3. Крито-Микенская цивилизация

Очаг древнейшей европейской цивилизации – остров Крит, составляющий южный предел Архипелага и обращенный к северу своими важнейшими гаванями. Начало критской цивилизации восходит к рубежу III и II тысячелетий до Р. Х., но этнические создатели этой цивилизации поселились на острове на тысячу лет раньше. По палеоантропологическим данным это были коренастые, малорослые люди с долихоцефальными черепами и удлиненными лицами. Такой же расовый тип преобладал тогда и на Кикладах. Судя по особенностям керамических артефактов этого народа, он вышел из Малой Азии. На Крите он ассимилировал туземное население, умевшее строить большие дома из обожженного и необожженного кирпича, образовавшее агломерации полугородского типа и наделенное художественным талантом: древние обитатели Крита умели делать из камня и глины выразительные антропоморфные фигурки. Переселенцы селились по преимуществу около моря или прямо на берегу, они строили для себя дома с большим числом комнат, а для покойников сооружали двухкамерные гробницы. Эти же типы построек для живых и умерших сохранились на Крите и во времена расцвета критской цивилизации, вплоть до XIV столетия до Р. Х.

С новым этносом связано начало энеолита (медно-каменного века) на Крите. Переселенцы изготавливали из меди, которая ввозилась с Кипра, ритуальные двойные топоры, кинжалы, пилы, зеркала. Из золота делали украшения и изящные печати. Ко второй половине тысячелетия относится переход от эпохи энеолита к бронзовому веку, появление оружия и орудий труда из бронзы.

В это же время совершился переворот в керамической индустрии – у культурных народов Египта, Малой Азии или Сирии был заимствован гончарный круг. Около 2200 года медленный гончарный круг уступает место быстро вращающемуся кругу. Археологами найдены на Крите изделия из слоновой кости и фаянса, стилистически близкие египетским артефактам. В III тысячелетии критяне возделывали оливковые плантации и виноградники, разводили длиннорогих быков. Население Крита быстро росло в конце III тысячелетия – на востоке острова и на его центральной равнине, вокруг Кносса и Феста, на морских берегах создаются многочисленные новые поселения.

Культура Кикладских островов III тысячелетия до Р. Х. обнаруживает родственные черты с критской. Жилища переселенцев на Киклады были меньше по размерам, чем на Крите, вероятно, это объясняется тем, что Киклады до поселения там выходцев из Малой Азии оставались безлюдными, а переселенцы на Крит научились строить большие дома у критских автохтонов. Кикладцы хоронили покойников, зарывая их связанными в землю либо полагая в маленькие склепы. Из мрамора и других камней они делали вазы и женские фигурки, подвергая их при этом искусной шлифовке. Из обсидиана, который добывался на Милосе и развозился по всем островам Архипелага, изготавливали орудия труда. Кикладцы строили многовесельные корабли с высоким носом, которые могли развивать быстрый ход, и бороздили на своих судах не только Эгейское море, но совершали и дальние плавания в Египет, на Кипр, к берегам Сирии и Финикии, до Сицилии и Апеннин. Ввиду скудости обрабатываемой земли на каменистых островах, рыболовство, морская торговля и пиратство поддерживали существование людей не в меньшей мере, чем земледелие, разведение скота и ремёсла. В конце III тысячелетия на Кикладах и других островах Архипелага появляются городские поселения, причем, в отличие от критских городских агломераций, на островах вокруг них нередко воздвигаются массивные крепостные стены: такими были города на островах Лемносе и Лесбосе, особенно мощные циклопические крепости были выстроены на островах Сиросе, Кеосе и Наксосе.

В этническом отношении обитатели Кикладских островов отличались от критян, но, вероятно, принадлежали к родственным им племенам, как и жители континентальной Греции, с которыми они поддерживали тесные торговые отношения. Геродот отождествляет островитян с карийцами, которые ранее, по нему, назывались лелегами и которые в его времена обитали в Малой Азии, являясь, в его представлении, варварами и не принадлежа к числу эллинов. В египетской терминологии все они были «народами островов», которые не только вели морскую торговлю с Египтом, но и часто совершали разбойничьи набеги. Отсутствие лингвистических данных не позволяет делать веские выводы относительно языкового родства этих народов с другими, жившими на примыкающих территориях, но общеисторический и археологический контекст допускает с некоторой степенью осторожности сближать их с филистимлянами, тысячелетие спустя поселившимися на Святой Земле, которой они дали одно из ее наименований – Палестина.

Крит – родина первой цивилизации в Европе. Переход к ней от примитивной культуры совершился здесь на рубеже III и II тысячелетий до Р. Х. Ее название – минойская – идет от полулегендарного царя Миноса, известного из античных мифов, в которых, вопреки предубеждениям историков позитивистского направления, занимательная фантастика расцвечивала достоверную историческую основу. Наряду с результатами археологических раскопок, сведениями, почерпаемыми из источников, принадлежащих к иным и несравненно лучше документированным культурам, прежде всего египетской, античная мифология нашла свое отражение в поэмах Гомера и в античной историографии и служит одним из главных кладезей сведений о минойской культуре Крита.

Миф, в котором упомянут Минос и знаменитый критский лабиринт, пересказан Плутархом в его биографии полулегендарного Тесея, сына афинского царя Эгея. Во времена этого царя афиняне должны были один раз в девять лет посылать на Крит могучему талассократу, правителю моря, Миносу страшную дань – семь юношей и семь девушек, которых запирали в огромном дворце-лабиринте, где их пожирало чудовище с головой быка и туловищем человека – Минотавр, родившийся от противоестественной связи супруги Миноса Пасифаи с быком, которого Посейдон подарил талассократу.

Тесей решил отправиться с отобранными в жертву афинскими юношами и девушками на Крит, чтобы убить Минотавра и навсегда избавить Афины от уплаты унизительной и губительной дани. Престарелый Эгей не хотел отпускать сына на верную гибель, но Тесей настоял на своем. На корабле с черными в знак скорби парусами Тесей прибыл на Крит. Там юношей и девушек отвели к царю. Прекрасного царского сына увидела дочь Миноса Ариадна, в сердце которой покровительница Тесея Афродита заронила любовь к нему. Узнав, что он собирается сразиться с Минотавром, Ариадна решила помочь Тесею. Втайне от отца она дала ему острый меч и клубок ниток, которые он взял с собой, когда его вместе с афинскими юношами и девушками отвели на растерзание чудовищу в лабиринт с его бесконечными запутанными переходами, из которого невозможно было выбраться без такого клубка. Тесей привязал конец нитки клубка и постепенно разматывал его, пока шел по лабиринту, чтобы найти потом выход. Когда он дошел до помещения, где скрывался кровожадный Минотавр, тот набросился на него с ревом. Бой длился долго, наконец Тесей вонзил в грудь чудовища острый меч Ариадны. Убив Минотавра, Тесей с помощью клубка вышел из лабиринта и вывел оттуда привезенных в дань пленников.

Потом он снарядил свой корабль для плавания и прорубил днища у вытащенных на берег критских кораблей, чтобы избежать преследования, и, взяв с собой охотно последовавшую за ним Ариадну, отправился в родные Афины. На пути домой Тесей остановился на острове Наксосе, где по повелению явившегося ему во сне Диониса он должен был оставить Ариадну, предназначенную в жены этому богу. Опечаленный утратой Ариадны, Тесей забыл переменить черные паруса корабля на белые, а между тем своему отцу Эгею он обещал поменять паруса, если благополучно вернется с Крита. Когда Тесей подплывал к Афинам, их царь стоял на высокой скале, вперив взор в море. Увидев вдали черную точку, он с напряжением всматривался в паруса, чтобы увидеть их цвет. Когда Эгей окончательно убедился, что на приближающемся корабле черные паруса, он в горе бросился в море, которое с тех пор и стало называться в память о нем Эгейским. После погребения отца Тесей стал править в Афинах.

Раскопки в Кноссе, предпринятые Артуром Эвансом и его последователями, подтвердили документальную достоверность многих обстоятельств этой истории. Открытый археологами огромный дворец с хаотической несимметричной планировкой, с множеством помещений и переходов между ними в глазах носителей более примитивной культуры, не знавших столь грандиозных сооружений, естественно, мог представляться безвыходным лабиринтом. Останки человекобыка Минотавра не были найдены в Кноссе – в этом отношении рассказанная Плутархом история легендарна, зато изображения Минотавра часто встречаются на критских печатях: сцены тавромахии составляют один из главных мотивов прекрасных фресок Кносского дворца, а изображения бычьих рогов помещались в критских храмах и на крышах дворцов. Этих обстоятельств достаточно для того, чтобы с доверием отнестись и к преданию о данничестве Афин и Аттики критскому царю и даже к имени этого царя – Минос.

На рубеже III и II тысячелетий центр критской культуры переместился с востока острова в его центр и на северный берег. Около 1800 года, судя по археологическим данным, была основана критская колония на Кифере, расположенной вблизи Пелопоннеса. В этот период строятся дворцы в Кноссе, в Фесте и в Маллии, которые археологами названы «ранними дворцами». Это были, очевидно, резиденции местных царей. Вокруг дворцов вырастают города, связанные сетью дорог со сторожевыми постами; на горных вершинах и в пещерах воздвигаются храмы.

Критяне выплавляли бронзу из меди и олова, изготавливали из нее мечи и орудия труда, полихромные керамические сосуды в стиле «камарес» – это название критской деревни, где они были найдены впервые. Эти сосуды украшены стилизованными растительными мотивами, создающими впечатление безостановочного движения и выполненными с поразительным вкусом. Примером для критских ремесленников могли служить египетские изделия, но изображения на критских сосудах отличаются натурализмом и чужды египетской иератичности (от греческого hieratikos – священный, жреческий), условности и усложненного символизма. На рубеже III и II тысячелетий на Крите появляется пиктографическое письмо.

Отсутствие укреплений на острове говорит не столько о миролюбии критян, сколько о государственной организации критского общества, о прекращении соперничества между тремя царскими династиями в результате возвышения Кносса, царь которого стал господствовать над другими островными городами и поселениями и распространял свою власть за пределы Крита, вначале на Архипелаг, а потом, возможно, и на южную часть Балкан. С некоторых пор в Фесте и Маллии находились уже резиденции не суверенных правителей, а царских наместников, возможно, из прежних местных династов, или, что более вероятно, из рода кносского царя, которого греческие памятники называют талассократом, властителем моря. Он был, наверное, верховным жрецом, главнокомандующим, обладателем высшей административной и судебной власти. В памяти эллинского народа остались особенно сильные впечатления от его судебной власти. В гомеровской «Одиссее» Минос представлен мудрым судьей подземного царства теней умерших – спустившийся в Аид Одиссей видел его восседавшим на троне с золотым скипетром в руке, а вокруг него души, ожидавшие его справедливого приговора.

Одним из факторов стремительного качественного роста культуры Крита и Кикладских островов, ее перехода от примитивной стадии на уровень цивилизации была скудость обрабатываемой земли, побудившей островитян совершенствовать ремесла, строить более устойчивые и вместительные суда для расширения морской торговли, заниматься пиратством, которое побуждало создавать сплоченные дисциплинированные банды с властными атаманами во главе, из которых в результате подавления или подчинения слабых конкурентов более сильными и лучше организованными разбойничьими ватагами вырастала государственная организация и царская власть, потеснившая прежнюю родоплеменную иерархию. Свидетельством упадка родовых связей является то обстоятельство, что в некрополях XIX и XVIII веков преобладают уже индивидуальные захоронения, вытеснившие прежний обычай устройства родовых усыпальниц. По мысли А. Тойнби, минойская цивилизация возникла как ответ на вызов моря, или, как образно выражается историк, Посейдона¹¹.

Около 1700 года и потом через сто лет, около 1600 года до Р. Х., дворцы и поселения Крита пережили две разрушительные катастрофы. Большинство историков считает, что обе они были вызваны землетрясениями, которые нередко обрушиваются на этот сейсмически опасный регион. Но некоторые ученые полагают, что причиной грандиозной катастрофы начала XVII века послужило вторжение на Крит ахейских племен.

Во всяком случае, в период между этими двумя бедствиями дворцы в Кноссе, Фесте и Маллии были восстановлены и расширены. Тогда же пиктографическое письмо было заменено более совершенным линейным письмом А, которое, подобно ассирийской клинописи, было слоговым. Его знаки писались чернилами на обнаруженных в раскопках глиняных табличках, а также, возможно, на утраченных папирусах. Начертание некоторых знаков этого письма представляет собой трансформацию прежних иероглифов. Расшифрованы только те знаки, которые обозначают числа, по ним видно, что критяне пользовались десятеричной системой счета. Язык этой письменности не был ни греческим, ни протогреческим, ни вообще одним из индоевропейских языков. В столетний промежуток между двумя катастрофами критяне поддерживали тесные торговые отношения с Кикладами и сирийским побережьем, населенным финикийцами.

Вслед за катастрофой 1600 года последовал период высшего расцвета минойской культуры на Крите, который продолжался до конца XV века до Р. Х. Вновь был восстановлен дворец в Кноссе. Великолепный дворец был сооружен на юго-востоке острова в Закре. Значительно увеличилось число городских и сельских поселений, связанных густой сетью мощеных дорог. В Гурнии и Псире раскопаны города с хорошо сохранившимися руинами строений. В Гурнии существовал типично рыночный город, мощеные улицы которого располагались опоясывающими холм террасами, соединенными каменными лестницами. В центре города, на вершине холма, стоял большой дом, построенный из отесанных камней, бывший, вероятно, резиденцией городского правителя. Руины домов частных граждан дают хорошее представление об их устройстве: это были двухэтажные или даже трехэтажные особняки, выстроенные из камней, скрепленных глиной и деревянными балками, нижние этажи использовались в качестве подвалов и кладовых, окна размещались лишь на втором, жилом этаже, крыши домов делались плоскими, в центральной части дома находился световой колодец. Богатые люди строили трехэтажные жилища, в которых на втором этаже, над подвалом, размещались выходящие в центральный световой колодец гостиная, ванная и уборная, лестница связывала этот этаж с подвалом и верхним этажом, где располагались личные покои и спальни. В домах устраивалась канализация, для которой использовались глиняные трубы, скрепленные манжетами.

Фрески во дворцах и некоторых частных домах дают представление о внешнем виде и одежде критян минойской эпохи: это были широкоплечие и худощавые стройные люди невысокого роста, мужчины брили бороды; как и женщины, они отращивали длинные волосы, носили узкий пояс, набедренную повязку в виде передника, а иногда и короткую юбку; женщины также носили пояс и длинную юбку и надевали корсаж.

О праздничной и церемониальной стороне образа жизни критян выразительно говорят изображения на фресках акробатов и акробаток, кувыркающихся на спинах длиннорогих быков, боксеров в перчатках, пирующих сборщиков урожая, пьющих юношей, танцующих девушек и зрителей, мужчин и женщин, наблюдающих танцы и состязания. Весьма редки изображения воинских битв.

Немыми свидетелями религиозных верований и культа критян служат обнаруженные в многочисленных храмах и частных домах ритуальные предметы: двойные топоры, двойные рога, трехногие столики-алтари для принесения жертвоприношений. Главным предметом поклонения критян была богиня, изображения которой в минойском платье известны и по фрескам и по мелкой пластике. Ее атрибутами служили змеи, быки и голуби. В качестве ее прислужников изображаются звероголовые люди. По словам Франсиса Виана, сам дворец в Кноссе «имеет сакральное значение, ибо он служит местопребыванием божественной владычицы и верховного жреца, являющегося посредником между нею и людьми»¹². Среди критских артефактов встречаются также изображения бога в виде юноши. Предметом их религиозного почитания был бог, имевший вид человекобыка, – Минотавр. Молящиеся люди изображались обыкновенно с воздетыми руками или ладонями, прижатыми к вискам.

