4-е число

– Св. великомуч. Варвары и с нею муч. Иулиании.

– Пр. о. н. Иоанна Дамаскина.

– Пр. Иоанна, ЕП. поливотского, чудотворца.

– (Мучч. Христодула и Христодулы девицы. Священномуч. Серафима, еп. Фанария. Преставление св. Геннадия, архиеп, новгородского. Дамаскинской иконы Божией Матери).

Св. Варвара родилась во 2 половине 3 века в финикийском городе Илиополе. Отец её, Диоскор, был знатный и богатый человек, по вере – язычник. По смерти своей жены, он сосредоточил свою любовь на единственной своей дочери Варваре, лелеял и берег её, как зеницу ока. Возрастая телом, она цвела лицом и своей красотой превосходила всех своих сверстниц. Чтобы никто из простых и худородных людей не мог видеть красоту Варвары, Диоскор построил для неё высокую башню искусной архитектуры с богато убранными в ней палатами, и в этих палатах заключил свою дочь, приставив к ней надёжных надзирательниц и служанок. Удалённая от общества и всех благ и развлечений мира, юная дева всей душой предалась созерцанию красот мира Божия.

Не ложны слова апостола:

– Что можно знать о Боге, явно для них (язычников); потому что Бог явил им. Ибо невидимое Его, вечная сила его и Божество, от создания мира через рассматривание творений видимы, так что они безответны⁹².

Не затемнённый никакими мирскими заботами, твёрдый, здравый ум Варвары и её чистое сердце в созерцании мира усматривали благость, всемогущество и премудрость Творца, Виновника всего. Однажды, взирая с высоты своей башни на светлое голубое небо с сияющими планетами, на злачные поля и сады, на горы и воды, юная дева погрузилась в размышление и говорила сама себе:

– Кто сотворил всё это так премудро и прекрасно? Надзирательницы и служанки говорят мне, что всё это сотворили и устроили боги, которым мой отец кланяется. Но как они могли сотворить сей величественный и необъятный мир, когда они сами бездушны, безжизненны и безголосны и сделаны руками человеческими из мёртвого неподвижного вещества металла, камня, дерева? Нет, один должен быть Бог, Который не создан рукой человеческой, но Сам в Себе имеет бытие и всё Своей рукой созидает. Один должен быть Бог, Который простёр широту неба, поддерживает тяжесть земли и свыше освещает всю вселенную солнечными лучами, сиянием луны и блистанием звёзд, а землю украшает различными древами и зеленью и напояет её реками и источниками. Один должен быть Бог, Который всё содержит, всё устраивает, всё оживляет и обо всём печётся.

Размышляя так о мире и о делах Божиих⁹³, юная дева возымела пламенное желание ближе и яснее познать единого истинного Бога, Творца всего. Но при ней не было никого, кто мог бы открыть ей тайны св. веры и наставить её на путь спасения; потому что отец Варвары, Диоскор, приставил к ней крепкую стражу, и никому нельзя было входить к ней, кроме прислуживавших ей рабынь. Наставником и Учителем девы был Сам Бог, всегда близкий к ищущим Его; Он невидимо изливал в её чистое сердце благодать, умудряющую младенцев.

Наступило время, когда Диоскору нужно было позаботиться о выдаче своей дочери замуж. Богатые и благородные юноши, слыша о редкой красоте Варвары, часто являлись в дом богатого вельможи и изъявляли желание вступить с дочерью его в брачный союз. Диоскор вошёл в башню к дочери, советовал ей вступить в брак и на её выбор предоставлял многих именитых и богатых женихов. Варвара решительно отказалась от брачной жизни; не о супружеской жизни она помышляла; не удовольствия и блага земного мира занимали её невинную и чистую душу. В сердце юной девы разгорался огонь любви божественной: о том только она и думала, того только и желала, как бы узнать ближе Бога и Создателя вселенной. Сколько Диоскор не упрашивал свою дочь покориться его воле, ничто не могло поколебать её решимости. Не желая делать принуждения Варваре, отец решился не беспокоить её до времени; Диоскор мечтал, что дочь его со временем переменится в своих мыслях и с летами пожелает выйти замуж. С такими мыслями он отправился по своим делам в дальний путь. Пред отъездом Диоскор приказал своим домоправителям выстроить в саду его богатую баню с двумя окнами в стене, обращённой к полудню; относительно же дочери сделал распоряжение, чтобы приставницы не удерживали более Варвары в башне и давали ей полную свободу выходить, куда захочет, и делать, что ей будет угодно. Так распорядился Диоскор в той надежде, что дочь его, обращаясь со многими людьми и видя многих обручённых девиц, и сама пожелает вступить в супружество. Пользуясь свободой, Варвара часто выходила из своих уединённых палат и познакомилась с некоторыми христианскими девицами. От них она узнала о земной жизни Иисуса Христа и Его божественном учении, и в беседе с ними услаждалась сердцем и всей душой. В юной деве возгорелось желание принять св. крещение и присоединиться таким образом к обществу христиан. Для исполнения этого желания недоставало только одного лица, которое могло бы просветить Варвару св. крещением. По устроению Божию в это время прибыл из Александрии в Илиополь один христианский пресвитер, под видом купца. Узнав об этом, Варвара позвала пресвитера к себе, тайно научилась от него св. вере и приняла крещение. С этого времени она изменила образ жизни: стала проводить время в строгом посте и молитве и ещё более прилепилась к Богу, Которому и уневестилась, дав обет навсегда сохранить своё девство. Однажды Варвара вышла из своих палат посмотреть на строившуюся баню и, заметив в ней два окна, приказала рабочим сделать в стене ещё третье окно. Рабочие боялись нарушить волю своего строгого господина и отказывались исполнить просьбу Варвары. Юная христианка настоятельно требовала, чтобы устроено было и третье окно во образ св. Троицы, и при этом успокаивала работников тем, что она сама будет отвечать за это пред своим отцом. Работники исполнили требование Варвары. Баня строилась близ купальни, которая ограждена была тёсанными мраморными камнями. На одном из камней Варвара перстом начертала крест, и он так глубоко отпечатлелся на мраморе, что, казалось, был выбит острым железом. Три окна, сооружённые в бане, и крестное знамение, изображённое на камне, служившие свидетелями веры Варвары в Бога и распятого Господа Иисуса, были вместе с тем и причиной тяжких страданий этой рабы Божией. Возвратился домой Диоскор. Рассматривая производившиеся около дома постройки, он подошёл к новоустроенной бане и, увидев в ней три окна вместо двух, с гневом закричал на своих слуг и строителей, зачем они осмелились ослушаться его приказания и устроили не два, а три окна?

Те отвечали:

– Не наша на то была воля, но твоей дочери, которая настоятельно требовала, чтобы мы сделали три окна, и обещалась сама отвечать за то пред тобой.

Воспылал гневом на свою дочь Диоскор и приказал немедленно позвать её к себе.

– Зачем ты велела устроить в бане третье окно? – грозно спросил отец свою дочь.

Она спокойно отвечала:

– Ты приказал устроить в бане два окна, как мне кажется, по числу светил небесных – солнца и луны; а я приказала сделать три – в образ Троичного несотворённого и незаходимого Света, просвещающего всякого человека.

Этот ответ дочери не был понят отцом и привёл его в смущение. Желая уразуметь смысл слов дочери. Диоскор отозвал её в особое место, близ купальни и новоустроенной бани, и спросил свою дочь:

– Какой это Троичный Свет, о котором ты говоришь?

Варвара отвечала:

– Троичный Свет, истинный Бог, в трёх лицах поклоняемый и славимый Отец, Сын и св. Дух. Сын Божий, по благоволению Отца действием св. Духа, для нашего спасения воплотился от Преч. Девы Марии и добровольно пострадал на кресте, которого изображение теперь пред тобой.

При этом Варвара указала отцу на крест, изображённый ею на мраморе. Ещё много говорила мудрая дева о св. Троице, о воплощении и страдании Иисуса Христа, о силе креста и о других тайнах св. веры. В заключение своей речи Варвара воскликнула:

– Брось, отец мой, своих бездушных и безжизненных идолов и веруй в Господа Иисуса Христа, и тогда получишь вечную награду на небесах.

Речь дочери привела отца в ярость; от сильной злобы язычник потерял естественную любовь к дочери: Диоскор схватил меч и хотел было поразить Варвару, но она успела убежать от жестокого отца и скрылась в одной рассевшейся каменной скале. Долго отец искал свою дочь и наконец, по указанию пастуха, нашёл её в расселине скалы. Диоскор бросился на неё с яростью, как лютый зверь на свою добычу, бесчеловечно избил её и потом повлёк в свой дом, где несколько времени морил её голодом и жаждой. Не довольствуясь этим, жестокосердый отец привёл дочь свою на суд к жестокому областному правителю Мартиану.

– Дочь моя отвергает наших богов, – сказал Диоскор правителю. Если она снова не обратится к богам и не поклонится им вместе со мной, то она мне не дочь, и я ей не отец. Суди её со всей строгостью, как изменницу отечественной веры.

Правитель приказал привести к себе св. деву и сначала ласками убеждал её поклониться идолам; потом, когда она от этого отказалась, приказал её мучить. Палачи обнажили св. деву, повергли её на земле и били беспощадно воловьими жилами. Кровь ручьями струилась из ран св. мученицы. Правитель остановил палачей и приказал им вытирать раны Варвары волосяными лоскутьями и острыми черепьями. Но напрасно мучитель изобретал разные способы истязания: Варвара оставалась непоколебимою в св. вере. Тогда правитель приказал заключить св. Варвару в темницу, чтобы продолжить её страдания и между тем придумать лютейшую для неё казнь. В темнице ночью явился мученице Господь Иисус Христос, доселе невидимо укреплявший её Своей благодатной помощью, исцелил Свою верную рабу от ран и исполнил её сердце неизреченным весельем и мужеством. На другой день Варвара приведена была снова на суд к правителю. Увидев её совершенно здоровой, он сказал ей:

– Видишь ли, как о тебе наши боги заботятся? Вчера ты изнемогала от ран, а ныне исцелена богами.

Св. мученица отвечала правителю:

– Не боги ваши исцелили меня, а Господь мой, Иисус Христос, Который исцеляет всякие болезни и воскрешает мёртвых и Которого вы не знаете, Ему одному я и кланяюсь, за Него я всегда готова пролить свою кровь.

