Глава X. Завершение Средневековья

Литература. Можно воспользоваться следующими трудами на эту тему. Haller: Papstthum u. Kirchenreform. – Döllinger-Friedrich: D. Papstaum. – G. Kruger: The Papacy, англ. перев., N. Y., 1909. – Lea: The Eve of the Reformation, в Cambr. Hist., I: 653–692. – Bezold: Gesch. d. deutschen Reformation, pp. 1–244. – Janssen-Pastor: vol. I, II. – Pastor: Gesch. d. Päpste, III. 3–150, etc. – Gregorovius: vols. VII, VIII. – G. Ficker: Das ausgehende MA u. sein Verhältniss zur Reformation, Leipz., 1903. A. Schulte: Kaiser Maximilian als Kandidat fur d. päpstlichen Stuhl 1511, Leipz., 1906. – O. Smeaton: The Medici and the Ital. Renaissance, Cincinnati. – Труды, которые уже упоминались: Th. Rogers и Cunningham. – W. H. Heyd: Gesch. d. Levantenhandels, 2 vols., Stuttg., 1859.

Ни один период в истории христианской церкви не имеет более четкого окончания, чем Средневековье. В каком бы свете мы ни рассматривали протестантскую Реформацию, несомненно одно: новая эпоха началась с того момента, когда Лютер прибил к дверям церкви в Виттенберге свои тезисы, и все попытки найти другое начало не увенчались успехом, будь то правление Филиппа Красивого, падение Константинополя в 1453 г. или изобретение книгопечатания. Хотя изобретение книгопечатания оказалось очень важным для распространения знаний, личность и деяния Лютера навсегда останутся источником, из которого произошли новые образцы человеческой мысли и поведения в Западной Европе¹³⁶⁸.

А вот начало Средневековья определить не так просто. Его исчисляли от правления Карла Великого, основателя Священной Германской империи, покровителя знаний, создателя свода законов. Но лучшей отправной точкой может послужить понтификат Григория Великого, которого называют также последним из отцов церкви и первым из средневековых пап. Именно с этого момента разногласия между Восточной и Западной церковью, уже достаточно большие вследствие высокомерия Римских епископов, быстро превращаются в непреодолимые.

Собственно Средневековье легко можно поделить на три периода, но следует признать, что первый, с 600 по 1050 г., – это период неустойчивый, для которого не характерно упорядоченное развитие. Средневековье как период великих идей, осознающий свою силу и порождающий движения, оказавшие громадное влияние на историю церкви, начинается с Гильдебранда. После того как этот монах прибыл в Рим, церковные дела вошли в строго определенное русло. В последующие 500 лет голос верховного понтифика возвышался над всеми остальными голосами и управлял всеми движениями, возникавшими в церкви. В этот период полностью сформировалась система вероучения, называемая средневековой. Это было время великих массовых движений, крестовых походов, нищенствующих орденов, готической архитектуры, университетов, канонического права, системы таинств и реформаторских соборов.

Третий период средних веков, которому посвящен данный том, – это одновременно и продукт предыдущего периода Григория VII и Иннокентия III, и источник зарождения нового движения. Священники сохраняют свою силу, папство остается главным судом и властью в Европе, но уже слышны протесты, решительные и исходящие из разных мест – Праги, Парижа, Оксфорда. Они не ниспровергают старые институты, но потрясают веру в их апостольское происхождение и вечное бытие. Эти последние два столетия средневекового мира не отличались пылким рвением по части крестовых походов, и все попытки пап возродить прежние душевные порывы оказались тщетными. Пий II, смотрящий с обрывов Анконы на море в надежде увидеть там корабли, направляющиеся на покорение Востока, представляет собой трогательное зрелище человека, старающегося претворить в жизнь мечту прошлого, в то время как практичные умы его современников уже не питали подобных иллюзий.

Реформаторские соборы попытались разрушить то, что построили Гильдебранд и Иннокентий III и обосновал Фома Аквинат, – власть верховного понтифика над церковью и обществом. И система схоластов была сломлена. Виклиф, сам наделенный схоластической проницательностью, принадлежал к тому новому классу людей, которые игнорируют выводы диалектической философии по чисто практическим соображениям. И наконец, эпоха Возрождения начисто покончила с некоторыми характерными представлениями средних веков, возбудив интерес человека ко всему Божьему творению и возвысив тех, кто в этой земной сфере деятельности создавал великие произведения литературы и искусства, произносил великие речи и творил государственные дела.