Для надежной интерпретации религиозной системы крито-минойцев недостает литературных сведений, косвенные данные о ней черпаются из хорошо известных и современных минойской культуре малоазийских верований, из сопоставлений с религией Египта, из позднейших отголосков в религиозной мифологии античных эллинов. С большей или меньшей надежностью можно отождествлять женское божество критян с богиней-матерью, покровительницей деторождения и плодородия земли, повелительницей животных, царицей подземного мира, – образ, который в эллинский пантеон мог быть заимствован с именем Деметры или даже раздвоиться в мифологии на два лица – Деметру и ее дочь Персефону. По позднейшим сведениям из античной мифологии, царь Крита Минос был сыном Зевса и Европы, а его супруга Пасифая – дочерью Гелиоса, бога Солнца. Включение талассократа Миноса в контекст эллинских верований носит анахронический характер, а вот имя царя могло быть почерпнуто из реальной истории Крита, возможно также, что оно было одновременно и собственным именем и царским титулом, подобно египетским фараонам или римским цезарям и августам. На одной из фресок XV века до Р. Х. в Кносском дворце изображен царь-жрец, возможно, это и есть Минос.

Суждения о других персонажах минойского пантеона в исторической литературе не опираются на надежную базу и носят лишь гипотетический характер. Несомненно критские корни у мифа о рождении супругой Миноса чудовищного, по греческим представлениям, но почитавшегося на Крите Минотавра от быка, подаренного Миносу Посейдоном, либо от самого Посейдона, явившегося царице в облике быка. Одиозная противоестественность и беззаконие его рождения – это уже, вероятно, греческая рецензия культа враждебного народа. Если верить эллинской версии мифа о Минотавре, на Крите существовала практика человеческих жертвоприношений. И все же один из открывателей минойской цивилизации Артур Эванс, характеризуя религию критян, находил, что в ней «превалирует духовное содержание», что в критском культе есть нечто, сближающее его с «верой, которая в последние два тысячелетия распространилась среди приверженцев восточных религий, таких как иранская, христианская и исламская. Это связано с догматическим духом верующего, который далек от подлинного эллинского взгляда... Если в самых общих чертах сравнить ее с религией древних греков, то следует сказать, что в ней больше духовного содержания. С другой стороны, в ней больше личностного. На «кольце Нестора», где символы воскресения представлены в форме куколки и бабочки над головой богини, она (богиня) явно обладает властью давать верующим жизнь после смерти. Общее заключение таково, что перед нами монотеистический культ, в котором женская форма божества играла центральную роль»¹³. Заключение, поспешное с точки зрения религиоведческой классификации, но, как кажется, указывающее на правильное направление в сопоставлении эллинской религии с критским культом, рудименты которого вошли в нее.

В эпоху расцвета минойской культуры Крит доминировал в Эгейском мире; на Родосе была основана критская колония, поселение критян существовало и на побережье Малой Азии – в Милете, влияние критской культуры обнаруживалось за пределами Архипелага, в городах Пелопоннеса, в Аттике и на Кипре.

Отголоски былого могущества Крита сохранились в античной историографии. Так, Геродот писал о господстве древних критян, которых он отождествляет с обитавшими в его время в Малой Азии ликийцами: «Карийцы пришли на материк (речь идет о Малой Азии. – В. Ц.) с островов. В глубокой древности они были подвластны Миносу, назывались лелегами и жили на островах. Впрочем, лелеги, по преданию, насколько можно проникнуть вглубь веков, не платили Миносу никакой дани. Они обязаны были только поставлять по требованию гребцов для его кораблей. Так как Минос покорил много земель и вел победоносные войны, то и народ карийцев вместе с Миносом в те времена был самым могущественным народом на свете»¹⁴, и далее: «Ликийцы же первоначально пришли из Крита (весь Крит в древности целиком занимали варвары)... Изгнанники прибыли в землю Милиаду в Азии»¹⁵.

Сведения о минойском Крите, сообщаемые Фукидидом, лаконичнее, но, как всегда у него, отчетливее и более надежны: «Как нам известно из предания, Минос первым из властителей построил флот и приобрел господство над большей частью нынешнего Эллинского моря. Он стал владыкой Кикладских островов и первым основателем колоний на большинстве из них и, изгнав карийцев, поставил там правителями своих сыновей. Он же начал и истреблять морских разбойников, чтобы увеличить свои доходы, насколько это было в его силах»¹⁶. Главным фактором могущества талассократов был хорошо оснащенный и вооруженный военно-морской флот. Военное превосходство на море позволяло Криту с выгодой для себя поддерживать торговые отношения с народами Кипра, откуда критяне вывозили добывавшуюся там медь и куда ввозили свою керамику и ювелирные изделия, Финикии, откуда критские товары переправлялись дальше на восток, в Месопотамию, где высоко ценились бронзовые мечи критян, а также Сицилии, Южной Италии и Испании, откуда, вероятно, доставлялось на Крит серебро. Геродот рассказывает о войнах критян против сикан в Сицилии¹⁷.

Но для Крита особенно важны были его связи с Египтом. Фреска из египетской гробницы времен царицы Хатшепсут и Тутмоса III (первая половина XV века) представляет иностранных послов с дарами, и некоторые из них, насколько можно судить по их одеянию и внешнему виду, были критянами, при этом надпись на фреске гласит: «Мирное прибытие великих людей Кефтиу и островов посреди моря». Какую страну называли тогда в Египте Кефтиу – неизвестно, но несомненно, что критяне в Египте считались одним из «народов моря», и ввиду своих значительных размеров Крит мог быть выделен из числа других островов в этой надписи и наделен названием. На фреске в гробнице Синнемут в египетских Фивах изображены послы, которые несут золотые и серебряные сосуды крито-микенской работы.

На фреске в Кносском дворце изображены чернокожие солдаты, которые могли быть наняты или куплены в качестве рабов в Египте. На кносских фресках встречаются также выполненные в местном, минойском стиле мотивы египетского происхождения – изображения кошек и обезьян, но не стилизованные по-египетски, а исполненные в натуралистической манере. Из Египта на Крит ввозилось золото и слоновая кость, из которой критские ремесленники изготавливали изысканные изделия. В самом Египте обнаружено несколько золотых украшений и керамических сосудов в критском стиле «камарес». Своими богатствами Крит, очевидно, обязан был не своему местному земледелию или скотоводству, не добыче полезных ископаемых, которыми остров не богат, но обширной морской торговле и искусству своих ремесленников.

Красноречивым свидетельством тесных контактов Кносса с носителями материковой ахейской культуры является расшифрованное линейное письмо В, на котором, в отличие от непрочитанных таблиц с линейным письмом А, записаны были тексты на греческом языке, идентичном с языком таких же таблиц, найденных в Микенах, Пилосе и Тиринфе. Таким образом, несомненным фактом является присутствие ахеян в Кноссе в XV веке до Р. Х. Ввиду более милитаристского характера микенской культуры, ахеяне, вероятно, господствовали в этот период на Крите, не составляя на нем, однако, значительной части населения, присутствуя главным образом в столичном городе.

О том, почему и как появились на Крите микенцы, можно делать разные предположения: это могло быть и завоевание, но в таком случае весьма легко достигнутое и относительно бескровное, поскольку, по археологическим данным, этот период не обозначен заметными разрушениями ни в Кноссе, ни в других критских поселениях, либо, что более вероятно, в Кноссе стала править династия ахейского происхождения, воцарившаяся в результате брачного союза с туземной династией, окружившая себя военачальниками и воинами, чиновниками и слугами ахейского происхождения. Именно к этому периоду или к тому, который последовал за ним, относится, вероятно, и господство Кносса над некоторыми городами не только Пелопоннеса, но и Аттики, в частности и над Афинами, отраженное в греческом мифологическом предании о Тесее и Минотавре. Критский Минос времен Тесея был, возможно, как и сам Тесей, также ахейцем, но при этом он носил имя-титул древних талассократов Крита. Геродот, не считая, правда, Миноса ахейцем, каковыми и не были древние Миносы, время его правления относит к эпохе, которая примерно на сто лет предшествовала Троянской войне – по его словам, «через три поколения после смерти Миноса разразилась Троянская война»¹⁸, – следовательно, к XIV столетию до Р. Х.

Микенская культура Кносса XV века не была резко инородной по отношению к древней минойской культуре, во-первых, потому, что она была синтезом элементов минойской и микенской культуры, а во-вторых, потому, что сама микенская культура не была оригинально греческой, характер которой обнаружился в более чистом виде в культуре дорийцев, разрушивших в конце II тысячелетия микенский мир. Хотя ее прямые носители говорили по-гречески, в основном она выросла из культуры покоренных ими древних обитателей Пелопоннеса, которая сложилась под решающим влиянием Крита, представляя собой лишь своеобразную разновидность минойской цивилизации.

Прочитанные эпиграфические памятники – таблицы с линейным письмом Б, найденные на Крите, как и те, что были обнаружены на Пелопоннесе, – использовались почти исключительно для записей административного и хозяйственного характера: о продажах и приобретениях собственности, о долговых обязательствах, о сборе налогов. Содержание этих записей, материальные памятники, а также суждения по аналогии с лучше документированными древними культурами Средиземноморья позволяют составить некоторое представление о политическом, социальном и экономическом укладе критского общества. Большая часть критян жила в небольших городках, либо в поселках и деревнях, которые часто размещались вокруг провинциальных дворцов. Во дворцах жили местные правители, в прошлом, возможно, это были цари или племенные вожди, позже, с распространением власти критского талассократа ставшие уже только чиновниками с полномочиями губернаторов или наместников.

Жителями деревень и городов были свободные крестьяне, в городах жили также ремесленники, торговцы, моряки, которые платили дань в казну и на содержание местных администраторов, главным образом, натурой и примитивными деньгами – металлическими слитками, в том числе в виде бычьей шкуры, что позволяет предполагать, что либо в более раннюю эпоху, либо одновременно со слитками в качестве эквивалента товаров при обмене употреблялись настоящие шкуры. Существовала, наверное, и трудовая повинность для крестьян и ремесленников, своего рода барщина, но скорее все-таки в рамках публичного права, чем в качестве частного обязательства, и, вероятно, без личной зависимости.

Среди крестьян и ремесленников, судовладельцев и торговцев встречались состоятельные люди, о чем свидетельствуют большие трехэтажные дома многих критян. Еще богаче были жрецы, а также находившиеся на коронной, царской службе чиновники, подобные египетским писцам, главной обязанностью которых было взимание дани с подданных. К состоятельному классу принадлежали и потомки родовой аристократии, которые нашли для себя место в иерархии монархического Крита, и придворные чины. Об имущественном положении богатого критянина можно судить по раскопкам виллы в Агиа-Триаде, вблизи Феста, где были найдены медные слитки в виде бычьей шкуры, многочисленные оттиски печатей, гири разного веса и 150 таблиц с записями о количестве продуктов, хранившихся в доме. В персонал царского дворца входили, помимо прислуги, военной охраны, жрецов, администраторов и ремесленников, также дипломаты и переводчики, необходимые ввиду больших масштабов морской торговли и политических связей с государствами Средиземноморья. В военное время обыватели становились воинами. Во флоте, очевидно, служили профессионалы – наемники или рабы.

Рабство на Крите имело ограниченное распространение – это было домашнее рабство. Изрядное число рабов содержалось в царском дворце и в резиденциях местных правителей. Возможно, что из числа царских невольников рекрутировались отчасти и штаты грамотных чиновников. Основным источником пополнения рабов служили войны. Рабами могли становиться и рождавшиеся в неволе дети. Более рискованным было бы предположение об обращении в рабство несостоятельных должников. Во всяком случае, число рабов на Крите было ничтожным в сравнении со свободным населением.

Нет никаких положительных сведений о критской семье минойской эпохи, но почитание богини-матери, эллинский миф об Ариадне, дерзнувшей помочь опасному пришельцу победить Минотавра и выйти из лабиринта, сюжеты дворцовых фресок с изображением женщин и девушек дают основание предполагать, что хотя семья была патриархальной, но едва ли полигамной, как в обществах Ближнего Востока, – жены и дочери, в том числе и взрослые, не содержались ни в гаремах, ни даже в гинекеях, как в классических Афинах, но могли свободно появляться в обществе, участвовали в праздниках, в официальных церемониях, в том числе религиозного характера. При этом нет никаких признаков существования на Крите ни частной, ни храмовой, «священной» проституции, столь типичной для Ближнего Востока. Несомненно, что некоторые черты на протяжении веков и тысячелетий, характеризующие европейское общество по контрасту с вековыми традициями Востока, такие как, например, более свободное и достойное место в нем женщины, восходят уже к минойской цивилизации.

О высоком совершенстве минойской культуры эпохи ее расцвета лучше всего можно судить по раскопкам Кносского дворца – знаменитого лабиринта, который многократно перестраивался и достраивался. Это был комплекс соединенных переходами сооружений общей площадью до 16 тысяч квадратных метров, состоявший из почти трехсот помещений. Дворец в основной своей части был двухэтажным, но отдельные его части состояли из трех и четырех этажей. Этажи связывали лестницы, опорами для которых служили расширяющиеся кверху колонны. В центре дворцового ансамбля находился большой двор, вымощенный гипсовыми плитами, вокруг него размещались помещения, разделенные в свою очередь небольшими двориками, которые служили световыми колодцами. Под помещениями находились подвалы. Помещения были многофункциональными: парадные залы, святилища, жилые комнаты, кладовые, в которых стояли огромные пифосы с вином, маслом, оливками и другими продуктами, кухни, склады оружия, мастерские, помещения для прислуги. Обитатели дворца пользовались комфортом, которого не знали ни античный, ни европейский средневековый мир: дворец был снабжен водопроводом и канализацией, ванными комнатами (в раскопках найдена терракотовая ванна, украшенная изображениями дельфинов), во дворце была устроена совершенная система вентиляции и освещения, состоявшая из продуманной системы световых колодцев, больших окон и открытых веранд.

Дворец представляет собой совершенно оригинальный памятник архитектурного искусства. Он не похож ни на отличающиеся тяжеловесной монументальностью египетские или месопотамские дворцы, ни на строго симметричные строения античной классики. Кносскому дворцу свойственна прихотливая асимметрия и декоративная красочность, но без вычурности, органически сочетавшаяся с функциональной продуманностью, логикой и естественностью. Редким гармоническим совершенством отличается «тронный зал», пол которого покрыт красной штукатуркой. Рядом находился бассейн для ритуальных омовений, к которому вели ступени. Потолок зала поддерживали утолщенные кверху колонны. По обе стороны от трона вдоль стены стояли гипсовые скамейки. Рядом с тронным залом размещалось святилище с алтарем.

Стены тронного зала расписаны фресками с совершенной цветовой гаммой. На красном фоне с белой полосой внизу и посередине, изображающей скалистый ландшафт с возвышающимися над ним, словно вырастающими из него расцветшими стеблями папируса, написаны бескрылые грифоны. Стены «коридора процессий» украшены изображением шествия юношей и девушек с сосудами и музыкальными инструментами. Фрески религиозного и бытового содержания сохранились и во многих других помещениях. Артистичной легкостью и живостью рисунка, утонченной красотой колорита отличаются морские пейзажи и садовые ландшафты, а также изображения животных: быков, львов, зайцев, кошек, куропаток, удодов.

Одним из шедевров мировой живописи является фреска, на которой представлены «придворные дамы в голубых платьях», отличающаяся особенно изысканной цветовой гаммой. Еще одна из лучших фресок дворца – «Носители кубков»: это юноши, несущие серебряные ритоны. Одеты они в парадные костюмы из ярко орнаментированной ткани, с золотыми и серебряными поясами, в ушах у них серебряные серьги, юноши украшены также ожерельями, серебряными запястьями и поножами. На стенах дворца сохранились фрески со сценами тавромахии – акробатические прыжки на спинах стремительно мчащихся быков, вероятно, религиозного, а не развлекательного действа, связанного с распространенным в доарийском Средиземноморье культом бога-быка, отраженным в греческом мифе о критском Минотавре. В дворцовых раскопках найдены большие вазы, расписанные осьминогами, ритоны в виде бычьей головы, очевидно, религиозного назначения, фаянсовая мелкая пластика с реалистичными изображениями людей и животных, выполненными с высоким мастерством, изящные ювелирные украшения, которые носили и женщины и мужчины, золотые перстни и печати из драгоценных и поделочных камней.