Озлобленный таким ответом, правитель стал снова мучить Варвару: её повесили на дерево, строгали тело её железом, били молотом по голове, опаляли огнём и вообще делали над нею разные истязания. Укрепляемая силой свыше, Варвара мужественно переносила сила все истязания. Между многочисленными зрителями этих мучений находилась одна благочестивая женщина, по имени Иулиания, которая с соболезнованием смотрела на страдания юной подвижницы Христовой и не могла удержаться от слёз. Желая вразумить правителя, она подошла к нему и стала обличать его в жестокости и неверии. Правитель, узнав, что и Иулиания христианка, приказал мучить и её. Иулианию повесили на дереве вместе с Варварой и строгали железными гребнями. Варвара молилась за себя и за свою сподвижницу, чтобы Господь послал им обеим Свою помощь совершить до конца мученический подвиг. Мученицы сняты были с дерева целыми и невредимыми. Не вразумился и этим правитель. Для большего посрамления их он приказал водить их обнажёнными по городу с поруганиями и насмешками. Но, по молитве св. Варвары, Господь прикрыл наготу мучениц так, что очи нечестивых не могли взирать на них. Бесился мучитель, не зная, как отлучить мучениц от любви ко Христу, и порешил наконец усечь обеих мечом.

Отец св. Варвары, Диоскор, без жалости отдавший дочь свою на мучения, спокойно выслушал и смертный приговор над нею. Он даже не постыдился быть палачом её. Так дух злобы ожесточил сердце язычника! С обнажённым мечом в руке отец повёл свою дочь на место казни, назначенное на одной горе, вне города. За Диоскором один воин вёл и св. Иулианию.

На пути св. Варвара, молясь Богу, говорила:

– Боже безначальный! Ты повелел солнцу Своему светить и добрым, и злым и посылаешь дождь на праведных и не праведных; услышь ныне молящуюся Тебе рабу Твою, и ниспошли благодать Твою всякому человеку, который меня и мои страдания воспоминать будет: да не приблизится к нему внезапная болезнь и да не похитит его нечаянная смерть.

Как только святая произнесла сию молитву, услышан был глас с неба, призывающий её и Иулианию в горние селения и обещавший ей исполнить просимое. С великой радостью обе мученицы пришли на место казни, желая скорее отрешиться от тела и соединиться со Христом. Св. Варвара преклонила голову свою под меч и была усечена своим немилосердным отцом. Тут же воин отсёк голову и св. Иулиании⁹⁴. Непорочные души мучениц воспарили к своему Жениху, Христу, сретаемые сонмом ангелов и с любовью приемлемые Владыкой. Праведный гнев Божий не замедлил постигнуть мучителей Диоскора и Мартиана. Разразилась сильная гроза, и ударом молнии убило обоих Диоскора, когда он уходил с места казни, Мартиана, когда он только что вошёл в свой дом. После удара молнии и самого праха мучителей не осталось на земле. Один благочестивый муж, по имени Галентиан, живший в Илиополе, взял честные мощи мучениц, принёс их в город, похоронил с подобающей честью и построил над ними церковь, в которой от них подавались многие исцеления.

По преданию, утверждённому многими веками, св. мощи великомуч. Варвары перенесены были (неизвестно когда и кем) из Илиополя в Царьград; в Царьграде они находились довольно времени. Отсюда св. мощи привезены были в Киев первой супругой вел. кн. Святополка Изяславича, храмоздателя Златоверхой Михайловской церкви, царевной Варварой из рода Комненов, в конце 11 века. Настала гроза монгольская, и мощи были скрыты под ступенями каменного столба, поддерживавшего хоры Михайловской церкви. Миновалась гроза, и они опять воссияли из-под спуда и стали проливать благодать исцелений для притекавших и притекающих к ним с верой и любовью.

Много чудес источали и источают св. мощи Варвары. Скажем о некоторых.

Преосвящ. архиепископ черниговский, Лазарь Баранович⁹⁵, в слове своём, произнесённом в день св. великомуч. Варвары⁹⁶, при честных её мощах, прославляет великомученицу, как целительницу недугов.

– И я сам, – говорил проповедник, – одержимый тяжкой болезнью, не ища иного врача, притёк к св. мощам великомуч. Варвары и, когда с верой испил воды, которой омочена была рука великомученицы, чаша сей воды была мне во спасение.

Игумен Свято-Михайловского киевского монастыря, иеромонах Феодосий (Сафанович), в своём сказании о чудесах, бывших от мощей великомученицы, между прочим говорит:

– В 1665 г. пришёл ко мне благочестивый гражданин Слуцкий и, принеся из серебра руку, просил повесить её при св. мощах великомуч. Варвары. На мой вопрос: «для чего он это делает?» он, по совести, отвечал: «от тяжкой болезни у меня так скорчило руку, что я не мог разогнуть её. Страдая сей тяжкой болезнью, вспомнил я, что при мощах великомученицы подаются исцеления, усердно помолился ей об исцелении моей руки и дал обет сходить на поклонение к честным её мощам. Вскоре помощью св. Варвары скорченная моя рука исцелилась. Теперь, исполняя свой обет, пришёл я с благодарением поклониться св. мощам и в знак благодарности за исцеление моей руки принёс сию серебряную руку».

Тот же игумен Феодосий сказывает:

– В 1660 г., во время междоусобной войны, тревожимый размышлениями о скудости своего монастыря и об опасностях, грозивших инокам, я уснул, и вот мне снится, будто стою у св. мощей великомуч. Варвары и вижу её лежащей в елее масличном, которым исполнена была рака. Святая сказала мне: «не смущайся, я с вами».

Пробудившись, я начал объяснять себе, что в священном писании елей означает милость; стало быть, наполненная елеем рака великомученицы означает, что св. её молитвами в нашем монастыре не будет опасности и недостатков, но сохранение от бед и полное во всём довольство, что и исполнилось на самом деле.

Пришли однажды⁹⁷ в Свято–Михайловскую церковь два воина – Андрей и Феодор. Увидав драгоценное украшение на св. мощах великомученицы, они сговорились похитить драгоценности. Ночью, при помощи принесённых орудий, злоумышленники отпёрли южные церковные двери и устремились прямо к св. мощам Варвары. И что же случилось? Едва они приблизились к раке мощей, как вдруг ударил на них страшный гром, и от раки посыпались на них искры. Злоумышленники от страха упали на землю, как мёртвые, и один из них оглох, а другой сошёл с ума. Оглохший вскоре пришёл в себя, поспешно вывел своего безумного товарища из церкви, снова запер её и, ничего не взяв, возвратился с ним домой. Сознавая свою вину и видя над собой достойное наказание Божие, оглохший пожелал очистить свою совесть покаянием он взял с собой товарища, отправился в Свято–Михайловскую церковь к своему духовнику, иеромонаху Симеону, и рассказал ему без утайки всю свою вину и то, что случилось при мощах великомученицы. Духовный отец дал наставление духовному сыну вперёд вести честную жизнь и чаще молиться со своим товарищем при мощах великомученицы с надеждой от неё на исцеление, и отпустил от себя обоих с миром. В тот же день иеромонах Симеон поведал о случившемся при мощах великомученицы своему игумену Феодосию.

Киевский гражданин Иоанн заболел тяжкой горячкой; на болезненном одре вспомнил он о чудесных исцелениях, совершающихся при мощах великомученицы, и хотел было отправиться туда; но не мог не только идти, но и встать с постели по причине тяжкой болезни. Тогда больной упросил одного из своих знакомых отправиться в Свято–Михайловскую церковь и взять там воды, возливавшейся на руку св. Варвары. Больной в это время был в таком жару, что и язык его ссохся. Родственники и знакомые советовали ему выпить чего-нибудь прохладительного. Но он отвечал им:

– Как бы я жестоко ни страдал от болезни, ничего не стану пить, пока не будет принесена вода от руки св. муч. Варвары.

Столь твёрдая надежда больного на помощь мученицы скоро оправдалась. Вода от руки мученицы была принесена. Иоанн после молитвы немного выпил её и вскоре же заснул. Во сне явилась ему осиянная небесным светом девица и сказала:

– Я – мученица Варвара. Ты веруешь, что мощи мои находятся в Свято–Михайловском монастыре, за веру твою ты здрав.

С этими словами сонное видение кончилось; Иоанн тотчас же проснулся и почувствовал себя совершенно здоровым, как будто бы и не болел. Слух об этом чудесном исцелении Иоанна вскоре распространился по Киеву, и все прославили Бога, дивного во святых Своих. Чудо это совершилось в 1670 г.

Не менее поразительные чудеса совершились и в последующее время.

Так, в 1710 г., во время страшного и смертоносного поветрия в Малороссии, когда чума свирепствовала 10 месяцев сряду, когда в Киеве и окрестных селениях целые улицы и монастыри опустели, одной только Михайловской обители не коснулась губительная язва, и никто из братии не умер, хотя ворота монастырские были отворены для всех приходящих. То же замечено при второй чуме 1770 года, и несколько раз в наше время при эпидемиях холеры та благодатная, чудесная сила мощей св. великомученицы известна не одним православным жителям Киева, но и католикам, которые также благоговейно чтут св. Варвару.

При её мощах недостаёт честной главы, отсечённой нечестивым родителем, Диоскором. Левой руки также нет; она издавна находилась в Греции. Спустя долгое время, при православном митрополите киевском, Петре Могиле, принесена была в Польшу переселившимся туда греком от царского рода Кантакузенов, доктором Мозелем, и положена в Братской церкви волынского города Луцка. Отсюда руку св. мученицы похитили жиды, раздробили и старались сжечь её в горящей печи; но злодейство нечестивых обнаружилось, и раздробленная ими святыня вложена в ковчег и внесена православным луцким епископом Гедеоном (после бывшим митрополитом киевским) в кафедральную его церковь. После, когда Гедеон, гонимый униатами, переселился в Киев, он взял с собой и святыню, и положил её в соборном Софийском храм, где она находится и теперь.

Ежегодно, в 4 день декабря, т. е. в день, посвящённый празднованию св. великомученицы, мощи её торжественно обносятся вокруг церкви Михайловского монастыря, при многочисленном стечении православных папистов. В начале 18 столетия киевский митрополит Иоасаф Кроковский составил акафист великомученице и установил петь оный еженедельно по вторникам пред литургией, что неизменно совершается и до сего времени.