Этот последний период средних веков в контексте всеобщей истории представляется периодом предчувствий и отдельных частных воплощений более свободного и разумного способа мышления и жизни, нежели тот, который был унаследован от прошлого. Период, начавшийся с Гильдебранда и продолжавшийся до Бонифация VIII, дал нам больше выдающихся личностей – творцов, пленявших силой интеллектуального убеждения, – но меньше полезных людей. Он создал единую догму и преуспел в силовых политических методах, но не смог окончательно похоронить права человека и принцип свободы мысли и совести, которыми Бог наделил человечество.

Хотя в завершающий период Средневековья и предпринимались попытки сбросить узы косного церковного принуждения, они ни к чему не привели. Отдельные реформаторы и пророки подготовили путь для нового времени, но они не смогли установить новый порядок в свою собственную эпоху. Эта задача была уготована для Лютера.

Когда мы в ретроспективе рассматриваем отличительные особенности завершающих столетий Средневековья, нас прежде всего поражает процесс консолидации народов Западной Европы, которые постепенно вписались в русло их современных границ. Казалось, завоевание пришедшей в упадок Византийской империи открыло туркам свободный путь в Европу. Афинский акрополь был занят в 1458 г. Было захвачено Отранто на итальянском побережье. Возникла угроза для Вены. Вся Европа испытывала те же чувства, что и Лютер, когда он молился: «Господи Боже, избавь нас от убийственной жестокости турка!» Хотя многие оплакивали потерю города на Босфоре, состояние восточного христианского мира не баловало надеждами и не предвещало никакого прогресса, ни богословского, ни социального.

Папство, которое претендовало на всю полноту власти, не отказалось ни от одного из своих притязаний, но сама его история доказала, что притязания эти вымышленные и что они не имеют никакого отношения к Божьему промыслу.

Редко в истории случались более впечатляющие зрелища, чем реформаторские соборы. После авиньонского периода и века папского раскола соборы старались побороть злоупотребления папской системы и ограничить их. Именно такое авторитетное решение принял первый общецерковный собор, проходивший на немецкой земле, – собор в Констанце. Его весомость была обусловлена его сторонниками, самыми выдающимися богословами и канонистами того времени, а также тем, что на нем совместно высказали свое мнение университеты и народы латинского христианского мира. Но решения этого собора оказались не прочнее паутины. Несогласия, проявившиеся в долгой череде едких трактатов, начавшейся с трактата Гельнхаузена, были легко отметены умелой рукой самого папы. Гельнхаузен заявил, что для устранения проблем папского двора надо созвать общецерковный собор¹³⁶⁹. Этому заявлению Пий II противопоставил свою буллу Execrabilis, и его преемники продолжали игнорировать волю латинского христианского мира, который призвал папу поделиться властью.

Но о созыве собора говорили многие. Об этом заявляли Филипп Красивый и французский парламент (1303). Об этом говорили университеты Парижа и Оксфорда, а также великие церковные деятели Франции. К этому призывали Виклиф, Гус и Савонарола. Да, их усилия не достигли цели, но церковь обратилась здесь к своей способности мыслить, и свободные обсуждения повелись более активно.

У самых экстравагантных притязаний папства по-прежнему имелись свои защитники. Августин Триумф и Альвар Пелайо заявляли, что нельзя апеллировать к Богу в противовес папскому суду, ибо папа и Бог всегда согласны друг с другом, и тот, кто взирает на папу внимательно и с верой, взирает на Самого Христа, а там, где папа, там и церковь. Более того, папа выше канонического права. Однако эти люди просто повторяли то, что гласило распространенное предание. Данте говорил по-другому, как и Марсилий Падуанский, который сомневался, что Петр вообще бывал в Риме. Он настаивал на том, что миряне – это тоже важная часть церкви.