В конце XV века до Р. Х. Кносский дворец был разграблен и сожжен. В тот же период разрушениям подверглись и другие дворцы и города Крита. Катастрофа не прекратила существования минойской культуры, но с доминированием Крита в Эгейском мире было покончено. Причина этих печальных событий не выяснена. Некоторые историки видят ее в восстании автохтонного населения против ахейских властителей острова, другие – в нападении пиратов Восточного Средиземноморья пестрого этнического состава. По версии греческого археолога С. Маринатоса, критские дворцы погибли от извержения вулкана на острове Санторин, расположенном на юге Эгейского моря, поблизости от Крита. Еще два столетия продолжалось постепенное увядание минойской цивилизации, окончательную черту под историей которой провело вторжение дорийских племен на остров в конце XII века.

Смутная память о разорении и упадке Крита сохранилась в Греции в Классическую эпоху. Геродот связывает опустошение Крита с неудачными войнами критян в Сицилии, с гибелью их флота от бури на обратном пути и с вынужденным поселением оставшихся в живых в Апулии, где они стали именоваться япигскими мессапиями. «А на опустевший Крит... – пишет историк, – переселились другие народности, главным образом эллины», что произошло, по Геродоту, до Троянской войны, после которой «на острове начались голод и мор людей и скота, пока Крит вторично не опустел, теперь же на острове живет уже третье критское население вместе с остатками древних жителей»¹⁹.

В III тысячелетии до Р. Х. на континентальную Грецию одна за другой обрушиваются волны переселенцев из Малой Азии, которые смешиваются с автохтонным европейским населением, культура которого, родственная культурам Триполья и Нижнего Подунавья, не вышла за границы неолита. Пришельцы принесли с собой бронзовую индустрию, которая поставила этот регион на самый высокий уровень культурного развития в Европе. В Пелопоннесе, в арголидской Лерне, на берегу Навплийского залива, с середины III тысячелетия стоял город, построенный на искусственно выровненной вершине холма – акрополь, обнесенный оборонительной каменной стеной с подковообразными башнями. Циклопическая кладка крепостной стены подобна по технике и архитектурным особенностям крепостям, которыми обносили некоторые поселения на Кикладских островах, в особенности на Сиросе. Помимо керамических соусниц и бронзового оружия в раскопках Лерны найдено много глиняных печатей. В конце III тысячелетия в Лерне строится уже настоящий дворец, двухэтажный и площадью 270 метров, с черепичной крышей. Дворец состоял из главного зала – мегарона и окружавших его помещений меньших размеров, соединенных коридорами и лестницами, которые вели с первого этажа на второй. В дворцовых кладовых находились глиняные сосуды и деревянные ящики, которые, вероятно, опечатывались, потому что в раскопках найдено много печатей. В XXII столетии этот дворец погиб от пожара и уже не был восстановлен.

Племена, которые принесли с собой в Грецию изготовление меди и бронзы, обнаруживают несомненную культурную близость с критянами и обитателями Кикладских островов. Поскольку и в антропологическом отношении они мало отличаются от них, есть все основания предполагать между ними этническое и языковое родство. Языки и наречия, на которых они говорили, неизвестны, но одним из этих языков был тот, который зафиксирован на критских таблицах с неразгаданным линейным письмом А. О словарном составе, морфологических и фонетических чертах этого языка, или, вероятно, нескольких родственных языков, можно судить по неиндоевропейскому лексическому субстрату греческого языка. Он присутствует в словах с окончаниями «ос», а во множественном числе – «наэ», что по-русски в собственных именах передается обычно как «ны». Эти слова употребляются часто в качестве топонимов, например, в единственном числе – Кноссос (Кнос), Парнассос (Парнас), Гиметтос (Гимет) и во множественном числе – Атенаэ (Афины), Микены. Неиндоевропейская лексика присутствует и в греческих названиях средиземноморских растений: киссос (плющ), олинтос (дикий инжир), теребинтос (терпентиновое дерево), биссос (хлопок), гиацинтос. Слово «талассос» (море) также заимствовано в греческий язык из языка автохтонов. Неиндоевропеская топонимика преобладает на Пелопоннесе, в Аттике, на островах Архипелага, но значительно реже встречается на севере Греции, и в особенности в Эпире.

Греческая историография сохранила этнонимы древних народов, которые, конечно, могут и не совпадать с их самоназваниями. Чаще всего в античной литературе встречается применительно к этим народам этноним «пеласги». В Классическую эпоху еще сохранялись языковые островки, где обитали пеласги. У Геродота они названы варварами, что обозначает употребление ими негреческого языка: «На каком языке говорили пеласги, я точно сказать не могу. Если же судить по теперешним пеласгам, что живут севернее тирсенов в городе Крестоне, и затем по тем пеласгам, которые основали Плакию и Скиллак на Геллеспонте, то пеласги говорили на варварском языке»²⁰. В этом же месте Геродот упомянул тирсенов как соседей пеласгов в Халкидике. Между тем тирсенами греки называли народ, который сам себя именовал расенами, а для римлян это были этруски, или туски. Таким образом, одним из мест их обитания до переселения в Италию была Северо-Восточная Эллада.

Начало крито-микенской культуры хронологически совпадает с переселением на юг Балкан греческих племен. При этом, однако, не они, а родственные критянам и островитянам ранее поселившиеся здесь варвары были главными создателями этой культуры, на формирование которой эллины лишь повлияли, придав ей своеобразные черты, отличающие ее от материнской культуры Крита и Киклад. Появление первых грекоязычных племен на севере Эллады – в Эпире, Македонии и Фессалии, относится к концу III тысячелетия до Р. Х. В Беотии, Аттике и на Пелопоннесе по-гречески заговорили только в начале следующего тысячелетия. Этот народ пришел на юг Балкан из Центральной Европы, из региона археологической культуры шаровидных амфор, где во второй половине III тысячелетия произошло расщепление языка западных индоевропейцев на балто-славянский, прагерманский, пракельтский, праиталийский, праиллирийский, прафракийский и праэллинский языки. При этом праэллинские племена до своего переселения в Грецию обитали, вероятно, в юго-восточной части этого ареала, может быть, в Прикарпатье и по среднему течению Прута, Днестра и Южного Буга, но не на северо-западном побережье Черного моря (Понта), поскольку само слово, обозначающее «море» («талассос»), они заимствовали у автохтонов Эллады.

То обстоятельство, что дорийцы, которые, в отличие от ахейцев, еще тысячу лет оставались на севере Балкан, по Геродоту²¹, ранее, когда они поселились у Пидны, называли себя македнами, позволяет с большой долей вероятности предполагать, что язык македонцев Классической эпохи, подвергшийся меньшему влиянию наречий народов минойской цивилизации, сохранял значительную близость с праэллинским языком, каким он был сразу после переселения его носителей на север Греции.

Праэллины были в основном скотоводами, пастухами, земледелие служило для них второстепенным занятием; из их родовой памяти не исчезли воспоминания о прежнем номадическом образе жизни, а разводили они не только коров, овец, коз и свиней, но и лошадей, которых употребляли главным образом для верховой езды. До переселения на юг Балкан они еще не были знакомы с мореплаванием. Их племена были устроены патриархально, держались на родовых отношениях, о чем свидетельствуют многочисленные слова, обозначающие разные степени родства, имеющие общую этимологию с соответствующими словами других индоевропейских языков. Во главе племен стояли вожди, которые именовались царями – ванактами, правившими совместно с советниками из числа родовых старейшин (агорой) и собранием всех свободных мужчин племени (демосом). Это был народ воинов, употреблявших в бою бронзовые боевые топоры; сражались они и в пешем строю, и как всадники.

Праэллины поклонялись не матери-богине, как средиземноморские народы, но мужским богам – обитателями неба, потом также заоблачного Олимпа. С традицией праэллинов был связан в верованиях классической Греции культ Урана, Зевса, Арея, но не Деметры, Афродиты или Диониса. По археологическим данным известно, что, погребая своих вождей, праэллины насыпали курганы; простых людей они хоронили в ямах.

Об их бытовой и военной культуре во времена переселения в Элладу, которое совершалось не единократно, но волнами, можно судить по гомеровским «Илиаде» и «Одиссее», хотя сюжеты их восходят к более позднему времени. Ко времени завоевания Трои, описанного Гомером, Эллада стояла на значительно более высоком уровне культурного развития, и между падением Илиона и Гомером, воспевшим войну с ним, пролегла эпоха дорийского нашествия на Аттику, Беотию, Фокиду и Пелопоннес, которое привело к глубокому регрессу и варваризации Эллады (не в греческом, а расхожем смысле этого слова). Дорийцы, очевидно, мало отличались от тех македнов, которые завоевали Грецию за много столетий до них. Но это замечание имеет лишь ограниченное значение – все-таки в «Илиаде» запечатлены и воспоминания о высокой микенской цивилизации, какой она была до ее разорения воинственными дорийскими племенами.

Трижды в истории обитатели Македонии и Эпира – горцы, привыкшие к суровой и скудной жизни и оттого мужественные и отважные воины, покоряли южан, стоявших на высшей ступени культурного развития, усваивая вслед затем культуру покоренного народа. Так было при Филиппе Македонском, так было до него при завоевании Эллады дорийцами в конце II тысячелетия до Р. Х., так было и на заре микенской цивилизации.

Расселившись в начале II тысячелетия в Беотии, Аттике и на Пелопоннесе, праэллины покорили туземцев, навязали им свою власть и со временем также свой язык, по крайней мере, большая часть населения Эллады заговорила на нем, привнеся в него свою лексику. Сложившаяся в результате ассимиляции пришельцев и автохтонов культура носила по преимуществу местные черты, роднящие ее с цивилизацией Крита, но своим более мужественным и милитаристским стилем, по сравнению с рафинированной культурой Крита, микенская культура обязана завоевателям. Несомненно, что численно пришельцы значительно уступали туземцам. По словам Геродота, «до своего объединения с пеласгами эллины были немногочисленны»²². Вероятно, это соотношение пришлого и местного элемента в разных номах Эллады было различным. Геродот, опираясь на древние предания, писал об ионийцах, которые в его время населяли не только эгейское побережье Малой Азии, но и Аттику: «Ионяне первоначально были пеласгийского происхождения, а дорийцы, – которых он в этом отношении противопоставляет ионийцам, – эллинского»²³.

Микенская цивилизация, как было сказано выше, имела по преимуществу местные, минойские корни, но сложилась она как своеобразная ветвь эгейской цивилизации из синтеза двух культур – в результате завоевания Греции эллинами, которые, впрочем, себя тогда так не называли. В микенскую эпоху этот этноним, как и топоним Эллада, мог относиться исключительно к фтиотидам и Фтиотиде, подвластной во времена похода на Трою гомеровскому Ахиллесу. Употреблялись ли уже в ту пору для наименования племен такие этнонимы, как ионийцы, эолийцы или дорийцы – сказать трудно, но гораздо вероятней, что уже существовали гомеровские ахейцы, данайцы и аргивяне.

Из них наиболее документированным этнонимом был «ахейцы», который известен и из хеттских памятников. К XIV веку до Р. Х. относятся хеттские тексты, в которых упоминается страна «Аххайива» или «Аххиява». В одном из египетских памятников того же столетия воспроизведена речь фараона, который в 1221 году отразил нападение на его страну из Ливии. Вторгшиеся народы, по словам фараона, «снова прошли по полям Египта к великой реке, там они остановились на долгие дни и месяцы. Они проводили время в сражениях и походах по всей земле за прокормом для своих животов... Они пришли в египетскую землю, чтобы насытить свои рты»²⁴. Фараон перечисляет имена этих народов: шакалша (выходцы из палестинского Сагаласса), турша (тирсены, этруски), лука (ликийцы), шардана (сардинцы) и акайваша (ахейцы).

Существование микенской цивилизации продолжалось с XVI до середины XII столетий. При этом археологический материал дает наиболее солидные основания для периодизации ее истории. Микенскую цивилизацию в рамках более масштабной археологической периодизации принято обозначать как позднеэлладский этап бронзового века, который продолжался с XVI до середины XII столетия. При этом на среднеэлладский археологический период (с XXII по XVI век) приходится становление этой цивилизации, сопровождавшееся этнической ассимиляцией автохтонов пришельцами эллинами. В свою очередь, опираясь на смену стилей керамики, позднеэлладский этап подразделяют на более дробные периоды. Так, археолог У. Тейлор выделяет в нем периоды: I – с начала XVI века по 1500 год; II – до 1400 года (на этот период приходится разрушение критского Кносса) и III, подразделяя его на подпериоды: A – до 1300 года, B – до 1200 года, на который приходится падение Трои, и C – начало XII века, так называемый субмикенский подпериод, предшествующий протогеометрическому и уже выходящий за рамки собственно микенской культуры, которая тогда лежала в руинах.

Для керамической индустрии среднеэлладского периода характерны расписные матовые вазы. На светлую основу наносился геометрический орнамент матовой черной краской. В I позднеэлладский период геометрический орнамент заменил натуралистический декоративный рисунок красного или блестящего черного цвета. Для II позднеэлладского периода характерно изготовление кувшинов и больших ваз «дворцового» стиля, заимствованного у Крита. Подражая критским мастерам и в то же время привнося в заимствованный стиль оригинальные черты, микенцы выработали свой собственный стиль – эфирский, названный так по названию города, на предполагаемом местоположении которого были впервые найдены вазы, выполненные в этом стиле. На двух сторонах таких ваз с двумя ручками наносился растительный орнамент. У этих ваз была тонкая стеблеподобная ножка.

В III позднеэлладский период снова начинает широко использоваться геометрический орнамент. Если же сосуды декорировались натуралистическими мотивами, то рисовали не только растения и цветы, но также животных – стилизованных быков, оленей, птиц, осьминогов. Изделия этого периода отличаются не только изяществом и элегантностью, но и высоким техническим качеством – отборную глину тщательно растирали в мелкий порошок, через обжиг ей сообщали необычайную твердость, так что при простукивании она звенела. После обжига поверхность сосуда приобретала глянцевый вид. Роспись наносили коричневой, красной или черной краской. Производство керамических изделий разнообразных форм, размеров и назначения приобретает в этот период в материковой Греции массовый характер, ориентируясь не только на внутреннее потребление, но и на экспорт, в страны Средиземноморья.

Привязка относительной хронологии микенской цивилизации, основанной на смене стилей керамических изделий, к абсолютной основана главным образом на находках микенских артефактов в Египте с его выверенной хронологией. Так, микенские керамические изделия стиля IА обнаружены в деревне Тель-эль-Амарна, где короткое время, с 1360 по 1350 год до Р. Х., находилась выстроенная знаменитым религиозным реформатором Эхнатоном столица Египта, заброшенная после него.

Своим названием Микенская культура обязана расположенной в Арголиде столице гомеровского царя Агамемнона, впервые открытой Г. Шлиманом. В пятнадцати километрах от Микен, вблизи морского побережья, раскопан город Тиринф, в котором обнаружили руины дворца. Исключительную ценность представляют находки – глиняные таблицы с линейным письмом В, сделанные в приморском Пилосе – столице гомеровского Нестора, расположенной в Мессении. В Лаконии обнаружены такие города микенской цивилизации, как Лас и Амиклы, городские центры находились также в Этолии – Термон, в Фессалии – Иолк, в Беотии – Фивы, в Аттике – Афины и Элевсины.

В этих городищах нашли не только руины дворцов, домов простолюдинов, погребальные сооружения, но и, что решительно отличает критскую культуру от микенской, – мощные крепостные стены. Дворец в Микенах, расположенный на склоне холма, окружен циклопическими стенами из грубо отесанных огромных известняковых камней, при этом толщина стен достигает шести метров. Подступ к воротам в крепость прикрывал бастион. Сами ворота представляют собой проход шириной более двух с половиной метров, окруженный четырьмя каменными монолитами. Фронтон над воротами украшен изображениями двух львиц, положивших лапы на пьедестал колонны. От этих Львиных ворот широкий пандус вел к царскому дворцу.