Мощи св. Варвары почивают посреди придельного её храма, на возвышении. Сначала покоились они в кипарисном гробе, сохраняющемся теперь в ризнице, потом в серебряной позолоченной раке, устроенной на средства гетмана Мазепы. Нынешняя драгоценная гробница и над нею величественная сень устроены иждивением и усердием графини Анны Алексеевны Орловой Чесменской. На гробнице изображены явственно рельефно страдания великомученицы, а по углам – четыре литых ангела. На крыше гробницы изображена св. Варвара во весь рост. В ряду лампад, привешенных на передней стороне сени, средняя из чистого золота с кистью из жемчуга и бриллиантов – дар императрицы Екатерины II⁹⁸.

Примечание. Предки наши почитали св. великомуч. Варвару хранительницей от внезапной смерти. На западе призывают её в буре и в опасностях от разных стихий. Основание для такого верования заключается в сказании о жизни этой мученицы: пред своей смертью она молила Бога, чтобы к тому человеку, который будет воспоминать её жизнь и страдания, не приблизилась внезапная болезнь и не похитила его нечаянная смерть. Во время этой молитвы послышался голос с неба, обещавший исполнение просимого. Кроме этого, четьи-минейского сказания о мученице, верованию народа в неё, как охранительницу от внезапной смерти, могли способствовать случаи спасения братии Михайловского монастыря от разных эпидемических болезней, свирепствовавших в разное время в Киеве.

В 7 веке последователи Магомета, опустошая многие палестинские и малоазийские города и селения, подступили к главному городу Сирии, Дамаску, и взяли его приступом⁹⁹. Победители обращались с жителями Дамаска, по обычаю, очень жестоко: изуверы отнимали имущество у побеждённых, томили их в темнице, продавали в рабство, подвергали жестоким побоям, лишали жизни. Впрочем, не со всеми побеждёнными так жестоко поступали мусульмане. Были дамасские христиане, которые не только были помилованы ими, но ещё были в особенном расположении у них. К числу таких христиан принадлежал и отец преп. Иоанна, Сергий Мансур, знаменитый древностью рода, славой гражданских заслуг и более всего христианским благочестием. Он исправлял при калифе (мусульманском князе) дамасском Абд-Альмалике¹⁰⁰ должность главного логофета (распорядителя казной или казначея) и был любим и уважаем им. Пользуясь близостью к калифу, Сергий служил надёжным прибежищем и защитой для своих страждущих единоверных братий: он ходатайствовал за притесняемых, выкупал пленных, освобождал заключённых, и вообще старался подавать руку помощи всем бедствовавшим, по мере своего состояния и влияния на дела общественные.

Иоанн¹⁰¹ был единственным сыном у Сергия. Благочестивый отец старался дать своему сыну христианское воспитание и сделать его полезным и добрым гражданином. По сострадательности Сергий принял в свой дом одного сироту, усыновил его и воспитывал вместе с родным своим сыном. Этот сирота был Косма, впоследствии епископ маиумский¹⁰². По мере того, как возрастал Иоанн, отец его всё более и более сознавал и чувствовал нужду в учёном и опытном христианине, который мог бы обучить Иоанна разным наукам, и усердно молил Господа послать сыну такого наставника. Бог услышал молитву Сергия и послал наставника для его сына в лице Космы, инока калабрийского (в Италии).

Захваченный в плен морскими разбойниками, он приведён был вместе с другими пленными на дамасский рынок. Разделявшие с ним несчастие оказывали ему особенное уважение, и те из пленников, которые осуждались на смерть, подходили к калабрийскому иноку и, припадая к его ногам, поручали свою душу его молитвам. Сам же инок, как казалось, погружён был в неутешную печаль. Сергий, по своему благочестивому обычаю, пришедший на рынок даровать свободу нескольким несчастным, обратил внимание на инока и, узнав об его имени, звании и отечестве, спросил его:

– О чём скорбишь ты, человек Божий? Тебе ли страшиться предстоящей участи, когда ты и так отрёкся от мира и принёс в жертву Богу все радости земные, надеясь получить радости вечные?

– Я не плачу и не скорблю о земных радостях, – отвечал черноризец; давно я умер для них, давно познал, что всё в мире суетно и бренно; но о том сокрушаюсь и плачу, что выхожу из сего мира бездетен и не оставляю по себе наследника.

Эти слова очень удивили Сергия.

– Да ведь ты инок? – сказал он. – Как тебе плакать о том, что не оставляешь наследника, когда ты дал обет безбрачной жизни?

– Ты не понял меня, – отвечал черноризец; – Я говорю о наследии духовном. Как ты видишь, я инок бедный; но, по благости Господней, с юных лет я обогатился познаниями: изучил богословие, философию и многие другие науки, и это драгоценное наследство мне некому передать и не с кем поделиться им. Являюсь я таким образом пред Богом, как древо бесплодное, как раб, зарывший в землю порученный ему талант. Вот о чём я сокрушаюсь и плачу!

Услышав эти слова, Сергий подумал:

– Вот то сокровище, которое я так давно ищу!

Обнадёжив черноризца милостью Господней, он поспешил к калифу и упросил его освободить пленного инока. Сергий принял его в свой дом, и инок Косма стал наставником двух сыновей Сергиевых – родного Иоанна и принятого сироты. Под руководством сего учёного и благочестивого мужа дети Сергия получили самое полное, по тогдашнему времени, образование, и особенно основательно изучили христианское богословие. Вместе с успехами в науках воспитанники инока преуспевали и в добром житии, образец которого они видели в своём наставнике. Окончив воспитание юношей, инок представил их попечительному отцу, как вполне сведущих в науках; затем, напутствованный миром и дарами усердия и благодарности, удалился в лавру св. Саввы, где и оставался до своей смерти.

По удалении своего наставника, Иоанн всецело предался чтению божественных книг и учёным занятиям. По смерти своего отца, он сделался наследником всего его имения и вскоре своими отличными дарованиями и многосторонним образованием обратил на себя особенное внимание калифа. Калиф почтил его высшим званием ближайшего своего советника и первого министра, должность выше той, какую занимал отец Иоанна. Неохотно принял на себя это высокое звание Иоанн. Оно не соответствовало расположению и настроению его души. Он принял это звание только потому, что отказаться от него значило увеличить бедственное положение сирийских христиан, окружённых еретиками и тяготившихся подданством магометанскому правительству. Занимая высокое место в государстве, Иоанн пользовался всеми выгодами своего положения для блага христиан и всегда старался быть верным Христовой истине.

– Истина, – говорит он в одном письме, – предпочтительнее всего и самой жизни; с нею жить любезно и смерть за неё лучше жизни.

В другом письме говорит:

– В ревности по истине я полагаю надежду моего спасения и с нею надеюсь и молюсь сретить Христа Господа, принося её, как цену искупления за соделанные мной грехи.

Обстоятельства, в которых находилась тогда церковь Христова, ясно показывают, как благотворна и благовременна должна быть деятельность такого просвещённого мужа, который ценил истину выше жизни, и в ревности по истине полагал надежду спасения.

В то время мир восточной церкви возмущаем был различными врагами. Опасными врагами христиан были, без сомнения, последователи Магомета. В их руках были многие страны Азии и Африки; они теснили и угнетали христиан всюду и старались огнём и мечом распространять свою веру. Не менее опасными врагами св. церкви были и еретики – враги внутренние, которых много было в Египте, Сирии и Палестине и которые разделялись на различные партии или общества. Напр., были общества несториан, монофизитов, монофелитов и пр. Еретики искали покровительства у калифов и часто находили его; вследствие этого внутренние враги Христовой церкви делались смелее и решительнее в распространении своих лжеучений и в нападении на православных.

Но вот явилась на церковном горизонте ещё грозная туча: в 726 г. явилось иконоборство. Представителем и защитником иконоборческой ереси явился сам император Лев Исавр¹⁰³. Он издал указ, которым воспрещалось иконопочитание. Почитание свв. икон есть одно из древнейших учреждений в христианской церкви и было принято повсюду, как на востоке, так и на западе. Не только в церквах и в церковных книгах можно было видеть изображения Иисуса Христа, Преч. Его Матери и святых, но и в палатах императоров и в частных домах¹⁰⁴.

Очень понятно, что греческое духовенство, учёные и народ, не хотевшие изменять преданию древней церкви, открыто противостали требованию императора. Появлением иконоборной ереси смущён был и запад (папа Григорий с западными епископами произнёс на иконоборцев проклятие). Но император стоял на своём. По его распоряжению покровитель иконопочитания, св. Герман, патриарх константинопольский, был лишён кафедры и вместе со многими другими епископами послан в заточение, многие школы уничтожены, богатейшая константинопольская библиотека вместе с учёнейшими мужами, ею заведовавшими, сожжена; твёрдые в православной вере не находили пощады: их изгоняли, предавали пыткам, морили голодом, влачили по улицам, били. Многие православные, иноки и миряне, за твёрдость в вере приняли мученический венец; другие оставляли свои имущества, убегали в пустыни, в горы и пещеры; словом: началось жестокое гонение на церковь Христову, напомнившее собой ужасы языческих гонений на христиан первых трёх веков.

Таково было положение Христовой церкви, когда Иоанн занимал должность первосоветника калифа. Иоанн хорошо понимал нужды церкви и видел, как много опасностей угрожают чистоте православного учения. Пламенная ревность его по истине не позволила ему оставаться равнодушным зрителем современных нужд церкви и бедствий, ей угрожавших. Иоанн восстал на защиту церкви против её врагов с оружием устного и письменного слова. В посланиях к верующим он убеждает их твёрдо стоять за истину Христова учения, с основательностью и силой обличает современные заблуждения и с глубоким убеждением противопоставляет им истины веры. Эти письма, полные пламенной веры и живого красноречия, сильно действовали на христиан. Особенно ратовал Иоанн против врагов иконопочитания; в иконоборстве он видел лжеучение, противное самому существу христианства, и потому считал непременной и священной обязанностью обличать иконоборческую ересь и защищать истину. Первое слово его в защиту иконопочитания, написанное к патриарху и народу константинопольскому, начинается так:

– При моей немощи, конечно, мне лучше было бы молчать и заниматься исповеданием грехов моих пред Богом; но, видя сильное возмущение церкви, я рассудил, что теперь не время молчать, ибо я больше боюсь Бога, чем императора.

