русских эмигрантов...

Юноша (род, 12.I.1902)

Мои воспоминания с 1917 года

18 марта 1924 года

Рассматривая ход моих воспоминаний за последние 8 лет, нахожу очень разнообразный материал для сложения всех воспоминаний в одно целое. Главным образом все мои воспоминания с начала 1917 года связаны с политическими событиями, разыгравшимися три года тому назад, то есть в 1914 г<оду>, в феврале. Великая война, результаты которой впоследствии очень изменили границы Европейских государств, именно в средней Европе, меня наибольше интересовала. Между прочим, я жил тогда в Чехии. Здесь, в Чехии, хотя далеко от фронта, было довольно хорошо возможно заметить положение центральных держав под конец войны. Хотя немецкое и австро-венгерское войско зашло в глубь многих государств-союзников, все-таки настроение и экономическое положение населения было очень тяжелое. Начинался голод здесь, в Чехии, главным образом потому, что Чехия, как страна плодородная и славянская, наиболее терпела от немецко австрийской тирании. Между тем что чешские заграничные войска храбро воевали в России, во Франции и в Италии, перед всем миром показавши геройство маленького порабощенного народа, население Чехии с каждым днем попадало больше в рабство немецкого империализма. Голод в Чехии уже начал показывать несколько своих жертв.

Культурное и политическое положение народа было гораздо хуже материалистического положения. Немецкий дух, который и до войны был духом государства, совсем занял первое место в школе, в театрах и во всех культурных центрах чешского народа. Главным образом бедствия голода и войны падали на класс рабочих. Частые протесты масс населения были со стороны австрийского правительства круто наказываемы. Только Февральская революция в России оживила угнетенные массы чешского народа.

В мае 1917 года декларация заседания чешских депутатов в австрийском парламенте требовала свободного чехословацкого государства. Декларация эта была авангардом свержения австрийского ига 28 октября 1918 г<ода>.

Идея освобождения чешского народа, среди которого я прожил большую часть своей жизни, стала фактом. С начала большевистского переворота стала мне очень интересна борьба русского народа за свободу против внешней и внутренней реакции. Здесь, конечно, придется все изложить коротко и ясно, так как не хочу в этой работе касаться моей политической точки зрения и вообще политики.

Во время отступления Деникина осенью 1919 года я уехал через Венгрию и Румынию в Крым, где я попал в Белую армию. В 1920 году я очутился в Советской республике. У большевиков я прожил два года. В 1922 г. я уехал в Польшу, откуда я приехал обратно в Чехословакию.

Девочка (род. 6.VII.1907)

Мои воспоминания с 1917 года

18 марта 1924 года

Все происшедшее за эти последние годы я помню очень ясно. Начнешь думать, и картина за картиной, почти всегда одна тяжелее другой, встают в памяти. Особенно ярко я помню день 1917 г<ода>, день революции. Помню, был чудный солнечный день. Я с подругой, захваченные общим настроением, ходили по городу. Все радовалось, ликовало. Всюду, куда не взглянешь, все говорило о совершившемся: радостные лица, красные яркие банты на груди у каждого, красные флаги, цветы, радостные возгласы; и действительно казалось, что совершилось что-то великое, хорошее и что все, что было темного, тяжелого, больше не вернется. Я мало сознавала тогда и не раздумывала особенно над тем, что именно совершилось и к чему это поведет, но, помню, была наполнена тем радостным светлым чувством, которое свершилось у всех на лицах и чувствовалось во всей окружающей обстановке. Я не думала тогда, что с этого года начнется все самое тяжелое, самое ужасное в моей жизни.