Скандальные биографии пап, имена которых относятся к последнему разделу истории средних веков, таковы, что в наше время этих людей не приняли бы в достойное общество и изобличили бы как преступников. Они были клятвопреступниками и прелюбодеями. Они руководствовались жадностью и собственными страстями. Они были немилосердны. Их обвиняли в убийствах. Они болели постыдными заболеваниями. В желании расширить собственную территорию или обеспечить властью и титулами собственных детей и племянников папы настраивали государства Италии друг против друга и позволяли им терзать друг друга. Лютер был недалек от истины, когда в своем воззвании «К христианскому дворянству немецкой знати» объявлял: «Жадность Рима – это величайший из грабителей, когда-либо ходивших по земле. Всё отправляется в бездонный римский мешок, причем во имя Бога». Во всей истории трудно обнаружить более вопиющее противоречие между словом и делом, чем у последних пап средних веков.

Свободе мысли папство продолжало противопоставлять так называемое божественное предназначение. «De monarchia» Данте была сожжена Иоанном XXII. Евангельский учебник «Theologia Germanica» был занесен в Индекс. Климент VI так проклинал немецкого императора, что было бы святотатством просто повторить эти проклятия. Эккарта называли еретиком. Кости Виклифа выкопали из могилы и сожгли. Гус был сожжен. Савонарола был сожжен. Бесчисленное количество могил в Испании и Германии свидетельствуют против папства как божественного установления.

Валла говорил вновь и вновь, что папство ответственно за все несчастья Италии и является ее худшим врагом. Этот институт пал так низко, что император Максимилиан I всерьез подумывал о том, как бы самому стать избранным папой и сочетать в одном лице власть над церковью и государством. Если даже такая мысль была возможна, так каким же было реальное положение дел? Католический историк Янссен (III. 77) говорит: «Двор Льва X с его экстравагантными тратами на игру в карты, театры и всяческие мирские развлечения еще меньше был похож на двор верховного блюстителя церкви, чем дворы немецких церковных лидеров, например, Альбрехта из Майнца. Скверна Рима превосходила скверну христианских пастырей Германии». Разве не выражены надежды многих людей, желавших занять высший пост христианского мира, в словах, которые произнес после избрания Лев: «Давайте насладимся положением папы»? Если биографии этих последних пап были недостойными, то их отношение к духовным привилегиям было святотатственным. Рим поощрял крестовые походы, но сам не посылал крестоносцев. В Риме все продавалось и покупалось. Даже прощение грехов предлагалось за деньги.

В папских кругах никто не стремился проводить реформы. С гораздо большим успехом можно было бы искать зерно на выгоревшем поле. Вполне возможно, что именно благодаря Реформации не прекратило существование само папство. Об этом дважды упоминает в одной и той же работе Буркхардт¹³⁷⁰. Обладатели папского поста дискредитировали все свои возвышенные заявления. Однако в последние часы Средневековья папство с громадным самомнением и совершенно официально подтверждало свои претензии на высшую власть над душами и телами людей, над церковью и государством. Уже после начала Реформации придворный распорядитель Приериас так говорил о превосходстве папы над Писанием: «Тот, кто не верит в учение Римской церкви и Римского понтифика как в непогрешимое правило веры, на которое опирается авторитет даже самого Священного Писания, тот еретик». А быть еретиком значило быть вне закона. И Приериас называл Лютера «животиной с несмысленным взглядом и странными фантазиями».

Но в эту же эпоху действовали и силы другого характера. Мистики искали Бога тайными путями. Не отвергая системы таинств, они обращали внимание на состояние сердца как вместилища веры. «Подражание Христу» было написано как учебник на все времена. Церковь определила себя как сообщество верующих, и эта идея противопоставлялась теории, которую выработала католическая иерархия. Четвертый Латеранский собор осудил проповеди вальденсов, но народ все больше требовал наставлений, а не только священнодействия мессы, и в катехетических учебниках большое внимание уделялось проповеди. Альбигойцы были полностью уничтожены, но принципы лоллардов и гуситов продолжали распространяться, хотя и маленькими ручейками. Инквизиция еще делала свое дело, но в Германии возникли школы для детей всех слоев общества. Миряне заявили о своих правах в области образования и культуры. Эти влияния незаметно подготавливали почву для новых учений.