После таких вступительных слов Иоанн, испросив помощи у Бога и снисхождения у константинопольской церкви с её патриархом, обращается к разбору самых оснований, которые приводили в защиту своих мнений иконоборцы, показывает ложность их и выставляет основания, на которых утверждается истина. В заключение слова Иоанн обращается ко Льву Исавру со следующим увещанием:

– Много священников и царей доныне даровано было от Бога христианам, славных мудростью и благочестием, словом и жизнью; весьма много было и соборов святых и богодухновенных отцов: отчего же никто из них не решился сделать ничего такого? Не попустим проповедовать новую веру. Не позволим себе мыслить то так, то иначе, изменяться вместе с временами, не позволим внешним обращать веру нашу в предмет смеха и глумления... Умоляем народ Божий, язык святой, держаться церковных преданий. Отмена преданий, хотя бы то и понемногу, подобно изъятию камней из здания, удобно приведёт всё здание в разрушение. Да пребываем тверды, непоколебимы и недвижимы, утверждаясь на незыблемом Камени, который есть Христос.

В этом первом слове в защиту иконопочитания св. муж превосходно раскрыл догмат иконопочитания, раскрыл его на основании св. писания, св. предания и сообразно с началами здравого разума, так что ничего лучшего в этом отношении почти и желать не остаётся. Это слово разрушило все основания и возражения иконоборцев; а сила речи, проникнутой живой и святой любовью к православию, производила сильное впечатление на умы и сердца тех, кои без умысла восстали против истины. Взоры всех обратились на ревностнейшего и искуснейшего защитника православия. Для одних слова его служили утешением, ободрением, или вразумлением; для других они были стрелами, поражающими в самое сердце, исполненное тщеславия и злобы. Понятно, что последние последователи иконоборкой ереси, и во главе их сам Лев, таили сильную злобу на своего обличителя. Не довольствуясь порицаниями и насмешками, которыми хотели унизить великого учителя церкви в глазах народа, они изыскивали средства, если не погубить проповедника истины, то, по крайней мере, совершенно заградить уста его, и, казалось, нашли это средство в клевете, этом обыкновенном орудии злобы и ненависти. Жизнеописатель св. Иоанна¹⁰⁵ повествует, что Лев известил калифа, будто Иоанн хочет изменой передать Дамаск в руки греков. Письмо, которым будто бы Иоанн извещал императора о своём намерении, Лев послал в Дамаск к калифу¹⁰⁶ вместе со своим письмом, в котором уверял, что не хочет воспользоваться изменой. Калиф поверил клевете, озлобился на своего мнимого изменника и, не принимая от него никаких объяснений и оправданий, дал приказание отсечь ему правую руку. Воля магометанского государя немедленно была исполнена: отсечённая рука была повешена на площади в страх другим. Но Сам Господь дивно оправдал и прославил невинного страдальца. Когда гнев калифа несколько утих, Иоанн выпросил у него отсечённую руку и с нею пал пред иконой Божией Матери, умоляя Её исцелить его десницу. Молитва св. мужа была услышана. После молитвы он погрузился в глубокий сон, и когда проснулся, то увидел, что десница его совершенно соединилась с телом, как бы никогда не была отсечена. В полноте благодарного чувства Иоанн воспел:

– О Тебе радуется, Благодатная, всякая тварь.

Калиф поражён был чудом. Он вполне уверился в невинности Иоанна, просил у него прощения и предлагал ему вступить в прежнюю почётную должность при дворе. Но не мирское величие и не придворная жизнь занимали душу Иоанна. Он стремился к совершеннейшей христианской жизни, к подвигам иноческого жития, к которому давно питал особенное расположение; давно желал удалиться от мира, чтобы в нищете и труде служить Господу. Иоанн упросил калифа отпустить его из Дамаска, и тот охотно согласился. Тогда Иоанн разделил своё имущество между родственниками, бедными и пленными, отпустил на волю своих рабов и пошёл вместе с наречённым своим братом Космой в лавру св. Саввы, находившуюся на юго-восток от Иерусалима¹⁰⁷. Явившись туда, Иоанн стал просить игумена принять его в число иноков и научить его правилам иноческой жизни. По уставу лавры каждый новопоступающий поручаем был для испытания, надзора и вразумления старцу, опытному в духовной жизни. Имя Иоанна давно было известно в лавре, потому что он считался замечательнейшим и учёнейшим мужем того времени; потому никто из монахов не соглашался принять его к себе в ученики; всякий из них считал его несравненно выше себя. Наконец один старец, уважаемый в обители за строго-иноческую и добродетельную жизнь, решился быть наставником Иоанна в монашеском житии. Старец не был сведущ в мирских науках, но он глубоко постигал науку духовного совершенства. Справедливо почитая смирение основанием христианских добродетелей и опасаясь, чтобы высокие достоинства Иоанна не вселили в него гордости, наставник налагал на своего ученика самые строгие правила и требовал от него полного отречения от собственной воли. Наставник предписал своему ученику непрестанно пребывать в молитве и в монастырских послушаниях, оплакивать содеянные грехи, быть на страже своих помыслов, чтобы не вкрались в душу какие-либо нечистые мысли или пожелания; запретил Иоанну писать послания, сочинения и песнопения, запретил беседовать о науках и заниматься исследованием о каких-либо важных предметах и предписал ничего не делать по своей воле. Иоанн во всём повиновался своему руководителю, и послушание его простиралось до полного самоотвержения. Время от времени опытный старец делал своему ученику необычные, особенные испытания. Так, однажды старец послал его продавать корзины, которые плели лаврские монахи, в Дамаск, и приказал не продавать дешевле указанной ему цены, а цену назначил вдвое выше обыкновенной. Ученик беспрекословно исполнил это поручение. Бывший знатный вельможа в бедной монашеской одежде отправился в тот самый город, которым некогда управлял в богатстве и величии, и занял место на ряду с мелкими торговцами. Бедное одеяние и истомлённый вид Иоанна не дозволяли мимоходившим признать в продавце корзин прежнего сановника; но самая продажа не обошлась без огорчений. Цена корзин была так высока, что всякий, пытавшийся купить их, отходил с насмешкой над корыстолюбием и неуступчивостью монаха; а он не хотел продавать рукоделье дешевле, потому что не желал нарушить волю своего старца. Наконец один из прежних слуг Иоанна, узнав в лицо бедного продавца прежнего своего господина, купил у него корзины за требуемую плату. Отдавшись Богу всей душой, не дорожа почестями и величием, Иоанн не считал для себя унизительным никакое послушание. Гораздо труднее была для него та совершенная покорность ума и мысли, которая от него требовалась. Отказаться, по приказанию старца, от наслаждений умственной деятельности, вот что было для человека, столь богато одарённого умственными способностями, высочайшим подвигом смирения! В этом подвиге труднее было ему выдержать искушение, и вот что случилось:

В лавре умер один монах. У этого монаха был брат, который неутешно плакал о покойнике. Напрасно Иоанн старался утешить плачущего. Скорбящий о разлуке просил у Иоанна одного сложить ему духовную песнь в утешение. Иоанн отказывался, помня запрещение старца; но тот продолжал неотступно умолять.

– Если бы ты видел меня больным, – говорил сетующий Иоанну, – неужели бы ты не постарался помочь мне? Ныне я страдаю душевно, в твоей власти облегчить печаль мою. Неужели ты мне не поможешь?

Долго Иоанн колебался между желанием помочь страждущему брату и обязанностью беспрекословно повиноваться воле старца. Наконец, тронутый слезами несчастного, Иоанн написал ему в утешение превосходные умилительные песнопения, которые и ныне поются у нас при погребении:

– Какая житейская сладость печали не бывает причастна... Человецы, что всуе метёмся и пр.

Сетующий удалился, поблагодарив Иоанна; а Иоанн, оставшись один в келье, пел про себя составленные песни. Этот поступок, который обличал, по-видимому, несовершенство в Иоанне, как ученике подвижнической жизни, послужил на самом деле случаем к открытию в нём совершенств, достаточных и для учителя подвижников. Старец-наставник, услышав пение своего ученика, стал строго упрекать его за непослушание и, несмотря на то что Иоанн со слезами просил прощения, изгнал его вон из кельи. Иоанн глубоко чувствовал свою вину и убедительно просил старшую братию ходатайствовать за него пред старцем. Сам Иоанн готов был всё претерпеть, чтобы загладить свой поступок. Вспоминая изгнание Адама из рая за непослушание, он со слезами простирался у дверей заключённой кельи и просил себе помилования, как великому преступнику. Долго не внимал рыданиям строгий старец, долго не принимал ходатайства старшей братии за инока; наконец смягчился и согласился принять Иоанна в свою келью, но не иначе, как под условием самой тяжкой и унизительной епитимии: Иоанн должен был очистить все нечистые и отхожие места лавры¹⁰⁸. Смиренный ученик поспешил исполнить наложенную на него епитимию. Тронутый его необычайным самоотвержением, старец обрадовался духом, что Господь даровал ему воспитать такого великого подвижника, призвал его в свою келью, нежно обнял его, целовал его в голову, плечи и руки и принял с любовью в свою келью.

Так предочищенный от земных помыслов и чувств, св. Иоанн уготовал себя в орудие Св. Духа, чтобы петь хвалы Богу, Спасителю нашему, исповедать тайны Его домостроительства и отражать козни лживого духа от сынов православной церкви. Спустя несколько времени старцу-наставнику было во сне видение.

Ему явилась Богоматерь и сказала:

– Зачем заградил ты источник, из которого должна истекать вода сладкая и изобильная, вода, которую Христос обещал самарянке? Дай ей течь, и она напоит вселенную. Отверзи уста Иоанну, и он воспоёт песни Господу Богу.

Старец, проснувшись, тотчас призвал Иоанна и сказал ему:

– Отверзи уста свои, чадо послушания Христова, и что Дух Святой написал тебе в сердце, поведай вселенной. Восхваляй Господа в славословиях и песнопениях. Мне же прости, прибавил смиренный старец, что, по грубости моей и неведению, я до сих пор заграждал твои уста к славословию Господа.

С сего времени Иоанн начал свои одушевлённые песнопения, с сего времени начали появляться одно за другим различные его творения, из которых весьма многие вошли в состав церковного богослужения. Начало торжественно-умилительным своим песнопениям он положил, по преданию, составлением известных ирмосов (1 гласа):

– Твоя победительная десница боголепно в крепости прославися, – в воспоминание чудесного исцеления собственной своей десницы.