Дворец представлял собой комплекс помещений разнообразного назначения, в нем находился парадный зал – мегарон с приподнятым над уровнем пола очагом в его центре, окруженным четырьмя деревянными колоннами, отделанными бронзой. Стены мегарона украшены фресками с изображениями боевых колесниц в сражении, коней с конюхами и прогуливающихся женщин. В северной, самой высокой части дворца находилось святилище с круглыми алтарями, рядом с которыми была найдена скульптурная группа из двух богинь и ребенка, выполненная из слоновой кости. Плоская крыша дворца из глины, укрепленной тростником, держалась на балках. Под мощеным полом дворца были устроены дренажные каналы для отвода воды. Вне дворца в Микенах нашли остатки водопровода и цистерны, предназначенной, вероятно, для хранения воды на случай осады.

Мощные циклопические стены защищали также дворцы, воздвигнутые на акрополях в Тиринфе и Афинах. Своеобразие Пилосского дворца в Мессении – в отсутствии акрополя и сильных бастионов. Оборонительные стены, окружающие дворец гомеровского Нестора, не производят впечатление мощной крепости. Как и в Микенах, в центре дворца находился мегарон. Стены мегарона и примыкавшего к нему вестибюля покрыты фресками со сценами битв, торжественных процессий и геральдическими грифонами. В прилегающих к мегарону помещениях, в том числе кладовых, найдены обломки шести тысяч сосудов, и среди них кувшины, стеклянные килики и утопленные в землю пифосы для хранения масла. В одном из помещений обнаружена огромная ванна из терракоты с изысканной отделкой.

Вокруг цитаделей и дворцов в Микенах, Тиринфе и Пилосе, а также в других городских центрах микенского мира стояли жилые дома частных лиц. Эти дома располагались террасами, причем для выравнивания улицы использовались насыпи. Для сообщения между террасами делали ступени и пандусы. Большой пандус в Микенах, поддерживаемый стеной из больших необработанных камней, служил дорогой, по которой можно было ездить в экипаже. В незначительном удалении от столицы, на холмах, окружавших крепость, располагались небольшие поселения, которые также входили в состав полиса, отсюда идет и частое употребление множественного числа в названиях городов, воспроизводимого и в русской транскрипции этих топонимов – Фивы, Микены, Афины.

Особенно ценные находки сделаны в погребальных сооружениях в Микенах, в Лерне, в Пилосе и в других городах Мессении. Еще Г. Шлиман открыл около Микенской цитадели шесть шахтовых гробниц – это были склепы прямоугольной формы, высеченные в скале и прикрытые сверху каменными плитами. Впоследствии другими археологами были раскопаны иные гробницы шахтного типа, и не только в Микенах. В XIV веке до Р. Х. в Микенах появляются погребения нового типа – коридорные гробницы с толосами – купольными сооружениями. Погребальная камера в них круглая, перекрытая сверху конусообразным куполом. Внутрь камеры ведет дромос, или коридор. В Микенах обнаружено девять таких гробниц, наиболее совершенные из них получили названия «Сокровищницы Атрея» и «Гробница Клитемнестры». В микенских гробницах найдены керамические сосуды, бронзовые мечи с роскошной отделкой, цепочки, диадемы, кольца, браслеты, серебряный ритон в виде головы быка, золотые маски, в том числе знаменитая погребальная «маска Агамемнона» из электрона (сплава золота с серебром). Большая часть гробниц была разграблена до археологических раскопок, и многие предметы из тех, что полагали вместе с покойником, утрачены.

У. Тейлор по материалам раскопок многих захоронений предпринял опыт реконструкции царского погребального обряда. Погребальная колесница с телом царя в сопровождении плакальщиц медленно ехала по длинному дромосу, который вел в середину холма. Она останавливалась перед дверным проемом с атаблементом, и тогда распахивались бронзовые двери. Свод гробницы, украшенный бронзовыми полосами, сверкал при свете факелов, которые держали в руках приближенные царя. Носилки с телом снимали с колесницы и ставили на пол, устланный златотканым покрывалом. Покойник был в парадном одеянии, с короной на голове, с кинжалом у пояса. Вокруг тела ставили сосуды с едой, вином, благовонными мазями, а также клали личное оружие – рапиры, кинжалы, копья, лук и колчан со стрелами. «Одна рапира, – пишет У. Тейлор, – выполняла особенные функции. Под пение магических заклинаний ее отделяли от остального оружия и ломали, чтобы заключенный в ней дух освободился и отправился на битву за своего хозяина, защищая его от демонов, мешавших добраться до царства мертвых»²⁵. Слуги закалывали лошадей, которые привезли колесницу, их трупы укладывали так, чтобы морды были обращены друг к другу. Затем в жертву приносили баранов и других животных. Снаружи зажигали костры, на которых жарили жертвенное мясо для поминальной тризны. После того как участники погребения покидали гробницу, ее бронзовые двери затворялись и каменщики замуровывали вход. Затем вход в дромос запирался огромными каменными блоками.

Погребальные обряды были связаны с религиозными верованиями, которые представляли собой сплав минойских и ахейских элементов. При этом археологический материал в большей мере запечатлел туземное начало, а позднейший гомеровский эпос, сюжеты которого восходят к микенской цивилизации, – имена богов и мифологию, привнесенную грекоязычными пришельцами. Сохранившиеся фрагменты фресок, изображения на вазах, мелкая пластика свидетельствуют о том, что у микенцев сохранялся родственный критскому культ богини-матери. От минойской цивилизации унаследовано было почитание Афродиты, в которой сконцентрировалась эротическая сторона из древнего культа богини-матери, и Деметры, к которой перешло материнское начало из культа этой богини; в то же время почитание верховного бога Зевса и Ареса как своеобразную трансформацию более древнего общеарийского культа принесли в Элладу завоеватели – ахейцы. Сонм сугубо антропоморфных олимпийских богов во главе с их предводителем Зевсом, подобным многими своими атрибутами и нравом племенному вождю, как он отразился у Гомера, несет в себе черты воинской дружины. Культ некоторых божеств микенцев был заимствован у других народов. Так, хорошо прослеживаются фригийские и лидийские корни почитания морского божества Посейдона. Малоазийское и, вероятно, лидийское происхождение обнаруживается и у культа Артемиды, великой эфесской богини. Происхождение культа Аполлона связано с хеттами. Как и в Классическую эпоху, общенародное почитание всего пантеона сочеталось с локальными племенными или полисными культами отдельных божеств: Афины – в одноименном городе, Посейдона – в Пилосе или Аполлона – в Дельфах. На микенских табличках упоминаются Зевс, Гера, Посейдон, Дионис, Афина, а также, предположительно, Аполлон, именуемый Пиавоном, и Арес под именем Энуалиоса²⁶.

В микенскую эпоху не существовало больших храмов, местами поклонения служили пещеры, гробницы, святилища, устраивавшиеся во дворцах и в частных домах состоятельных людей. Святилище было обнаружено во дворце гомеровского Нестора в Пилосе. Кроме того, культовые предметы находились там и в мегароне, где стоял алтарь, сделанный из бутового камня и раскрашенный геометрическим орнаментом. В тронном зале дворца найдены миниатюрные чаши ритуального назначения, при этом возле трона была выдолблена канавка с резервуаром в виде блюдца в конце ее. Весьма вероятно, что ритуал возлияний, о котором выразительно говорят эти находки, совершался не особым жрецом, но царем, в обязанности которого входило и жреческое служение. Жреческие священнодействия заключались, помимо произнесения молитв и заклинаний, в жертвоприношениях и возлияниях. Помимо пластических и живописных изображений божеств культовыми предметами символического значения служили унаследованные у автохтонной минойской религии двойные топоры и священные рога, которые обнаружены при раскопках в значительном числе.

О религиозной психологии микенцев судить затруднительно, некоторый свет на нее проливают гомеровские поэмы, но ввиду их значительно более позднего происхождения вполне отождествлять религиозность героев «Илиады» и «Одиссеи» с религиозными идеями и чувствами микенского мира значило бы впадать в грубый анахронизм. И все же гомеровские поэмы воспроизводят некоторые черты и религиозной психологии, и нравов, и повседневного быта микенской эпохи, хотя, конечно, существенно трансформированные впечатлениями, унаследованными от позднейшего периода дорийского завоевания Эллады. В «Илиаде» есть место, где Ахиллесу во сне является душа его верного друга Патрокла, убитого в битве Гектором: «призрак, величием с ним и очами прекрасными сходный, та ж и одежда, и голос тот самый, сердцу знакомый. Стала душа над главой и такие слова говорила: “Спишь, Ахиллес! неужели меня ты забвению предал? Не был ко мне равнодушен к живому ты, к мертвому ль будешь? О! погреби ты меня, да войду я в обитель Аида! Души, тени умерших, меня от ворот его гонят и к теням приобщиться к себе за реку не пускают; тщетно скитаюся я пред широковоротным Аидом<.. .>”. Быстро к нему простираясь, воскликнул Пелид благородный: “Ты ли, друг мой любезнейший, мертвый меня посещаешь?..” Рек, – и жадные руки любимца обнять распростер он; тщетно: душа Менетида, как облако дыма, сквозь землю с воем ушла. И вскочил Ахиллес, пораженный виденьем, и руками всплеснул, и печальный, так говорил он: “Боги! так подлинно есть и в Аидовом доме подземном дух человека и образ, но он совершенно бесплотный!”». В этих гомеровских стихах отразились представления о загробном бытии, которые, очевидно, сложились уже в микенскую эпоху.

«Илиада» двоится в том, как отразилась в ней материальная культура народа, одни черты которой восходят к высокоразвитой цивилизации бронзового века, а другие – воспроизводят хозяйство и быт позднейшего железного века дорийцев. Во всяком случае, знаменитое гомеровское описание изготовленного Гефестом щита Ахиллеса и нанесенных на него изображений передает по преимуществу черты рафинированной микенской культуры. Вот как представлены на щите сцены городской жизни – брачный пир и суд: «Юноши хорами в плясках кружатся; меж них раздаются лир и свирелей веселые звуки; почтенные жены смотрят на них и дивуются, стоя на крыльцах воротных. Далее много народа толпится на торжище; шумный спор поднялся; спорили два человека о пене, мзде за убийство; и клялся един, объявляя народу, будто он всё заплатил; а другой отрекался в приеме. Оба решились, представив свидетелей, тяжбу их кончить. Граждане вкруг их кричат. вестники шумный их крик укрощают; а старцы градские молча на тесаных камнях сидят средь священного круга; скипетры в руки приемлют от вестников звонкоголосых; с ними встают и один за другим свой суд произносят. В круге пред ними лежат два таланта чистого злата, мзда для того, кто из них справедливее право докажет». Это был, очевидно, своего рода залог, подобный sacramentum из римского права.

Представлены на этом щите и идиллии сельского земледельческого труда на пашне и в винограднике, где «и девицы и юноши, с детской веселостью сердца, сладостный плод носили в прекрасных плетеных корзинах». Гефест представил на щите и стадо «волов, воздымающих роги; их он из злата одних, а других из олова сделал... Следом за стадом и пастыри идут, четыре, златые, и за ними следуют девять псов быстроногих... Там же Гефест знаменитый извил хоровод разновидный... Юноши тут и цветущие девы, желанные многим, пляшут... девы в одежды льняные и легкие, отроки в ризы светло одеты... тех – венки из цветов прелестные всех украшают; сих – золотые ножи, на ремнях чрез плечо серебристых». Золотые ножи не употреблялись ни во времена Гомера, ни в железный век дорийского завоевания Греции, они – реалии более ранней эпохи, воспоминаниями о которой и вдохновлялось воображение поэта.

Надежный материал, характеризующий хозяйственный быт, социальный строй и политическую структуру микенского общества, дают глиняные таблички. По данным археологических раскопок, гомеровских поэм и из текстов табличек видно, что в микенскую эпоху, как и в Классическую, в Элладе существовало множество отдельных государств. Во главе них стояли наследственные правители, цари, которые в таблицах именуются ванактами. Употребление этого титула также и по отношению к богам является свидетельством высокого статуса правителя, хотя само по себе это обстоятельство не позволяет делать вывод о том, что его власть была неограниченной, подобной египетским фараонам. Эти цари обладали, очевидно, полным суверенитетом, но один из них, правивший в самом значительном городе ахейского мира – Микенах, возвышался над другими настолько, что в случае совместных военных предприятий он, как это было в известном из «Илиады» походе на Трою, признавался верховным командующим соединенными войсками ахейских царей. В иные времена ванакты воевали между собой. Мощные циклопические крепости континентальной Греции, контрастирующей в этом отношении с минойским Критом, лишь подтверждают эту черту из жизни микенского мира.

Из поэм Гомера и по археологическим раскопкам известно, что Микены были самым крупным городом Греции, но тексты табличек, среди которых самые многочисленные найдены в Пилосе, дают наиболее полное представление о политическом и социальном устройстве того государства, где во времена похода на Трою царствовал гомеровский Нестор, в табличках, однако, ни разу не упомянутый.

Вторым после ванакта лицом в государстве был лавагет – командующий войском, который, как и царь, имел свою личную стражу – теменос. Это же слово употреблялось и для обозначения царского домена – его земельных владений. На следующей ступени иерархической лестницы стоял терета, что значит «управляющий землей» – чиновник, который ведал внутренними делами государства. Из того обстоятельства, что впоследствии, в Классическую эпоху, титулом верховного жреца было телестас, можно сделать предположение, что терета пилосских табличек выполнял также жреческие обязанности. При этом властные полномочия принадлежали не только царю, но и народному собранию. Так, раздача земли в аренду, судя по текстам пилосских табличек, осуществлялась от имени народа. Вся территория Пилосского государства была разделена на шестнадцать округов, которые находились под управлением коретеров, чьей обязанностью было взимание налогов в виде золота, бронзы и сельских продуктов в дворцовую казну. Отдельные поселения внутри округов, а также отдельные хозяйственные службы при дворце находились в ведении басилеев. В гомеровских поэмах басилей становится титулом, аналогичным с ванактом, и обозначает уже царя – в этом, конечно, обнаруживается след глубокой трансформации греческого общества, которую оно пережило в результате дорийского завоевания.

Из пилосских табличек видно, что существовали как частные, так и государственные земли, которые частично раздавались в аренду. В некоторых надписях упоминаются общественные горные пастбища, предназначенные для выпаса быков. Часть земли принадлежала богам, и значит, она использовалась для содержания храмов, жрецов и для устроения всенародных религиозных празднеств. Размеры земельных владений даже самых высокопоставленных лиц были невелики, что объясняется скудостью пашенной земли в горной стране. Единицей измерения земли служили меры зерна, которое выращивалось на ней. Темен царя измерялся 1800 мер, земельный надел лавагета составлял 600 мер, крупные частные владения насчитывали от 50 до 500 мер, большинство участков земли, принадлежавших людям со скромным достатком, измерялось десятью мерами. Существовала также практика аренды земли у государства, причем арендаторами бывали как состоятельные лица, так и крестьяне. Крупные арендаторы и землевладельцы имели рабов или использовали наемных работников. В аренду сдавались и земли, собственниками которых считались боги. Арендаторы этой земли именовались в табличках божиими рабами, но, вероятно, рабами в собственном смысле слова они не являлись, поскольку из табличек видно, что, получая землю в аренду, они заключали сделку и брали на себя обязательства.

В сельском хозяйстве занято было большинство населения. О его продуманной организации говорят тексты табличек, которые содержат записи о доставке и распределении продуктов к царскому двору, о налогах и платах, о пожертвованиях на храмы, о долгах и недоимках. Крестьяне выращивали пшеницу, рожь, маслины, виноград, лен, пряности. Важным продуктом, часто упоминаемым в табличках, была овечья шерсть. Причем из документов видно, что шерсть, наравне с маслом и вином, шла не только на внутреннее потребление, но и на экспорт. Волы использовались главным образом не на мясо, но как рабочая скотина, на пашне. В то же время воловьи шкуры выполняли функцию денег в товарообмене – служили единицей измерения богатства. В более поздний период в качестве денег использовались медные болванки, которые отливались в виде воловьих шкур. Много таких болванок найдено при раскопках.