Помню хорошо огромные афиши, появившиеся вскоре, расклеенные всюду на заборах, на столбах; и снующих по улицам мальчишек, кричавших: «Голосуйте за такую-то партию». Помню ужасную драку на улице двух мальчуганов, одного с листками партии кадет, другого – большевиков. Потом – война. Помню у нас в зале огромную карту, всю усеянную флажками, обозначавшими линию фронта, и, помню, я всегда с каким-то ужасом следила за рукой мамы или сестры, переставлявшей какой-нибудь флажок вперед или назад, и за выражением ее лица; и чем дальше, тем все чаще и чаще я замечала на их лицах тоску, и предчувствие чего-то темного, недоброго наполняло мне душу. Я часто стояла и раздумывала над этой картой и мне казалось, что все нехорошее появилось именно тогда, когда я впервые увидела у нас эту карту, и я думала, что стоит только снять ее и все будет по-старому. Но карта висела, и все чаще и чаще останавливались около нее мои родные и все тоскливее и тоскливее были их лица.

Помню так ясно-ясно вечер, когда после долгого отсутствия наконец вернулись отец и братья. Они приехали с фронта. Помню, отец с серьезным грустным лицом молча ходил крупными шагами по комнате и курил папиросу за папиросой. Нерадостные вести привезли они. Все мы сидели молча около той же карты, и я, плохо понимая, что происходит, чувствовала, что надвигается что-то ужасное, что все это понимают и предотвратить этого нельзя. Помню, отец сказал, что нам нужно немедленно уехать. Беспрерывно раздавались звонки телефона; это передавали отцу известия с фронта. Каждый раз лицо отца все мрачнело и мрачнело, и флажок все ближе и ближе подвигался к Екатеринодару. Было решено, что мы уедем.

Девушка (род. 8.V.1906)

Мои воспоминания с 1917 года

18 марта 1924 года

В 1917 году в ноябре месяце пришли большевики. Перед их приходом ходили слухи о их поведении. Так что население Полтавы было очень встревожено. Мой отец боялся остаться в городе, так как было очень много знакомых, и его могли арестовать.

Однажды, придя домой из гимназии, я застала сборы. Долго я не могла узнать, в чем дело; некоторые считали лишним мне сообщать сущность, а у других не было времени. Наконец сестра рассказала мне, что отец решил уехать на юг России. Вечером отец уехал, сказав, что скоро приедет.

Месяц прошел незаметно. У нас в гимназии были уроки английского языка три раза в неделю, от семи до восьми часов утра. В один из таких дней я пошла в гимназию в сопровождении пашей горничной. На углу подошел к нам патруль и спросил, нет ли какого-нибудь оружия. В гимназии я узнала, что произошла перемена власти. Учительница английского языка не пришла. Первое время все ученицы сидели и прислушивались к выстрелам. Все молчали, как будто чего-то ожидали. Вдруг одна из соучениц говорит: «Господа, пойдем посмотрим, что делается в центре». Нашлось очень мало охотниц. Мне тоже хотелось пойти; я решилась. Через несколько минут мы пришли в центр. Мы остановились перед губернаторским домом. У дверей в луже крови лежал убитый солдат. Какая то жуть охватила меня. Я закрыла глаза и отвернулась. Долго я видела того мертвого солдата.

На Новый год опять сменилась власть; смена власти не прошла без кровопролитий.

Придя однажды в гимназию, нас всех собрали в залу, и начальница нам сообщила, что большевики ушли и сожгли мост, чтобы задержать приход немцев. Нас отпустили, и мы праздновали приход немцев, то есть не занимались. Только успела я придти домой, как началась стрельба. Большевики обстреливали покинутый город. Недалеко от нас снаряд разбил дом и ранил там жившего священника.

Власть немцев сменилась властью гетмана. При гетмане начали разговаривать на украинском языке, и учили нас в гимназии. Власть гетмана сменилась большевизмом. С этого года начались аресты, расстрелы. Безработных водили на принудительные работы. Все были возмущены, особенно восставали украинцы. Но у большевиков была также расправа на восстающих – они просто их расстреливали. 1919 году город был под властью Деникина. Против Деникина было много восстаний, которые они подавляли.

(ГА РФ, ф. 5785, оп.2, д. 91)