Благочестивая жизнь и обширная учёность Иоанна давно известны были иерусалимскому патриарху Иоанну. Патриарх вызвал к себе благочестивого и просвещённого мужа и рукоположил его в пресвитера иерусалимской церкви Воскресения Христова, желая удержать его при себе, как помощника и советника в делах церковных, и вместе доставить своей пастве удовольствие слышать исполненное силы слово Иоанново. Открывалось таким образом обширное поприще для благочестивой ревности и деятельности Иоанна. Пламенное слово сего св. мужа несколько раз оглашало иерусалимскую церковь. Особенно он любил возвещать славу Пресв. Богородицы.

– Что сладостнее Матери Божией? – говорит св. Иоанн в одном слове¹⁰⁹. – Она пленила мой ум, овладела языком, о Ней помышляю день и ночь. Она, Матерь Слова, руководит самым словом моим. Те, которые что-либо страстно любят, обыкновенно имеют то и на языке и представляют себе в ум днём и ночью.

Впрочем, недолго пребывал Иоанн в Иерусалиме. Научившись бояться мирской славы, он возвратился в лавру св. Саввы и в тишине, уединении продолжал служение Богу, употребляя на пользу церкви вверенный ему талант слова. В лавре он написал бо́льшую часть своих церковных песнопений. Отсюда следил он и за другими нуждами православной церкви и старался отражать нападения на неё разных врагов. Как в Дамаске, так и здесь в лавре, он ревностно боролся с врагами истины и различными лжеучениями, возмущавшими мир церкви. Блаженная кончина Иоанна последовала около 776 года. Русский путешественник XII века, игумен Даниил, свидетельствует, что в его время нетленные мощи св. Иоанна почивали в лавре св. Саввы. В конце ХІІІ в. они, как некоторые полагают, перенесены были в Константинополь; где они теперь находятся, неизвестно. В лавре святого Саввы недавно обретена в церковной трапезе могила св. Иоанна под лестницей, ведшей в его верхнюю келью.

Св. Иоанн Дамаскин был знаменитым учителем православия и таким церковным песнописцем, которого выше ни прежде, ни после не было в церкви. Сочинения Дамаскина дают ему почётное место в ряду великих отцов церкви. В них он обнаружил глубокое, основательное и многостороннее знание, – богословское, философское и церковно-историческое. Сочинений Дамаскина весьма много. Укажем на более важные и общеизвестные. Из богословских сочинений замечательнейшее:

– Точное изложение православной веры. В этом труде Дамаскин говорит о всех предметах веры, которых рассуждаемо было до его времени преимущественно в церкви восточной, и излагает учение веры в систематическом порядке, чего прежде до него ещё не было. Сочинение это служило образцом для богословов восточных и западных, и без сомнения всегда останется весьма полезным руководством для систематиков богословов.

Как церковный песнопевец, Дамаскин неподражаем. Он написал множество канонов (до 64). Его перу принадлежат каноны на Господские праздники, Богородице, в честь пророков, апостолов, святителей-учителей, преподобных, мучеников.

Канон пасхальный (Воскресения день) и вся вообще пасхальная служба – произведение св. Дамаскина. Эта служба – песнь самая торжественная, песнь сердца, полного живейшею радостью о победителе смерти и ада, это торжество неба и земли.

Пасха – торжество торжеств, и песнь пасхе из праздников праздник душе.

Каноны на Рождество Христово (Спасе люди), на Богоявление Господне (Шествует морскую), на Вознесение Господне (Спасителю Богу) со стихирами приближаются к пасхальному.

Октоих, или осмогласник, – воскресные службы, разделённые на восемь гласов (осмогласное пение им введено в церкви), столько же превосходны по поэтической силе, сколько и по догматическому содержанию; первым преимуществом особенно отличаются антифоны, последним так называемые догматики, или вечерние песни Богородице (Всемирную славу... Прейде сень законная... Како не дивимся и проч.).

Догматики, направленные против современных ересей (монофелитской, монофизитской и частью несторианской), заключают в себе учение преимущественно от лица Иисуса Христа, учение о Богочеловеке, неслитно и нераздельно соединившем в Себе божеское и человеческое естество.

В воскресных канонах Дамаскин с полным одушевлением воспевает воскресение Господа, а вместе с тем изображает и Божество Триипостасное в Его необозримом величии и Божество, соединившееся с немощным, а потом прославленным человечеством; здесь выставляется и всё дело, какое совершено Богом Спасителем падшего человечества.

В образец богатства догматических мыслей можно указать на воскресный канон 7 гласа Манием Твоим. В этом каноне заключается почти вся христианская догматика. Из отдельных тропарей, писанных Дамаскиным, известнейший прекрасный тропарь:

– Пречистому Твоему образу поклоняемся, Благий.

За все эти песнопения, которые дышат пламенным вдохновением, Дамаскина называли златоструйным; такое название вполне принадлежит ему. Св. Феофан пишет:

– Иоанн справедливо назван золотой струёй, по обилию в нём благодати Св. Духа, текущей в словах его и в жизни. По внутреннему свойству песни св. Дамаскина все заслуживают наименования песней образцовых. В них видно одушевление, свойственное высокому певцу. Все предметы изображены в песнях с чувством, которое развивается в своём ходе то быстро, то медленно, то сильно и резко, то спокойно и кротко. В них не холодный рассудок размышляет о великих делах и истинах христианства; в них душа, в избытке чувств, то вся устремляется к одному предмету, то переносится от одного к другому живо и скоро. Созерцает ли она тайны и чудные советы Божии, взирает ли на дела всемощной благодати Божией, обращается ли к своим грехам, она поражается или радостью и удивлением, или скорбью и благоговением¹¹⁰.

В истории отеческих писаний VIII век, в котором жил св. Иоанн Дамаскин, и IХ век отличаются, между прочим, той замечательной особенностью, что в продолжение их почти непрерывно являлись свв. мужи, обладавшие высоким духовным даром песнопений и обогатившие наше богослужение вдохновенными песнями торжественного славословия и покаянного умиления хвалы, благодарения и прошения к Богу. Таковы были, кроме знаменитейшего песнопевца св. Иоанна Дамаскина, Косма, еп. маиумский, Феодор Студит, Анатолий, ученик Студита и инок той же Студийской обители, митрополит смирнский, Феофан (начертанный), митрополит никейский, Иосиф песнописец и мн. др. Множеством своих вдохновенных песней (канонов, стихир, отдельных тропарей и пр.) эти свв. мужи, без сомнения, произвели большую перемену в круге церковного богослужения. В первые же семь веков христианства верующие совершали свои вечерние и утренние богослужения по преданию времён апостольских, пели свящ. песни, какие доставались им в наследие от времён прошедших, но без того разнообразия, без той полноты и торжественности песнопений, с какими начинают являться богослужение с VIII века, и совершали не везде по одному образцу и порядку. Только очень немногие из пастырей церкви (преимущественно IV и V веков, напр., св. Василий великий, св. Ефрем Сирин, св. Амвросий, св. Иоанн Златоуст), и притом в небольшом количестве, внесли в состав богослужения свои песнопения и молитвы. С VIII же века является ряд вдохновенных песнопевцев, которые не только составляют священные песни и каноны, но и соединяют их в один целый и связный состав (систему). Такое явление в церкви Христовой не может не обращать на себя особенного внимания. Если где, то особенно в области веры и церкви все, относящееся до хранения и устроения их, совершается по особому смотрению Господа и Главы церкви. Почему же Господу не угодно было воздвигать в церкви сонм духовных песнопевцев в первые семь веков, через песнопевцев даровать христианскому богослужению такое сокровище песнопений, и почему этот сонм явился только в VIII и IХ веках?

Господь воздвигает великих людей церкви и даёт им особенные дарования для её пользы, для удовлетворения её нужд (1кор. 12, 7 11). В разное время церковь, имея разные нужды, и нуждалась в свв. мужах различных духовных дарований. Так, в век апостолов и мужей апостольских нужно было одним свв. мужам проповедовать и распростанять евангелие, другим хранить и утверждать проповеданное. Не время было тогда для церковных песен и для устройства церковного богослужения: не украшают здания тогда, когда зиждется только его основание. Во ІІ и ІІІ веках св. церковь, возмущаемая злобными нападениями язычников, иудеев и других своих врагов, нуждалась в таких свв. мужах, которые бы победоносно отражали нападения этих врагов, обличали ложь и клевету их и удостоверяли святость христианской веры неустрашимым исповеданием её пред лицом грозных иноверных судей и собственной кровью. То было время жестокой борьбы христианства с иноверием и особенно с язычеством; то было время свв. мучеников, а не песнопевцев: не торжествуют во время брани, не облекаются в благолепные одежды во дни страданий. Наступило время внешнего затишья для святой церкви: с IV до VIII века значительно уменьшились внешние её враги; но зато она была волнуема непрерывно в это время врагами внутренними – еретиками, извращавшими самые высочайшие истины веры. Тогда Господь для победы над этими врагами воздвигал мужей великих, знаменитых пастырей церкви, в слове сильных, в божественном писании мудрых, в вере искусных, которые с одной стороны разоблачали и разрушали хитрое мудрование еретиков, с другой раскрывали и уясняли истинный смысл догматов веры и победоносно защищали их от нападений неправомыслия и лжемудрования. Чтобы совсем заградить уста неправомыслящим и определить образ здравого учения для всех чад церкви и на все времена, Господь собирал пастырей церкви по возможности со всей вселенной воедино (вселенские соборы) и устами их утверждал догматы веры на незыблемых основаниях и облёк их в точные и неизменные выражения (определения свв. вселенских соборов) и таким образом оградил чистоту веры от всяких нападений неверия и неправомыслия. Не время было и тогда украшать богослужение торжественными песнопениями, когда враг силился похитить у церкви чистоту самой веры, и когда пастыри и учители церкви и порознь и совокупными силами довершали над ним победу. Когда же учение веры приведено было церковью в состояние ясного, непререкаемого и общеупотребительного учения, тогда наступило благопотребное время устраивать и украшать церковное богослужение песнями вероучения; тогда особенно приличны торжественные песни торжествующей веры и церкви. И вот, по воле Господней, из среды просвещённых свв. мужей VIII и ИХ века являются лица, которые начинают облекать вероучение в священные песнопения, воспевать победу веры над её врагами, дивные пути промысла в её хранении и проч. И замечательно, что тот, кто первый из учителей церкви составил науку христианского богословия («точное изложение православной веры»), т. е. в системе изложил вероучение, тот же первый из числа песнопевцев составил систему вечернего и утреннего богослужения («в октоихе») из песней, употреблявшихся уже в церкви и особенно из песней собственного произведения. Это лицо – св. Иоанн Дамаскин. Не случайное сближение таких явлений в церкви Христовой: видно, что главный предмет священных песен истины веры, вполне достаточно выяснен, раскрыть и определён только после семивекового учения отцов церкви, после семи вселенских соборов. Есть ещё обстоятельство, объясняющее, почему не ранее VIII и IХ веков Господу угодно было даровать Своей церкви сокровище богослужебных песнопений.