В хозяйстве микенской эпохи значительное место принадлежало труду ремесленников; некоторые из них состояли на службе при царских дворах, другие свободно продавали свои изделия либо нанимались состоятельными владельцами. Существовали также рабы, которые заняты были ремеслами: в табличках упоминаются кузнецы, обрабатывавшие бронзу, столяры, резчики по камню, шорники, шерстобиты, парфюмеры, изготавливавшие ароматические притирания и мази из масла и пахучих растений. В одной из табличек упомянут врач. Женским делом почиталось прядение, ткачество и шитье.

Рабы упоминаются в разных табличках. Судя по некоторым записям, можно предполагать, что в хозяйстве и службах дворца пилосского ванакта было занято до трех тысяч рабов и главным образом рабынь. Из табличек видно, что рабы доставлялись с островов Лемнос, Книд, а также из Киферы, расположенной к югу от Пелопоннеса. Рабы покупались на невольничьих рынках, в рабство обращали также пленных противников, некоторые рабы уже рождались в неволе. Никаких упоминаний о долговом рабстве в найденных табличках нет. Хотя рабский труд и рабские услуги составляли заметную часть хозяйства микенских государств, но несомненно, что значительно преобладал труд наемных работников, арендаторов, а также крестьян и ремесленников, обладавших собственностью на землю и орудия труда.

Торговые отношения связывали микенские государства не только между собой, но и с дальней периферией. Будучи замечательными мореплавателями, унаследовав это искусство от минойской цивилизации, микенцы имели интенсивные торговые контакты с жителями Фракии, Македонии, островов Эгейского архипелага, Кипра, Сицилии, Италии, Испании, Малой Азии, Кавказа, Сирии и Египта. На вазе среднеэлладского периода из Иолка в Фессалии обнаружено изображение корабля. Именно там был построен мифологический корабль «Арго», и оттуда Ясон отправился за золотым руном в Колхиду. На изображении видно, что корабль приводился в движение веслами, а управлялся большим рулевым веслом, которое закреплялось на приподнятой корме. Продолжением киля служил таран, так что корабль мог использоваться не только для перевозок, но и для морского боя. Изображения кораблей на некоторых перстнях-печатках дают основание предполагать, что в отдельных случаях на судовой палубе устраивалась каюта и иногда употреблялся парус. В плавании корабли обыкновенно держались вблизи берега, во время волнения и шторма они укрывались в бухтах. Но и это не гарантировало их от крушения. У мыса Гелидония найдены остатки судна, потерпевшего катастрофу. Этот корабль перевозил в основном медь – ее на судне оказалось до полутонны. Обнаружены также изделия из бронзы, несколько египетских скарабеев, плетеные корзины, домашняя утварь и часть продовольственных запасов команды – рыба. Кораблекрушение датируется XIII веком до Р. Х.

Контакты микенцев с внешним миром носили не только мирный торговый характер, но и военный. Еще чаще, очевидно, случались войны между отдельными микенскими государствами. Археологические данные с очевидностью говорят о том, что ахейцы были более воинственным народом, чем минойцы. На некоторых погребальных стелах микенской эпохи сохранились изображения колесниц, в которых погребенный царь торжественно проезжает мимо погибших противников. На одном из серебряных ритонов представлена осада и покорение вражеской крепости. Сохранившиеся фрагменты фресковой живописи изображают массовые сражения и поединки.

Воинская повинность, вероятно, лежала на всех свободных гражданах государства, как это было впоследствии в Античную эпоху. Под началом царя и лавагета состояли бекетаи, которые во время войны возглавляли отдельные отряды воинского ополчения; эти отряды в пилосских табличках именуются оками. Воевали в основном в пешем строю, но главной ударной силой войска были колесницы, в которые запрягалась пара коней. Судя по сохранившимся изображениям, на каждой колеснице восседало по два воина – один из них управлял конями, а другой стрелял из лука. Кроме боя, колесницы использовались также для доставки знатных воинов на поле битвы и для того, чтобы быстро увезти их после сражения, когда оно складывалось неудачно.

Возницы колесниц были безоружны, поэтому для защиты они надевали панцири или кольчуги. Эти доспехи изготавливались либо из бронзы, либо из гораздо более дешевой кожи. Микенские таблички не упоминают ни щитов, ни лат, однако их употребление подтверждается не только гомеровской «Илиадой», но и сохранившимися изображениями. На фресках во дворце в Тиринфе представлены щиты воинов, сделанные из бычьей шкуры. Еще одним защитным доспехом служил шлем, наиболее архаичным его видом собственно ахейского происхождения был шлем, сделанный из клыков кабана, впоследствии их изготавливали из кожи или бронзы. Боевым оружием микенцев были луки, копья, а также мечи, рапиры и кинжалы. Колющее и режущее оружие, а также наконечники для стрел изготавливались из бронзы, в более раннюю эпоху использовались обсидиановые или кремневые наконечники. На рукоятках некоторых из найденных кинжалов нанесены драгоценные украшения тонкой работы из золотых и серебряных инкрустаций.

Цари – ванакты микенцев – были не только правителями, но также воинами и полководцами, героями позднейшей античной мифологии. Прочитанные глиняные таблички не содержат их имен, но есть основания доверять Гомеру и вообще исторической мифологии, которая сохранила имена царей эпохи Троянской войны и предшествующего ей периода, хотя такое доверие в восприятии позитивистской исторической критики с ее безграничным скепсисом по отношению к мифам и легендам заслуживало в свое время самой презрительной иронии. Руководствуясь топографией «Илиады», Г. Шлиман не ошибся в установлении мест раскопок, не ошибались и его последователи, которые выбирали эти места по подсказке Гомера. Достоверность эпоса в передаче топонимов и мест расположения городов дает основание доверять Гомеру и вообще античной литературе, черпавшей сюжеты из исторического мифа, и в том, что касается имен знаменитых царей. Поэтому позволительно допустить реальное существование Персея, царствовавшего в Аргосе, не принимая при этом за действительные события рождение его от Зевса, который оплодотворил его мать Данаю. С аналогичными ограничениями можно отнестись и к преданию об основателе и царе Коринфа Сизифе, не принимая за факт его происхождение от повелителя ветров Эола, а усматривая в этой его знатной генеалогии скорее некую связь с устойчиво ветреной погодой в Коринфе, выстроенном на узком перешейке и окруженном морем. Нет причин отвергать достоверность предания о царствовании в Афинах Эгея и потом его сына Тесея, о правителе фессалийского Иолка Ясоне, сыне Эсона, что, конечно, не заставляет нас заодно верить мифологическому преданию о том, что его воспитателем был кентавр Хирон.

Основателями некоторых царских династий микенской Греции были, согласно мифу, иноземцы. Так, фиванскую династию основал финикиец, сын сидонского царя Кадм, и это обстоятельство нашло замечательное подтверждение, хотя только косвенного характера, в археологической находке – обнаруженной при раскопках фиванского дворца печати финикийского царя Бураббуриаса II, правление которого относится к середине XIV века до Р. Х.

Приблизительно к этой эпохе относятся цари и герои, имена которых сохранил античный миф, воспроизведенный в греческом эпосе и трагедии, в античной историографии. Построив свои хронологические выкладки на счете поколений царей, историк Н. Хаммонд приходит к такому выводу: «Эпаф из Египта основал династию в Аргосе за девять поколений до Троянской войны, а Кадм из Финикии основал династию в Фивах за пять поколений до Троянской войны. Если в среднем оценить продолжительность поколения в тридцать лет, то эти династии были основаны где-то около 1470 и 1350 годов, первая – в спокойный период до разграбления Кноса, а вторая – после крушения критского морского могущества»²⁷. К более позднему времени, XIII столетию до Р. Х. – кануну Троянской войны, относятся многочисленные имена царей и соединенных брачными союзами царских династий, упомянутых в гомеровских поэмах. Причем в основном это были новые династии, происходившие от недавних захватчиков царских престолов. Так, Нелей, выходец из Фессалии, овладел Пилосом, оставив после себя правителем состарившегося ко времени Троянской эпопеи мудрого Нестора. На трон Аргоса взошел пришелец из Этолии Тидей.

История двух династий микенской эпохи потрясла и заворожила воображение эллинов, составив сюжет великих трагедийных циклов и оказав влияние на всю европейскую культуру. Одна из этих династий – потомки первого царя Фив финикийца Кадма, сыном которого был Полидор, а внуком Лабдак. Лабдаку в свою очередь наследовал его сын Лай, от которого родился Эдип. Другая и самая влиятельная династия правила в самих Микенах – важнейшем городе той цивилизации, которой они дали свое имя. Незадолго до Троянской войны в Микенах воцарилось потомство выходца из лидийского города Сипила Пелопса, сына Тантала, которому миф усваивает происхождение от самого Зевса. Его потомками были гомеровские герои братья Агамемнон и Менелай.

Осада и падение Трои, или Илиона, составляют сердцевину исторической мифологии греческого народа. Воспетая в гомеровской «Илиаде», троянская война воспринималась античными писателями как вполне надежная отправная точка истории своего народа. Эратосфен вычислил дату падения Трои – 1184 год до Р. Х., но в историографии Нового времени и Троя с ее царем Приамом, и Агамемнон, и вообще все гомеровские герои, и вся эта война почитались за поэтическое баснословие, однако, раскопки, проведенные Г. Шлиманом в Троаде, на месте гомеровского Илиона, как оно с большой топографической точностью указано в «Географии» Страбона, убедительно опровергли скептиков. После Шлимана не осталось разумных причин сомневаться в исторической основе гомеровского эпоса. Правда, раскопки Трои, последовавшие за Шлиманом, показали, что гениальный дилетант от археологии ошибся с идентификацией слоя, который он отождествил с Троей Приама. Этот слой и знаменитые его находки из золота относятся к более раннему периоду. Тейлор считает дату падения Илиона, установленную Эратосфеном, слишком поздней, поскольку на рубеже XIII и XII веков Микены и другие города Эллады пережили археологически выявляемый упадок, вероятно, связанный с началом дорийского нашествия, после которого ахейцы уже не были в состоянии предпринять столь грандиозный и успешный поход против государства, владения которого простирались на обширных территориях по обе стороны Геллеспонта. Привлекая для определения даты падения Трои сохранившиеся в египетских анналах сведения о нападениях «людей моря», которых У. Тейлор сближает, с одной стороны, с сорванными со своих мест дорийским переселением ахейцами, а с другой – с побежденными Рамзесом III и поселившимися вскоре после этого на юго-восточном побережье Средиземного моря филистимлянами, давшими свое название стране Палестине, он датирует падение Трои 1260–1250 годами до Р. Х.²⁸

Своим богатством Троя, которая в «Илиаде» чаще именуется Илионом, была обязана торговле, разведению лошадей на плодородных пастбищах, о чем столь часто напоминает Гомер, а также выявленным раскопками развитым текстильным производством: «Количество обнаруженных там веретен и прясел значительно превышает аналогичные находки в других местах»²⁹.

Значительный интерес представляет вопрос об этническом составе народа, проживавшего в царстве Приама и во владениях, зависевших от него союзных царей. А состав этот был, очевидно, пестрым. Древний географ Страбон, опираясь на гомеровский текст, обнаруживает во владениях Приама и его союзников ликийцев и лелегов, восходящих к доарийскому населению Эллады, Эгейских островов и Малоазийского побережья. Находясь на границе могущественной Хеттской империи, Троянское царство включало в число своих подданных лиц, принадлежавших к хеттам и родственным им лувийцам и лидийцам и иным народам анатолийской языковой семьи. Большая часть современных историков склоняется к тому, чтобы основное население Трои считать тождественным с ахейцами или близкородственным им. Очевидно, что в европейских владениях Илиона могли проживать македны, или дорийцы, весьма вероятно, что они же или ахейцы жили и на азиатском берегу Геллеспонта – во всяком случае, в «Илиаде» нигде нет и намека на нужду в переводчиках, когда троянцы и ахейцы беседуют между собой. И все-таки даже если ахейская речь была хорошо понятна в Трое или была родной для многих троянцев, это допущение не устраняет впечатления не междоусобной, а, говоря современным языком, межнациональной вражды, которой дышат гомеровские строки. Поэтому невозможно удовлетвориться простой констатацией близкого языкового родства, до взаимопонимаемости, или совершенного этнического тождества врагов, сражавшихся у стен Трои.

Ключом к разгадке этнической принадлежности троянцев, инородных ахейцам, может быть столь обычный у Гомера этноним «дарданцы» и именование Приама Дарданидом. Исторический миф связывает это прозвище с прапрадедом Приама Дарданом, сыном Зевса, который пришел из Аркадии. Название родины Дардана как будто бы только подтверждает эллинские и даже прямо ахейские корни Илиона. Но хотя бы гипотетически этноним «дарданцы» и прозвище «Дарданид» позволительно сблизить с хорошо известным из позднейшей эпохи этнонимом одного из иллирийских племен, проживавших на берегах Дуная, в самом центре Балкан. Вполне допустимо предположить, что и до переселения балканских народов, главным образом фракийских – фригов и мизийцев, относящееся ко времени после Троянской войны, некоторые фракийские и даже иллирийские племена прорывались в Малую Азию, в Троаду. О таком перемещении через пролив косвенно говорит уже само его название Дарданеллы, употреблявшееся и в древности наравне с эллинским топонимом Геллеспонт. Так, представляется вполне вероятным, что даже при эллиноязычии троянцев господствующий слой в этом царстве был связан происхождением с варварами-завоевателями, с выходцами из иллироязычной балканской Дардании.

О состоянии ахейского общества до похода на Трою и о самом походе Фукидид писал со свойственной ему трезвостью и реализмом: «После установления морского господства Миноса мореходство стало более оживленным, ибо Минос, изгнав разбойников, заселил большую часть находившихся под их властью островов (это относится к состоянию эгейского мира в XV веке до Р. Х. – В. Ц.). И некоторые приморские жители, которые теперь стали зажиточнее и сидели более прочно на земле... окружили свои города стенами. Стремление к экономической выгоде побуждало более слабые города терпеть политическую зависимость от более сильных, а могущественные, пользуясь своим богатством, подчиняли себе малые. Хотя эллинские города уже давно пребывали в таком состоянии, но в поход под Трою они выступили лишь спустя много времени. Агамемнон. – продолжал историк, – вовсе не потому стал во главе похода, что женихи Елены, которых он вел с собой, были связаны клятвой, данной Тиндарею, а оттого, что он был могущественнее всех своих современников»³⁰.

Затем Фукидид пытается определить число воинов, отправившихся в поход, опираясь на «Илиаду»: «Поэт называет 1200 кораблей, на кораблях беотийцев, он говорит, было по 120 человек матросов, а на кораблях Филоктета – по 50. Поэт, видимо, выбирает самые большие и самые маленькие корабли». В своих калькуляциях историк учитывает и то обстоятельство, что «все люди на кораблях были и воинами, и гребцами, поэт ясно указывает» на это «при описании кораблей Филоктета. Действительно, всех гребцов он называет лучниками. Невероятно также, чтобы на кораблях были, кроме гребцов, какие-либо лишние люди, исключая царей и знатнейших вождей, тем более что воинам приходилось переплывать море с военным снаряжением. К тому же у кораблей не было верхней палубы, и строились они по стародавнему обычаю скорее на манер разбойничьих судов». Фукидид не приводит окончательного результата своих выкладок, но на основе приведенных им примеров и высказанных им соображений всех участников похода было, очевидно, около ста тысяч. Историк грандиозной Пелопоннесской войны находит это число незначительным, «если иметь в виду, что они были посланы совместно всей Элладой. Причиной этого был не столько недостаток в людях, сколько скудость денежных средств»³¹, – заключает он.

Исключительную историческую, документальную ценность представляет гомеровский список кораблей, городов, племен и вождей, которые участвуют в походе. Фактическая достоверность этого списка подтверждается тем обстоятельством, что могущественными городами в нем представлены те, которые подтвердили этот свой статус по материалам раскопок, проведенных в конце XIX и в XX веке, между тем в эпоху, к которой относится текст «Илиады» в его литературной редакции, они превратились в незначительные деревни – Микены, Пилос, Тиринф, а один из двух политических центров архаической и классической Эллады – Спарта – упомянут в этом списке вскользь, между соседними Фарой и «стадам голубиным любезной Мессой». Перечень племен и городов начинается с Центральной Греции, за нею следует Пелопоннес, потом – Ионические острова и Западная Эллада, затем Крит и Эгейские острова и, наконец, Северо-Восточная Греция, где самым могущественным из царей был Ахиллес, которому миф и Гомер приписывают рождение от богини Фетиды. Приведенные здесь имена царей и племен – это только отрывки из обширного списка, в котором отражена вся география Эллады микенской эпохи, очевидно, не без некоторых анахронизмов – наслоений позднейших времен.