В XV веке на Европу как никогда прежде начала оказывать влияние торговля. Промышленные изменения, происходившие в этот момент, заслуживают внимательного изучения как фактор, подготовивший умы к интеллектуальным и религиозным новшествам. Это справедливо по меньшей мере по отношению к немецкому народу. Исследования и развитие торговли не раз предшествовали миссионерскому процессу, но ни одна из эпох не похожа в этом плане на XIX век больше, чем средние века, – когда действовали гуманистические силы разного рода. Это было время революции в методах торговли, в образе жизни и в ее ценностях. Мир стал совершенно иным. Наблюдалась определенная неуспокоенность в кругах ремесленников и крестьян. Эта неустанная активность должна была вдохновить и породить активность в области церковной и приучить умы к мысли о возможности изменений в ней.

Из Италии, порты которой были отправной точкой для флота в период крестовых походов, центр торговли переместился в города к северу от Альп и на португальское побережье. Нюрнберг, Ульм, Аугсбург и Констанц в Южной Германии, Брюгге, Антверпен и другие города на Нижнем Рейне и во Фландрии, города Ганзейского союза превратились в оживленные рынки, где выставлялись новые и чудесные творения мануфактуры и куда свозились товары со всего мира через Лондон, Лиссабон, Лион и Венецию. Энергичность и предприимчивость обогащали Германию. У ее торговых домов были свои представительства и склады в Венеции, Антверпене и других портах¹³⁷¹.

Были введены и процветали методы деловой активности, подобные тем, которые создают сегодня серьезные проблемы экономистам и моралистам. На сцену вышли торговые компании и монополии. Они напугали сторонников старых, феодальных форм размахом и смелостью своих операций. В Аугсбурге и других немецких городах процветали трастовые компании¹³⁷². Отдельные лица и корпорации ввозили зерно, вино, серебро, медь, железо, сахар, лен, кожу, перец и даже мыло, потому что им уже пользовались в те дни. Среди великих торговых и ростовщических фирм того времени были Хохштеттеры, Эбнеры и Фуггеры. Они вели дела с размахом. Например, Амвросий Хохштеттер из Аугсбурга в один из сезонов скупил всю древесину ясеня, в другой – все зерно, в третий – все вино. Также практиковалось искусство обмана. Торговцы не брезговали и мелочами – например, примешивали к перцу кирпичную пыль. Продукты могли внезапно вырасти в цене. В 1510 г. в Германии вино подорожало на 49 процентов, зерно – на 32 процента. Имперские рейхстаги откликнулись на козни торговцев и постарались бороться со злом, регулируя цены на товары¹³⁷³. Муниципалитеты делали то же самое. Проповедники, такие как Гейлер Страсбургский, обвиняли монополистов в том, что они не боятся ни Бога, ни человека, и призывал изгонять их из городов. Профессора юриспруденции (гражданское право тогда еще не выделилось в самостоятельную отрасль) изобличали монополистов как паутину для уловления невинных¹³⁷⁴. Это был быстро развивавшийся век. То, что происходило, было ново. Люди тосковали по добрым старым временам. Процветали спекулянты. Многие мечтали о легкой наживе, но тот, кто вкладывал средства в компании, часто терял всё. Однако можно заметить, что владельцам компаний удавалось избегать потерь, которые несли простые и ничего не подозревавшие инвесторы. Когда городской совет начинал заниматься торговыми вопросами, путаница лишь возрастала. Бывало и так, что крупные торговцы, разорявшие своими сделками остальных людей, играли важную роль в делах церкви.

К богатству, полученному от производства и торговли с другими странами, прибавлялись богатства от недавно обнаруженные серебряных, медных и железных рудников в Богемии и Саксонии. О жадности говорили как об одном из главных пороков того времени. В некоторых местах торговлю осуждали как противоречащую бесхитростным предписаниям Евангелия¹³⁷⁵.

Богатству сопутствовали роскошества в одежде и еде. Городские власти принимали законы против них. Императорский парламент старался установить некоторые ограничения. Вимфелинг говорит, что столовые приборы из золота встречались часто и что сам он ел в Кельне из золотых блюд. На рейхстагах нередко раздавались жалобы, что мужчины разоряются, тратя все средства на одежду для себя и для женщин из своей семьи.