Священные песни и каноны церковных богослужений по главному духу и свойству своему (кроме песен и канонов покаянных) суть торжественные песни, в которых прославляется Триипостасный Господь, дивный в тайнах искупления человека, в истории церкви, в подвигах святых Своих. В истории первых семи веков христианства мы видим: историю насаждения и распространения церкви Христовой на земле, обильную историю свв. мучеников, длинную историю пустынножителей, подвижников и разного рода праведников, угодивших Богу святой жизнью, богатую разнообразием историю местных и вселенских соборов. Какой богатый материал, какой неисчерпаемый источник представляла эта семивековая история церкви для священных песен! Благовременно было после этого явиться и свв. мужам-песнопевцам. И они явились и воспользовались этим богатым источником для составления церковных песнопений. Наши церковно-богослужебные книги так богаты и вместе разнообразны своим содержанием, что в них заключаются особые песни и особые службы не только на каждый день недели (в октоихе), но и на каждый день целого года (в минеях месячных), и на каждый церковный праздник, на каждое воспоминаемое событие, для каждого лика святых (в триодях постной и цветной и в общей минеи); каждый день воспеваются новые подвиги святых Божиих; каждый день призывается новое заступничество воспоминаемого святого; каждый день прославляются новые дела Господа, прославившегося во святых Своих. Какое обилие духовной пищи для молящихся чад церкви!..

Преп. Иоанн, еп. поливотский, прославленный от Бога даром исцеления немощных и властью над злыми духами, был обличителем иконоборца Льва Исавра в ереси и нечестии, и скончался в VIII веке во Фригии¹¹¹.

Св. Серафим родился в аграфской епархии, в селении Безила, от благочестивых родителей Софрония и Марии, которые воспитывали его в добродетели и страхе Божием. Отданный в училище, он, при хороших способностях, в короткое время научился грамоте. Достигнув совершеннолетия, Серафим почувствовал в себе призвание к монашеской жизни и удалился в обитель Пресв. Богородицы, называемую Студенец, и там принял ангельский образ. В короткое время Серафим настолько успел в духовных подвигах, что настоятель монастыря признал его достойным сана священства. Немного времени в этом сане пробыл Серафим. За свою высокую иноческую жизнь он возведён был на архиепископскую кафедру фанарийскую и неохорскую. Приняв на себя бремя архиерейства, Серафим предался ещё бо́льшим подвигам, так что по своему образу жизни был образцом добродетелей. При всех своих совершенствах святитель имел глубокое смирение; по смирению ни одного своего дела не признавал угодным Богу. В глубоком сознании своих духовных немощей он возымел желание очистить их собственной кровью – пострадать за Христа, о чём постоянно молил Бога, Который и исполнил желание Своего угодника. В 1601 году ларисской епархией управлял митрополит Дионисий, человек злонравный и беспокойный. По совету латинян, он собрал большую шайку бродяг и объявил войну местным турецким властям. Вторгшись в янинские пределы, он погубил много невинного народа и ещё более заставил спасаться бегством; но через несколько времени был схвачен турками и казнён за недостойные своего звания поступки, получив таким образом заслуженное наказание. Серафим ещё при жизни Дионисия знал его преступное поведение, а потому, посещая с проповедью подведомственные митрополиту христианские селения, по возможности избегал всяких сношений с ним. После казни Дионисия, когда турки не успели ещё успокоиться, Серафиму нужно было отправиться в Фанарию с обычными подарками местным властям. Святитель имел там некоторых недоброжелателей, которые ожидали только удобного времени и случая или совратить его в нечестие, или лишить жизни. В присутствии Серафима недоброжелатели – турки начали рассуждать между собой, будто бы и он (Серафим) был заодно с возмутителем Дионисием, и удивлялись, как он осмелился явиться к ним. Святитель Серафим, думая, что они рассуждают о ком-либо другом, решился спросить их: о ком они говорят?

– О тебе, коварный изменник, – с гневом отвечали турецкие старшины, – теперь ты в наших руках; одно твоё спасение: оставь православие и прими исламизм, тогда мы простим тебя, и ты приобретёшь себе большое уважение.

Серафим, хотя и был поражён такой нечаянностью, однако не потерял присутствия духа и хладнокровно отвечал старшинам:

– Я нисколько не причастен взводимому на меня обвинению; об этом засвидетельствуют не только все христиане, но и вы сами, если только захотите говорить истину. Что же касается до отступничества от веры, то я не отрекусь от Иисуса Христа.

Озлобленные враги святителя, осыпая его разными оскорблениями, повлекли к градоначальнику. Градоначальник с кротостью начал убеждать Серафима отказаться от христианства и принять магометанство, в противном случае грозил жестокими мучениями. Святой твёрдо и безбоязненно исповедал христианство и выразил готовность пострадать за веру во Христа. Выслушав святого, градоначальник приказал без милосердия бить Серафима, а после истязаний приказал бросить его в темницу и не давать ни пищи, ни питья, в надежде, что он подумается и исполнит волю судьи. Но усилия градоначальника оказались напрасны: когда Серафима на другой день привели к градоначальнику, святитель опять исповедал себя христианином. Правитель снова приказал жестоко бить его; потом, растянув руки и ноги, положить на живот большой камень и немилосердно тереть им и разрывать тело; затем страдальца напоили водой, смешанной с пылью и желчью. Мученик радовался, вкушая это питьё; даже самые палачи дивились его терпению, как он переносит такие страшные мучения. Озлобленный правитель наконец произнёс над ним окончательный приговор – посадить на кол. Когда святителя вели на казнь, одна раба негритянка из-за стены издевалась над страдальцем. Верный же служитель Христов ничего не отвечал на ругательство безбожной рабыни; он только посмотрел на неё с улыбкой на лицо, а какая-то сила, отделившись от лица, поразила злую рабыню. Вдруг голова её обратилась совершенно назад, лицо её и рот совершенно исказились. Такую печать наказания Божия она носила на себе пятнадцать лет, до самой своей смерти. Между тем Серафима привели на торговую площадь, где около растущего кипариса происходила в то время обычная торговля. Мученик был посажен на кол и благодушно предал свою святую душу Богу. Это было в 1601 году.

Тело святителя, хотя и оставалось долгое время на колу, однако, то по благодати Божией, нимало не разложилось; оно казалось как бы живым и распространяло необыкновенное благоухание, чему иноверные удивлялись, а христиане радовались. Последние желали взять измождённые останки мученика, нуждавшиеся в погребении, но не могли достать их, потому что правитель поставил при них стражу, которая стерегла тело святого днём и ночью. Через несколько дней турки отсекли честную главу Серафима и отправили её с головами других убитых в Трикаллы, где их воткнули на колья и поставили в линию лицами к западу. Это было вечером. Поутру прочие головы оставались в прежнем положении, голова же святого смотрела на восток; она была переставлена опять лицом к западу, но найдена снова обращённой к востоку, и это повторялось в продолжение нескольких дней. В это время прибыл в Трикаллы игумен обители Душицкой. Он был очевидцем дивного явления и решился приобрести драгоценную голову в свой монастырь. Для этого он условился с одним албанцем-христианином, который согласился украсть чудодейственную главу и доставить нему. Албанец наблюдал целую ночь за стражей; когда стража на заре задремала, он похитили голову, но разбудил стражей. Изумлённые таким дерзким хищничеством, они бросились за ним в погоню, но албанец не оставлял дорогого сокровища и быстро мчался с ним. Стражи преследовали его с большим рвением и уже стали настигать похитителя на саламврийском мосту, но находчивый христианин, опасаясь лишиться своей добычи, бросил голову в реку и этим остановил погоню за собой. На некотором расстоянии от моста находились заколы, в которых рыбаки ловили рыбу. К этим-то заколам и приплыла честная глава мученика и запуталась в них волосами. Из двух рыбаков, занимавшихся здесь ловлей рыбы, один оставался на ночь стеречь закол. Когда рыбак сидел на своём месте и смотрел на закол, то он увидел огненный столп, поднимавшийся от закола до самого неба, и слышал чудное песнопение. Устрашённый этим видением, рыбак скрылся в одном дупле, где провёл всю ночь без сна, а на рассвете оставил своё убежище и отправился в Трикаллы рассказать о чуде. На следующую ночь оба рыбака отправились в заколы и, поражённые тем же видением, скрылись в том же дупле, откуда через трещину всю ночь смотрели на необычайное явление. Утром они пошли посмотреть на то самое место, откуда поднимался огненный столп, и нашли главу Серафима, запутавшуюся в заколах. Они узнали эту главу, порадовались такой драгоценной находке и принесли её душицкому игумену. Тот в благодарность за обретение дал рыбакам 50 грошей. Спустя несколько времени, об этом узнали иноки обители Студенец и послали своего настоятеля для истребования от Душицкого монастыря главы священномученика на том основании, что св. Серафим находился когда-то в числе их братства. Как будто по особенному промыслу Божию студенецкий игумен встретил в Трикаллах ларисского митрополита, которому и открыл своё намерение, прося его содействия. Митрополит, обсудив это дело, решил душицкому братству получить обратно 50 грошей и уступить святые останки мученика студенецкому игумену. Получив желаемое сокровище, последний с благоговением перенёс главу в свой монастырь и положил её на особо приготовленном месте. Эта драгоценная святыня доныне сохраняется нетленной и исцеляет приходящих с верой от всяких болезней. В особенности же она являла чудодейственную силу во время страшной чумы, свирепствовавшей в 18 веке, и доныне избавляет многие христианские селения от этой заразы¹¹².