«Илиада» переполнена батальными сценами. Особенно выразительны описания единоборств героев из стана ахейцев и из Илиона, но с исторической точки зрения важнее описания массовых сражений. Вот одно из них: «Все растворились ворота; из оных зареяли рати конные, пешие; шум между толп их воздвигся ужасный... Вместе смешались победные крики и смертные стоны воев губящих и гибнущих; кровью земля заструилась. Долго, как длилося утро и день возрастал светоносный, стрелы и тех и других поражали – и падали вои».

Гомер описал только один эпизод войны у стен Илиона, относящийся к ее десятому году: от распри между предводителем соединенных войск ахейцев Агамемноном и самым могучим воином Ахиллесом из-за плененных наложниц и до погребального костра и тризны по убитом Ахиллесом Гекторе, сыне троянского царя Приама, но исход войны известен – Илион пал.

Возвращение ахейских воинов из-под стен павшей твердыни было сопряжено со многими бедствиями. Многомудрый Одиссей, которому предстоял особенно долгий путь вокруг Пелопоннеса, заблудился в море и пережил приключения, фантастически отразившиеся в другой гомеровской поэме – «Одиссее», и возвратился на родину, когда уже возмужал его сын, оставленный им на Итаке младенцем.

Особенно тяжела была участь предводителя похода Агамемнона. Во время отсутствия царя его жена Клитемнестра сошлась с его двоюродным братом Эгисфом. Сговорившись с любовником, она убила мужа, набросив на него, когда он выходил из ванны, длинное покрывало, в котором царь запутался как в сети, после чего она поразила его ударами секиры. В Микенах воцарился Эгисф. Мстителем за отца стал впоследствии его сын Орест, который действовал с помощью своего друга Пелида и сестры Электры, возненавидевшей мать за коварное убийство отца. Орест собственными руками убил Эгисфа и потом свою мать Клитемнестру возле трупа ее любовника.

Но падение Трои явилось проклятием для победителей не только потому, что судьбы многих из них сложились печально. Разрушение мощного государства, преграждавшего путь через Босфор и Дарданеллы, создало своего рода сквозняк, в который устремились фракийские народы, вторгшиеся в пределы Малой Азии, что в конце концов привело к гибели могучей Хеттской империи. Переселение народов затронуло Кипр, Египет и Сирию. В движение пришли и греческие племена, обитавшие к северу от той территории, где расцвела микенская цивилизация, вскоре после падения Трои погибшая под ударами дорийцев. Археологические раскопки свидетельствуют о разрушении Микен, Пилоса и Тиринфа, последовавшем через несколько десятилетий после падения Трои.

За восемь столетий бронзового века – время, которое протекло от зарождения первой европейской цивилизации до падения Трои, – население Европы в результате освоения необжитых ранее территорий, развития земледелия с широким использованием металлических орудий, образования государств на Крите, Эгейских островах и на юге Балкан, остановивших массовое кровопролитие в нескончаемых межплеменных войнах, по меньшей мере, удвоилось, составив уже около пятнадцати миллионов, одну шестую или седьмую долю численности всего человечества. Демографический рост был особенно значителен в цивилизованной части Европы, в Элладе, население которой в канун падения Микен могло достичь четырех миллионов. С большой уверенностью можно также предположить, что и в других южноевропейских регионах с их развитыми культурами, давно уже вступившими в бронзовый век, – на Кавказе, в Италии и Испании – проживало по одному или по два миллиона человек в каждом регионе.

* * *

В конце II тысячелетия до Р. Х. уже большинство европейцев составляли народы, говорившие на индоевропейских языках, но в Европе оставались еще регионы, арийское присутствие в которых не зафиксировано. На северо-востоке Европы, на пространстве от Скандинавии до Северного Урала, равно как и в Зауралье, в Западной Сибири, по-прежнему обитали охотники и рыболовы, значительную часть которых можно отождествить с предками угро-финнов. Автохтонные кавказские племена, родственные закавказским иберам и месхам, а также урартам и ближневосточным хурритам, оставались на своей исконной территории – на северных склонах Кавказских гор и на Кубани. Туземными народами были также тавры и меотийцы, населявшие Крым и Приазовье. Во второй половине II тысячелетия индоевропейцы не проникли еще за Пиренеи, где существовали высокоразвитые культуры бронзового века. В Скандинавии уже появились германцы, а в Британии – кельты, но они составляли там меньшинство. На юге Франции, а также в Лигурии и Пьемонте обитали автохтонные лигурийцы. В ту пору, вероятно, еще большая часть Франции, ее запад и юг, были заселены народами, говорившими на языках древней Европы.

Апеннины подвергались уже интенсивному заселению со стороны переправлявшихся через Адриатику италийцев, венетов и иллирийцев, но и там оставались еще автохтонные южноевропейские племена, к тому же среди переселенцев в Италию были не только индоевропейцы, но и потомки пеласгов, часть которых оставалась в Греции, оказавшись там в окружении индоевропейских ахейцев. Туземные народы, занимавшие Сардинию, Корсику, Мальту и Балеарские острова до конца II тысячелетия еще не встретились с агрессивными индоевропейскими пришельцами, но проникновение италиков и микенских греков на Сицилию в эту эпоху уже началось. Островки автохтонного населения сохранялись и в тех регионах, где доминировали индоевропейцы – в Западной, Центральной и Восточной Европе.

Преобладание в Восточной и Центральной Европе индоевропейцев обозначает, конечно, не истребление ее более древних обитателей, а их покорение и ассимиляцию, при том что палеоантропологический материал, соотносимый с современными антропологическими данными, однозначно свидетельствует о том, что биологическими предками позднейших и современных европейцев остались по преимуществу древние европейцы, а не вторгшиеся арийцы, расовый тип которых практически не поддается идентификации, ввиду того что он растворился в значительно преобладавшей биологической массе автохтонного населения, многообразие типов которого подверглось незначительным модификациям в результате многократных переселений народов.

Глубокая дифференциация индоевропейского праязыка в конце II тысячелетия привела к его окончательному разделению на праязыки известных ныне кельтской, германской, италийской, иллирийской, фракийской, протославянской, иранской, индийской, тохарской и анатолийской семей, прагреческий и праармянский язык, а также гипотетический язык венетов. Взаимное понимание речи на одном из этих языков носителями другого стало окончательно невозможным – это в полной мере относилось тогда и к тем, кто говорил на праиранском и праиндийском языках, в отличие от ситуации, сложившейся на рубеже III и II тысячелетий до Р. Х.

Более того, на исходе II тысячелетия уже произошло глубокое расщепление иранского праязыка на язык, который употребляли племена, кочевавшие в евразийской степи, и язык народа, который наряду с традиционным для него скотоводством, осваивал земледелие в регионе, расположенном к югу от Каспийского моря и Копетдага и по берегам Персидского залива. С большой долей вероятности можно предполагать аналогичную ситуацию с кельтским праязыком, разделившимся на языки, которые в лингвистике обозначаются буквами Q и P: к первому из них восходит современный гэльский язык, культивируемый в Ирландии и употребляемый также в горной Шотландии, а ко второму – языки валлийский и бретонский. Возможно также, что расхождения между наречиями италийских, фракийских, иллирийских и анатолийских народов переступили в конце II тысячелетия до Р. Х. меру диалектной дифференциации.

Протославянский язык по-другому может быть назван балтославянским. Племена балтов занимали центральную часть Восточной Европы от Вислы и Балтики до верховьев Волги и Оки, включая всю территорию современной Белоруссии. Их язык может считаться прямым продолжением праиндоевропейского, поскольку он подвергся минимальному влиянию инородного языкового субстрата. В XIII веке до Р. Х. здесь начинается местное производство из бронзы – наиболее характерными изделиями были удлиненные боевые топоры, воспроизводившие модели каменных топоров неолитического века, а также булавки и браслеты. Главным богатством края являлся янтарь, который вывозился отсюда в разных направлениях: в Центральную Европу, в Италию, Грецию и на Кавказ, где его меняли на бронзовые, серебряные и золотые изделия и на руду, которая употреблялась уже самими балтами в их бронзовой индустрии.

Принадлежность фатьяновцев, обитавших во II тысячелетии до Р. Х. на территории Ярославской губернии и даже носителей более восточных балановской и абашевской культур к балтам, на чем настаивает крупнейший знаток балтских древностей М. Гимбутас, не представляется бесспорным виду отсутствия на этой территории балтской гидронимики. Учитывая явные расовые отличия в палеоантропологическом материале фатьяновской и позднейших балановской и абашевской культур, уместно сделать вывод и о ее этническом плюрализме. На этой территории могли присутствовать и носители праиранского языка, также вероятно, что фатьяновцы разместились в местах обитания финских племен, которые впоследствии их поглотили, обогатив свою культуру достижениями своих ассимилированных соседей, и что одним из результатов контакта явилось выделение из угро-финской общности собственно угров, подвергшихся более глубокому воздействию иранцев.

Археологи М. Гимбутас и Б. Рыбаков локализуют прародину славян территорией, расположенной к югу от поселений балтов, южнее Припяти и в верховьях Днестра, по правому берегу Днепра и, у Б. Рыбакова, по его левому берегу, отождествляя ее с комаровской и более поздними чернолесской и белогрудовской культурами, а Б. Рыбаков также и с восточным ареалом тшинецкой культуры. Но, принимая эту версию, трудно объяснить многочисленные заимствования в финских языках из иранского, поскольку при столь восточной локализации первоначального расселения славян предельно сокращается возможная зона контактов финнов и иранцев. Эта концепция предполагает также отождествление со славянами позднейших геродотовых скифов-пахарей, что до М. Гимбутас и Б. Рыбакова делал уже крупнейший археолог и этнограф Л. Нидерле, для чего, однако, как кажется, нет достаточно убедительных археологических, ономастических и гидронимических оснований. При этом Л. Нидерле, в отличие от М. Гимбутас, западную границу славянской прародины отодвигал дальше на запад и помещал в верховьях Вислы и по ее среднему течению. Поэтому к высказанной в начале XX века позиции Л. Нидерле восходит как концепция восточной прародины славян, представленная Б. Рыбаковым и М. Гимбутас, так и локализация праславян на юге современной Польши, от Западного Буга до Одера, в ареале тшинецкой культуры, просуществовавшей с XV по XII век до Р. Х. Эту точку зрения отстаивает польский археолог С. Носеку, что представляется более убедительным.

Находки артефактов тшинецкой культуры восточнее этого региона могут, конечно, свидетельствовать не только о вывозе изделий, но и о присутствии славяноязычного элемента на территории Волыни, Подолья и в Поднепровье, которая впоследствии им действительно была занята, но эпицентр этой культуры, с которым связано компактное расселение праславян, относится по преимуществу к верховьям Одера, к междуречью Вислы и Западного Буга, к северным склонам Карпат. Массовое заселение славянами Поднепровья несомненно относится к более поздней эпохе, и есть основания считать, что ранее проникшие в этот регион праславяне были затем ассимилированы фракийцами и иранцами.

К западу от ареала тшинецкой культуры, в Силезии и в междуречье Одера и Эльбы расположена область более развитой лужицкой культуры. Ее начало восходит к середине II тысячелетия до Р. Х., и территориально она почти совпадает с более ранней унетицкой культурой. Большая часть археологов и этнографов связывает лужицкую культуру с иллирийским этносом. Польский ученый В. Хенсель, не исключая присутствия в регионе лужицкой культуры иллирийцев, по преимуществу сближает ее с индоевропейским народом венетов, которые локализуются и в других регионах: на северо-востоке современной Италии – в основном на побережье Венецианской лагуны, на северо-западе Балкан, на западе Анатолии и даже в Арморике, или Бретани. Этот этнос впоследствии исчез, был ассимилирован италийскими, кельтскими и германскими племенами, но в месте своего основного расселения, в ареале лужицкой культуры, его поглотили продвинувшиеся на запад славяне, на которых с тех пор их соседи, главным образом германцы, и перенесли этноним венеты, или венды.

Прародина германцев находилась на южном побережье Балтики и Северного моря, от устья Одера до устья Рейна, а также в Ютландии. Некоторые германские племена уже в конце II тысячелетия переселились на Скандинавский полуостров, в Южную Швецию. В культурном развитии германцы, подобно славянам и балтам, таким же прямым наследникам и продолжателям культуры шнуровой керамики, уступали индоевропейцам Центральной Европы – носителям лужицкой культуры, то есть венетам, а также кельтам и иллирийцам.

От верховьев Дуная и Рейна до Среднедунайской равнины во второй половине II тысячелетия простирался регион культуры полей погребальных урн; название этой археологической культуры связано с захоронениями кремированных останков в биконических урнах, без насыпания курганов. Как писал Т. Пауэлл, «в середине 2-го тысячелетия до н.э. очень важное влияние на население этого региона оказала минойско-микенская цивилизация эгейцев»³². Притоки Тиссы были золотоносными, в Трансильвании добывалась медь. Металл и изделия из него были главным предметом торговли с микенцами, от которых носители культуры полей погребальных урн перенимали технологию бронзовой индустрии. Эти люди занимались главным образом земледелием, а не скотоводством, в отличие от своих восточных соседей и своих более ранних арийских предков, переняв этот образ жизни, вероятно, от автохтонного древнеевропейского населения, покоренного индоевропейцами и ассимилированного ими. Они «основывали поселения и жили в прямоугольных деревянных домах, окруженных садами»³³. Лужицкая культура – это тоже разновидность культуры полей погребальных урн, но с элементами, унаследованными от предшествующей унетицкой культуры.

В ареале «полей погребальных урн» присутствовали разные этносы. Верховья Дуная и Рейна с его притоками Некаром, Майном и Мозелем, северные склоны Альпийских гор – это прародина кельтов, часть которых, продвинувшись на запад, на территорию Франции, и ассимилировав носителей культуры колоколовидных кубков, расовый тип которых отличался брахицефалией, составила ту ветвь кельтов, которая лингвистически связана с языком Q, в то время как другая ветвь этого народа оставалась на месте первоначального расселения, восточнее и южнее, а потом продвинулась и на запад, и на восток – эти кельты в расовом отношении обнаруживали по преимуществу долихоцефалию и говорили на языке Р. Археологических, топонимических и лингвистических данных недостаточно для языковой идентификации культуры строителей знаменитого Стоунхенджа, воздвигнутого в первой половине II тысячелетия до Р. Х., но представляется большой натяжкой предположение, что это были проникшие в Британию кельты, а не более древние насельники острова. Возможно, Стоунхендж был творением носителей культуры колоколовидных кубков до их кельтизации.

На территории современных Австрии, Венгрии, Хорватии и Словении обитали иллирийские, а южнее – италийские племена, которые уже начали переселяться в Италию, но не через Альпы, как это предполагали археологи и историки XIX века, в частности Т. Моммзен, а из Далмации через Адриатику. Иллирийцы, прародина которых расположена была в регионе унетицкой культуры, южнее Праги, постепенно заселяли западную часть Балкан, но передвигались и дальше в разных направлениях: в Италию – как и италики – через Адриатическое море, в области, занятые фракийцами на востоке Балкан, и даже вместе с фракийцами через Босфор и Дарданеллы в Малую Азию.