В Германии крестьяне носили только определенные виды одежды, стоимость которой не должна была превышать конкретной суммы¹³⁷⁶. Женщины также доставляли хлопот городскому совету, решавшему, каким количеством юбок и других предметов туалета и украшений могут владеть дамы, не причиняя вреда обществу и платежеспособности своих снисходительных мужей. Совет Ратисбона, например, установил в 1485 г. правило, что жены и дочери известных горожан должны иметь не более восьми платьев, шести длинных плащей, трех нарядов для танцев, одной расшитой накидки с не более чем тремя комплектами рукавов из шелка, бархата и парчи, двух жемчужных обручей для волос стоимостью не более 12 флоринов, одной золотой диадемы с жемчугом, трех покрывал стоимостью 8 флоринов каждое и т. д. Но к чему приводить здесь полный список? Мы полагаем, что женщины-то хорошо знали, как выполнять эти требования, хотя и критиковали городские советы за то, что те занимаются не своим делом. Гейлер из Страсбурга, говоря о новшествах своего экстравагантного века, указывал, что женщины переодеваются по два раза в течение одного дня, носят длинные шлейфы, которые тянутся по земле, прикрепляют павлиньи перья на шляпках и на длинных распущенных волосах. Он оплакивал эти времена как греховные. Однако приятно отметить, что один летописец того времени хвалит привычку мыться по меньшей мере «раз в две недели».

В среде ремесленников и крестьян волнения проявлялись в виде забастовок и восстаний. В ходе забастовок они боролись за сокращение времени работы, за лучшее питание и лучшую оплату. Бывало, между муниципалитетом и гильдией борьба велась годами. Иногда город лишался всех представителей определенного ремесла разом, как Нюрнберг в 1475 г. лишился оловянных дел мастеров. Говорят, чаще всех бастовали портные.

Новый общественный порядок принес больше всего трудностей крестьянам. Они становились жертвами жадности и насилия со стороны землевладельцев, которые захватывали их поля и нарушали традиционные, но неписаные права, лишали их права на рыбную ловлю и охоту, на сбор хвороста в лесу. Церковь также есть за что осуждать. Одной пятой земель в Германии владели монастыри и другие религиозные учреждения, и крестьянские вожди призывали монахов и священников раздать свои земли. В песнях, которые пелись во время шествий, они взывали ко Христу, прося Его предотвратить убийство ими священников. Крестьянская война 1525 г. была вызвана вовсе не злоупотреблением личной свободой, которую ввела Реформация. Это было одно из длинной череды восстаний. Говорили, что, если бы Реформация не началась и не отвлекла внимание народа, в Германии в XVI веке вполне могла бы произойти такая социальная революция, каких в мире было очень мало¹³⁷⁷.

В Англии беспокойство проявлялось не менее явно и положение тружеников было не менее плачевным. В XIV веке их проблемы вызвали восстание Уота Тайлера. В знаменитом статуте о работниках 1350 г. плата жнецов определялась в 3 пенса за день; в статуте 1444 г., век спустя, она была повышена до 5 пенсов. Каннингем говорит, что законы 1495 г. были задуманы для того, чтобы помешать повышению оплаты поденных рабочих. Английское законодательство обычно старалось предотвратить искусственное повышение цен. В самом конце средних веков (1515) был принят закон, согласно которому рабочий день летом начинался в 5 часов утра и заканчивался в 7 или 8 часов вечера, а зимой продолжался все светлое время. Законодательство пыталось ограничить цены, чтобы помешать росту крупных предприятий. В 1504 г. были официально осуждены обман и подделка товаров, некачественный труд и неточные весы. Генрих VII выступал против непомерных цен, назначаемых гильдиями за свои услуги. С распространением овечьих пастбищ многие крестьяне потеряли работу¹³⁷⁸. Автору «Утопии» акт парламента 1515 г., определяющий размер заработной платы, показался «не более чем заговором богатых против бедняков»: «трудящийся был обречен на жизнь столь несчастную, что в сравнению с ней завидной казалась даже жизнь животных».