Где родился св. Геннадий, и кто были его родители, неизвестно. Полагают, что он был родом из Москвы и происходил из знатного рода, носившего прозвание Гонзов. Свой иноческий подвиг Геннадий Гонзов начал в обители Валаамской и, как сам говорит, был учеником Савватия соловецкого. С 1480 года, как свидетельствуют летописи, Геннадий, «муж сановитый, умный, добродетельный и сведущий в писании», был уже архимандритом московского Чудова монастыря. В 1482 году митрополит Геронтий подверг Геннадия строгому наказанию за то, что он дозволил монахам Чудова монастыря пить после трапезы богоявленскую воду. Но, любимый великим князем и боярами, Геннадий, по их ходатайству, был скоро прощён. Питая глубокое уважение к памяти св. Алексия митрополита, он в 1483 г. начал строить в монастыре первый каменный храм в честь этого святителя. Строение огромного каменного храма не могло окончиться скоро, а между тем в 1484 году блаженный Геннадий был посвящён в архиепископа новгородского. Благоговевший к великому святителю России, Геннадий и после своего удаления в Новгород не оставил забот о строящемся в Чудовом монастыре храме: он поручил набожным и сведущим людям оканчивать постройку и украшение храма, доставляя от себя на это средства.

В сане новгородского святителя Геннадию пришлось бо́льшую часть своей жизни употребить на искоренение ереси жидовствующих, сильно возмущавшей тогда русскую церковь и распространившейся по России из Новгорода. В 1470 году вместе с князем Михаилом Олельковичем прибыл в Новгород из Киева учёный еврей Схария. В Новгороде тогда были в сильном ходу различные религиозные толки, так что в этом хаосе споров и толков удобно было и учёному еврею пустить в ход ещё одно еретическое учение, имевшее целью распространение основ иудейской веры. Жидовствующие еретики учили отвергать Св. Троицу, божество Иисуса Христа и все церковные постановления; они произносили многие хулы на св. иконы и животворящий крест, воспрещая подобающее им поклонение, не соблюдали постов, отрицали монашество, говоря, что иноки отступили от евангельского учения и следуют человеческому преданию, потому что воздерживаются от брака. Неизвестно, передавали ли жидовствующие новообращённым Талмуд¹¹³ и принадлежали ли сами к талмудистам¹¹⁴, но известно, что учили астрологии и каббалистическим гаданиям; этим, вероятно, они в особенности и приобретали себе последователей. В Новгороде Схария и его сообщники совратили сперва одного попа Дениса, который привёл к ним другого попа, Алексея: это были люди умные и начитанные по тогдашнему времени. Они приняли иудейство со своими семействами; вслед за Денисом и Алексеем обратились к новой ереси: зять Алексея, Иван Максимов, отец его, поп Максим, софийский протопоп Гавриил и ещё много других лиц духовных и светских. Сделав своё дело, иудеи исчезли бесследно; вероятно, они уехали из Новгорода куда-либо за литовскую границу – в Германию. Но новгородские их последователи после них деятельно стали распространять еретические бредни¹¹⁵. Вскоре еретики появились и в Москве: когда великий князь Иоанн III был в Новгороде, то взял попов Дениса и Алексея в Москву. Как книжные и начитанные люди, они вскоре заняли видные места: Алексей был сделан протопопом Успенского собора, а Денис – Архангельского. Никто не мог подозревать в них и тени какого бы то ни было неправоверия: так скрытно они вели себя. Но не только в Москве, даже и в Новгороде еретики вели себя хитро и распространяли свои лжеучения, пользуясь благоприятными обстоятельствами, а пред православными казались не только православными, но и свирепыми врагами ересей, и щедро рассыпали на них проклятия. Зато при всяком случае они совращали слабого и потакали разным порокам, чтобы увеличить число своих последователей, и они действительно умножались. Не только в городах, но и в сёлах были священнослужители заклятые еретики, которые завлекали мирян, прельщая их ласковым обращением и делая им всякого рода послабления. Еретики выказывали себя глубокими книжниками и мудрецами; они хвалились, что у них есть такие священные книги, которые составляют редкость и неизвестны большинству: этим мнимым мудрецам легко было приводить из них места и давать произвольные толкования. Понятно, что с такими еретиками предстояла трудная борьба. Но не таков был Геннадий, чтобы бояться труда и борьбы. Когда он ознакомился с новгородской епархией и узнал, что здесь скрытно действует ересь жидовствующих, он запылал ревностью к святой истине Христовой и деятельно принялся отыскивать еретиков.

– Быв пущен на злодейственных еретиков, – говорит сподвижник его Иосиф волоколамский, – он (Геннадий) устремился на них, как лев, из чащи божественных писаний и с красных высоких гор учения пророков и апостолов.

Но не ранее, как в 1487 году, удалось ему попасть на явный след, и первое сведение о ереси дошло до архиепископа почти случайно. Четверо членов общества, в нетрезвом виде упрекая друг друга в тайных делах, обнаружили существование нечестивого общества. Когда сведения об этом дошли до Геннадия, то ревностный архипастырь известил о тайном еретическом обществе митрополита Геронтия и приступил к розыску. Отобраны были показания от обвиняемых в ереси и прикосновенных к делу, допрошены свидетели хульных дел. Становилось видным, что ересь разрослась в обширное общество, и нечестия её против христианства должны привести в ужас каждого истинного христианина. Геннадий отдал подозреваемых на поруки до окончания следствия и послал митрополиту свой первый обыск, в котором извещал, что трое еретиков: попы Григорий и Герасим и дьяк Самсон обличаются в том, что хвалили жидовскую веру, хулили Сына Божия и Богоматерь и ругались над иконами. Между тем отданные на поруки бежали в Москву. Геннадий ещё не подозревал, что в самой Москве ересь уже пустила глубокие корни. Денис и Алексей совратили в Москве любимца великокняжеского дьяка Феодора Курицына, архимандрита Симонова монастыря Зосиму, крестовых дьяков Истому и Сверчка и других. Все эти лица, действуя в интересах своего общества на великого князя и митрополита, представляли им, что святитель Геннадий в своём обыске преувеличивает дело. Новгородский архиепископ поэтому долго не получал из Москвы никакого ответа; это заставило его усиленно добиваться от великого князя и митрополита указа преследовать еретиков. Святитель хлопотал через епископов, находившихся в Москве, указывал им, что в Москве послабляют еретикам, а между тем в Новгороде они становятся отважнее и ругаются над святыней. Такая настойчивость со стороны Геннадия не была бесплодна: великий князь приказал в 1488 году созвать собор, на котором трое уличённых в ереси были признаны достойными церковного отлучения и гражданской казни, а потом эти трое виновных вместе с некоторыми другими сторонниками ереси отосланы к Геннадию на покаяние; на соборе же определено было: если они не покаются, то отослать их к наместникам великого князя для гражданской казни. Кроме того, собором Геннадию поручалось делать дальнейший розыск, и тех, которые окажутся виновными, предавать наместнику для гражданского суда. Трудно было Геннадию привести дело в точную известность: еретическое общество держало свои дела в самой строгой тайне, еретики с клятвой отказывались даже от собственных своих слов, тем более не хотели открывать тайных мыслей общества. Но с помощью гражданской власти были отобраны показания, подтверждённые подписями некоторых виновных и свидетелей; отысканы богослужебные тетради еретиков, пасхалия, составленная по иудейскому календарю. Особенно много было сделано открытий по делу еретиков священником Наумом, который прежде сам принадлежал к тайному обществу. Тех же, которые приносили покаяние и сами на себя писали признание, Геннадий подвергал епитимии, затем отпускал на свободу, а не раскаявшихся и продолжавших хвалить жидовскую веру отсылал к наместникам для гражданского суда. Подробное донесение о своём распоряжении, с приложением показаний виновных, святитель новгородский препроводил к митрополиту и ожидал распоряжений, тем более что были оговорены и некоторые московские члены общества. Но это представление уже не имело в Москве такого успеха, как прежнее. Митрополит Геронтий, защитник православия, умер; сильный дьяк Курицын, тайный член общества, принял друзей своих под свою защиту. Геннадия не стали приглашать к общим делам церкви.

Узнав об этом, новгородские еретики, принёсшие пред ним притворное покаяние, бежали в Москву и там не только жили на свободе, но и распространяли ересь. В Москве, под защитой Курицына, даже запрещённые священники совершали службу, а Дионисий, придворный протопоп, взятый из Новгорода, доходил до хулы над св. крестом в храме. Чернец Захария, один из сильнейших защитников ереси, свободно рассылал по городам грамоты, где поносил Геннадия, как еретика.

Беспорядки возрастали всё более и более; зло увеличивалось, между прочим, от того, что, по смерти митрополита Геронтия, кафедра митрополичья полтора года оставалась праздной. Сильно возмущала святителя Геннадия безнаказанность еретиков, однако он не оставался праздным. Он послал список прежних донесений к Сарскому епископу Прохору, управлявшему митрополией; просил посланием двух других епископов Нифонта суздальского и Филофея пермского обратить пастырскую заботливость о еретиках. Между тем еретики до того взяли силу при дворе Ивана Васильевича, что своим ходатайством могли доставить митрополичью кафедру такому лицу, какое им было нужно. В сентябре 1490 года состоялся выбор: избрали митрополитом Симоновского архимандрита Зосиму. Как только Зосима сделался митрополитом и вступил в свои права, тотчас потребовал от Геннадия исповедания веры. Это значило, что его подозревают в неправоверии. Геннадий тогда ещё не знал, что Зосима сам принадлежал к тайному обществу и избран был по проискам его членов. Новгородский святитель не послал Зосиме исповедания, объяснив, что он уже даль исповедание при своём поставлении в архиерейский сан, а со своей стороны настоятельно требовал приняться за строгий суд над еретиками. Он напоминал митрополиту, что этот последний обязан настаивать пред великим князем на преследовании еретиков и указывал на государева дьяка Феодора Курицына, как на корень всего зла.

– От него вся беда стала, – говорил святитель новгородский, – он отъявленный еретик и заступник еретиков пред государем.