Евразийские степи оставались местом обитания ираноязычных скотоводов, кочевников и полукочевников, прямых преемников носителей ямной культуры, а также культуры курганных погребений. В степях от Днепра до Урала, в северном направлении до верховьев Дона и Средней Волги локализуется срубная культура, носителями которой и были эти иранцы. В прямом соприкосновении с ними и на восток от них, на территории современного Казахстана, простирался огромный регион андроновской культуры, созданной, возможно, носителями тохарского языка, но после перемещения тохарцев в Синьцзянь их территорию заняли ираноязычные племена, близкородственные носителям срубной культуры. В бассейне средней Волги и в Заволжье ираноязычные скотоводы соседствовали с угро-финскими племенами охотников и рыболовов. В Северном Причерноморье в течение многих веков жил народ, имя которого зафиксировано в греческих и ближневосточных памятниках – киммерийцы, принадлежность которых к ираноязычной семье вероятна, но небесспорна. Многочисленные фракийские племена во второй половине II тысячелетия до Р. Х. обитали в Паннонии, Трансильвании, на западных, восточных и южных склонах Карпатских гор, в Северном Причерноморье – от Прута до Днепра, а также на востоке Балканского побережья и на азиатском берегу Босфора и Дарданелл. Их собственные этнонимы нам отчасти известны, поскольку они отразились в гомеровском эпосе – в «Илиаде» упомянуты фракияне и мисяне, гомеровские имена других фракийских племен, вроде гиппемолгов и абиев, этимология которых греческая, не могут, естественно, считаться самоназваниями этих народов. В культурном отношении фракийцы, контактировавшие с микенскими греками и с анатолийцами, включенными в мир хеттской цивилизации, стояли выше своих северных соседей, приближаясь к порогу, за которым начинается уже фаза цивилизации.

К югу от фракийцев и иллирийцев, в Эпире и Македонии, во второй половине II тысячелетия обитали македны и иные близкородственные им племена, которые, однако, в культурном отношении обнаруживали большую связь с носителями культур погребальных урн, чем со своими ближайшими языковыми родственниками – ахейцами, а те, в свою очередь, мало отличались от них, когда до своего вторжения в область распространения минойской цивилизации в Греции в начале II тысячелетия до Р. X. они обитали в Македонии, Эпире и Фессалии.

Македны были по преимуществу скотоводами, в особенности те из них, которые вели в гористом Эпире полукочевую жизнь, разводили коров, овец и свиней. Жители Фессалийской равнины с ее плодородной почвой и благоприятным для выращивания злаков климатом занимались не только земледелием, но и коневодством. Своими военными успехами македны были обязаны использованию в бою конницы, что не было типично для микенской стратегии. Керамические изделия македнов, или дорийцев – с этим именем они стали известны ахейцам и с ним они вошли в историю, – были одного типа с керамической индустрией лужицкой культуры. Это значит, что достаточно однородная культурная зона простиралась в Центральной Европе с севера до Южных Балкан, исключая только Пелопоннес и примыкающий к нему с севера регион – Аттику, Беотию, Фокею и другие номы, принадлежавшие микенской цивилизации, включив в свою орбиту разноплеменные народы, в том числе и носителей некоторых греческих диалектов.

Распространение кремации в Греции после дорийского вторжения говорит о том, что до переселения на юг македны сжигали останки умерших. Отражение именно этого способа погребения в «Илиаде», не находящее археологического подтверждения в ареале микенской культуры, явилось, очевидно, наслоением позднейших воспоминаний об эпохе дорийского завоевания на древний сюжет троянской эпопеи.

Весьма вероятно, что самоназванием одного из многих вторгшихся племен было эллины (этноним, редко употреблявшийся в микенской Греции), в Архаическую эпоху он становится самоназванием всего греческого народа. Но по Аристотелю, первоначальная Эллада располагалась вокруг горы Додоны в Эпире.

Военное вторжение дорийцев в ахейскую Грецию происходило одновременно с переселением других народов Балканского и Малоазийского регионов, одной из отдаленных причин которого стало падение Трои. Новый Илион, выросший на развалинах города Приама, сожженного полчищами Агамемнона, судя по археологическим находкам, далеко уступал прежней Трое и уже не мог служить заслоном для фригов, которые, перебравшись через проливы, разрушили империю хеттов и обосновались в Малой Азии. За ними в Малую Азию последовал еще один фракийский народ – мисийцы. «Народы островов», как их называют древние египетские источники, разрушили древние города Тарс, Угарит, Сидон, опустошили Кипр и вторглись в Египет. Один из этих народов, филистимляне, обосновался на юго-восточном побережье Средиземного моря, потеснив евреев и хананеев.

Вероятной причиной переселения македнов на юг было давление со стороны иллирийских народов, которые передвигались из центра Европы в теплый край, на Балканы. В памяти эллинов вторжение, под ударами которого пали процветающие центры ахейской цивилизации, такие как Микены, Аргос, Тиринф, Пилос, приписывается дорийцам. Между тем этот этноним в своем первоначальном значении относится к жителям Дориды, расположенной к северу от Фокиды, на границе микенского мира, откуда пришли захватчики, в свою очередь вытесненные пришельцами из Македонии, так что наиболее вероятным исконным самоназванием хотя бы части дорийцев было македны. Дорийцев эллинское предание сближает с потомками Геракла – Гераклидами, которые, однако, по тому же преданию, были изгнанниками из ахейского мира, вернувшимися на родину своих предков вместе с полчищами иноплеменников отвоевывать свое наследие, беззаконно отнятое у них Пелопсом и его потомками. В известной мере и этот миф может отражать действительные события, прототип которых тысячекратно повторялся в истории разных народов. Фукидид, у которого исторические события, предшествовавшие Пелопоннесской войне, отражены крайне лаконично и имеют характер предисловия к собственному содержанию его «Истории», где так характеризуется эпоха переселения: «После Троянской войны в Элладе еще происходили передвижения племен и основывались новые поселения, так что страна не могла развиваться спокойно... Так, предки теперешних беотийцев, на шестидесятом году после взятия Илиона вытесненные фессалийцами из Арны, поселились в современной Беотии, прежде называвшейся Кадмейской землей... а на восьмидесятом году после падения Трои дорийцы вместе с Гераклидами захватили Пелопоннес. Лишь постепенно на протяжении долгого времени установилось прочное спокойствие, так как насильственные переселения прекратились и эллины стали высылать колонии в заморские страны»³⁴.

Фукидид – надежный и трезвый историк. Его изображение бурных событий XII и XI столетий до Р. Х. верно, но, судя по археологическим данным, действительность носила более драматический характер – прекрасно отстроенные города были разрушены, и прежняя высокоразвитая цивилизация умерла, уступив место варварству не в специально греческом, а в общеупотребительном значении этого слова. Гибели избежали только Афины и некоторые из окраин микенского мира.

После падения главных центров микенской цивилизации победоносные пришельцы расселились на ее территории. Наиболее полное представление об этом расселении дает диалектологическая карта Греции Архаической и Классической эпох. Все позднейшие диалекты явились результатом сплава двух наречий завоевателей – дорийского и северозападного – с родственными им местными ахейскими диалектами микенцев. Захватчики пользовались, вероятно, двумя диалектами, один из которых составил основу собственно дорийского наречия и который был распространен ранее в Македонии и Фессалии; носители другого, северозападного диалекта, до переселения на юг обитали в Эпире. При этом образовались такие новые диалекты, как дорийский в собственном смысле слова, который основательно известен по текстам Классической эпохи и который, конечно, отличается от гипотетического наречия пришельцев, каким оно было до их смешения с автохтонными ахейцами; северозападный, о котором можно сказать то же самое; и еще три диалекта: аркадский, эолийский и ионийский, разновидностью которого является аттический диалект, на котором говорили в Афинах и на котором написаны лучшие памятники греческой драматургии и философии. В этих трех диалектах сильнее выразились черты местного ахейского языка микенской эпохи, в особенности это относится к аркадскому диалекту, употреблявшемуся в горах в центре Пелопоннеса, где долго продолжалось сопротивление захватчикам.

Северозападный диалект был в употреблении в Этолии, Дориде, Фокиде, на островах Ионического моря – Итаке и Кефаллонии, а также на Пелопоннесе: в Ахее и Элиде; дорийский – на Истмийском перешейке, в южной и восточной части Пелопоннеса – в Арголиде, Лаконии, Мессении, а также на Крите, Родосе, в дорийских колониях на юго-западном и южном побережье Малой Азии; эолийский диалект – в Фессалии и Беотии, на некоторых островах Архипелага, и среди них на Лесбосе, в Эолиде – северной части Малоазийского побережья; близкий ему аркадский диалект – в Аркадии и на Кипре, куда эмигрировали ахейцы, пережившие разрушение микенской цивилизации; ионический – в Халкидике и, главным образом, в городах на Малоазийском берегу Эгейского моря, а также на большинстве островов Архипелага: Хиосе, Самосе и Наксосе; и, наконец, аттический – в Аттике и на Эвбее.

Диалектная карта наряду с археологическими следами и отрывочными историческими преданиями эллинов позволяет с известной долей проблематичности восстановить последовательность событий, связанных с дорийским завоеванием микенского мира. Наиболее убедительная версия такой реконструкции принадлежит Н. Хаммонду, который писал: «Через 60 лет после гибели Трои, т.е. около 1140 г., фессалийцы во главе с Гераклидами перебрались из Феспротии в Южном Эпире в юго-западный ном Фессалии, который отныне назывался Фессалиотида. Они выгнали обитавших там беотийцев, которые ушли на юг и соединились с другой ветвью этого же племени в Кадмее, получившей с тех пор название Беотия. 20 лет спустя (ок. 1120 г.) дорийцы во главе с Гераклидами, выйдя из Дриопиды... достигли северного побережья Коринфского залива. Переправившись через него в союзе с пришельцами из Западной Этолии, они захватили надежный плацдарм на северном берегу Пелопоннеса. После первого успеха союз распался: дорийцы вторглись в Арголиду, а прочие – в Северо-Западный Пелопоннес. Еще позже дорийцы повернули на север, победили этолийскоязычные народы Коринфии и заняли Истм»³⁵. Этнонимы «фессалийцы» и «беотийцы» Н. Хаммонд считает самоназваниями завоевателей, а имя дорийцы, по его версии, покоренные ахейцы дали пришельцам, вторгшимся из Дориды, которая, в свою очередь, ранее, при начале их продвижения на юг, была завоевана ими. На своей же родине, у подножья Пидна, они назывались македнами. Западная группа завоевателей, как пишет далее историк, шла «из горных областей Северо-Западной Греции, расположенных между Доридой, Фессалиотидой, Западной Македонией и Феспротией, однако, их вожди были уже хорошо знакомы с морем. Это ясно из того, что их первые поселения возникли на Крите, Родосе, Нисиросе»³⁶.

Фессалийцы заселили всю Фессалийскую равнину, где девять государств микенской эпохи сменились четырьмя со столицами в Лариссе, Кранноне, Фарсале и Ферах. Беотийцы в своем продвижении на юг поделили на две части государство локров, так что с тех пор локров стали разделять на опунтийских и озолийских. Главными поселениями беотийцев стали Херонея, Платея, Фивы. На Пелопоннесе западная группа агрессоров поселилась на плодородных равнинах Элиды, а их восточная ветвь, дорийцы, заняла богатые земли на востоке и юге полуострова. «Пока главные силы дорийцев штурмовали микенские твердыни в Арголиде, Лакедемонии и Мессении, другие отряды отправились за море захватывать острова и объединились со своими предшественниками на Крите, Родосе, Нисиросе и других островах». Дорийцами было колонизовано и юго-западное побережье Малой Азии, где одним из крупных городских центров стал Галикарнас. Вытесненные из Фессалии, Беотии и Фокиды эолийцы, ранее представлявшие собой одно из ахейских племен, отправились в поисках убежища за море. Так появились эолийские поселения на островах Тенедосе и Лесбосе, на северо-западном побережье Малой Азии, около Троады.

Незатронутая первой волной нашествия Аттика стала прибежищем для беженцев, среди которых были ионийцы из Ахеи – первоначально так могло называться одно из ахейских племен или даже один из родов ахейцев, а также потомки Нелея из Пилоса – нелеид Мелантий и стал, по эллинскому преданию, царем Афин. При новом натиске дорийцев обороняться пришлось и афинянам – защитников города возглавил сын Мелантия Кодр. Затем, при его младшем сыне Нелее, в конце XI века до Р. Х., произошла эмиграция части афинян и жителей других городов Аттики через Эгейское море на острова Архипелага и на Малоазийское побережье, где и раньше присутствовало грекоязычное население, составляя там дальнюю периферию микенского мира, – это и была ионическая эмиграция, в результате которой появились такие полисы Малой Азии, как Милет, Смирна, Эфес.

В результате дорийского завоевания произошло смешение автохтонных греков, а также живших бок о бок с ними пеласгов с завоевателями – дорийцами и выходцами из Эпира – северозападными грекоязычными племенами фессалийцев и беотийцев, но господствующее положение в Греции везде, кроме Аттики, удержали за собой завоеватели. Коренных жителей равнин они поработили, как это сделали спартанцы с илотами, а горцев поставили в зависимое положение периэков. Но речь покоренных племен и захватчиков, оказавшихся на одной и той же территории, во время завоевания существенно различавшаяся, хотя и взаимопонятная, постепенно сливалась в единый диалект, и эти диалекты сохранялись на протяжении многих веков в своих основных чертах без существенных изменений.

Завоеванная дорийцами Эллада переживала глубокий упадок, одним из проявлений которого была демографическая катастрофа. Численность населения сократилась в результате гибели одних, массовой эмиграции других, а также голода, который неминуемо последовал за хозяйственным разорением, вызванным разрушениями городов, превращенных в развалины, ограблением покоренных, распадом прежних устоев общественного строя. На пике упадка, которым завершилась последняя волна нашествия и который можно приблизительно датировать концом XI века до Р. Х., численность населения Эллады сократилась не менее чем в два раза, вернувшись, вероятно, к исходной точке, с которой в первой половине II тысячелетия началась история микенской цивилизации, составляя едва ли более двух миллионов человек. Но с тех пор как отгремели бурные события завоевания и жизнь в Элладе вошла в свои берега, в начале I тысячелетия до Р. Х. численность населения стала вновь возрастать.

Наиболее надежную основу для периодизации новой эпохи в истории Греции дает археология. Особой иллюстративностью отличается смена стилей археологических находок на афинском кладбище в Керамике – квартале горшечников, имя которого стало названием самой индустрии. Дело в том, что Афины, разоренные менее других городов (археологи не обнаружили следов разрушения древнего Акрополя, от пожаров пострадали только поселения, окружавшие его), дают обильный материал, удобный для хронологической типизации. В результате обобщения керамических находок в Афинах выделены следующие периоды: субмикенский, который датируется концом XII – серединой XI столетия до Р. Х., протогеометрический – от середины XI до середины X века и, наконец, геометрический, который продолжался до конца VIII века.

В субмикенский период на смену изящных керамических изделий позднемикенской эпохи приходит более простой и грубый гранарский стиль. Изделия гончаров были украшены примитивным и маловыразительным орнаментом, главным и почти единственным мотивом которого служила спираль, унаследованная у предшествующей микенской керамики. В этот период исчезают скульптурные фигурки, столь характерные для микенцев. Прежние грандиозные гробницы уступают место камерным единичным или двойным погребениям. Частыми находками в этих гробницах становятся длинные бронзовые булавки, браслеты и изысканные фибулы – заколки для плащей, которые употреблялись дорийцами или были заимствованы у них автохтонным населением, культура которого в субмикенский период представляет собой не принципиально новый тип, а скорее вульгаризацию, упрощение древней микенской культуры. Но более крупные бронзовые изделия – оружие, орудия труда – встречаются редко. Эллада страдала от недостатка бронзы. Дело дошло до того, что снова, как в каменном веке, стали употребляться наконечники для стрел и лезвия для ножей из обсидиана. Некоторые исследователи причину этого видят в иссякании местных источников добычи олова и в изоляции страны от внешнего мира или, может быть, в том, что разоренная нашествием страна не располагала средствами для эквивалентной оплаты импорта. Но в этот же период появляются бронзовые ножи с железными вкладышами. Вероятно, они ввозились с Кипра и из Сирии.

В субмикенский период кремация употреблялась редко, но в позднейший, протогеометрический, она уже преобладает и становится почти исключительным способом захоронения – его принесли с собой дорийцы, и он был заимствован потомками ахейцев, в Аттике остававшимися большинством. Пепел сожженных трупов хоронили в урнах. Кремация стала вытесняться ингумацией лишь на рубеже IX и VIII столетий до Р. Х. В протогеометрический период в урны с прахом кремированных покойников нередко клали железные мечи и кинжалы.