Открытые Нового Света и другие достижения мореплавателей (португальские моряки обогнули мыс Доброй Надежды) также нагнетали беспокойство. Природные горизонты расширялись. Открылись новые торговые возможности, а мыслящие люди стали задавать себе вопрос, не подлежит ли также пересмотру и география духовного мира, узаконенная в схоластических системах. Да и сама Библия обрела новое рождение и стала вызывать интерес. Люди задавали вопросы о ней, ведь она также была для них новым миром. Торговля, предприимчивость, мысли, возникшие в последние 70 лет Средневековья, были намного более жизненными, чем те, что распространились вследствие крестовых походов по рассказам крестоносцев. Когда началась Реформация, центрами нового религиозного движения стали главные деловые центры Германии и Англии: Нюрнберг, Ульм, Аугсбург, Женева, Страсбург, Франкфурт, Любек и Лондон.

Возрождение, как мы уже говорили, также было существенным фактором, который содействовал мощному развитию в последнее столетие средних веков. Все человеческие способности были признаны достойными уважения. Европа пробудилась от глубокого сна. Как пишет в своих трудах историк Тейн, «люди открыли глаза и стали видеть». Эпоха Возрождения явила человеческому взору землю и самого человека. Схоласты забыли и о том, и о другом, но и в их сфере открылся новый мир. Ульрих фон Гуттен, говоря о схоластике и о веке в целом, воскликнул: «О столетие, в которое исследования процветают и души пробуждаются! Как приятно жить в такое время!»

Но Провидение, породив эпоху Возрождения, похоже, пожелало показать, что интеллектуальная и художественная культура может процветать как раз в то время, когда мораль и общество приходят в упадок. В итальянском обществе не наблюдалось никакого пробуждения, никакого очищения его дворцов и монастырей. Внешние признаки цивилизации не мешали внутреннему упадку. Итальянский характер, говорит Грегоровиус, «в последние тридцать лет XV века предается дьявольским страстям. Тираноубийство, заговоры и предательство наблюдались повсеместно». В период величия Афин небольшое количество людей отличалось возвышенным интеллектом, а большинство – моральным упадком. И сегодня искусство тоже не очищает само по себе. Эпоха Возрождения не знала, что такое покаяние, и не испытывала в нем потребности. Восхищенный ученик Савонаролы Пико делла Мирандола выступил перед Пятым Латеранским собором с докладом о том, что, если прелаты «не поспешат исцелить раны церкви, Христос отсечет гнилые члены огнем и мечом. Христос выгнал менял из храма, так почему же Лев не изгонит тех, кто поклоняется многочисленным золотым тельцам?» Как замечает Ранке, в Италии «любой, кто считался образованным человеком, придерживался в той или иной мере ошибочных представлений о христианстве».

На севере не было своего Данте, Петрарки, Боккаччо или Фомы Аквината, но там были свои Таулер и Фома Кемпийский, и там был напечатай первый Новый Завет на греческом языке. Это было явной подготовкой к новой эпохе, подобно тому как греческий язык подготовил распространение христианства через проповедь апостолов в I веке. Немецкие печатники в 1467 г. достигли Рима и Барселоны. В своем труде о новом изобретении (1507) Вимфелинг говорит: «Как в древности апостолы отправлялись в путешествия, так и сейчас апостолы священного искусства из Германии отправляются в другие страны и печатают там книги, провозглашая Евангелие, проповедуя истину и мудрость»¹³⁷⁹. Германия стала интеллектуальным рынком Европы. Ее представители пересекли Северное море и прибыли в то небольшое королевство, которое стало оплотом протестантизма. И Лев X тщетно выступал против свободного распространения книг¹³⁸⁰.

Издание Нового Завета на греческом языке и изобретение книгопечатания (а это изобретение разделяет историю на два периода и одновременно связывает все столетия воедино) были двумя главными орудиями Провидения, приготовившими путь для Мартина Лютера. Но этот путь ему пришлось искать самому. Не открытия сделали его реформатором, вождем нового века. Эразм, которого безжалостно осуждает Янссен, оставался морализатором. Ему не хватало страсти и героизма, чтобы стать религиозным реформатором. Религиозный реформатор должен быть вдохновляем свыше. Рейхлин, Эразм и Гутенберг подготовили внешнюю форму греческой и еврейской Библии, а Лютер открыл ее содержание и сделал его известным.