Геннадий этим не ограничился: он смело обличал распоряжения самого великого князя, касавшиеся церкви. Вслед за письмом к митрополиту он послал донесения о ереси к другим русским архиереям: ростовскому, суздальскому, тверскому и пермскому; он убеждал их требовать немедленного созыва собора и суда над еретиками. Геннадиевы послания принесли пользу: Зосима не хотел собирать собора, но не мог противиться общему требованию архиереев и большинства духовенства, которое домогалось суда над еретиками. Собор открылся 17 октября 1490 года. Основываясь на показаниях, присланных Геннадием, и на некоторых свидетельствах, собранных в Москве, собор обвинил новгородского протопопа Гавриила, нескольких священников и диаконов в том, что они не поклонялись иконам, ругались над ними, называя их делами рук человеческих, признавали тело и кровь Христовы простым хлебом и вином с водой. Еретики по некоторым обвинительным пунктам старались оправдаться, а по некоторым просили прощения. Собор лишил их духовного сана, предал проклятию и осудил на заточение; некоторых из них отправил к архиепископу Геннадию в Новгород. Архиепископ приказал встретить их за 40 вёрст от города, надеть на них вывороченную одежду, посадить верхом на лошадей лицом к хвосту, в берестовых шлемах с мочальными кистями и с надписью: «её есть сатанино воинство». В таком виде ввели еретиков в город. Со связанными руками они сидели обращённые лицом на запад, по выражению Иосифа волоколамского, в ту сторону, где их ожидал вечный огонь. Владыка велел народу плевать на них и кричать:

– Вот враги Божии, хулители христиан!

После того на головах их были зажжены берестовые шлемы. Некоторых из этих несчастных, преданных публичному позору, и суд Божий запечатлел печатью гнева: они вскоре скончались разного рода мучительной смертью.

Уже долгое время было в ходу верование не только на Руси, но и на православном востоке, что миру должно существовать только семь тысяч лет, а в то время оканчивалась седьмая тысяча лет от сотворения мира. Сообразно с этим верованием, пасхалия была составлена только на семь тысяч лет, и русские сроднились с мыслью, что конец пасхалии совпадает с концом мира. Но пасхалия была на исходе, а конец мира не приходил. Жидовствующие, ознакомившись кое-как с еврейской хронологией, указывали на неё народу в подкрепление насмешек своих над его верой. Чувствовалась нужда составлять дальнейшую пасхалию. Митрополит Зосима изложил пасхалию только на следующие 20 лет; русские святители поручили Геннадию сделать расчисление пасхальных чисел на восьмую тысячу лет. Блаженный Геннадий принял на себя этот труд и занялся им с усердием и сердечной привязанностью. В 1492 году он написал пасхалию на 70 лет, которая оказалась дословно сходной в тех годах, на которые составил пасхалию Зосима; вместе с этим новгородский архиепископ написал и «коловратный ключ пасхальный на 532 года», при котором не только в целой восьмой тысячи лет, но и далее можно находить пасхальное число того и другого года. Геннадиева пасхалия была разослана по всей Руси с окружным посланием, где объяснялся процесс составления пасхалии и проводилась мысль, что о дне и часе пришествия Христова не предоставлено знать человеку, а потому преступно и толковать о том.

Святитель Геннадий не только не был жестоким в отношении к еретикам, напротив был очень снисходителен к ним; но снисходительность его еретики употребляли только во зло. Преп. Иосиф волоколамский свидетельствует:

– Еретики, убоясь казни, начали каяться с клятвой; архиепископ Геннадий, поверил их покаянию, дал им свободу, а они, лишь только получили её, все бросились бежать и разошлись по многим городам и сёлам и рассеяли своё нечестивое учение.

В пастве Геннадия лжеучители волновали людей по сёлам и обителям. Митрополит Зосима показывал вид, что защищает православие, а на самом деле был опорой еретиков и даже наказывал смелых обличителей нечестия. По ходатайству дьяка Феодора Курицына, в новгородский Юрьев монастырь прислан архимандритом Кассиан, человек дурной жизни и еретик. Надеясь на защиту Москвы, он стал собирать к себе убежавших из Новгорода еретиков и не хотел смотреть на Геннадия. Тяжело и говорить о том, какие нечестия проповедовались, какие мерзости творились в собраниях новгородских еретиков. Каково же было Геннадию, пламенному ревнителю православия и искреннему пастырю душ, смотреть на такое положение своей паствы! Геннадий видел замыслы Зосимы и для противодействия ему и еретикам нашёл себе энергичного и деятельного товарища в лице игумена волоколамского Иосифа Санина, которого лично знал великий князь и уважал за строгое постничество и необыкновенную по тому времени учёность. Геннадий и Иосиф, несмотря на силу ереси при дворе, с твёрдостью восстали против неё; они скоро разгадали митрополита, соблазнились его поведением, его двусмысленными выходками, о которых слух распространялся в народе, и стали обличать его. В 1493 году смело и решительно поднялся против Зосимы Иосиф волоколамский, написавший в самых резких выражениях послание к суздальскому епископу Нифонту, призывая его со всеми товарищами русскими иерархами, стать за православную веру против отступника митрополита. Это послание, вероятно, написанное заодно с Геннадием, произвело своё действие: митрополит Зосима вынужден был сложить с себя омофор. Ведя неутомимую борьбу против еретиков, святитель Геннадий первый понял, что православию нельзя бороться с ересями средствами насилия. В ереси уходило из православия всё то, что по умственному развитию стояло выше общего уровня: еретики были все люди начитанные и книжные. Между тем в среде православного духовенства господствовало глубокое невежество. Во всяком свободном споре еретика с православным первый всегда мог взять верх. Геннадий понял это и требовал заведения училищ. Вместе с этим Геннадий видел необходимость распространения св. писания. До этого времени книги ветхого завета составляли редкость; Геннадий собрал разные части ветхого завета, существовавшие в древних славянских переводах, и присовокупил к ним новые переводы других частей. Главными сотрудниками ему в этом деле были: переводчик великого князя Димитрий Герасимов и иеромонах славянин Вениамин. Труд этот составляет одну из самых важных заслуг святителя для св. церкви. Этим трудом он с одной стороны оградил простодушных от обманов, в какие вовлекали их еретики, выдавая подложные и даже баснословные сочинения за священные книги; с другой доставил друзьям православия ту книгу, которая во всякое время была необходима для них, тогда как дотоле раздробленные части её нелегко было отыскать даже самому новгородскому архипастырю.

Доблестному воителю Христовой истины, Геннадию, не удалось дожить до окончательного низложения ереси; в то время, когда Геннадий уже доживал свой век в уединении, дело, начатое им, доканчивал друг его, Иосиф волоколамский. После собора 1503 года, будучи в Москве, Геннадий виделся с Иоанном ІІІ наедине и до того подействовал на него своими речами, что великий князь дал ему обещание искоренить ересь. Действительно, в 1504 году был созван собор, на котором окончательно низложена ересь и осуждены её защитники; таким образом святитель имел утешение видеть и слышать, что его подвиги для церкви благословлены церковью и её Господом.

О деятельности архиепископа Геннадия по другим предметам известно следующее: Псков сильно оскорблял его при всей любви, какую оказывал ему блаженный пастырь. В 1486 году, при вступлении на паству, он послал псковитянам «благословенную грамоту» с богатым подарком; осенью того же года послал в Псков своего боярина и с ним игумена Евфимия для составления описи церквам и монастырям с их духовенством, а Евфимий остался бы архиерейским наместником во Пскове, но псковичи не приняли приближённых лиц святителя. В следующем году он сам отправился к ним, и так как они в то время волновались против распоряжений великого князя о правах рабов, то он явился в вечевое собрание их и, преподав благословение народу, долго предлагал пастырское наставление и наконец оставил грамоту той же любви. В 1499 году, по обыкновению своих предшественников, блаженный архипастырь прибыл в Псков, чтобы совершить пастырские молитвы за псковскую паству и потом заняться рассмотрением судебных дел. Но псковичи запретили своим священникам служить с ним, а просфорницам – готовить просфоры. Причина этой злобы вскоре выяснилась; псковитяне, объявив в своём совете несправедливым распоряжение самодержавного государя Иоанна III о наследнике престола, восстали и против своего архипастыря. Из других дел архипастыря Геннадия в особенности замечательны его заботы об устройстве училищ. Какие это были заботы, и в каком состоянии находилось просвещение в то время, это яркими красками изображает сам святитель в письме к митрополиту.

– Когда приведут ко мне грамотного ставленника, – пишет Геннадий, – то я велю ему выучить ектению, да и ставлю; потом, научив его, как совершать божественную службу, тотчас же отпускаю. И такие не ропщут на меня. Но вот приводят ко мне мужика: я приказываю дать ему апостол, а он и ступить не умеет; приказываю дать псалтирь, он и по тому едва бредёт; я отказываю ему, а он кричит: земля Иакова, господин, не можем достать, кто бы умел грамоте. Просят меня: пожалуй, господин, прикажи учить. И я приказываю учить ектению, а он и к слову не умеет пристать; ты говоришь ему одно, а он – другое. Приказываю учить азбуку. Они, поучась немного, просятся домой, не хотят учиться. От того-то на меня брань, по их нерадению. Не могу я ставить неучей. Потому-то умоляю государя завести училища, чтобы его разумом и грозой, а твоим (митрополитовым) благословением пришло это дело в порядок... Мой совет о том, чему учить в училище, такой: сперва азбука с полным истолкованием и слова подтительные, потом псалтирь с восследованием; если это изучать, могут после того, проучивая, с приготовлением и канонархать и читать всякую книгу. А без того вот невежды мужики учат за деньги и только портят; отойдёт от мастера и ничего не умеет; едва бредёт по книге, а церковного порядка и вовсе не знает... Православны ли будут такие? По-моему, они не годятся в попы. О них-то сказал Бог: «ты разум Мой отверг, и Я отрину тебя, не быть тебе служителем Моим».

– Господин и отец наш! – заключает святитель своё письмо к митрополиту, – попечалься об этом пред государем и великим князем.

Поздний летописец с живой признательностью говорит о святителе Геннадии:

– Он посвящал во священников и диаконов таких, которые долго учились у него; поставленные им пресвитеры и диаконы так были просвещены, что оказывались светильниками миру, истинными пастырями и учителями порученной им паствы, и все люди получали от них великую пользу.

Достоверно неизвестно, сам ли святитель, утомлённый заботами правительственными, пожелал успокоиться и оставить новгородскую кафедру, или же к тому побудили козни тайных его врагов. Известно только, что, по воле великого князя, он был вызван в 1504 г. митрополитом Симоном в Москву по делам церковным и уже более не возвращался в Новгород. В Москве архиепископ подал митрополиту грамоту, которой отказывался от управления епархией. Местом уединения он избрал Чудов монастырь, где покоятся мощи св. Алексия. Здесь Геннадий скончался 4 декабря 1505 года; честное тело его было положено в Михайловском храме, на том самом месте, где лежало нетленное тело св. Алексия до перенесения его в новый храм св. Алексия¹¹⁶.