Заимствованная в Азии, выплавка железа стала в X веке одной из важнейших отраслей производства в Греции. На смену роскошных и дорогих изделий бронзового века приходят более примитивные и дешевые изделия железного. Эти изделия имели, однако, функциональное преимущество перед бронзовыми: они лучше рубили и резали, и это было важно не только в бою, но и для лемеха в плуге – железный плуг был не только дешевле и доступней бронзового, но и более производителен. Ввиду того что железная руда встречается несравненно чаще меди и олова, из которых выплавляли бронзу, металлические изделия получили теперь более широкое употребление, чем в бронзовый век, так что дефицит олова и обнищание страны в конечном счете подтолкнули греческое общество к радикальной смене типа индустрии, к техническому перевороту и способствовали позднейшему прогрессу и процветанию, который, однако, полноценные плоды принес только в эпоху Архаики. До тех пор железный век Эллады обнаруживал свою убогость в сравнении с великолепием микенского бронзового века, из технологии которого греки дорийской эпохи унаследовали парусный корабль, колесную повозку, гончарный круг, плуг, а также все известные виды оружия – меч, кинжал, копье и лук.

Новейшие археологические исследования не подтверждают распространенного ранее представления о том, что дорийцы пользовались железным оружием до покорения микенцев: железный век пришел на Балканы в эпоху, наступившую уже после дорийского завоевания микенского мира. Но несомненно, что, вступив под влиянием технологических заимствований из Малой Азии в железный век, Эллада оказалась на более низком уровне культурного развития, даже в технологической области, чем тот, на котором стояла предшествовавшая микенская культура. Особенно убедительным образом бедность железного века выразилась в удручающем падении строительной техники. Не только жилые дома, но даже храмы этого периода строились из сырцового кирпича, крыша подпиралась деревянными столбами, а храмовый цоколь делался из каменных плит – об этом говорят раскопанные руины храма Артемиды в окрестностях Спарты и храма в этолийской Терме. Жилые дома, даже знати, строились из дерева, полом служила утрамбованная земля, а дым очага выходил через отверстие в крыше.

Вазы протогеометрического стиля покрывались орнаментом, который составлялся из кругов, полукругов, ромбов и пересекающихся линий. Этот стиль достигает совершенства на рубеже тысячелетий – изделия этого времени отличаются замечательным чувством ритма, пропорций, изяществом отделки. Протогеометрическая вазопись появилась в Аттике, в Афинах. Керамик, где обнаружены наиболее ранние изделия этого стиля, находился за пределами города – там хоронили своих покойников переселенцы, беженцы из разоренной Ахеи и Элиды, которые, вероятно, и явились создателями этого стиля. Из Аттики протогеометрическая керамика распространилась затем по Эгейскому побережью, по островам Архипелага, а также в малоазийских поселениях ионийцев.

Начало собственно геометрического стиля также связано с Афинами. Наиболее характерными изделиями этого стиля стали амфоры и кратеры из Дипилонского некрополя близ Афин – огромные сосуды высотой до человеческого роста, которые первоначально употреблялись в качестве надгробных памятников афинской знати, их украшением служили пояса росписей, изображавших погребальные обряды: оплакивание покойника, поминальную тризну, погребальные игры. На этих вазах изображались также всадники, колесницы, батальные сцены, корабли. Эти изображения составлялись из упрощенных фигур, приближенных к геометрическим – повернутый вершиной вниз треугольник представлял человеческое тело, руки и ноги изображались почти прямыми линиями, голова на этих рисунках неизменно имеет форму круга, непропорционально малого по отношению к корпусу, и неизменно повернута в профиль – это был своего рода древний кубизм.

В эпоху дорийского завоевания искусство письма, привязанное к нуждам дворцового хозяйства, было утрачено. Но помимо археологических материалов о жизни греческого общества этого периода можно много узнать из гомеровских поэм, которые приобрели свой окончательный вид уже в эпоху Архаики. Причем образ этого времени лучше отразился в фантасмагорической по своему сюжету «Одиссее», чем в «Илиаде», творец которой всецело погружен в древнее предание о героическом общенациональном подвиге – победоносной войне под стенами Илиона.

Воспоминания о роскоши микенских дворцов, исчезнувших в мареве давно минувшего прошлого, отличаются в «Одиссее» сказочными преувеличениями, до неправдоподобия, а вот скудость царского быта позднейших темных веков представлена достоверно и убедительно, ее зримые черты почерпнуты не из фантазии, а из живых наблюдений. Дворец феакийского царя Алкиноя так предстает изумленному взору «стойкого в бедах» Одиссея: «Стены из меди блестящей тянулись и справа и слева внутрь от порога. А сверху карниз пробегал темно-синий. Двери из золота вход в крепкозданный дворец запирали, из серебра косяки на медном пороге стояли, притолока – из серебра, а дверное кольцо – золотое. Возле дверей по бокам собаки стояли. Искусно из серебра и из золота их Гефест изготовил... В доме самом вдоль стены, прислоненные к ней, непрерывно кресла внутрь от порога тянулись: на них покрывала мягко-пушистые были наброшены... Юноши там золотые стояли на прочных подножьях, каждый в руке поднимал по пылавшему факелу, ярко комнаты дома в ночной темноте для гостей освещая».

В сравнении с великолепием дворца Алкиноя запущенный за время отсутствия хозяина дом самого Одиссея представляется жилищем помещика или богатого крестьянина: «Это, Евмей, не иначе, как дом Одиссея прекрасный! Даже средь многих других узнать его вовсе нетрудно. Все здесь одно к одному. Зубчатой стеною искусно двор окружен, и ворота двустворные крепки на диво. Пес, лежавший близ двери, вдруг голову поднял и уши. лежал он в куче огромной навоза, который обильно навален был от коров и от мулов пред дверью, чтоб вывезти после в поле, удабривать им Одиссеев пространный участок. Там он на куче лежал, собачьими вшами покрытый... Свинопас огляделся и взял табуретку. Кравчий обычно на той табуретке сидел, раздавая мясо... Вошел Одиссей многоумный. на ясеневый порог внутри у дверей он уселся, о кипарисный косяк опершися спиною, который плотник выстругал гладко, пред тем по шнуру обтесавши».

Гомеровский эпос дает ясное представление о хозяйственной жизни железного века. Греки сеяли пшеницу, ячмень и полбу. Тягловой силой на пашне служили волы и мулы, поля вспахивали железным плугом – в «Одиссее» чаще, чем в «Илиаде», упоминается как раз железо. Зерно мололи на ручных мельницах. Важной отраслью земледелия было огородничество, виноградарство и садоводство – выращивали оливки, яблоки, груши, гранаты, смоквы. В земледелии широкое применение находили оросительные каналы, которые не раз упоминаются как в «Илиаде», так и в «Одиссее». Но главным богатством был скот. Одиссей владел стадами быков, овец и коз. Когда злополучные женихи Пенелопы уже основательно расточили его имение, у него оставалось еще 360 кабанов, которых свинопас содержал в двенадцати закутах: «В те закуты по пятьдесят запирались привыкших по грязи валяться маток свиных. А самцы кабаны ночевали снаружи. Звероподобные псы там лежали, свиней охраняя». В «Одиссее» упоминаются также кони, ослы и мулы.

Хозяйство эпохи дорийского господства было в основном натуральным. Земельный участок семьи именовался клером, что значит жребий. Возможно, что распределение земли по клерам имело общие черты с землепользованием в русской крестьянской общине – мире. Выращенные в клере продукты потреблялись в самом хозяйстве – икосе. Разорившиеся бесклерные общинники нанимались работниками, фетами, или, по-русски, батраками, к состоятельным хозяевам. Собственные владения василевсов именовались теменами, которые составляли некоторое подобие средневековым европейским доменам. Предметом обмена была в основном военная добыча, особенно обращенные в рабов пленники, а также изделия из драгоценных и цветных металлов, из железа. Денег в собственном смысле слова эта эпоха не знала, но в качестве единицы обмена служили быки или бычьи шкуры, а также слитки из железа, бронзы, серебра или золота определенного веса, треножники и топоры. Купцами в Элладе были в основном иноземцы – финикийцы, которые, помимо торговли, в том числе и продажи невольников, занимались еще морским разбоем. Репутация их у греков была вполне определенной: «Как-то причалили к нам финикийцы, народ плутоватый». В сравнении с лукавыми финикийцами греки считали себя доверчивыми и простодушными людьми.

Василевсы и знать владели рабами, а еще чаще рабынями, но число их было невелико – в доме гомеровского василевса Одиссея содержалось всего лишь пятьдесят рабынь. Рабство носило патриархальный характер. Рабыни часто бывали наложницами господина, в гинекеях они занимались ткачеством, пряжей, порой вместе со своими госпожами, которые также не чурались рукоделия – так, повседневным занятием царицы Пенелопы было тканье савана для своего престарелого свекра Лаэрта, при этом она, правда, ночью распускала все, что соткала на станке за день, чтобы иметь предлог для отлагательства нового замужества. Рабы часто ели вместе со своими владельцами, спали в одном помещении с ними. Одиссей считал преданного ему раба свинопаса Евмея своим другом, теплые чувства испытывал он и к любящей его кормилице Евриклее.

Но жизнь рабов была в руках их господ. Над козлопасом Меланфием и рабынями, вступившими в преступный сговор с женихами Пенелопы, сын ее Телемах учинил жестокую расправу: «Канат корабля черноносого взявши, через сарай тот канат перебросил, к столбу привязавши. После вздернул их вверх, чтоб ногами земли не касались. Так на канате они голова с головою повисли с сжавшими шею петлями, чтоб умерли жалкою смертью. Ноги подергались их, но не долго, всего лишь мгновенье. Выведен был и Меланфий на двор чрез преддверие зала. Уши и нос отрубили ему беспощадною медью, вырвали срам, чтоб сырым его бросить на пищу собакам, руки и ноги потом в озлоблении яром отсекли».

Основу политического устройства Греции эпохи дорийского господства составляла община – демос, она же была полисом. Островные полисы были окружены морем, континентальные – морем или горами. Полис – это и укрепленный город, в ту пору совсем малых размеров, и зависевшее от него государство, в состав которого входила также сельская округа – хора, состоявшая из деревень – комэ (у дорийцев) и дами (в Элиде). В них жили земледельцы и скотоводы, которые, несомненно, преобладали над знатью, ремесленниками и рабами. По дальней периферии полиса были разбросаны пастушеские хижины и загоны для скота.

Центром полиса был дворец, или, лучше сказать, дом василевса, которого называют по-русски царем только потому, что василевсами греки именовали действительных царей восточных народов, а также позднейших византийских императоров. Но не случайно для правителей этих полисов стало употребляться слово, которое в ахейскую эпоху обозначало местных администраторов, а отнюдь не царей – ванактов. Размеры полисов темных веков были настолько ничтожны, что они соответствовали тем территориальным округам, которыми управляли василевсы микенского мира, но ахейские василевсы были чиновниками, а василевсы дорийской эпохи – суверенами. Это были наследственные племенные вожди, власть которых главным образом обнаруживалась на войне, когда они брали на себя командование народным ополчением, в котором участвовали способные к употреблению оружия свободные и принадлежащие демосу мужчины. В мирное время василевсы выполняли в основном жреческие и судейские обязанности. Распоряжаясь хозяйством своего темена, василевсы порой и сами не чуждались физического труда. Так, Одиссей, похваляясь своей телесной силой, говорил: «Если б с тобой, Евримах, состязаться пришлось мне в работе в дни весенней поры, когда они длинны бывают, на сенокосе, и нам по косе б, изогнутой красиво, дали обоим, чтоб мы за работу взялись и, не евши, с ранней зари дотемна траву луговую косили; если бы также пахать на волах нам с тобою пришлося, – огненно-рыжих, больших, на траве откормившихся сочной... ты бы увидел, плохую ль гоню борозду я на пашне».

Советниками василевса были родовые старейшины – геронты, которые вместе составляли герусию, или буле, своего рода аналог римского сената. Лишь геронтам принадлежало право высказываться на народном собрании – агоре, в которое входил весь демос. От агоры, или демоса, требовалось получить согласие на особенно важные предприятия – войну, заключение мира, выселение за пределы полиса части народа для устроения колонии. Народ выражал свое одобрение на агоре криками или бряцаньем оружия. В «Одиссее» описан созыв народного собрания на Итаке сыном василевса Телемахом: «После того как сошлись и толпа собралася большая, вышел на площадь и он, с копьем медноострым в ладони... Сел он на месте отцовском, геронты пред ним расступились. Встал благородный Египтий и речь пред собранием начал...: “Слушайте, что, итакийцы, пред вами сегодня скажу я! Не созывались у нас ни совет, ни собранье народа с самой поры, как отплыл Одиссей на судах изогнутых”». Телемах жаловался собранию – агоре– на бесчинства женихов его матери, но не преуспел – народ покорился одному из этих знатных женихов, который прекратил собрание, приказав: «“Ты же, народ, расходись! К своим возвращайся работам!..” <...> И по жилищам своим разошелся народ из собранья».

В состав демоса входили, очевидно, только те, кто принадлежал к племенам завоевателей, а не потомки покоренных жителей полисов, периэки, хотя бы те и оставались лично свободными, но существовали, конечно, какие-то возможности для получения и ими гражданских прав, однако, об условиях, порядке и процедурах подобной «натурализации» в эпоху дорийского господства сведений нет. Автохтонное население Аттики, а также ахейцы, переселившиеся на Ионические острова, на Малоазийское побережье, на Кипр – словом, племена, не подвергшиеся порабощению со стороны дорийцев и выходцев из Эпира, образовывали, естественно, собственные демосы, в отличие от их покоренных соплеменников, которые оказались вне демосов своих завоевателей.

Политическое устройство эпохи дорийского господства носило ярко выраженный родовой характер – демос, своего рода союз племен, делился на филы, а филы – на фратрии, каждая из которых состояла из нескольких родов (генос). При этом все дорийские демосы непременно делились на три филы – гиллейцев, диманцев и памфилов. Так было в Спарте, Коринфе, на Крите, Кифере и Родосе. В основе этого разделения лежал древний союз трех племен, сложившийся еще до вторжения в микенскую Грецию. Возможно, что одно из них имело инородное – фракийское, иллирийское или даже италийское – происхождение. О памфилийцах, которые составили население малоазийской Памфилии, Страбон писал, что они происходят от «народностей, предводимых Амфилохом и Калхантом, какой-то помеси племен, которая последовала за ними из-под Трои»³⁷. При этом он ссылается на Геродота, который, однако, определенно называет памфилийцев эллинами³⁸. Там, где дорийцы принимали в свой демос потомков покоренных племен, те составляли четвертую филу.

Религиозные представления дорийской эпохи претерпели существенные перемены в сравнении с теми, что существовали в микенском мире. Хотя имена некоторых богов и богинь были унаследованы у предшествующей цивилизации, в том числе и у доэллинского Крита, но они приобрели теперь новый иерархический порядок. Центральное место в пантеоне занял воинственный и патриархальный бог Зевс, своего рода василевс олимпийцев. В честь богов совершались жертвоприношения: сожигался животный жир – тук, возливалось вино. Гомеровские поэмы представляют уклад жизни, нравы и образ мыслей олимпийских богов похожим на обычаи и нравы греков, отличавшихся от них только своими немощами и смертностью.

Одним из святилищ эллинов стали Дельфы, средоточие культа Аполлона; туда приходили, чтобы поклониться богу и услышать от пифий – оракул – туманное изречение, которое содержало в себе ответ на вопрошание и повеление относительно надлежащих действий, чаще всего политического характера – войн и заключения мира, реформ государственного строя и управления. Аполлон был общеэллинским богом, но особым почитанием под именем Аполлона Карниоса он пользовался у пелопоннесских дорийцев: «карнос» значит «баран» – через это имя прозрачно проступает пастушеское прошлое почитателей Карниоса, завоевавших Пелопоннес.