Таковы были силы, действовавшие в завершающий период средних веков. Абсолютная власть папства была подтверждена официально. Церковная иерархия, по сути, подменила собой церковь. Религиозные разногласия подавлялись силой, а не исправлялись посредством убеждения и наставления. Внутреннее единство было заменено принуждением. Народное благочестие оставалось ограничено прежними формами и укрепилось на своих позициях весьма прочно. Но уже журчали ручейки обновления, проистекавшие из свежих источников живой воды и бежавшие бок о бок с древними церемониями, особенно на севере. Литературное пробуждение подтолкнуло разум к осознанию его законных прав. Развитие мысли значительно ускорилось с возникновением книгопечатания. Развитие торговли способствовало социальному оживлению. Но, судя по жизни пап, на которую мы смотрим с высоты нынешнего века, представляется явно неуместным ожидать, что Рим мог выступить на стороне реформ. Реформаторские соборы удовлетворялись тем, что пытались видоизменить управление церковью. Однако, хотя люди не замечали этого, зрели новые богословские идеи и звучали пророческие голоса, даже если руководство церкви и не прислушивалось к ним. Необходимо было не новое управление, не новые правила, а пробуждение, и его не могла дать иерархия. Его мог послать только Бог¹³⁸¹.

Факты, изложенные в данном томе, не оставляют пространства для спора современным историкам Римской церкви Янссену, Денифле, Пастору, Николасу, Паулюсу и доктору Гаске, которые не жалея сил пытались доказать, что, когда разразилась Реформация, в церкви уже проводились упорядоченные реформы. Реформацию они выдают за немыслимое бедствие для цивилизации, за отступничество от христианства, за бунт против власти, поставленной Богом. Но Реформация как раз обнажила суть тех якобы прогрессивных перемен, которыми занималось католичество, и неудивительно, что папы от Пия IX до Льва XIII подвергли анафеме протестантизм как вредную чуму и мать всех современных зол в церкви и государстве. Стараясь подтвердить это суждение, нынешние католические апологеты не только говорят о «добрых старых временах» (хотя эти эпитеты убедительно опровергаются представителями XV века)¹³⁸², но и чернят личность немецкого реформатора, игнорируют свидетельства современников, которые знали его явно лучше, и нещадно искажают слова самого Лютера. Имбарт де ла Тур, самый последний французский историк этой школы, говоря о 1517 г., восклицает: «Эра мирных реформ подходила к концу. Начиналась эра религиозной революции»¹³⁸³.

Лефевр д’Этапль не был одинок в своем мнении, когда произносил следующие ставшие популярными слова:

Знамения времени показывают, что Христова реформа близка, и сейчас, когда Бог открывает новые пути для проповеди Евангелия благодаря открытиям португальцев и испанцев, мы не можем не уповать и на то, что Он посетит также Свою церковь и вызволит ее из той скверны, в которую она ныне погрузилась.

«Философия Христа» (как называл Эразм Евангелие в своем Paraclesis, предпосланном изданию Нового Завета) была в значительной степени затуманена диалектическим богословием схоластов. Люди нуждались в Евангелии, и епископ Изернии, проповедуя на двенадцатом заседании Пятого Латеранского собора, заметил весьма правильно: «Евангелие – это источник всякой мудрости, всякого знания. Из него проистекает вся высшая добродетель, всё, что божественно и достойно восхищения. Именно из Евангелия, говорю я. Из Евангелия». Эти слова были произнесены накануне Реформации, но этому средневековому собору не удалось предложить реальное средство против религиозного вырождения. Реформатор пришел не из Рима, а с севера – словно из еще одного Назарета. Ангел Божий вынужден был вновь сойти и взволновать воды купальни, чтобы растревожить совесть одного человека, который оказался сильнее, чем вся богословская мудрость, и мудрее, чем правители видимой церкви.

Средние века примечательны смелой предприимчивостью мысли и действия. Они составляют важную часть истории церкви. Мы признаем свой долг перед ними, но отвергаем их суеверия и заблуждения, поскольку уже вступили на путь более осмысленного поклонения и более всеобъемлющего человеколюбия – путь, ведущий в век, когда все, кто исповедует Евангелие, сольются в одно единством своей веры в Сына Божьего.